АдвокатЪ - 4

Глава 1

Гостиная подворья на Марьином спуске

В гостиной еще витал горьковатый запах папиросного дыма, смешанный с запахом воска и сырости, просачивающейся с реки. Тишина после ухода Сычева казалась оглушительной, неестественной, словно воздух сгустился в студень. Морозов не оборачивался. Он стоял, опершись о каминную полку, и смотрел на угасающие угли. Отблески пламени играли на его массивной нижней челюсти, которую он машинально потирал ладонью.

Дарья Павловна не двигалась. Она чувствовала, как в комнате нарастает чужое, темное напряжение, исходящее от Морозова, словно жар от печи. Наконец он выпрямился, одернул жилет, взял со стола тяжелое пресс-папье из малахита, подержал на весу и с глухим стуком поставил обратно.

— Дарья, — голос его прозвучал глухо, без обычной металлической уверенности. — Подойди.

Она повиновалась, плавно, как тень, скользнув по ковру. Остановилась у стола, оправив складку на платье, и встретила его взгляд прямо, без тени кокетства.

Он резко обернулся и впился глазами в ее лицо:

— Скажи мне правду. Ты тоже считаешь, что я зарвался? Что я, как тот дурак Полозов, рублю сплеча и тащу всё, что плохо лежит, не думая о завтрашнем дне? — Он приблизился почти вплотную, так что Дарья ощутила запах водки, пота и дорогого одеколона. — Считаешь меня убийцей без нужды?

Дарья Павловна не отшатнулась. Она медленно, кончиками пальцев поправила булавку в его галстуке, чуть сместившуюся в сторону.

— Я считаю тебя тем, кто доводит дело до конца, — произнесла она низким, бархатным голосом, в котором не дрогнула ни одна нота. — Здесь, среди этих волжских купчишек и мздоимцев, на плаву остаются только те, кто не брезгует работой. Ты сделал то, что должен был.

Морозов хмыкнул, но взгляд его смягчился. Он накрыл ее руку своей широкой, как лопата, ладонью, чуть сжав запястье.

— Я не сомневался в тебе. Но мне нужно было это услышать, — он отпустил ее и снова прошелся по комнате, заложив руки за спину. — Сычев — другое дело. Этот хлыщ с бухгалтерской душой считает, что можно ограбить казну на миллион в белых перчатках. Он боится крови. А страх, Даша, делает людей непредсказуемыми. Ты видела его лицо? Он готов сорваться. А сорвется он — сорвется всё дело.

— Бумаги у него в голове, — кивнула Дарья Павловна, присаживаясь на ручку кресла. — Без его связей в департаменте, без знания шифров и подписей чиновников мы не получим и ломаного гроша. Субсидия утонет в бюрократическом болоте. Сергей Аполлонович не вытянет это в одиночку, он слишком стар и боится даже собственной тени. А мой «петербургский гость» — он умеет лишь пускать пыль в глаза, но не вязать баланс.

— Вот именно, — Морозов скрипнул зубами. — Именно поэтому я не скрутил ему шею прямо здесь, хотя руки чесались. Он нам нужен. Но нужен — послушный. Ручной. Чтобы не таращился на меня, как гимназистка на мясника.

Он остановился напротив Дарьи. В свете лампы его лицо, лишенное растительности, казалось вырезанным из грубого камня.

— Ты помнишь Кутяпова?

Тонкие, красиво очерченные брови Дарьи Павловны чуть сдвинулись к переносице, выдавая легкую тень брезгливости.

— Продажного нотариуса? С его бандой головорезов? Помню. Неприятный человек.

— Именно так. Неприятный, — согласился Морозов. — От него за версту разит покойниками. Но у него есть то, чего нет у нас с тобой и у нашего чистоплюя Сычева: десяток отпетых головорезов, готовых на всё за полтину серебра.

Дарья Павловна вскинула голову, понимая, куда он клонит.

— Ты хочешь натравить шавок Кутяпова на Сычева? Это может выйти из-под контроля. Если они перестараются…

— Не перестарались же в прошлый раз, — холодно перебил Морозов. — Объяснишь им задачу. Они не должны и пальцем его тронуть. Они должны лишь… создать атмосферу. Пугнуть так, чтобы у Сычева душа ушла в пятки. Чтобы он понял, что без моей защиты он — труп, который уже переходит улицу. Он должен сам прибежать ко мне. Сам! За помощью, за советом. Тогда он станет шелковым. Тогда мы приставим к нему людей Кутяпова, якобы для его же охраны. И он будет сидеть тихо, делать, что велено, и трястись.

Морозов усмехнулся, и в этой усмешке было нечто волчье.

— Пара тумаков в темном переулке, обыск на квартире, угроза поджога — Кутяпов это умеет. Сычев человек манерный, книжный, он физической боли боится больше смерти. Напугаем — договоримся.

Дарья задумалась. План был хорош, хотя и опасен. Кутяпову нельзя доверять, но другого выхода, кажется, не было. Нужно было накинуть узду на Сычева до того, как ледоход вскроет Волгу, а вместе с ней — их общие тайны.

— Хорошо, — произнесла она. — Я поеду к нему завтра утром. Что еще передать этому… Кутяпову?

Морозов взял со стола исписанный листок бумаги, смял его в комок и швырнул в камин.

— Есть еще одно дело. Пока ты будешь у него, укажешь, чтобы его люди в дом протоиерейши, что на Малой Соборной. Там сидит наш «малолетний».

— Сергей Аполлонович не справляется? — догадалась она.

— Сопляк стал слишком вольно себя вести, возомнил себя барином раньше времени. Пусть головорезы Кутяпова объяснят ему доходчиво, что значит сидеть смирно. Поговорят по душам… без членовредительства, но крепко. Ты проследи, чтобы мальчишку не изувечили, он нужен нам в целом виде для подписания наследственных прав. Но страх должен быть животный.

Дарья Павловна поправила прическу и плавно встала.

— Ты знаешь, как говорят в народе, Всеволод Саввич? «Волков бояться — в лес не ходить». Если уж связались с Кутяповым, надо идти до конца. Я всё устрою. Сычев присмиреет, мальчишка онемеет от ужаса.

Морозов подошел к ней, взял за плечи и заглянул в бездонные черные глаза.

— Я знаю, что могу на тебя рассчитывать. Ты одна стоишь десятка Сычевых и сотни Кутяповых.

Она улыбнулась уголками губ. Улыбка вышла холодной.

— Береженого Бог бережет, Всеволод Саввич. Я не подведу. Скоро лед тронется, а вместе с ним — наши дела. Сычев и пикнуть не успеет, как мы будем уже на пути в Москву с субсидией в кармане.

Морозов вернулся к столу, плеснул себе еще водки в стакан, но пить не стал. Он смотрел за окно, где спала скованная льдом река.

*******

Когда я вошел, то обратил внимание, что в палате стало чуть «живее» с медицинской точки зрения. Повязка на голове Александра Сергеевича была уже не такой массивной — только аккуратный чепец из бинтов, оставлявший открытым лоб. Но взгляд его был мрачнее сегодняшнего хмурого неба. Рядом на тумбочке стоял нетронутый больничный кисель, подернувшийся пленкой.

— А, это вы, Аркадий… — глухо произнес он, не поворачивая головы. — Проходите. Только поздравлять меня нынче не с чем.

Стараясь не шуметь, я присел на скрипучий венский стул и водрузил на край кровати небольшой сверток, перевязанный бечевкой. От свертка шел умопомрачительный запах печеного теста.

— Анна Захаровна кланяться велела, — негромко сказал я, развязывая узел. — Говорит: «Для поправки сил самое оно. Не казенным же сухарями давиться». Просила передать, что молится о вашем здравии.

Александр Сергеевич скосил глаза на сверток. В его взгляде мелькнуло что-то живое, но тут же погасло. Он тяжело вздохнул и отвернулся к стене, где на обоях расплывалось сырое пятно, похожее на карту Австралии.

— Пирожки… Спасибо, конечно. И Анне Захаровне — земной поклон. Только аппетита нет. Второй день кусок в горло не лезет. Вы уж простите.

Он помолчал и вдруг с неожиданной злостью ударил кулаком по одеялу — слабо, но от души.

— Все кончено, Николай Алексеич. Все прахом идет.

Он приподнялся на локтях. Его глаза лихорадочно заблестели на осунувшемся лице.

— Вчера этот… следователь… заходил. Я ему: «Розыск-то ведете? Свидетелей опрашивали? Дела-то мои пропавшие где?» А он мне, знаете, что ответил? «Не извольте беспокоиться, мы свое дело делаем. Но вы уж сами посудите: ночь, фонарей нет. Следов никаких. Таких преступников, — говорит, — не ловят. Сами протрезвеют и забудут, что натворили».

Александр Сергеевич скривился и передразнил следователя:

— «Не извольте беспокоиться»! Болван! Им бы только на Волге браконьеров пугать, а не преступления расследовать. Это не пьяный мастеровой, это кто-то знал, куда я иду и с чем. А теперь — ищи ветра в поле. Никто ничего делать не будет.

Он перевел дух и продолжил еще горше:

— Но следователь — это ладно, это, положим, полбеды. А вот Сергей Аполлонович…

Имя опекуна было произнесено со смесью обиды и страха.

— Был он у меня позавчера. Один на один. И разговор вышел… — Александр Сергеевич замялся, подбирая слово, — прескверный. Он как вошел — сразу вижу, что не с соболезнованиями. Сел вот сюда, где вы сейчас сидите. Посмотрел на меня долго так, вздохнул и говорит: «Ну-с, батенька, наделали вы дел. То, что вас по голове тюкнули — это, конечно, прискорбно, но для дел наших катастрофа. Пока вы тут прохлаждаетесь, сроки горят, а бумаг ваших я днем с огнем не сыщу. Хорошо еще, если без последствий обойдется. Но я вам прямо скажу: вернетесь — разговор будет особый. Контора у меня не богадельня, а коммерческое предприятие. Риски учитывайте».

Александр Сергеевич замолчал, уставившись на свои руки, бессильно лежащие поверх одеяла.

— Вот так вот, — тихо подытожил он. — Считайте — уволен. За то, что меня же по голове ударили. А куда я пойду? Кому я такой нужен — с дырой в черепе и провалом в памяти? Да и в городе сейчас… Вы же сами знаете: без протекции никуда. Сергей Аполлонович, если захочет, такое слово замолвит, что меня ни в одну контору не возьмут. А не захочет — так и вовсе сгнию здесь, в уезде…

Он стиснул пальцами край одеяла и, наконец, посмотрел прямо на меня.

Я подался вперед и сжал рукой пальцы Александра Сергеевича.

— Послушайте, — сказал я уверенно. — Вы все верно говорите. Кроме одного, что все пропало.

Александр Сергеевич горько усмехнулся:

— А что же не пропало? Просветите, сделайте милость.

— Не пропало то, о чем мы с вами толковали еще до этого несчастья. Помните? — сказал я.

Александр Сергеевич нахмурился, силясь вспомнить, но, видимо, этот разговор в памяти сохранился, потому что он не попал под удар.

— Своя контора? — тихо спросил он.

— Именно, — кивнул я.

Александр Сергеевич долго молчал. Потом в его глазах что-то дрогнуло. Он медленно произнес:

— Но я думал… Это все мечты. Мы ведь планировали, что нашим первым клиентом станет Кузнецов, и где он сейчас? А теперь, когда меня Сергей Аполлонович погонит, кто со мной дело иметь захочет? Я теперь — «тот самый, которого по голове стукнули и который бумаги потерял».

— Именно поэтому, — перебил я его, — медлить больше нельзя. Пока Сергей Аполлонович думает, что вы сломлены и ни на что не годны, у нас есть время подготовиться. И первые клиенты у нас будут.

Александр Сергеевич удивленно поднял бровь.

— Какие еще клиенты?

— Уже не терпится взяться за работу? — усмехнулся я. — Анна Захаровна, моя квартирная хозяйка собирается судиться с одним хитрым типом, который пытается землю у нее оттяпать. Только она не наша бойкая вдова Прасковья Андреевна, бумажных дел до смерти боится. И хороший поверенный ей точно понадобится. Доктор сказал, что вы быстро поправляетесь. Может быть, дело пойдет еще быстрее, если вы будете знать, что вас ждет работа там, на воле?

В комнате повисла тишина. Дождь за окном вдруг перестал, и сквозь тучи пробился робкий солнечный луч, упав на бинты Александра Сергеевича и на пирожки, так и лежащие на кровати.

Он медленно протянул руку, взял один пирожок и, не глядя, откусил. Жевал он долго, задумчиво. Потом усмехнулся, на этот раз без горечи.

— А знаете, Аркадий Ильич, — сказал он с набитым ртом, — а пирожки-то с капустой. И очень даже недурны. Пожалуй, я еще один съем… А потом вы мне подробно расскажете про вашу Анну Захаровну. План, стало быть, в силе?

И он впервые за много дней улыбнулся по-настоящему.

Сквер на высоком волжском берегу был пуст и пропитан сыростью насквозь. Ветер пробирал до костей, заставляя ежиться и глубже втягивать голову в плечи. Я стоял возле мокрой скамейки и ждал Сычева. Он появился со стороны чугунных ворот неожиданно, словно вынырнул из самого ветра. Походка у него была странная. Стремительная, чуть вертлявая, как всегда. Но он словно все время хотел оглянуться за спину.

Его взгляд метнулся сначала в сторону оврага, потом обратно, к пустой аллее, словно он ожидал увидеть там кого-то, кого видеть ему вовсе не хотелось.

— Что ж, Аркадий Ильич, — заговорил он, увлекая меня под локоть к скамейке. Пальцы у него были холодные. — План ваш, признаю, хорош. В суете перед чествованием никому нет дела до курьера. Все думают лишь о том, как бы бланманже не осело.

Он достал из-за пазухи пакет — плотный, из желтоватой бумаги, перетянутый грубой бечевой и залитый в нескольких местах массивными сургучными кляксами. Сычев повертел им у меня перед носом с явным удовольствием фокусника, достающего из рукава заранее припрятанного кролика.

— Филантропическое общество «Ревнителей трезвости и общежительных наук» чествует Льва Игнатьевича Горяинова, — сказал он и и ткнул ногтем в самую крупную печать. Я наклонился, вглядываясь, и едва сдержал смешок. На сургуче было оттиснуто нечто совершенно нелепое — античная лира, обвитая змеей, а над ней корона, похожая скорее на детскую мазню, чем на геральдический символ.

— Что за герб? — спросил я.

— Экслибрис, — ответил Сычев. Он быстро, нервно облизнул губы. — Печатку резал один знакомый гравер из ссыльных. Лира — искусство, змея — мудрость, а корона — умеренность. Лакеи в геральдике не сильны. Для них что лира, что двуглавый орел — все едино.

Он вздрогнул, когда откуда-то с пристаней донесся далекий собачий лай. Было странно видеть Сычева… вот таким. Он даже не волновался, он чего-то боялся. Что было на него категорически не похоже. Переживает за свою маленькую авантюру с поддельным конвертом, Сычев? Не смешите меня…

— Значит так, — сказал он, снова спрятав конверт за пазуху. — Когда мы войдем, ваша задача будет помалкивать и смотреть в оба. Пока я буду разговаривать, смотрите, не проявляет ли к нам кто излишнего внимания. Понятно?

— Да, — кивнул я.

— В гостиной есть одно местечко за буфетом, — продолжил Сычев. — Спрячетесь там. Если все пойдет по плану, то когда я передам вам бумаги, вам нужно будет внимательнейшим образом прочитать. И сложить точно как и было. Понятно?

— Да, — кивнул я. Сычев снова быстро оглянулся.

— Сделать это нужно будет очень быстро, едва ли у вас будет даже четверть часа, — сказал он. — Нужно будет прочитать и запомнить. И после, когда мы выйдем, пересказать все мне. Особенно обращать внимание на… Нет-нет, ни на что конкретно. Считайте, что все содержимое бумаг важно. Понятно?

— Да, — в третий раз кивнул я.

— Вот и прекрасно, — Сычев попытался рассмеяться, но смех вышел нервным и неестественным.

— Вы боитесь, господин Сычев, — сказал я. — На этом приеме нас ждет что-то опасное, о чем вы мне не говорите?

— Не твое дело! — резко сорвался Сычев, но быстро овладел собой. — Прошу прощения, у меня вчера был тяжелый день. Просто… нервы. Дело тонкое. Никакой опасности нас там не ждет, уверяю вас. Разве что умереть от обжорства. Ну что, вы готовы?

— Конечно, господин Сычев, — я снова кивнул. Что-то с ним определенно было не так. Возможно, у него случился неприятный разговор с Морозовым, и у этого разговора были последствия, которые я и наблюдаю сейчас на его лице. А может это было и нечто иное. В любом случае, я не собирался отказываться от этой затеи, если мне нужно убедить его в том, что мне можно доверять.

Однако совет «смотреть в оба» я намерен был исполнять по-своему.

Он поднял воротник и быстрым шагом двинулся в сторону управы. Я двинулся следом, приотстав на пару шагов, как и полагалось бессловесному письмоводителю. Я оглянулся. Из-за посеревшей от дождя статуи показалась вихрастая макушка Митяя. Тот показал мне большой палец. Мол, все слышал, я тут.

Подъезд к управе был ярко освещен. Вдоль широкого гранитного крыльца, по обе стороны от массивных дубовых дверей, горели керосиновые фонари на чугунных столбах. Над дверьми, крест-накрест перетянутый алой лентой, висел огромный венок из лавровых листьев и еловых лап, перевитых бумажными цветами. С каждой стороны у дверей застыли по два городовых в парадных шинелях, с бляхами, начищенными до солнечного блеска, в белых перчатках. Они стояли навытяжку, провожая взглядами каждого поднимающегося по ступеням гостя, и вид у них был такой, словно они ожидали, что к крыльцу вот-вот подкатит карета с самим государем-императором.

Сычев остановился у афишной тумбы и с тенью былой расслабленности подпер ее плечом. Гости прибывали один за другим, кто-то в пролетках, кто-то пешим ходом. Каждый поднимался по ступеням неторопливо, с чувством собственной значимости, и исчезал в ярко освещенном проеме, предварительно кивнув швейцару — дородному детине в ливрее с галунами, который стоял на верхней ступени, чуть расставив ноги.

К четверти девятого поток гостей иссяк. Городовые чуть расслабились, даже взялись переговариваться. Швейцар присел на приступочку и закурил.

— Пора, — сказал Сычев.

Мы вышли из-за тумбы и быстрым шагом двинулись к крыльцу.

Глава 2

Швейцар встал в дверях, загораживая их собой. Это был детина саженного роста, в темно-зеленой ливрее с медными пуговицами, которые на его груди натянулись так, что казалось, вот-вот отскочат. Лицо широкое, малоподвижное, с вислыми усами и набрякшими веками. Он неспешно перевел на нас маленькие, заплывшие глаза и опустил поперек прохода ручищу в белой перчатке.

— Ваши приглашения, господа?

Голос у него был низкий, с хрипотцой, но не злой, а скорее ленивый, как у человека, который уверен, что никто без позволения через него не пройдет.

Сычев, к которому вернулась его самоуверенность, не сбавляя шага, остановился вплотную к его груди и поднял на него взгляд с видом человека, которому смертельно скучно от всего этого порядка. Он чуть склонил голову и мягко, но внятно произнес:

— Канцелярия губернского филантропического общества. К его высокородию Горяинову Льву Игнатьевичу. Срочный пакет, требующий личного вручения.

И он чуть приподнял конверт. Свет фонаря упал на печати, и они тускло блеснули. Если не разглядывать, что за герб на них оттиснут, то выглядел весь этот антураж весьма солидно.

Швейцар нахмурил кустистые брови. Ручища не опустилась. Он покосился на конверт, потом на меня и проговорил с сомнением:

— Прием уже начался. Их высокородие изволят быть в зале. Не положено беспокоить. Оставьте пакет, передадим.

— Не положено, — согласился Сычев скучающе, — когда пакет от просителя. А это от общества, председатель коего лично шлет уверение в почтении и ждет расписку в получении собственноручную. Ты, братец, хочешь, чтобы господин Горяинов узнал, что его корреспонденция легла на подоконник у швейцара? — он понизил голос, но не до шепота, а до доверительной, почти интимной ноты. — Скажут, швейцар в управе своевольничает, задерживает казенные бумаги. А ведь ты у городского головы не первый год?

Швейцар моргнул, и в его лице что-то дрогнуло. Он представил, должно быть, как его, отставного фельдфебеля, отчитывают перед всей управой за то, что не пропустил человека с печатями. Он переступил с ноги на ногу, шумно выдохнул носом и, наконец, медленно, словно через силу, опустил руку.

— Письмоводитель со мной, — добавил Сычев уже на ходу, не оборачиваясь, и толкнул дверь.

В залу мы вошли в тот самый миг, когда кто-то ударил в ладоши и накрыл бокал ладонью, чтобы не звенел.

Торжество было в разгаре. Зала губернского присутствия, обычно холодная и пустая, теперь гудела, как улей. Вдоль стен, оклеенных темно-малиновыми обоями с выцветшими золотыми полосами, стояли венские стулья, набранные со всего города, и на них сидели дамы в темных шелках и старомодных чепцах. Мужчины толпились у длинного стола, накрытого белой, не слишком свежей скатертью, на которой высились блюда с заливной стерлядью, расстегаями и целая горка селедки, утыканная луковыми перьями. Посредине, в серебряной миске, дымился глинтвейн, и его пряный, винный запах мешался с ароматом помады, одеколона, нафталина и нагретых тел, толкавшихся в тесноте.

Керосиновые лампы под матовыми абажурами горели вполнакала, и оттого лица у всех были желтоватые, теплые, как на плохом дагерротипе. Пахло топленым маслом, табачным дымом, уксусной заправкой и чуть-чуть — мокрыми шинелями, что сохли в передней.

Сычев скользнул вдоль стены, увлекая меня за портьеру у печи. Отсюда зала была как на ладони.

Гости были заняты делом, ради которого только и устраиваются такие приемы в глуши: ели, пили, разглядывали друг друга и обсуждали чужие дела. Кружок у окна, где стоял судья с багровым лицом и бакенбардами, хохотал над какой-то историей. Дородный купец с медалью на шее доказывал что-то исправнику, тыкая пальцем в блюдо с балыком. Две барышни в кисейных воротничках обмахивались веерами и стреляли глазами в сторону молодого чиновника в мундире, который делал вид, что поглощен чтением чужой звездной карты, висевшей на стене.

Но среди всех сразу выделялся он — сам Лев Игнатович Горяинов. Он стоял под портретом какого-то давно забытого губернатора, прямой, как жердь, в черном сюртуке, сидевшем на нем не по моде, а по-походному, как мундир ученой экспедиции. Бакенбарды его были приглажены, но все равно топорщились у висков. Он держал тарелку с куском пирога, к которому не прикоснулся, и смотрел поверх голов с видом человека, в уме решающего какую-то сложную задачу о рычагах и звездном времени. Рядом с ним суетился городской голова, краснолицый, потный, с цепочкой на круглом животе, и все пытался заговорить, но Горяинов лишь рассеянно кивал, не отрывая глаз от люстры.

— Не глазей по сторонам, — шепнул Сычев, — у тебя лицо провинциального зеваки. Запомни, мы здесь по делу. Конверт — только пропуск. Смотри, где стоит Горяинов, и запоминай, кто с ним заговорит в ближайшие четверть часа.

Сычев уже отделился от меня и неспешно, в своей разболтанной, но точной манере, двинулся через залу к Горяинову, лавируя между гостями. Я видел, как он на ходу одернул манжету и переложил конверт из левой руки в правую, прижав его к бедру. Вид у него был самый невинный: человек, исполняющий скучное поручение.

И тут я заметил третьего.

Это был господин лет сорока пяти, в сюртуке табачного цвета, с портфелем, зажатым под мышкой, и с таким же, как у Сычева, конвертом — только потоньше, серо-голубым, без печатей. Он подошел к Горяинову одновременно с Сычевым с другой стороны. Началась немая сцена: оба поклонились, оба протянули пакеты. Горяинов, державший тарелку с нетронутым пирогом, посмотрел сначала на одного, потом на другого, и на его лице появилось выражение человека, которого оторвали от важных вычислений.

Я понял, что должен слышать. Если Сычев собирается меня подставить, я должен знать, что именно он плетет. Я скользнул вдоль стены, пригибаясь у высоких спинок стульев, и замер за спиной у двух толстых дам, оживленно обсуждавших рецепт маринованных груздей. Их чепцы заслоняли меня от Сычева, а голоса прятали мое приближение. С этого места до Горяинова было шагов шесть, и я слышал каждое слово.

— …весьма польщен вниманием, — говорил Горяинов, наконец поставив тарелку на подоконник, — но я, право, не давал повода к столь торжественной корреспонденции. И от кого, вы говорите?

Первым заговорил табачный господин. У него был голос с пришепетыванием и манера держать голову набок, как у приказчика.

— Лев Игнатьевич, я представляю торговый дом «Братья Штоль и Ко» из Риги, но по поручению, так сказать, германских технических контор. Мы наслышаны о вашем собрании механических редкостей и осмелились предложить вам новейшие каталоги. В конверте — проспекты и гравюры с описанием усовершенствованных моделей: самопишущий барометр, аппарат для записи колебаний почвы, а также электрическая машина с возможностью беспроводной передачи сигнала на малые расстояния. То, что в Европе именуют последним словом науки. Ежели изволите заинтересоваться, оригиналы могут быть доставлены сюда нарочным в течение двух недель.

Горяинов взял серо-голубой конверт двумя пальцами, как берут музейную бабочку, и, не заглядывая внутрь, сунул его в боковой карман сюртука.

— Посмотрим, — проронил он, и я впервые услышал в его голосе живую нотку. — Германская механика, говорите? Нынче все помешались на электричестве, но воображения у них маловато. Знаете ли вы, что в моей усадьбе стоит голландский планетарий, который я сам переделал под модель движения кометы тысяча восемьсот восемьдесят второго года? Вот там — механика. А то, что нынче шлют из Берлина, — просто жестяные игрушки.

Табачный господин заулыбался, но как-то криво, будто его уличили в подделке. Сычев же, напротив, слушал с видом живейшего участия, чуть склонив голову, и конверт его все еще был в руке, прижат к груди, как орденская колодка.

— Вы совершенно правы, Лев Игнатьевич, — вставил он с той особой, обволакивающей интонацией, которая у него появлялась, когда он хотел залезть человеку в душу без мыла. — Нынешняя наука слишком торопится. Ей бы вашу основательность. Я, собственно, не смею отвлекать вас техническими пустяками, но губернское филантропическое общество, коему я имею честь служить в должности… э-э… особого корреспондента, умоляло передать вам лично сей пакет.

Горяинов кивнул, уже не вслушиваясь, взял и этот конверт, сунул его в тот же карман, что и первый, и вдруг оживился, потому что к ним подошел городской голова, таща за рукав какого-то благообразного старца с лорнетом.

— А вот, Лев Игнатьевич, наш уездный светила медицины, господин Арнольди! — забасил голова, вытирая платком лоб. — Он тут спорит, что никакой кометы в этом году не будет, а будет, прости господи, мор и засуха. Рассуди!

Горяинов повернулся к врачу, и лицо его разгорелось по-настоящему. Забыв про оба конверта, про Сычева, про табачного господина, он вступил в спор с лорнетом, и голос его зазвучал громко, почти торжественно:

— Комета, коллега, будет! Потому что я ее видел. Своим собственным телескопом в ночь на третье апреля. Орбита просчитана, и хвост ее заденет наше небо аккурат к Николину дню. Вот вам и мор!

Вокруг начал собираться кружок. Дамы ахали, чиновники скептически качали головами, кто-то засмеялся, кто-то зааплодировал. В этом гомоне табачный господин попытался еще что-то сказать про свои проспекты, но его оттерли в сторону. Сычев же стоял рядом с Горяиновым и тоже смотрел на него с выражением восхищенного внимания, но я видел, что взгляд его бегает.

Рука Сычева, затянутая в светлую перчатку, медленно скользнула вдоль борта сюртука Горяинова. Я не заметил, как она оказалась у кармана. Может быть, Горяинов в пылу спора сделал резкий жест, и пола откинулась. А может, Сычев просто воспользовался общей сутолокой. Но в какой-то миг его пальцы нырнули в карман Горяинова и вынырнули обратно, зажав серо-голубой уголок. Чужой конверт. Тот, что был от табачного господина.

Сычев сделал полшага назад, опустил руку, и конверт мгновенно исчез за отворотом его пальто. Он не оглянулся, не покраснел, не изменился в лице. Только переступил с ноги на ногу, поправил трость и снова обратился к спору, вставляя какую-то льстивую фразу о комете и провидении.

Сычев между тем уже смеялся какой-то шутке городского головы, хлопая Горяинова по плечу, как старого знакомого. Табачный господин, так и не добившись внимания, отступил в толпу, озираясь с растерянным видом. А Горяинов, увлеченный своим небесным пророчеством, даже не заметил, что его только что обокрали. Оба конверта теперь были у Сычева? Нет, его собственный остался в кармане Горяинова, а чужой — у Сычева. Но что это меняло? Он подменил их? Или просто украл один, чтобы позже подсунуть фальшивку?

Я вернулся на свое место, к портьере, чтобы Сычев не заметил, что я смотрел в оба чуть более внимательно, чем он того хотел. Итак, вот и появились бумаги, которые мне нужно будет «изучить». Могут ли они быть для меня опасными? О, еще как! Я мог, не сходя с места назвать штук пять вариантов развития событий, в которых меня сцапали с некими бумагами в уголке у буфета и отправили прямиком в тюрьму, невзирая на несовершеннолетие.

Значит я не стану брать бумаги у Сычева. Тот подал мне знак, указывая глазами в сторону буфета, где между массивной резной стеной и подоконником темнела ниша, в которой действительно очень удобно укрыться. Теперь мне нужно избежать выполнения задания, не вызвав у Сычева подозрений.

И тут взгляд мой упал на ковер. Тяжелый, с вытертым ворсом, он морщился у ножки высокого дубового буфета, а край его загибался, образуя коварную складку. Чуть дальше стоял круглый столик красного дерева, на котором лакей только что водрузил поднос с бокалами для глинтвейна. Бокалы были тонкие, со следами пара, и стояли так тесно, что звенели от каждого шага.

Я понял, что делать.

Я сделал вид, что засмотрелся на какую-то даму с высокой прической, и не заметил складки. Нога моя зацепилась за ковер, я пошатнулся, взмахнул руками и со всего маху повалился на пол, зацепив столик. Поднос взлетел, бокалы посыпались на пол с душераздирающим звоном, глинтвейн плеснул на скатерть, на мою манжету, на подол какой-то проходящей мимо барыни. Она взвизгнула, отскочила, кто-то ахнул. В зале мгновенно стало тихо.

Я растянулся на полу среди осколков и замер, изображая ужас и растерянность. В следующую секунду чьи-то железные пальцы сгребли меня за шиворот и рывком поставили на ноги. Это был уже знакомый мне швейцар, только теперь он не выглядел сонным. Он держал меня, как щенка, и тихо, но внятно произнес:

— А ну-ка, сударь, извольте объясниться.

Гости отхлынули, образовав вокруг нас неровный круг. Лица вытянулись, дамы прижимали платки к губам, мужчины хмурились. Глинтвейн впитывался в скатерть багровым пятном, осколки хрустели под ногами. Городской голова уже продирался сквозь толпу, его лицо было пунцовым, как балык на столе.

— Что за безобразие! Кто таков? Как вошел?

Я видел краем глаза, как Сычев отступил на шаг, затерялся среди зевак. Лицо его на мгновение дернулось — нет, не страхом, а злостью.

— Я… я прошу прощения, — пробормотал я, стараясь, чтобы голос дрожал ровно настолько, насколько нужно, — я оступился… искал одного господина…

— Какого господина? — рявкнул швейцар, встряхнув меня. — Ты как сюда попал, щенок?

Я опустил глаза, будто мне стыдно, и заговорил быстрее, сбивчиво:

— Меня наняли… на улице. Господин… я его не знаю, право слово. Сказал, что ему нужен письмоводитель на один вечер. Мы принесли сюда письмо… к господину Горяинову. А потом я отстал, меня оттерли, и вот… я его потерял. Я искал его, оступился и упал. Простите великодушно, я не хотел ничего разбить.

Я говорил и не смотрел на Сычева, но знал, где он стоит. Чуть позади, за спиной высокого чиновника с бакенбардами. Я знал, что он слышит каждое слово.

Швейцар, не выпуская моего воротника, посмотрел на городского голову. Тот побагровел еще сильнее и прошипел:

— Проверьте, приглашен ли он.

Тем временем Горяинов, стоявший все это время в стороне с видом человека, которого отвлекли от важных размышлений, вдруг сказал громко, ни к кому не обращаясь:

— Ах, оставьте мальчишку. У него, видно, и впрямь сбилось с ног. Падает — значит, жив.

Это было так неожиданно, что вокруг послышались смешки. Голова заколебался. Швейцар, все еще держа меня, вопросительно посмотрел на хозяина. Тот махнул рукой:

— Выведите его вон. И чтобы духу не было.

И вдруг сквозь гул толпы раздался голос — высокий, дребезжащий, но с властной ноткой человека, привыкшего, чтобы перед ним расступались:

— Стойте! Куда вы тащите этого юношу? Немедленно остановитесь!

Рука швейцара на моем вороте ослабла. Я обернулся. Из глубины залы, раздвигая гостей, к нам пробирался высокий старик в дворянском мундире с золотым шитьем, но застегнутом криво, через одну петлю, отчего правая пола топорщилась. Лицо у него было длинное, с ввалившимися щеками и седыми, торчащими в стороны бакенбардами. Глаза светлые, выцветшие, но горели они нездоровым, лихорадочным блеском.

— Позвольте, позвольте, — забормотал он, и толпа затихла, предвкушая новое развлечение. — Это же… да, да! Аркадий Ильич! Сын Ильи Аркадьевича Голенева! Голубчик мой! Ты ли это?

Я кивнул, хотя мне лицо этого человека было совершенно незнакомо. Он всплеснул руками, едва не заехав локтем в живот какому-то чиновнику.

— Господа! — воззвал он, оборачиваясь к зале, и голос его сорвался на петушиную ноту. — Это сын покойного Ильи Голенева! Присяжного поверенного! Того самого! Человека, который спас мое имение от сущих проходимцев! А вы его — вон! В шею! Да за такое ваш голова перед всем уездом краснеть должен!

Он схватил меня за рукав и, не обращая внимания на растерянное лицо городского головы, потащил обратно в залу, к столу. Швейцар, оставшийся у двери, только развел руками. Гости расступились, и я, как под конвоем, но уже почетным, проследовал за ним.

— Вы, должно быть, меня не помните, юноша! — дребезжал мне в ухо мой провожатый. — Да и я в последний раз видел вас еще до гимназии, когда вы были пухлощеким, но очень серьезным мальчиком. Но сейчас вы стали удивительно похожи на своего отца. Особенно в этом сюртуке. Вы же знаете, что ваш отец выступал в суде непременно в зеленом? Ах да, я Ветренников, Платон Ильич. Уездный предводитель дворянства.

Он довел меня до стола, сунул мне в руку бокал с глинтвейном, который кто-то успел наполнить заново, и принялся накладывать на мою тарелку все подряд — печенье, расстегай, кусок заливной рыбы. При этом он беспрерывно говорил, перескакивая с одного на другое:

— Отец твой, покойник, святая душа, вытащил меня из такой передряги, из какой только Господь и может вытащить! Я, понимаешь ли, купил имение под Сосновкой, а там, оказывается, давно сидели проходимцы, подделали купчую, наклеили фальшивую печать, хотели меня пустить по миру. И что ты думаешь? Твой отец, тогда еще молодой поверенный, явился в суд с лупой! С лупой, голубчик мой! И доказал, что печать на купчей поддельная, потому что у настоящей гербовой печати, видишь ли, орел держит скипетр в правой лапе, а у фальшивой — в левой! Это же надо такое разглядеть!

Вокруг уже начал собираться кружочек: дамы вытягивали шеи, чиновники важно кивали, кто-то качал головой. Веретенников, воодушевленный вниманием, продолжал:

— А потом эти мерзавцы подкупили писаря, чтобы тот подменил дело! Да только твой отец, упокой Господь его душу, переписал все бумаги заранее и спрятал копии за иконой в своей конторе! За иконой! Представляете? Оттого и говорят, что правда за святыми образами прячется! И ведь нашел, нашел он их, когда писарь уже потирал руки! Так и спас меня от разорения.

Он все говорил, размахивая вилкой, и кусочки заливного разлетались в стороны. Гости делали вид, что слушают, но многие переглядывались с улыбками.

Кто-то из толпы, дородный купец с золотой цепью на животе, важно произнес:

— Голенев? Как же, как же. Это тот самый Голенев, что вел дело о фальшивых векселях у купца Селиванова? Помню, шуму было на всю губернию.

— Именно! — вскричал Веретенников, тыча в купца пальцем. — Именно тот! Илья Аркадьевич! А это его сын, Аркадий Ильич. Я его еще мальчонкой на коленях держал! Он, помнится, все с часами моими играл, хотел разобрать, шельмец! — старик вдруг подмигнул мне, и в его безумных глазах мелькнуло что-то похожее на нежность. — Весь в отца. Тот тоже во всем докапывался до винтика.

Вокруг заулыбались. Городской голова, все это время стоявший рядом с кислой миной, наконец выдавил:

— Ну, раз Платон Ильич ручается, то, конечно, никакого злого умысла в падении вашем не было. Ступайте, юноша, но впредь будьте осторожнее.

Он отступил, явно недовольный, но не решавшийся спорить с предводителем дворянства.

Я посмотрел в то место, где раньше видел Сычева. Его не было. Он либо покинул зал вовсе, либо все еще где-то здесь, просто получше спрятался. Что ж, тем лучше.

Я впервые оказался среди людей, которые знали моего отца.

Те самые, от которых меня держали в изоляции. И сейчас у меня есть возможность если не свести с ними близкое знакомство, то по крайней мере просто обменяться контактами.

Сычев все видел. Я упал. Не сказал про него ни слова. А потом меня заграбастал Ветренников и принялся лить мне в уши свои бесконечные истории.

Да. Примерно так я и скажу Сычеву, когда представится такая возможность.

Я все еще стоял с бокалом в руке и слушал Веретенникова, который уже перешел к истории о том, как его дед ловил в Волге осетров на голый крючок, когда сквозь гомон праздника пробился новый звук. Это был тяжелый, мерный топот нескольких пар сапог, поднимающихся по каменным ступеням крыльца.

Кто-то продолжал смеяться, кто-то тянулся за расстегаем. Но звук нарастал, приближался, и вдруг двери, те самые, что стерег швейцар, распахнулись с такой силой, что створки ударились о стены. На пороге, на фоне черного проема, выросли фигуры в синих мундирах.

Впереди офицер, молодой, с бледным лицом, с тонкими усиками и блестящими петлицами. За ним трое или четверо нижних чинов с шашками наголо, с револьверами в кобурах, с такими лицами, будто их сюда послали брать не гостей, а по меньшей мере бомбистов. Они вошли, не снимая фуражек, и остановились, перекрыв выход. В зале сделалось тихо, как на кладбище. Слышно было только, как где-то на столе, покачнувшись, упал бокал и разбился.

— Всем оставаться на местах! — голос офицера был негромкий, но слышно было во всем зале. — Господа, прошу сохранять спокойствие. Поступило донесение, что среди присутствующих могут находиться лица, причастные к противоправительственной деятельности. Террористы и революционеры. Прошу всех не двигаться. Это в ваших же интересах.

От автора:

Погладь кота трижды за смену, иначе тебя сожрут. Из-за долгов я устроился в Проклятый Магазин 24/7 Щупальца на потолке?Плевать, главное заправить генератор https://author.today/reader/632883

Глава 3

Последние слова он произнес с нажимом, обводя залу холодным взглядом. На мгновение все замерли, как в детской игре «замри». А потом зала взорвалась.

Дамы вскрикнули, кто-то из пожилых барынь судорожно схватился за грудь, и ее сосед, отставной полковник, начал багроветь, хватая ртом воздух. Мужчины загомонили, кто-то вскочил со стула, опрокинув его с грохотом. Городской голова сделал шаг вперед, его круглое лицо из багрового стало серым, как прошлогодний снег, и он залепетал:

— Помилуйте, господа! Какие террористы? Здесь же все свои! Дворяне, купечество, уважаемые люди! Это какое-то недоразумение!

Офицер не удостоил его ответом. Он сделал знак своим людям, и те рассредоточились: двое встали у дверей, один — у окна, заслонив собой вид на темную Волгу, еще один начал медленно обходить залу, всматриваясь в лица гостей. Шашки висели у них на боку, но рукояти были отстегнуты.

Веретенников, стоявший рядом, наконец захлопнул рот и с неожиданной для его тщедушной фигуры злостью шагнул вперед.

— Это черт знает что такое! — закричал он, и его седые бакенбарды затряслись. — Я — предводитель дворянства! Уездный предводитель! Вы не имеете права! Это оскорбление всему сословию!

Офицер повернул к нему голову, и на его лице не дрогнул ни один мускул.

— Ваше благородие, — произнес он с ледяной вежливостью, — прошу вас сесть. Донесение анонимное, но по закону мы обязаны его проверить. Чем быстрее мы закончим, тем быстрее вы вернетесь к вашему… ужину.

В толпе начался ропот. Мужчины шептались, дамы плакали. Кто-то из купцов, тот самый, с золотой цепью, попытался протестовать, но жандарм у двери так звякнул шашкой, что купец мгновенно сел. Горяинов, все это время стоявший у окна, не двинулся с места. Он смотрел на жандармов с выражением брезгливого любопытства, как на экзотических насекомых, которых случайно занесло в его кабинет. Его правая рука машинально поглаживала карман сюртука, и я вдруг похолодел от мысли: а если сейчас он обнаружит пропажу? Если он хватится чужого конверта? Что будет тогда?

Офицер тем временем прошел в центр залы, остановился у накрытого стола, на котором посреди закусок красовался нетронутый осетр, и произнес, обращаясь уже к городскому голове:

— Прошу вас, господин голова, предоставить список приглашенных. И укажите, кто из присутствующих не является вашим гостем.

Голова замер. Список приглашенных, конечно, существовал где-то в канцелярии, но кто его составлял? В этом провинциальном хаосе совали приглашения кому попало, через знакомых и знакомых знакомых. Я видел, как его губы беззвучно зашевелились, а пот покатился по лбу. Он обернулся к своему письмоводителю, но тот испуганно замотал головой.

— Список… список… — пролепетал голова, — он в канцелярии, заперт. Сейчас, сию минуту…

Офицер кивнул одному из жандармов, и тот вышел, чтобы, видимо, найти канцеляриста. В зале воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая только всхлипываниями и тихими перешептываниями.

Веретенников вдруг взял меня за локоть и притянул к себе, загородив собой.

— Держись подле меня, — прошептал он, не поворачивая головы. — Я им скажу, что ты мой секретарь. Понял? Кивай и не вздумай ничего сочинять. Я все улажу.

Жандармы продолжали обход. Один из них, тот, что стоял у окна, вдруг наклонился и поднял с пола конверт. Серо-голубой, с уголком, торчащим из-за отворота. Тот самый. Я узнал его сразу, хотя видел мельком, из-за спин гостей. Тот самый конверт, что вручил Горяинову табачный господин с германскими проспектами. Тот самый, что Сычев ловко вытащил из кармана увлекшегося спором помещика.

Жандарм распрямился, держа конверт двумя пальцами, как дохлую крысу. Он поднес его к лицу, осмотрел, потом громко спросил:

— Чье это?

Гости, занятые собственными страхами, не сразу обратили внимание. Но Горяинов, стоявший неподалеку, обернулся, и я увидел, как его рука машинально дернулась к карману сюртука, похлопала по нему, скользнула внутрь и вышла пустой. Лицо его вытянулось, брови сошлись на переносице.

— Позвольте, — произнес он, и в его голосе впервые послышалась растерянность, — это, кажется, мой конверт. Мне его передали. Как он оказался на полу?

Офицер, стоявший у стола, резко повернулся.

— Что за конверт? Кто передал?

Горяинов огляделся, словно ища глазами того самого господина в табачном сюртуке. Тот как раз стоял в углу с выражением легкомысленной досады на лице. Взгляд Горяинова уперся в него.

— Вот этот господин, — сказал он, указывая на инженера. — Он подошел ко мне с конвертом, говорил что-то о германских технических новинках. Я взял конверт, но не вскрывал.

Еще несколько человек закивали. Табачный господин побледнел, как полотно, и замахал руками.

— Я! Да! Я передавал! Но там были только проспекты, каталоги, чертежи! Клянусь вам, господа, это какое-то недоразумение! Я честный коммерсант, представитель торгового дома «Братья Штоль и Ко»! У меня документы, патенты! Я ничего такого…

Офицер уже не слушал. Он взял конверт из рук жандарма, поднес к свету и вытряхнул на стол бумаги. Их было немного: несколько сложенных листов с типографскими гравюрами, а под ними — исписанный мелким почерком лист, который развернулся при падении. Офицер взял его, пробежал глазами, и его лицо, до того бесстрастное, дрогнуло. Он перевел взгляд на инженера, и я увидел, как пальцы его второй руки сжались в кулак.

— Господа, — произнес он тихо, но отчетливо, — прошу всех оставаться на местах. Это уже не просто проверка.

Он повернул лист к свету и начал читать вслух, но не все, а отдельные фразы, выхватывая их, как из разверстой раны:

— «Схема передвижения кареты…», «пункт наблюдения — Вознесенская площадь…», «исполнитель — человек средних лет, с рыжими усами…», «запасной план — загородный тракт…». И здесь же чертеж, господа. Не машины. Чертеж пути и обозначенные места. Покушение. На особу.

В зале сделалось так тихо, что было слышно, как трещит свеча у иконы в углу. Потом кто-то ахнул, дама вскрикнула, мужчины зашумели. Голова схватился за грудь, его лицо стало серым, как мел. А инженер, белый как смерть, бросился вперед, но тут же был перехвачен двумя жандармами, которые вывернули ему руки за спину с такой силой, что он вскрикнул.

— Это не мое! — закричал он, извиваясь. — Там были только проспекты! Меня подставили! Этот конверт кто-то подменил! Я не писал никаких планов! Я честный человек! Господа, умоляю!

Но его уже никто не слушал. Офицер сделал знак, и на запястьях инженера защелкнулись наручники — грубое железо на фоне его приличного сюртука. Он продолжал кричать, но голос его тонул в поднявшемся гаме. Дамы плакали, мужчины возбужденно обсуждали, кто-то крестился, а Горяинов стоял неподвижно, глядя на арестованного с выражением брезгливого недоумения.

Я представил, как бы развивались события, если бы я повел себя именно так, как мне командовал Сычев. В момент, когда в залу ворвались жандармы, я бы сидел за буфетом, уткнувшись носом в бумаги. Вот эти самые, которые только что цитировал во всеуслышание жандарм. Заезжий инженер или очень хороший актер, или он действительно тут совершенно ни при чем.

Жандармы уже тащили инженера к выходу. Он упирался, кричал, что он ничего не знает, что его подставили, что в его портфеле есть документы, подтверждающие его личность.

Офицер повернулся к гостям и громко объявил:

— Господа, прошу предъявить документы. У кого нет при себе паспорта или иного удостоверения личности, прошу отойти вправо, к окну.

По зале пронесся вздох. Мужчины полезли во внутренние карманы, дамы засуетились, разыскивая ридикюли. Кто-то из молодых чиновников побледнел, у него, видно, не было с собой ничего, кроме визитных карточек.

Веретенников шагнул вперед, заслонил меня и обратился к офицеру:

— Этот молодой человек — мой секретарь, Аркадий Голенев. Я лично ручаюсь за него. Его отец был известным присяжным поверенным, царствие ему небесное. Юноша помогает мне с бумагами. Прошу не отвлекать его проверками.

Офицер посмотрел на Веретенникова, потом на меня.

— Ваше благородие, — произнес он медленно, — я не могу делать исключений. Но раз вы ручаетесь, я готов поверить. Однако молодого человека придется вписать в протокол. И он должен оставаться на месте до окончания проверки.

Городской голова, обретя наконец дар речи, бросился к нему, залепетал что-то о том, что это ужасная ошибка, что он ручается за всех присутствующих. Офицер холодно отстранил его:

— Разберемся. Все, у кого есть сведения о задержанном, обязаны явиться в жандармское управление для дачи показаний. И не пытайтесь покинуть город.

Из-за двери все еще раздавались крики инженера. Который явно пострадал вообще ни за что, просто оказался не в то время и не в том месте. Как раз в тот момент, когда Сычев решил от меня избавиться. Сейчас было особенно некогда обдумывать его логику. Я лихорадочно перебирал варианты, как я могу помочь бедняге. Просто броситься вслед и закричать, что я видел, как Сычев вытащил конверт, а потом скрылся? В зале его не было, похоже, он улизнул за несколько минут до появления жандармов. Значит мои показания будут восприняты как пустые слова. А то и как попытка выгородить сообщника, списав вину на какого-то мифического человека, которого здесь уже нет.

Тогда что?!

Портфель! Инженер что-то кричал про портфель!

Восстановил в памяти момент, когда Сычев и этот табачный господин направились к Горяинову. Он шел из дальнего угла, где стояли два кресла и резной столик на гнутых ножках. Взгляд мой метнулся туда.

Вот он! Дорогой кожаный портфель с блестящими латунными пряжками.

Я метнулся в ту сторону, проигнорировав предостерегающий жест предводителя дворянства.

— Ваше благородие! — воскликнул я, нагоняя жандармского офицера. — Это портфель того господина. Может… гм… помочь следствию!

— Да? — жандарм остановился, его взгляд задержался на мне. — Благодарю вас, юноша.

Он забрал из моих рук портфель, а потом еще раз оглядел притихших гостей. Кажется, в этот момент все даже дышать забыли.

Он ушел, и за ним, звякнув шпорами, ушли остальные. Двери захлопнулись. В зале наступила тишина, тяжелая, как вода на глубине. Пахло глинтвейном, страхом и чем-то кислым, кажется, пролитым уксусом.

Я выбрался из управы в одиннадцатом часу, когда гости, перепуганные и притихшие, начали расходиться. Веретенников, все еще возбужденный, предлагал подвезти меня в своем экипаже, но я отказался — мне нужно было побыть одному, чтобы подумать. Он сунул мне визитную карточку, велел заходить запросто, «как к отцу родному», и укатил в ночь, оставив меня на мокром, блестящем от фонарей крыльце.

Я шел по пустым улицам, сунув руки в карманы.

Итак, все выглядит так, что Сычев решил одним махом от меня избавиться. Если бы я сейчас попался в руки жандармам, то под прицел попал бы и Сергей Аполлонович как мой все еще опекун.

Что это может значить? Что среди «кукловодов» произошел наконец-то раскол, и Сычев решил перечеркнуть как бы случайно все их планы на большой куш?

Это вероятный сценарий.

Но пока что это домыслы.

Я видел буквально следующее:

Сычев воспользовался предлогом, чтобы передать Горяинову конверт.

Сычев украл другой конверт.

Потом конверт нашелся, но в нем вместо рекламных технических фантиков оказался убийственный компромат. С которым и взяли того «табачного господина».

Причем взяли его не с ним в руках, а когда Горяинов на него указал. А про Сычева, заметим, который тоже передавал ему конверт, он не сказал ни слова.

И удивительно вовремя появились жандармы, которым поступил анонимный донос.

— Аркадий, стой! — сзади раздался топот, меня нагнал запыхавшийся Митяй, про которого я со всей этой суетой подзабыл. — Ты куда?

— Извини, Митяй, задумался, — мы остановились на перекрестке. — С этими жандармами из головы вылетело, что я тебя попросил последить за управой. Что ты видел?

— Известно что, — хмыкнул Митяй, швыряя в лужу под фонарем камешек. — Сначала там вокруг народец мыкался, в ожидании, что может нальют на халяву, а когда жандармы появились, все прыснули кто куда.

— А Сычев? — спросил я. — Ты видел, как он из управы выбрался?

— Не… — мотнул головой Митяй. — Через главный вход не выходил. Но из управы скрыться — дело нехитрое. Там, говорят, даже подземный ход до самых Покровских ворот есть.

Сычев, Сычев… Я обдумывал, как мне себя повести с ним дальше.

Понятно, что целью сегодняшнего визита в управу было не только сбросить меня с доски шахматной партии «кукловодов». Его интерес к Горяинову я видел до нашего с ним разговора.

Нет, эта партия определенно еще не закончена.

Все выводы — это как вилами по воде.

Все это могло быть простым стечением обстоятельств. Допустим, этот табачный господин — какой-нибудь промышленный шпион на самом деле. И Сычеву действительно было нужно узнать, что там за «товар» он привез эксцентричному любителю механики и привидений.

С другой стороны, жандармов он мог вызвать только заранее…

Митяй шагал рядом, не мешая мне размышлять. Но когда мы свернули на Малую Соборную, он ухватил меня за рукав и дернул в тень.

— Что? — шепотом спросил я.

— Смотри! — он указал пальцем в сторону моего флигеля, белевшего среди голых веток. На фоне стены четко маячила темная фигура. — Кажется, у тебя гости?

Пригнувшись, мы переместились ближе к забору. Неизвестный присел, сквозь щели в заборе было видно, как вспыхнула спичка.

— Да куда запропастился этот гаденыш? — раздался в тишине громкий шепот. — Час поздний, давно уже в постели должен быть.

— Придет, — отозвался тот, кто сидел.

— Продрог уже весь, сидеть тут… — пробурчал тот, кого было не видно.

— Что с псиной? — спросил сидевший.

— В сарае запер, — ответил первый. — Кость грызет.

— Надо было того… — сидевший засмеялся. — Шум поднимет.

— Ну нет! — почти вслух отозвался первый. — Еще я невинную животину не губил! Собачки — они, брат, лучше людей.

Мы с Митяем переглянулись. В темноте было видно, как блеснули его глаза.

— Иди за городовым, — прошептал я. — Скажи, что грабители в дом протоиерейши забрались.

— А ты? — спросил Митяй.

— А я в балаган, к Мейеру, — ответил я. — Там меня нагонишь. Если получится, выясни, что это за люди.

Раз Сычев решил меня подставить, значит не верит теперь в «большой куш». Или в то, что ему от этого самого «куша» что-то достанется. И напоследок решил сделать так, чтобы и компаньоны ничего не получили.

Потому что если бы я угодил в лапы политического сыска, дело о моем наследстве повисло бы в воздухе. А то и вовсе имении бы реквизировали, а Морозову показали бы козью морду.

Это все, конечно же, были домыслы.

Но если это и вправду так, то это означает, что Сычев в скором времени выгребет все свои «заначки» и скроется из города. Значит надо это пресечь.

Одну из «заначек» я знал — это шантаж Мейера. В этом деле у меня было, прямо скажем, маловато доказательств. Но я и не для суда материалы собираю.

Достаточно устроить очную ставку Лизы и Мейера и полюбопытствовать у «нимфы», что это за заказные письма она Сычеву шлет.

Вечернее представление в балагане братьев Шнипперсон подходило к концу. Из-за брезентовых стен доносились жидкие аплодисменты. Публика, пришедшая на «Сусанну и неправедных судей», расходилась, ворча на постные времена и скудную программу. Внутри, в крошечной каморке, служившей Мейеру кабинетом, горела одна-единственная керосиновая лампа.

Я вошел без стука. Мейер поднял глаза от конторской книги.

— Вы просили держать вас в курсе, — сказал я тихо, плотно закрывая за собой дверь. — Курс таков, что дальше молчать нельзя. Прошу вас, Рудольф Карлович, позовите сюда Лизу. Немедленно.

Мейер хотел было возразить, но что-то в моем тоне заставило его подняться. Он крикнул в темноту:

— Лиза! Лизавета! Живо ко мне!

Минуты две спустя в каморку впорхнула она, еще в сценическом наряде «Сусанны», с наскоро накинутой на плечи кашемировой шалью, с ярким румянцем на щеках. Увидев меня, она чуть замедлила шаг, но быстро овладела собой и вызывающе вздернула подбородок.

— Какая приятная встреча! — произнесла она с театральной усмешкой. — Пришли проверить, не горю ли я опять без пожарного сертификата?

Мейер жестом велел ей сесть на сундук с костюмами. Сам опустился на табурет, подпер голову рукой.

— Говорите, Аркадий Ильич, — сказал он глухо.

Я не стал ходить вокруг да около. Он посмотрел прямо на Лизу, и в моем голосе не было ни насмешки, ни угрозы, только холодная констатация факта.

— Сударыня, я знаю о ваших тайных встречах с господином Сычевым. Знаю, что встречались вы ночью, у сарая с декорациями. Знаю, что он передал вам ключ. И знаю, что письмо с требованием пятисот рублей — дело ваших с ним рук. Вы не жертва, Лизавета. Вы соучастница.

На мгновение в каморке стало так тихо, что слышно было, как за стенами балагана капает с брезента вода. Потом Лиза вскочила, и лицо ее исказилось яростью. Шаль соскользнула на пол, обнажив белые плечи с блестками сценической пыли.

— Что?! — закричала она, наступая на меня. — Да как вы смеете?! Рудольф Карлович, не слушайте его! Это клевета! Это он подослан! Никакого Сычева я не знаю! Никаких писем не видела! Он врет, все врет, чтобы вам в доверие влезть и денег с вас содрать!

Она метнулась к Мейеру, схватила его за рукав, заговорила быстро, захлебываясь:

— Рудольф Карлович, миленький, ну вы же меня знаете! Сколько лет я у вас, сколько лет верой и правдой! Да, характер мой не сахар, но чтобы против вас… чтобы с каким-то проходимцем… Да ни в жисть! Это он, — она резко обернулась ко мне и ткнула в меня пальцем, — он сам с Сычевым в сговоре! Они вас запутать хотят, а потом обчистить! Гоните его в шею!

Мейер молчал. В его глазах метались сомнение и страх. Он смотрел то на истеричную Лизу, то на меняо. Наконец произнес устало:

— Аркадий Ильич, это серьезное обвинение. Чем вы можете его подтвердить? Или мне прикажете верить на слово?

Я положил на стол синий листок.

— Вот адрес: «Сычеву до востребования». Почерк женский. Почерк вашей Лизы. Найдено в мусорной куче за балаганом. Мой человек видел вашу встречу с Сычевым в ночь после представления. И слышал слова, которые вы сказали ему на прощание: «Только чтобы без крови». Вам этого мало?

Лиза побледнела, но не сдалась.

— Мало! Ничего это не доказывает! Подумаешь, бумажка! Да мало ли чьих объедков валяется за балаганом? Может, сама мадам Клара ее подбросила, чтобы меня оговорить! Она меня ненавидит! А свидетель ваш… да кто он? Пьяный сторож? Взял полтинник и наболтал чего не надо!

Я слегка наклонил голову и сказал тихо, но отчетливо:

— Лизавета, выслушайте меня. Я понимаю, почему вы это затеяли. Вам тошно здесь. Вы устали. Но Сычев — не тот человек, с которым можно играть. Он мошенник, и мошенник страшный. Когда вы нужны ему, он ласков, обещает золотые горы. Но как только дело дойдет до денег, он заберет все и исчезнет. Бросит вас. Он не собирается делить с вами ни денег, ни жизнь. Вы для него лишь инструмент, не более. Он бы скрылся с пятьюстами рублями, а вам оставил бы только виселицу на шею. Или хуже.

Я не повысил голоса, не сделал ни шага. Лиза замерла. Ярость схлынула, оставив на лице лишь бледность и какое-то судорожное, нездоровое спокойствие. Она медленно опустилась обратно на сундук, не спуская с меня глаз. В зрачках ее плясали тени от лампы.

— Что вы понимаете… — прошептала она, и голос ее сорвался. — Что вы, такой чистенький, можете понять…

И тут ее прорвало. Она вскочила снова, но теперь не к Мейеру, а к самой двери, словно хотела убежать, но вместо этого резко обернулась и выкрикнула в лицо нам обоим:

— Да! Да! Да! Я встречалась с Сычевым! Я написала письмо! Я хотела вытянуть из Мейера эти проклятые пятьсот рублей! Но не для того, чтобы бежать с этим петербургским упырем! Нет! Я не дура! Я его с первого дня раскусила! Это я хотела его обмануть! Понимаете вы это?! Я хотела забрать деньги и бросить его, как он собирался бросить меня!

Она уже не кричала, а выплевывала слова, задыхаясь, размазывая слезы по нарумяненным щекам. Керосиновая лампа дрожала от ее метаний, и по стенам плясали уродливые тени.

— Мне надоело! Надоело светить своими голыми прелестями перед пьяными купцами! Надоело изображать Сусанну, которая дрожит перед старцами, а на самом деле трясется от холода и отвращения! Надоело, что эта старая карга Клара запирает меня на ключ, как курицу! Надоел Мейер со своими потными ручонками и пустыми обещаниями! Я хочу спокойной жизни, понимаете?! Просто спокойной! Чтобы ни староверов, ни полиции, ни кредиторов! Я хотела начать всё сначала! А для этого нужны деньги! И я решила взять их у того, кто их тратит на безделушки и лампы! А Сычев… Сычев думал, что я его пешка. Пусть! Я бы его обвела, я бы его бросила у первой же пристани, я бы…

Она осеклась, схватившись рукой за грудь, и замерла, переводя дыхание. В наступившей тишине было слышно только ее всхлипывание и далекий лай собак на окраине. Мейер смотрел на нее так, словно видел впервые.

Я тоже молчал. Дал ей выплакаться, а потом спросил совсем тихо:

— Где Сычев сейчас?

Лиза, не поднимая глаз, мотнула головой:

— Не знаю. Клянусь, не знаю. Он назначил встречу на завтра. У старой мельницы, — она горько усмехнулась и подняла наконец взгляд. — Но теперь уже все равно. Теперь вы оба знаете.

Внезапно она рассмеялась.

— Вот и сыграла Сусанна свою последнюю сцену, — сказала она и, запахнув шаль, села обратно на сундук, глядя в темный угол. — Аплодисментов не будет.

Мейер сидел не шевелясь, только желваки ходили под кожей. Он смотрел на Лизу, тяжелым взглядом. Наконец он провёл ладонью по лицу, ссутулился и проговорил хрипло:

— Лиза… Лиза, дьявол тебя раздери. Ну почему ты мне не сказала? Хоть бы полсловом обмолвилась. Я ведь не изверг. Я не держал бы тебя. Устала — уезжай. Мучилась, разве я не видел? Все хотел как лучше, а выходит, что я сам тебя в это омут толкнул.

Он вдруг резко поднялся, опрокинув табурет, и ударил кулаком по шаткому столу так, что лампа замигала.

— Но обманывать меня! Сычевым, этим ухмыляющимся мертвецом, мне в спину нож втыкать! Этого я простить не могу. Скольких я пережил, скольким помог. А ты туда же. Пятьсот рублей… Да разве в них счастье? Разве я бы тебе не дал? Но ты не попросила. Ты украла. Из моего страха. Из моего доверия.

Лиза сидела, низко опустив голову, и лишь плечи ее вздрагивали. Она не оправдывалась. Все было сказано.

В этот момент я сделал шаг вперёд и заговорил:

— Рудольф Карлович, позвольте. Вы оба забываете о главном. Ничего ещё не потеряно. Совершенное — не приговор. Особенно для актрисы, которая только что сыграла самую честную сцену в своей жизни.

Глава 4

Я перевел взгляд на Лизу.

— Вы хотели обмануть Сычева. Прекрасно. Вы и теперь можете это сделать. Только теперь не ради себя одной, а ради всех нас. И, поверьте, это будет ваша лучшая роль. Роль с блеском. С таким блеском, какого не видел ни один балаган от Волги до Петербурга.

Лиза медленно подняла лицо. Глаза ее, еще мокрые от слез, смотрели на меня с недоверием, но где-то в глубине уже занималась робкая, почти забытая надежда.

— Что вы такое говорите? — прошептала она. — Вы хотите, чтобы я пошла к нему на мельницу? Чтобы он меня… Вы не знаете Сычева. Он чует ложь, как зверь. Он душу вытряхнет, если заподозрит.

Я смотрел на испуганную Лизу. Мейер словно уже забыл, что она его шантажировала и собиралась украсть деньги. Он уже практически тянулся за кошельком, чтобы дать бедняжечке в дорогу еще большую сумму, поцеловать в макушку и отпустить. Но она в любом случае кто угодно, только не бедняжечка. Она хитрая и весьма изобретательная особа. И она может помочь подловить Сычева.

Я покачал головой.

— Не заподозрит, — сказал я. — Потому что вы пойдёте к нему не как дрожащая предательница, а как женщина, которая наконец поверила в свой собственный спектакль. Вы пойдёте к нему с деньгами в руках и с пламенем в глазах. Вы будете Лизаветой Беспоповой, беглой послушницей, которая готова на всё ради свободы. Вы будете той, кого он рассчитывает одурачить. И в этом его слабость. Он не верит в то, что кто-то может быть хитрее его.

Потом я повернулся к Мейеру.

— Рудольф Карлович, у нас есть одно неоспоримое преимущество, — продолжил я. — Сычев уверен, что всё идёт по его сценарию. Он придет на мельницу за деньгами. Он будет спокоен, почти расслаблен. Именно тогда его можно взять. Мой человек, помощник следователя, племянник исправника, уже в курсе дела. Я дам ему знать, и он устроит у старой мельницы засаду. Спокойно, без шума. Не для того, чтобы арестовать Сычева немедленно, а чтобы засвидетельствовать факт получения им вымогаемых денег. С поличным. А Лиза… — я сделал паузу и посмотрел на нее прямо, — …Лиза будет приманкой. Она отдаст ему деньги, скажет все, что он хочет услышать, и уйдет в сторону, будто бы за повозкой. В этот момент господа из сыскного отделения наденут на него наручники. И не будет ни петербургских прорубей, ни новых покойников. Будет чистая работа.

Мейер нахмурился.

— А если он вооружен? Если успеет выстрелить? Если Лиза не выдержит и выдаст себя? Мы рискуем ее жизнью!

— Мы рискуем ее жизнью в любом случае, — холодно ответил я. — Если она не явится, Сычев поймет, что игра раскрыта, и тогда он сам придет за ней. Или за вами. И уж тогда ни полиция, ни ваши «фокусы» не помогут. А так у нас есть шанс закончить все за один вечер.

Я снова обратился к Лизе, смягчив тон.

— Лизавета, я не прошу вас лезть под пулю. Я прошу вас сыграть роль. Самую трудную, самую страшную, но и самую великую. Сыграть так, чтобы сам Сычев аплодировал. И когда он поймет, что проиграл, это будет ваш бенефис. А потом — уедете. И никто вас не выдаст ни староверам, ни полиции.

Лиза молчала. Молчание тянулось долго. Слышно было, как за тонкой брезентовой стенкой ветер треплет край афиши, как где-то вдалеке раздается пьяная песня гуляющего приказчика. Потом она медленно поднялась, одернула шаль, расправила плечи. В свете лампы ее лицо вдруг стало строгим и почти торжественным.

— Вы правы, — сказала она тихо, но твердо. — Я его переиграю. Я выйду на сцену в последний раз. Только не ради вас и не ради Мейера. Ради себя. Чтобы никогда больше не бежать.

Мейер смотрел на нее с болью и гордостью одновременно. Потом махнул рукой.

— Черт с тобой, Лизавета, — сказал он. — Делай что должно. И дай бог, чтобы твой последний выход был не к проруби.

Входной полог шелохнулся.

— Кто здесь?! — вскинулся Мейер.

В темноте показалось невозмутимое лицо Митяя.

— Собственно, вот и мой человек, — сказал я. — Входи, Митяй, ты как раз вовремя.

Лиза нахмурилась. Увидев Митяя, она явно поняла, откуда я узнал про ее встречу с Сычевым. Мейер же нервно сцепил пальцы.

— Митяй, у нас появился план, — сказал я и в общих чертах обрисовал ему операцию, где Лиза будет выполнять роль приманки для Сычева. — Мы ведь сможем убедить Германа Петровича устроить засаду?

— Думаю, да, — серьезно кивнул Митяй и замялся, будто не был уверен, что его авторитета хватит, чтобы убедить начальника в том, что операция уже придумана и подготовлена.

— Рудольф Карлович, сейчас мы с вами составим письмо для господина следователя, — сказал я. — Но отнесу его адресату я сам. Вам лучше не появляться рядом с полицейским участком.

— Думаете, это обязательно? — с сомнением проговорил Мейер.

— Видите ли, Рудольф Карлович, — терпеливо объяснил я. — У каждого из нас своя работа. Начальнику Митяя предстоит задействовать несколько человек в неурочное время. Для этого ему нужны основания. Каковыми и послужит ваше донесение. Не переживайте, мы его оформим таким образом, чтобы на вашей репутации это не сказалось. Поверьте, Сычев на свободе для вас более опасен, чем Сычев в тюрьме.

Деятели «серой зоны», вроде Мейера, всегда сомневаются, когда дело доходит до официальных заявлений в полицию. Их понять можно, их деятельность всегда ходит под дамокловым мечом. Все их разрешения на выступления основаны обычно на взятках и договорах шепотом. Вот он и боится, что если дело начнут раскручивать, то балагана это может тоже коснуться.

— Если бы можно было как-то обойтись без полицейского вмешательства… — вздохнул он. — Мы могли бы своими силами скрутить этого Сычева…

— И тогда в глазах закона преступниками станете уже вы, — сказал я. — Рудольф Карлович, вы зря переживаете. Благодаря вашему знакомству с исправником, вы здесь на хорошем счету. А в заявлении для следователя мы обязательно напишем, что вам бы не хотелось огласки, потому что люди приходят к вам смотреть зрелище. И связь вашего «Великопостного вертепа» с полицейской операцией может заставить их зрителей тревожиться, чего вам бы, разумеется, не хотелось.

— Рудольф Карлович, как вы можете сомневаться?! — воскликнула Лиза, которая так и сидела все это время, гордо распрямив спину и явно примеряя корону лучшей роли в своей жизни. Она уже настроилась на героический последний выход. — Неужели вам не хочется, чтобы этот Сычев получил по заслугам?! Он собирался вас ограбить, а меня бросить на растерзание толпе!

Мейер снова с тоской посмотрел на Лизу, но рука уже нерешительно двинулась к шкатулке с писчими принадлежностями.

Мы с Митяем покинули балаган, когда на последние гуляки уже угомонились, и Заволжск погрузился во мрак и тишину. Только собаки сонно брехали, когда мы проходили мимо заборов.

— Что произошло у моего флигеля? — спросил я. — Кто это был?

— Мужики из артели Панкратова, — ответил Митяй. — Всегда с ними какие-то каверзы случаются. Либо возле пожара где-нибудь трутся, или рядом с беспорядками какими. А сами, вроде как, ни при чем всегда…

— Так, я понял, — усмехнулся я. — Давай по порядку. Что произошло возле дома?

— Я нашел Городового на перекрестке с Мещанской, — сказал Митяй. — Тот еще идти сначала никуда не хотел, пришлось ему именем дяди пригрозить. Тогда он с места сдвинулся и пошел за мной. Засвистел уже у калитки практически. И тогда эти двое выскочили и бежать. Хозяйка проснулась, городовой принялся ей что-то увещевать. А я за мужиками теми пошел. Проследил, где они скрылись. На отшибе, где Мещанская заканчивается, есть дом брошенный. Там с прошлого года Панкратов со своими обосновался. Вроде как, он подвизается на перегон леса и всякие сезонные работы, но сроду никто никогда не видел, чтобы они работали. А по виду так жируют…

— В заброшенном-то доме? — усмехнулся я.

— Так не просто же дом, — хмыкнул Митяй. — Крепость целая. Купец Шапошников, который его строил, говорят, рыцарскими романами бредил, хотел замок себе отсроить, да городской голова возмутился. Но все равно его это не спасло. А теперь наследники вроде как и есть, но дом так до сих пор поделить и не могут.

— Шапошников? — переспросил я, вспомнив, что уже слышал эту фамилию. — Это про его дом говорят, что привидения там?

— Да мало ли, что болтают, — махнул рукой Митяй. — Тебе дальше-то рассказывать?

— Конечно, — кивнул я.

— Убегали мужики по-умному, — продолжил Митяй. — Они сначала в другую сторону мчались, а возле Базарной в проулок нырнули и неспешным шагом до дома и дошли.

— А городовой что же погоню не устроил? — спросил я.

— Охота ему ноги бить, думаешь? — усмехнулся Митяй.

— Чем еще знаменита эта артель? — спросил я.

— Так я все сказал, — пожал плечами Митяй. — Герман Петрович часто их недобрым словом поминает, но поймать кого удавалось только на мелочи какой-нибудь.

— Но за интерес у них к моему дому? — спросил я.

— Нанял кто, может, — сказал Митяй. — Я же говорю, этих артельщиков за честной работой никто никогда не видел, но живут они припеваючи. Деньги, бывает, тратят направо и налево. Значит где-то на темных делишках подвизаются.

Я задумчиво кивнул. Не сказать, чтобы я был удивлен самим фактом того, что ко мне проявили интерес некие темные личности. Но пока я не знаю, кто и с каким наказом, нужно поостеречься. Против взрослых мужиков у меня особо шансов-то нет.

Но это не значит, что надо просто сторожко себя вести.

Надо выяснить, что это за артельщики такие. И кто их за мной послал.

— Что будешь делать? — спросил Митяй.

— Отправлю мальчишек выяснить, чьи это на самом деле артельщики, — сказал я. — А решать буду, когда понимание появится.

Утром за столом витало едва уловимое беспокойство. Анна Захаровна сидела, не притрагиваясь к своей чашке, и всё поглядывала в окно, выходившее на задворки, туда, где за садом темнел забор и тот самый спорный колодец. На столе дымился горячий чай с сушеной малиной, стояла плетёнка с баранками, лежали ломти ржаного хлеба и глиняная миска с вчерашней гречневой кашей, разогретой и политой конопляным маслом. Анфиса, накрыв на стол, ушла в кухню, и было слышно, как она там гремит горшками.

— Вы кушайте, Аркадий Ильич, кушайте, — произнесла Анна Захаровна, но голос ее был рассеян. — Что-то мне нынче неспокойно. Всю ночь, почитай, не спала.

— Отчего же, матушка? — я поднял глаза от стакана.

Она помолчала, словно раздумывая, говорить ли. Потом махнула рукой:

— Да, видно, пустое. Но уж извольте: ночью к нашему саду подбирались какие-то темные личности. Двое. Городовой их спугнул. Только вот что им надобно было, ума не приложу. Может, это Хворостинин этот их подослал, чтобы мне жилось неспокойно. Аккурат ведь после того, как прошение-то мы подали…

— Мы действуем в рамках закона, Анна Захаровна, — сказал я. — Так что если это его темные личности, то это он рискует. Но принять меры предосторожности все же стоит. У вашего дворника, случаем, нет крепких родственников?

— А ведь верно… — проговорила Анна Захаровна, поднялась и подошла к окну. Приоткрыла створку, впуская холодный утренний воздух и прокричала. — Федор! Федор, пойди сюда!

Вскоре в сенях послышались тяжёлые шаги, и в дверях столовой показался Федор — кряжистый, широкоплечий дворник с окладистой рыжей бородой и спокойными, умными глазами. Он стащил шапку, перекрестился на образа и поклонился.

— Звали, матушка? — пробасил он.

— Звала, Федор, — ответила она. — Проходи, в ногах правды нет. Дело у меня к тебе серьёзное.

Фёдор шагнул вперёд, остановился у порога, не смея пройти дальше, но Анна Захаровна кивнула ему на табурет у печи.

— Садись. Ты вчерашних-то видел у забора?

— Видел, — хмуро пробасил Федор. — Полкана они в сарае заперли… Я на свист городового-то выскочил, а они уже и через плетень сиганули.

— Я вот что решила, — вздохнула Анна Захаровна. — Тревожно мне. Пока это дело с землёй не решится, пусть у нас в доме будет кому присмотреть. Ты, я знаю, один за всем не успеваешь — и двор, и дрова, и сарай. Да и ночью не век же тебе не спать. Так вот, пошли-ка ты весточку в деревню своим братьям. Пусть приедут на время, на месяц, а там видно будет. Поработают по двору, помогут с садом, а заодно и присмотрят, чтобы никакие тёмные личности к нашему участку больше не шастали. За постой и еду я заплачу.

Федор слушал, неторопливо поглаживая бороду. Потом согласно кивнул.

— Можно, матушка. Браты мои — Степан да Игнат. Мужики надёжные, трезвые, не озорные. Один бывший солдат, другой охотник. Завтра же пошлю мальчишку с письмом. Послезавтра, даст Бог, будут здесь.

— Вот и славно, — Анна Захаровна разгладила складки на платье. — Скажи им, чтобы с собой ружье взяли, у Игната, я знаю, есть. Только пусть по закону, с разрешением. Лишний шум нам не нужен.

— Всё будет чин-чином, матушка, — Федор поднялся. — А вы не извольте беспокоиться.

Он поклонился и вышел. Шаги его проскрипели по сеням и стихли на крыльце.

Анна Захаровна перекрестилась мелким крестом и наконец взяла в руки свою чашку.

— Вот так-то спокойнее. А то мне ночью всё мерещилось: то ли ветка стукнет, то ли половица скрипнет. А как подумаю, что это те же люди, что на Александра Сергеевича напали, так и вовсе сон пропадает.

— Вы думаете, это связано? — спросил я.

— Кто ж знает, батюшка. Но уж больно неспокойно стало в нашем городе. То одно, то другое. Вы, Аркадий Ильич, тоже поосторожнее. Хоть вы и во флигельке, а все же ночами не засиживайтесь. И Федору скажу, чтобы за вами тоже поглядывал.

Она отпила чаю и вдруг улыбнулась, виновато и мягко.

— Простите старуху, что за завтраком такие разговоры. У вас день служебный, а я вас ночными страхами потчую.

— Полно, Анна Захаровна, — я улыбнулся в ответ. — Это как раз то, что за завтраком обсуждать полезно. По крайней мере, теперь я знаю, что у вас есть надежная охрана.

Контора Сергея Аполлоновича показалась мне сегодня как будто чужой и далекой. Последние дни я не посещал свое рабочее место, воспользовавшись то уважительной причиной устройства своего быта, то необходимостью собирать справки для эмансипации. Но сегодня решил, что все же пока это дело не завершилось, нужно поддерживать статус кво. Я явился к началу рабочего дня. В прихожей уже сидели три человека.

Первый лет пятидесяти, сутулый, в поношенном форменном сюртуке гражданского ведомства, с протертыми локтями и седыми баками. Под мышкой держал папку с образцами прошений и выписками. Он сидел на краю лавки, вытирал лоб сложенным платком и поглядывал на дверь с подобострастной тревогой.

Второй молодой человек лет двадцати двух-трех, высокий, худой, в длинном черном сюртуке, с красными от холода руками и чернильным пятном на пальце. Держал в руках сложенные «Губернские ведомости». Видно, что волнуется и повторяет про себя какие-то заученные фразы.

Третий лет двадцати семи, одет щеголевато: суконный пиджак, клетчатый жилет, часовая цепочка, брелок. Держался свободно, закидывал ногу на ногу, крутил перчатку и с лёгкой усмешкой разглядывал остальных.

На просителей они были не похожи. Когда я вошел во внутреннюю дверь, все трое проследили за мной ревнивыми взглядами. Даже с некоторым возмущением. Обычно так выглядят соискатели работы.

Не успел я сесть на свое место, как в контору почти бегом вбежал Павел Ефимович.

— О, Аркашка! — воскликнул он. — А я уж думал, что ты сюда и дорогу забыл! Смотрите-ка, приоделся как! Сюртучок прямо как на тебя сшит! Видать, старьевщик не нашел других таких же худосочных!

— И вам доброе утро, Павел Ефимович, — хмыкнул я.

— Видал делегацию в прихожей? — Павел склонился ко мне. — На место Александра Сергеевича метят. Сергей Аполлонович вчера обмолвился, что, мол, он может и до Троицы не поднимется, а работу делать кому-то надо. Вот они и налетели…

В речи Павла даже появились человечные интонации. Александра он не очень жаловал, но он все же давно был своим. А тут какие-то чужие люди явились, еще и целых трое. Не уверен, правда, что он больше о судьбе Александра беспокоится, а не о собственной шкуре.

Сергей Аполлонович пока не спустился. Было слышно, как в прихожей шепчутся кандидаты. Я встал и подошел ближе к двери.

— Вы, сударь, по чьей рекомендации? — По знакомству. А вы? — Я тридцать лет в канцелярии. Почерк знаете какой? Каллиграфический. — А жалованье здесь какое дают? — Лишь бы место. Я бы и на двадцать пять согласился. — Я ниже тридцати не пойду. У меня и в управе знакомые есть.

Похоже, Сергей Аполлонович начал искать Александру замену чуть ли не сразу после происшествия. В разговоре кандидатов промелькнуло объявление в «Ведомостях», а чтобы его отправить, нужно было письмо в Симбирск отправлять.

На лестнице раздались шаги, Сергей Аполлонович изволил, наконец-то, спуститься в контору. Он небрежно кивнул мне и Павлу, писца не удостоил даже взгляда. Потом повернлуся ко мне, открыл, было, рот, несколько секунд сверлил меня взглядом, будто ему не терпелось что-то у меня спросить. Но потом отвернулся и сухо сказал:

— Аркадий, пригласите господ, пусть заходят.

— Все трое разом или по одному? — уточнил я.

— Трое? — приподнял бровь Сергей Аполлонович. — Я думал… Впрочем, неважно! Да, пригласите всех троих.

Я выглянул за дверь.

— Входите, господа, — сказал я. — Сергей Аполлонович вас ждет!

Кандидаты вскочили со своих мест и чуть суетливо двинулись к двери. Каждый спешил проскочить первым, будто от этого зависело, примут их на работу или нет.

Впускать за барьер, однако, Сергей Аполлонович их не спешил. Оставил в унизительной позиции обычных клиентов. Впрочем, кандидаты не возражали.

Я вернулся на свое место, а Сергей Аполлонович принялся с пристрастием расспрашивать кандидатов о том, где они учились, кто может дать им рекомендации, умеют ли они писать под диктовку и прочее. Пожилой дядечка оказался отставным канцеляристом из управы, юноша в длиннополом сюртуке — семинаристом, а щеголь — собственно, щеголем. Он держался увереннее всех, поглядывал на двух остальных свысока, словно был уверен, что место и так у него в кармане.

— Скоро в контору кухарок начнут набирать… — возмущенно прошептал Павел Ефимович. — Никто из них о законах даже понятия не имеет! Даже наш писарь лучше разбирается!

Сергей Аполлонович, тем временем, решил проверить почерк кандидатов. Раздал всем троим листочки, встал над душой и принялся диктовать:

— В уездный съезд по делу о взыскании… — медленно проговорил он.

Пожилой канцелярист и семинарист старательно заскрипели перьями. Щеголь даже не потянулся к чернильнице.

— Вам, сударь, особое приглашение требуется? — сухо поинтересовался Сергей Аполлонович.

— Я не понимаю, к чему весь этот фарс, — щеголь скривил губы. — Мы ведь оба знаем, каким будет ваше решение.

— Я не понимаю, о чем вы говорите! — возмущенно воскликнул Сергей Аполлонович.

— Думаю, понимаете, — щеголь широко улыбнулся. — Возможно, это письмо поможет освежить вашу память…

Эффектным жестом щеголь извлек из внутреннего кармана небольшой конверт голубоватой бумаги. Сергей Аполлонович раздраженным жестом выхватил его, надорвал и вытряхнул сложенный втрое лист бумаги. Пробежался глазами по строчкам, поднял взгляд на щеголя. Тот продолжал улыбаться.

Сергей Аполлонович снова перечитал письмо.

И вот теперь лицо его побледнело.

Глава 5

— Что же, господа, — Сергей Аполлонович держал письмо в чуть подрагивающих пальцах. Голос его звучал ровно, но уголок губ дергался. — Я принял решение. Место помощника я предлагаю вот господину… э-э… Осипу Григорьевичу. Остальных благодарю за беспокойство. Вы можете быть свободны.

Он слегка поклонился, стараясь не встречаться глазами со стариком.

— Как это свободны?! — отставной канцелярист всплеснул руками так резко, бумаги полетели с барьера на пол. — Как это свободны, милостивый государь?! Я тридцать два года в канцелярии! У меня почерк такой, что сам губернатор изволил хвалить! Я первым пришел, еще затемно! А вы берете… берете вот этого? — он ткнул скрюченным от чернил пальцем в сторону Осипа Григорьевича, который стоял, опершись на трость, и с любопытством разглядывал ногти. — Этого фертика? По какому праву, позвольте спросить?

Сергей Аполлонович поправил пенсне. На скулах его выступили красные пятна.

— Прошу вас, сударь, не горячиться. Я имею причины, которые не обязан объяснять. Решение моё окончательно.

— Окончательно? Окончательно?! — старик шагнул вперёд, наступив на собственное прошение, и бумага с хрустом смялась. — А я вам вот что скажу, господин присяжный поверенный! У нас в уезде не тайга, чтобы так людей обижать! Это, сударь мой, не по-божески и не по-граждански! Я тридцать лет спину гнул, а вы какого-то мальчишку с цепочкой на место, которое мне по справедливости следует! Да по какому праву, я вас спрашиваю? По кумовству? По знакомству? Или, может, по какой другой причине?

Он покосился на письмо, которое Сергей Аполлонович все еще держал в слегка дрожащей руке, и понизил голос до зловещего шепота:

— Я ведь вижу, сударь, вы побелели, как полотно, когда он вам конверт подал. Что там? Рекомендация от его высокопревосходительства? Или, может, вексель просроченный? Уж не шантаж ли?

При слове «шантаж» Осип Григорьевич тихо хмыкнул, не отрывая взгляда от своих перчаток, а Сергей Аполлонович вздрогнул.

— Прекратите, — сказал он тихо, но с такой злостью, что старик на мгновение осёкся. — Я не намерен выслушивать оскорбления в собственной конторе. Если вам угодно скандалить — извольте выйти вон.

— Я сам выйду! — вскричал канцелярист, нагибаясь и суетливо собирая свои бумаги. — Но только запомните, господин хороший, я этого так не оставлю! Я напишу его превосходительству! Я до самого председателя окружного суда дойду! У меня в канцелярии все ходы расписаны! Вы у меня еще попомните, как честного человека с лестницы гнать!

Он выпрямился, сжимая в кулаке смятую бумагу, и вдруг, к величайшему изумлению Аркадия, перекрестился на портрет государя, висевший в углу.

— Господь свидетель! — провозгласил он. — Не по чину мне здесь отказывают, а по злому умыслу! Но я не гордый, я и в уездном суде место найду. А вы, — он вскинул палец в сторону Сергея Аполлоновича, — вы ещё хватите лиха с этим молодчиком. Попомните моё слово, он вас в бараний рог согнет. У него глазки-то, как у хорька!

Осип Григорьевич наконец поднял глаза, и в них блеснуло что-то острое, совсем не весёлое.

— Полегче, господин хороший, — процедил он, растягивая слова, как купец, торгующийся за семгу. — А то у меня, помимо письма, и другие бумаги найдутся. Хотите, чтобы и на вас компромат нарыли? У вас, я слыхал, с лесом не всё чисто.

Старик побагровел, открыл рот, но из горла его вырвался только сиплый свист. Он схватил папку, прижал её к груди, как утопающий доску, и, пятясь, попятился к двери, не сводя с Сергея Аполлоновича полных ярости глаз.

— Счастливо оставаться, — выдохнул он, — и не поминайте лихом. Только как бы потом не пришлось меня же в свидетели звать, когда этот гусь вас общиплет.

И выскочил вон, чуть не оборвав дверную ручку. Из прихожей донесся его бормочущий голос, потом хлопок уличной двери.

Семинарист, всё это время сидевший неподвижно, как изваяние, вдруг медленно поднялся. Лицо его пошло красными пятнами, руки, сжимавшие «Губернские ведомости», дрожали.

— Простите… — прошептал он, глядя в пол. — Я, стало быть, могу идти?

Сергей Аполлонович кивнул, не глядя.

Семинарист поклонился, натянул поношенную шинель, зацепился за порог и исчез, как тень.

Павел сидел, приоткрыв. Перо выпало у него из пальцев и оставило на казенной бумаге чернильную кляксу.

А Осип Григорьевич поправил цепочку на жилете, не спеша обернулся к Сергею Аполлоновичу и сказал негромко, с едва заметной улыбкой:

— Ну-с, Сергей Аполлонович, кажется, мы с вами сработаемся. Я передам Дарье Павловне, что вы превосходно меня приняли. Где мой стол?

— Осип Григорьевич, пройдемте для начала… в мой кабинет, — не глядя ни на кого, сказал Сергей Аполлонович и деревянной походкой двинулся к лестнице.

— Отчего же в кабинет, Сергей Аполлонович? — жизнерадостно вопросил Осип Григорьевич. — Я бы хотел как можно скорее приступить к работе. Познакомиться с…

— Это займет буквально несколько минут, — почти умоляющим тоном проговорил Сергей Аполлонович.

Осип ухмыльнулся, пожал плечами, но пошел следом за Сергеем Аполлоновичем по лестнице.

С минуту царило молчание. Потом Павел вышел из прострации и посмотрел на меня.

— Что это мы сейчас такое видели? — проговорил он.

— Видимо, у молодого человека хорошая протекция, — хмыкнул я. Мне-то как раз было все понятно. С одной стороны. Понятно, от кого этот щеголь явился. Имя «Дарья Павловна» расставило все по местам. А вот с какой целью — это уже второй вопрос.

— Немыслимо… — простонал Павел Ефимович. — Аркашка, ты видел, как этот Осип из Сергея Аполлоновича веревки вьет?!

— Настасья! — раздался голос Сергея Аполлоновича сверху. Настасья, принеси нам в кабинет кофе. И побыстрее!

— Нет, это определенно… — тут Павел опустил глаза и увидел кляксу. Чертыхнулся, смял лист бумаги и швырнул бумажный ком в сторону корзины. — Вот что, Аркаша… надо нам с тобой объединиться и выжить этого типа из конторы. А то ишь… Протекцией прикрылся, кофий ему подавай…

— Предлагаете бойкот ему объявить? — усмехнулся я. — Как в гимназии?

— Да хоть бы и бойкот… — Павел фыркнул.

— Павел Ефимович, а вам-то что с того? — спросил я. — Вы же все равно собираетесь свою практику открывать, какая вам разница, кого Сергей Аполлонович в своей конторе пригреть собирается?

— Хм… Интересно, а что это за протекция такая? — лицо Павла стало задумчивым, взгляд поднялся к потолку. — Дарья Павловна, он сказал? Какая еще Дарья Павловна? Супруга предводителя дворянства? Так Веретенникову вовсе не Дарья зовут…

«Вы такой проказник, Сережа…» — вспомнилось мне.

Вряд ли она отправила сюда этого Осипа просто чтобы помочь молодому человеку найти работу. По всей видимости, «кукловоды» не доверяют Сергею Аполлоновичу. Вот и прислали соглядатая…

Павел, тем временем, продолжал перебирать разных женщин. За этим глубокомысленным занятием я его и оставил, а сам направился во внутренний двор.

Федька сидел на кухонном крыльце, подставив лицо солнечным лучам. Щурился, радостно улыбался чему-то, выражение лица у него было мечтательное.

— Привет, Федька, — сказал я. — Что радостный такой? Рассказывай, что там у тебя с бумагами!

— Докладываю, барин! — еще шире улыбаясь, заговорил он. — Бумаги наши пошли в ход! В Земской управе приняли, только заставили три часа в коридоре ждать. Писарь там змей, а не человек. Говорит: «Вы бы прошение переписали, у вас в слове „покорнейшее“ два ятя не в том месте». А отец ему: «Благодетель, да мы неграмотные, писал сын, он у меня первый грамотей». А писарь свое: «Ну так за грамотность и надо платить». И руку лодочкой сложил.

— Дал? — спросил я, заранее зная ответ.

— Отец чуть не дал, — Федька понизил голос, — да я ему на ногу наступил. И говорю писарю: «Мы люди бедные, зато бумага у нас с гербом. Вы ее внимательнее посмотрите, может, там и подпись самого министра есть». Писарь аж побелел, схватил лист, начал разглядывать. А я ему: «У нас еще и в Городскую управу такое же пойдет, и в губернию. Если вы нам откажете, так мы и на вас жалобу напишем, за волокиту». Он сразу подобрел, поставил входящий номер. Вот, — Федька вынул из папки бумагу с резолюцией: «Направить в хозяйственный отдел. Не задерживать».

— Ну, ты дипломат, — усмехнулся я. — А в Городской?

— В Городской сложнее. Там секретарь — гладкий такой, в пенсне. Прочитал наше прошение про «общественный водоразборный колодезь» и как засмеется. Говорит: «Вы, мещане, совсем с ума посходили. Какой колодезь в подполе? Это вам не Ницца с минеральными водами». И вернул бумагу. Я ему тогда акт врачебной управы под нос сунул. А в акте написано: «сырость чрезвычайная, угрожающая здоровью шести малолетних детей и беременной матери». Секретарь почитал, поморщился, но принял. Сказал: «Передадим в строительное отделение, пусть решают, укреплять ли склон». Только предупредил: «Имейте в виду, если окажется, что воду вы сами подвели, ответите по статье за самоуправство». А мы и не подводили! Она сама, как вы знаете.

— Знаю, — сказал я. — А врачебный акт как добыли?

— Врач пришёл. Смешной такой, в очках на верёвочке. Зашёл в избу, увидел воду в подполе, руками всплеснул. «Это, — говорит, — у вас не дом, а баня по-чёрному». Походил, посмотрел, велел окна открывать и печь топить. Но главное, сказал, что вода чистая, ключевая, пить можно, только холодная очень. И что рожать в такой сырости нехорошо, «плод может получить простуду». А мамка наша как услышала про «плод», так в слезы. Врач её пожалел, написал акт, да ещё и лекарство от кашля младшим прописал — сушеную малину с липовым цветом. Только это у нас и так было.

Федька замолчал, перевел дух.

— А что дома? — спросил я, чуя, что главная история еще впереди.

— Ой, Аркадий Ильич, лучше не спрашивайте! — Федька сначала прыснул, потом посерьезнел. — Папенька наш совсем с катушек съехал. Пока мы с ним по управам ходили, он, видать, ночами думал, как из нашей беды выгоду извлечь. Начитался, говорит, в трактире, что в некоторых губерниях разводят рыбу в прудах. А чем, говорит, наш подпол хуже пруда? Вода чистая, проточная, — и купил у рыбаков живого сома. За трешницу! Сом был с аршин, усатый, зелёный. Папенька его в подпол выпустил, чтобы, значит, он там «хозяйничал»: комаров, лягушек и прочую нечисть ел, а к Пасхе мы бы его самого съели.

— В подпол? Живого сома? — я поперхнулся. — И как к этому младшие отнеслись?

— Младшие в восторге! — Федька заулыбался. — Они теперь сому кашу варят и в подпол кидают, а он не ест, только усами шевелит. Брат мой, Ванька, семи лет, заявил, что сом — это наш домовой, и его надо крестить. Взял медный крестик, окунул в воду три раза и сказал: «Теперь ты не сом, а раб божий Сомий».

Тут я не выдержал и расхохотался, живо представив эту картину. Федька сначала надулся, но потом его хорошее настроение взяло верх, и он тоже засмеялся.

— Ладно, — сказал я, успокоившись. — Сома оставим в покое. А с бумагами будем работать дальше. Резолюция земства — это хорошо, но это только начало. Теперь нужно, чтобы техник пришел и составил смету. Если земство не покроет все, напишем в губернскую управу, чтобы добавили из сумм на непредвиденные расходы. Врачебный акт у нас есть — это якорь. А городской управе не дадим спустить на тормозах: подождем неделю и пошлем напоминание. Если через две недели молчание, то жалобу губернатору на бездействие властей. Пусть там у себя наверху решают, кто виноват: вы, что у вас вода снизу пошла, или они, что город на косогоре построили.

Федька слушал, кивая, и в глазах его уже не было прежнего страха. Только усталость, смешанная с азартом.

— А правда, Аркадий Ильич, что губернатору можно писать? — спросил он тихо.

— Можно. И нужно. Только с умом, — ответил я. — Сначала подготовим почву. Пусть земский техник напишет, что склон действительно угрожает обвалом, и что вода идет из недр, а не из канализации. Тогда и губернатору не стыдно бумагу дать. А уж если и он не поможет, — я улыбнулся, — напишем в Сенат. Но до Сената, Бог даст, не дойдет.

— Ух! — азарт в глазах Федьки разгорелся еще сильнее. Он выпрямил плечи и приосанился от значительности всех событий.

— Теперь вот что, Федька, — сказал я, чуть понизив голос. — Дело у меня есть для тебя и твоей команды.

— Опасное? — подавшись вперед, прошептал Федька.

— Как посмотреть, — усмехнулся я. — Разузнать надо, что в народе говорят про одну артель. Только к ним самим не лезть, в дом не забираться. Разузнать, сколько их, на кого работают, что народ об этом болтает. И в каких делах замечены. Справитесь?

— Обижаете, барин! — проговорил Федька. — А что за артель-то?

— Артель Панкратова, — сказал я. — Про них еще говорят, что они старый дом Шапошникова заняли.

— А… — энтузиазм Федьки чуть поугас. — В этом доме, сказывают, привидения водятся… Там у купца того приказчик повесился, потому что в жену его был влюблен, а с тех пор, говорят…

— В дом лезть и не потребуется, — прервал его я. — И вообще не приближайтесь к этим артельщикам и с разговорами к ним не лезть. Держитесь подальше. И всей гурьбой не ходите, внимание только привлечете. Разделитесь, пусть Сенька на Базарной проспрошает, Гришка за кем-нибудь из них проследит тайно, вызнает, куда ходит, о чем разговаривает. А Витька попробует найти того, на кого они работают. Или тех. Понятно?

— А я? — обиженно надул губы Федька.

— А тебе нужно дом свой спасать, бумажные дела много времени требуют, — сказал я. — Отдашь распоряжения парням, вот и все твое задание.

— Так нечестно, — вздохнул Федька. — Мне, значит, в присутствиях просиживать, а они опять будут…

— Тогда присоединись к Гришке, если время будет, — сказал я. — Выберете каждый по одному артельщику и проследите, чем занимаются. Ясно?

— Ясно! — Федька снова радостно оскалился.

— Вечерком зайдете ко мне на Малую Соборную, доложитесь, — добавил я.

Вернулся я в контору как раз вовремя. На лестнице раздались шаги, и вместе со мной в помещение снова появился наш новенький.

Осип Григорьевич огляделся, как человек, который пришёл не на службу, а в гостиницу. Снял перчатки, бросил их на подоконник, провел пальцем по краю конторки, поморщился от пыли, затем не торопясь уселся за стол Александра Сергеевича. Стол этот еще хранил следы прежнего хозяина: стопка синих обложек, оловянная чернильница, пресс-папье с фигурками трех зайцев. Осип брезгливо отодвинул чернильницу и принялся перебирать бумаги.

Я присел на свое место и краем глаза наблюдал за ним. В глаза ему бросилось странное несоответствие: одет Осип был по последней моде, но сидел этот сюртук на нем как-то неловко. Воротничок крахмальный давил шею, и Осип то и дело вытягивал подбородок, поправляя его пальцем. Запонки поблескивали новые, но манжеты были застёгнуты криво, будто человек никогда прежде не имел дела с такими застежками. Пахло от него одеколоном, но под ним угадывался крепкий запах бани и простого мыла, точно его только вчера отмыли, отскребли и переодели в чужое платье.

— Вы, сударь, напрасно располагаетесь так вольно, — проговорил Павел Ефимович, не поднимая головы от бумаг. — У нас заведено, что каждый стол ведет свои бумаги. Александр Сергеевич, хоть и в больнице, а дела его не брошены. Не ровен час, выйдет и спросит.

Осип Григорьевич поднял глаза и посмотрел на Павла Ефимовича с выражением снисходительного любопытства.

— Вы, стало быть, господин… как вас? Павел Ефимович? — уточнил он, растягивая слова. — Вот вы и последите за порядком, коли вам это поручено. А мне Сергей Аполлонович велел осваиваться. Я осваиваюсь.

— Осваиваться — не значит чужие бумаги ворошить, — отрезал Павел Ефимович и наконец поднял голову. Кончик носа у него покраснел. — Здесь не трактир и не биржа, чтобы с наскока. У нас, знаете ли, судебные сроки, уставы, кассации. Нужно юридическое образование иметь, а не только цепочку на жилете.

Осип усмехнулся, откинулся на спинку стула, и стул под ним жалобно скрипнул.

— А вы, я погляжу, большой законник. Только, скажу вам по секрету, в нашем уезде закон — как прорубь на Волге: сверху тонко, снизу глубоко, и не во всякой шубе перейдешь. А цепочка, — он небрежно подбросил на ладони брелок, — при хорошем деле цепочка не помешает. Иногда за нее удобнее дёргать, чем за дверную ручку.

Павел Ефимович побагровел.

— Я попросил бы вас выражаться яснее! — вскинулся он. — Если вы на что-то намекаете, так извольте прямо!

— Куда уж яснее, Павел Ефимович. Я говорю: не всякое дело решается образованием. Иное — характером. А вы, я слышал, без Сергея Аполлоновича ни одного прошения не решаетесь подписать. Все к нему бегаете. Так что не вам меня экзаменовать.

Теперь Павел замер, открыв рот.

— Вы… вы ещё недели у нас не прослужили, а уже сплетни собираете! — выкрикнул он, вскакивая. — Да я вас, милостивый государь, за такое…

— За такое, милостивый государь, подают прошение о клевете, — невозмутимо перебил Осип, разглядывая ногти. — Но не советую. У вас, кажется, и без того дел невпроворот. Вон реестр на пол упал.

Павел Ефимович опустил глаза. Действительно, с его стола сползла тощая папка, и бумаги разлетелись по полу. Он с проклятием бросился подбирать их, стукаясь затылком о край стола, запутался в собственном сюртуке и, поднимаясь, опрокинул стул.

Осип тихо рассмеялся.

— Не надорвитесь, Павел Ефимович, — сказал он. — Вам полезно иногда и наклониться. Кровь к голове прильет, глядишь, и мысль какая родится.

Он поправил воротничок, и я заметил на его шее красную полосу, след от крахмального воротничка. А под манжетой, на запястье, мелькнула синеватая татуировка, не то якорь, не то буква. Но Осип тут же одернул рукав, будто спохватился.

Павел Ефимович, собравший наконец бумаги, стоял багровый, с трясущейся губой. Он не нашёл что ответить, резко развернулся и, чуть не сбив меня с ног, ушел в дальний угол. Там он долго и шумно перекладывал бумаги, не глядя на нового помощника.

Тогда я снова повернулся к Осипу. Пожалуй, пора кое-что прояснить.

— Осмелюсь спросить, Осип Григорьевич, — сказал я с вежливой ученической интонацией. — Вы изволили прежде служить по судебному ведомству?

Осип помедлил, раскрыл одну и папок, потом глянул на Аркадия поверх бумаг.

— Случалось, — ответил он неопределенно. — По разным делам ходил.

— По разным — это по гражданским или по уголовным? — я склонил голову набок.

— И по тем, и по другим, — Осип перелистнул страницу. — А тебе, малец, зачем?

— Любопытно, — я пожал плечами. — У нас ведь контора присяжного поверенного, без знания законов никак. Вот я и подумал: вы, верно, хорошо разбираетесь в уставах. Александр Сергеевич, к примеру, всегда наизусть знал, чем апелляция от кассации отличается. А вы?

Осип прищурился. Взгляд его сделался холодным, как апрельская вода под волжским льдом.

— А я, брат, и без твоих апелляций дела решал, какие вам, письмоводителям, и не снились, — проговорил он медленно. — У нас не в бумажках суть, а в людях. Понял?

— Понял, — кивнул я и, помолчав, добавил негромко: — Только вот в людях, которые по судебным делам ходили, манжеты обычно не топорщатся. И воротничок так не натирает. И под манжетой не синеет.

Последние слова я произнёс едва слышно, но Осип услышал. Рука его на мгновение замерла. Глаза сузились, а лицо утратило то ленивое добродушие, с которым он только что поддевал Павла Ефимовича.

— Ты, я вижу, глазастый, — сказал он негромко, и в голосе его зазвенела опасная нота. — Прямо сыщик из губернского жандармского. Только запомни, щенок, за такие разговоры в наших местах иногда и с лестницы летают. И не всегда на своих ногах.

— Я ничего дурного не сказал, — спокойно ответил я. — Только заметил, что сюртук на вас с чужого плеча. И перчатки новые, а каблук на левом сапоге стоптан внутрь. Так ступают, кто много ходит по скользкому берегу, а не по паркету присутствия.

Осип резко встал. Стул отлетел назад и ударился о подоконник. Павел Ефимович вздрогнул и обернулся.

— Ах ты, писарчук! — голос Осипа понизился до злого шепота. — Ты что же, хочешь меня перед барином выставить? Так я тебе вот что скажу, я сюда не в игрушки играть пришёл. И если ты ещё хоть раз вякнешь что-нибудь про мои сапоги, сюртук или про то, что у меня под манжетой, я тебя в Волге утоплю.

Он шагнул ко мне вплотную и ухватил меня за лацканы сюртука.

Глава 6

Я смотрел прямо ему в лицо. В его глазах плескалась звериная ярость, он еле сдержиивался, чтобы остаться в цивилизованных рамках. И… беспомощность. Только что он был хозяином положения и ставил Сергею Аполлоновичу условия при помощи шантажа. И вот он сам оказался в той же позиции. Но главное, что я понял, он здесь был не по мою душу. Я не был его целью. Я был досадной помехой.

— Что здесь происходит? — прозвучал голос Сергея Аполлоновича. Он спустился из кабинета тихо, практически бесшумно.

Осип вздрогнул всем телом. Руки его, только что сжимавшие лацканы моего сюртука, мгновенно разжалась, но не отдернулась. Вместо этого он вдруг сделал неуловимое движение, и вот уже его пальцы бережно стряхивают с моего плеча невидимую пылинку. Лицо его в долю секунды переменилось. Злоба сбежала с него, уступив место учтивой озабоченности.

— Да вот, Сергей Аполлонович, — проговорил Осип совершенно другим, почти елейным голосом, — замечаю, у молодого человека сюртучок на плече припудрен. Негоже письмоводителю в неопрятном виде. Я ему и говорю, следите, батенька, за собой, вы теперь лицо конторы.

И он, словно в подтверждение, ещё раз провёл ладонью по моему плечу мягко и почти ласково, но напряжение в его пальцах все равно ощущалось. Осип улыбался. Глаза его снова стали теми же, что и раньше лениво-добродушными, с искоркой. Только я видел, как над верхней губой у него едва заметно дергается жилка.

Сергей Аполлонович остановился у конторки. Пенсне его блеснуло. Он переводил взгляд с Осипа на меня и обратно. Бледность все еще лежала на его лице.

— Я слышал голоса, — сказал он медленно. — Мне показалось, у вас тут спор.

— Помилуйте, какой спор! — Осип развел руками, отступая. — Мы с Павлом Ефимовичем беседовали о судейских порядках, а Аркадий вот любезно согласился налить мне чаю. Разве нет?

— Да, — с усмешкой подтвердил я. — Я собирался налить вам чаю, а вы сказали, что нет нужды, если в буфете есть кофе.

Сергей Аполлонович прищурился. Он не был дураком. Он ещё раз оглядел меня, задержал взгляд на смятых лацканах сюртука. Потом перевел взгляд на Осипа. Тот стоял, чуть склонив голову, с самым невинным выражением.

— Впредь, — сказал Сергей Аполлонович наконец, пытаясь придать своему голосу хоть какую-то значимость, — в моей конторе не принято хватать друг друга за плечи. Даже из заботы. Запомните, Осип Григорьевич.

Он открыл папку, и в наступившей тишине шелест страниц некоторое время был единственным звуком. Пока Павел Ефимович не пошевелился, и папки с грохотом не посыпались с полки на пол.

За спиной у Сергея Аполлоновича Осип сверкнул на меня глазами.

— Ну что ж, — сказал он еле слышно, почти не разжимая губ. — Повезло тебе, писарчук. В другой раз барин может и не выйти.

Он одернул жилет, поправил сбившийся воротничок, подошел к столу Александра Сергеевича и сел.

— Аркадий, у меня есть для тебя поручение, — после минутной паузы сказал Сергей Аполлонович. — Эти документы нужно снести к нотариусу и снять копии.

Руки его дергались, он собрал в папку несколько листов и протянул мне. Затем таким же дерганным движением извлек из кармана портмоне и достал из него несколько купюр.

— И вот еще что… — Сергей Аполлонович наморщил лоб, словно силясь придумать для меня поручение.

— Я собирался еще зайти в канцелярию, насчет работы, — пришел я ему на помощь.

— Да-да, все верно! — он торопливо закивал. — Можешь не спешить, сегодня ты мне больше не понадобишься. Скажи господину Пильману, чтобы копии завтра к утру изготовил. По дороге в контору как раз и заберешь.

— Хорошо, Сергей Аполлонович, — кивнул я и направился к двери.

— Эээээ… Павел Ефимович, вы ведь должны сегодня отнести жалобу Лихоимова в суд, разве нет? — услышал я перед тем, как выйти на улицу.

В приемной Пильмана было тепло и накурено. Пахло сургучом, старыми бумагами и мокрой шерстью. На продавленном диване у стены сидели трое посетителей: грузный купец с окладистой бородой и серебряной цепью на жилете, худой отставной поручик с седыми усами и дама в темном платье с траурной отделкой. Они громко разговаривали, и я, еще с порога, уловил обрывки фраз.

— … и вот, представьте себе, Лев Игнатович вчера на площади, средь бела дня, остановил ломового извозчика и начал ему объяснять устройство какого-то перпетуум-мобиле! — говорил поручик, размахивая перчаткой. — А извозчик, болван, стоит и глазами хлопает!

— Это что, — подхватил купец, посмеиваясь, — а мне сказывали, Горяинов велел своему управляющему разобрать каретную и поставить там телескоп. Телескоп, подумать только! В каретной! Теперь у него в имении, почитай, ни одной кареты нет, а стоит труба до самого неба.

Дама в трауре поджала губы.

— Говорят, он ещё и с духами разговаривает. Внучатая племянница моей кумы служит у Горяиновых в горничных, так она своими глазами видела, как барин ночью ходил по дому с горящей свечой и что-то шептал в стену. А потом сел за стол и начал чертить какие-то круги.

— Чудак, да и только, — махнул рукой поручик. — Но богатый чудак. Таких у нас в уезде не жаловали, а всё ж таки… Слыхали, на приеме-то в управе жандармы какого-то инженеришку повязали?

На меня трое ожидающих внимания никакого не обратили, продолжали сплетничать. Услышав про инженера я снова подумал, что надо бы справиться о его дальнейшей судьбе. Может все же как-то могу помочь этому бедолаге, ни за что ведь пострадал…

В этот момент дверь нотариуса отворилась, и он сам, собственной персоной, появился на пороге. Сдвинул очки на кончик носа, увидел меня и разулыбался.

— А, господин Голенев! — радостно воскликнул он. — Ну что, порадуете новостями от Александра Сергеевича? Как его здоровье?

— Идет на поправку, Григорий Маркович, — ответил я. — Я к вам по поручению Сергея Аполлоновича. Велено передать вот это и попросить снять копии со всех бумаг.

протянул папку. Нотариус принял её, положил на стол и раскрыл. Посетители на диване притихли, с любопытством глядя на связку бумаг.

Пильман начал перебирать документы. Сначала он хмурился, потом поднял брови, потом снял очки, протер их платком и снова надел.

— Позвольте, батюшка, — пробормотал он, вынимая из папки лист за листом. — Это что же такое? Купчая на дом купца Сысоева… доверенность на ведение дела о наследстве…, а это? — он поднял к свету пожелтевший листок. — Частное письмо на имя Сергея Аполлоновича от какого-то Горяинова. Зачем его копировать?

Я молча пожал плечами. Пильман только подтвердил мои подозрения, что Сергей Аполлонович на ходу выдумал мое поручение.

— А тут? — нотариус вытащил сложенный вчетверо чертеж, развернул. — Голубчик, это же чертеж какого-то механизма! И какая-то таблица с астрономическими выкладками. И записка с латинскими изречениями. Вы уж извините, Аркадий Ильич, но это… это несуразица какая-то. Не иначе, Сергей Аполлонович в беспорядке набрал бумаг.

— Мне было велено снять копии со всех, — сказал я. — Со всех до единой, Григорий Маркович.

Нотариус покачал головой, но спорить не стал. Он позвал писца и отдал бумаги.

— Снимите копии, — сказал он. — И с письма этого тоже. Только передайте Сергею Аполлоновичу, что я настоятельно советую ему разбирать документы. А то, не ровен час, попадется что-нибудь… неподобающее для нотариальной конторы.

И тут посетители, которые до этого молчали, оживились.

— Емельянов-то наш, слыхали? — подался вперёд поручик. — Говорят, в последнее время сам не свой. Стал, мол, по вечерам захаживать в лавку к букинисту и покупать там книги по алхимии, астрологии и спиритизму.

— А я слыхала, — понизив голос, произнесла дама, — будто Горяинов ищет компаньона для какого-то дела. Связанного с кладами. Будто бы он вычислил по звёздам, что на дне Волги, под обрывом у Старой пристани, лежит затопленный ещё при Пугачеве возок с серебром. И теперь ищет, кто бы помог ему это серебро достать. А Емельянов, как юрист, может, нужен для оформления бумаг.

— Или рехнулся вместе с ним, — фыркнул купец. — Оба помешались на мистике.

— Господа, я вам-таки напомню про вежливость! — негромко, но строго сказал Пильман, поправляя очки. — Нехорошо сплетничать при молодом человеке. Он все-таки служит у Сергея Аполлоновича.

Посетители сконфуженно замолчали, но по их лицам было видно, что разговор им хотелось бы продолжить.

— Ну почему же, я с удовольствием бы послушал, — сказал я. — Когда еще выпадет такой шанс! Вы говорите, Горяинов со Львом Аполлоновичем что-то затевают?

— Ай-яй-яй, молодой человек, — укоризненно покачал головой Пильман, но в глазах плясали смешинки.

— Да ладно вам, Григорий Маркович! — пробасил купец. — Чем же еще себя занять, ожидаючи-то? Одна радость — языками почесать!

— Так вы чесать-то чешите, но меру тоже надо знать! — Пильман важно поднял палец. — Клад какой-то придумали опять… Известно, какие у них дела. Те же, что и в прошлый раз. Горяинов, видно, опять патенты надумал получать, а Сергей Аполлонович ему как в позатот раз помогает.

— Не сильно-то он ему помог… — пробурчал поручик.

Сначала все помолчали, потом расхохотались все, включая Пильмана.

— Ну же, расскажите! — воскликнул я, изображая живейшее любопытство.

— Поручик оживился, словно только и ждал повода продолжить.

— Ах, голубчик, так это же известная история! — он хлопнул себя по колену. — Два года назад Горяинов загорелся идеей запатентовать «астрономический компас для обнаружения золотоносных жил по расположению небесных светил». И, представьте, обратился именно к вашему Сергею Аполлоновичу.

Купец хохотнул, а дама в трауре покачала головой, но по её губам скользнула усмешка.

— Емельянов тогда взялся, — продолжал поручик, понизив голос до конспиративного шёпота. — Они с Горяиновым три недели составляли описание, чертили схемы, сверялись с какими-то старинными атласами. Сергей Аполлонович, говорят, даже в Москву ездил, в патентное бюро, чтобы лично подать прошение. И вот, в самый ответственный момент, когда уже стояли перед чиновником, Горяинов вдруг заявляет, что в расчётах вышла ошибка: он, видите ли, перепутал Марс с Юпитером. А от этого, дескать, компас указывает не на золото, а на… — поручик выдержал театральную паузу, — на чернослив! В прямом смысле! Он был убеждён, что его прибор, если исправить планету, начнет находить залежи сливы. Ну, или что-то в этом роде.

— И что же патентное бюро? — спросил я.

— А они, батюшка, посмотрели на эти чертежи и вежливо так, но твердо отказали. Сказали, что подобных «компасов» уже зарегистрировано аж четыре, и все нерабочие. А Горяинов потом обвинил Емельянова в том, что тот сговорился с чиновниками, чтобы украсть его гениальную идею. Раскричался, размахивал какими-то бумажками, порвал их прямо в присутствии. А через два дня явился к нему в контору как ни в чём не бывало и предложил запатентовать «вечный двигатель на паровой тяге, работающий от лунного света». Вот тогда-то Сергей Аполлонович впервые, кажется, и засомневался в душевном здравии своего клиента.

— Но, как видите, не перестал с ним общаться, — заметила дама в трауре с ядовитой усмешкой. — Теперь они, говорят, вдвоём ночами смотрят на звёзды и бормочут про «знаки судьбы». Может, и ваш патрон решил, что в этом безумии есть резон.

«Сплетни — весьма сомнительный источник информации, — подумал я. — Но кое-какие выводы можно сделать в любом случае. Хотя бы о том, что у Горяинова и Сергея Аполлоновича имеются какие-то общие дела».

Мне этот Горяинов безумным совершенно не показался, даже напротив. Однако для выводов одного только наблюдения маловато. Как и болтовни посетителей Пильмана.

Да и с Сергеем Аполлоновичем как-то не вязалась мистика и вечные двигатели на лунной тяге. Я скорее поверю в то, что эти двое только сделали вид, чтобы дать повод для сплетен. А сами в это время преспокойно занимались чем-то еще.

— А что за письмо-то, Григорий Маркович? — вдруг спросил купец. — Что Горяинов этот Емельянову-то писал?

Пильман покачал головой и приложил палец к губам.

— А может, это завещание? — предположила дама. — Или дарственная на имение? Тогда понятно, почему заверять.

— Хорошо, господа, — вмешался наконец Пильман, видя, что разговор зашел слишком далеко. — Аркадий Ильич, забирайте документы. И ступайте с богом. А вы, господа, не задерживайте молодого человека.

Он протянул мне папку с уже готовыми копиями. Я принял ее, поклонился и направился к выходу. Уже в дверях услышал, как поручик вполголоса говорит купцу:

— А все-таки любопытно, что у них там за дела такие. Не иначе, старый бес Горяинов втянул нашего юриста в какую-то авантюру.

Я вышел на улицу и открыл папку. Сплетни, конечно, плохой источник информации, но у меня в папке есть кое-что вполне вещественное. Это самое письмо.

«Любезный друг мой Сергей Аполлонович!

Ежели ничто не помешает, прошу Вас навестить меня в четверг поутру, дабы мы могли без помех обсудить дальнейшие шаги. Дело с каждым днём проясняется, и, кажется, сам Промысел ведет нас к разгадке.

Теперь о делах житейских. Моя старшая дочь, Анна Львовна, вновь заговорила о замужестве, и на сей раз предметом ее сердца стал молодой инженер из Казани, служащий по ведомству путей сообщения. Я, признаться, в смятении: чувства ее, кажется, искренни, но жених сей — сын человека, замешанного в давней и запутанной тяжбе о землях под Сызранью. Вы, я знаю, помните ту историю. Посему прошу Вас, как юриста и друга, негласно подготовить запрос касательно той старой тяжбы, дабы я мог составить суждение, не навредив ни дочери, ни ее счастью, ни собственной репутации.

И еще одна просьба. Не откажите привезти с собою Устав общества железных дорог. Я, кажется, нашел способ, как обойти этого выскочку Морозова.

Остаюсь преданным Вам Лев Горяинов».

Последние строчки я перечитал несколько раз. Хм. Горяинов тоже заинтересованное лицо в этом деле? Теперь я еще больше укрепился в мысли, что вся эта мистическая мишура — не более, чем камуфляж, предназначенный для таких вот сплетников.

Старая мельница была давно заброшена. Она стояла на отшибе, в низине, у самой воды. Каменный остов с провалившейся крышей, черными глазницами окон и огромным, навсегда замершим колесом. Вокруг голые тальники, размокшая земля и тропа, ведущая от города через овраги.

Герман Петрович расхаживал у основания мельничной стены, заложив руки за спину. На нем было длинное пальто с поднятым воротником, из-под которого поблескивала портупея. Он говорил негромко, но каждое слово звучало как приказ.

— Ты, Митяй, станешь вон там, за разбитым амбаром. Видишь тропу? Сычев подойдет с той стороны. Если он не один, свистни два раза. Ежели один не высовывайся, пока я не дам знака. Второй на чердак, следи за мостом через протоку. Оттуда тоже могут подойти. Третий в кусты у воды. Всем сидеть тихо, не курить, не кашлять. Поняли?

Люди в темной одежде молча кивнули и растворились в сумерках. Остались лишь я, сам следователь и Митяй.

— Герман Петрович, — тихо, но твердо начал я, — я настаиваю, чтобы Сычева брали сразу, как только Лиза передаст деньги. Никаких «пусть проявит себя», никаких ожиданий. Он опасен. Он непредсказуем. И если он что-то заподозрит, девушка погибнет раньше, чем вы успеете крикнуть.

Я преувеличивал, конечно. Насколько я успел узнать Сычева, к убийствам он был явно не склонен. Но никогда нельзя ручаться на все сто процентов, как он себя поведет, когда запахнет жареным.

Следователь резко остановился и впился в меня взглядом.

— Вы, сударь, в каком звании? — процедил он. — Письмоводитель присяжного поверенного? Ну так и занимайтесь своими бумажками. А здесь, на месте задержания, командую я. И я решаю, когда брать. Мне нужно, чтобы он не только взял деньги, но и сказал что-нибудь, что можно будет предъявить на суде. Иначе выйдет, что мы схватили невинного человека, а деньги — случайная передача. Я не для того тащил людей в эту мокрую дыру, чтобы потом меня же обвинили в самоуправстве.

— Герман Петрович, послушайте! — я понизил голос. — Сычев не «невинный человек». Если вы будете ждать, пока он начнет ее душить или стрелять, будет поздно. Возьмите его, как только деньги перейдут из ее рук в его. И все. Это не трусость, а здравый смысл.

Митяй, стоявший рядом, переминался с ноги на ногу и наконец не выдержал:

— Герман Петрович, Аркадий дело говорит, — сказал он. — Если он почувствует, что представление провалилось, он может взорваться. Лучше перестраховаться.

Следователь хмыкнул, смерил нас обоих тяжелым взглядом, затем вытащил часы на цепочке, щелкнул крышкой.

— Время без четверти десять. Лиза должна была появиться к девяти. Где она? — спросил он, не обращаясь ни к кому конкретно.

Вопрос повис в холодном воздухе. Мы невольно посмотрели в сторону тропы, но та была пуста.

— Если она не придет… — медленно произнес Герман Петрович.

— Придет, — неожиданно уверенно ответил Митяй. — Я ей верю. Она, может, и шальная, но не дура.

Следователь ничего не ответил. Он поднял воротник выше, поежился и отошел к стене мельницы, где было чуть суше. Я остался стоять, вглядываясь в темноту.

Вдруг с чердака мельницы донесся едва слышный шорох, затем короткий свист, один раз, резко. Все замерли.

— Он идет, — прошептал Митяй.

Герман Петрович мгновенно преобразился. Подобрался, как зверь перед прыжком, и махнул рукой своим людям, давая сигнал занять позиции.

— Всем тихо. Без моей команды ни шагу. Ждем девку. И молитесь, чтобы она не опоздала.