АдвокатЪ - 3

Глава 1

«Не только Павел умеет переобуваться в прыжке», — подумал я, разглядывая своих собеседников в таком совершенно неожиданном ракурсе. Сычев прямо-таки лучился добродушием и где-то даже гордостью, словно приглашал разделить с ним его радость. Никифорова излучала обаяние и опаляла меня пылкими взглядами. Никита Кочкин, откинувшись на спинку стула, был безмятежен и самодоволен.

Прямо-таки другой мир, совсем не тот, в котором жил Аркаша до настоящего момента. Небрежная роскошь, безмятежное дружелюбие и немного нервная легкость.

На неокрепший ум парня, которого год держали «в черном теле» должно убийственно подействовать.

— С вашего позволения, я пообедаю, — сказал я, опуская ложку в щи. — А то суп остынет.

А пока ем, послушаю. Интересно, что связывает этих моих жуликов со старым приятелем Аркаши? Вряд ли они полноценные подельники, он все же здорово моложе, да и как-то не бьется их деятельность с политикой. Впрочем, выводы делать пока рано.

— Bon appétit, Аркадий Ильич, — с француским прононсом проворковал Сычев, наклонился ближе и понизил голос до заговорщического шепота. — Я понимаю, молодой барин, что меж нами когда-то пробежала черная кошка недопонимания, я всегда говорил: у этого мальчика сердце льва и ум, острый как бритва. Вот и мадемуазель Дария не даст соврать…

— Господин Сычев, вы пугаете молодого человека своей экспансивностью, — рассмеялась Никифорова. Простите нас, бога ради. Эти волжские туманы навевают такую скуку, что встреча с по-настоящему умным человеком — настоящий праздник. И между прочим, он не врет! Он действительно много раз восторгался вашим умом. Правда, не всегда в приличных выражениях, если вы понимаете, чем я…

Вся компания весело рассмеялась, Никита подвинул стул ближе к столу и расправил плечи.

— Господа, вы бесцеремонны, — заявил Никита, словно не он буквально минуту назад махал им рукой, приглашая к нашему столику. — Мы тут предавались воспоминаниям о высоких материях, о Писареве и духе свободы, а вы врываетесь, как… как буржуа в булочную.

— Да бросьте, Никита, — усмехнулся Сычев, подзывая официанта. — Ваша свобода и мой коммерческий интерес давно спелись, как два соловья. Любезный, нам графинчик рябиновой на коньяке, той самой, прошлогодней. И расстегаев с налимьей печенкой — мадемуазель Дария их обожает, хотя и скрывает, — затем он снова повернулся ко мне. — Аркадий Ильич, я вас очень хорошо понимаю. Вы юны и горячи, возможно, вам сложно сейчас поверить, что я действительно не питаю к вам ровным счетом никаких недобрых чувств. Нет-нет, не отвечайте, не прерывайте трапезу. Просто выслушайте. Я действительно какое-то время назад был на вас зол. Да что там! Право слово, я был в ярости. Но сегодня, после того, как Дарья Павловна рассказала о том, что случилось на суде, я восхищен! Да-да, не кривитесь! Я восхищен и посрамлен!

— Не слушайте его, Аркадий Ильич, — Никифорова протянула руку и коснулась моей руки. — Он финансист, а у них, говорят, вместо сердца — арифмометр. А мне вот интереснее другое. Никита говорил, вы пережили… травлю? Несправедливость? Это ужасно. Уж я-то знаю, как мир жесток к тем, кто остался без защиты. Но знаете, в этом есть и сладость — вы теперь совершенно свободны. Вам нечего терять, а значит, вы можете взять от жизни все.

Воркующий голос Дарьи обволакивал и гипнотизировал. Ее пальцы деликатно касались моей руки, она подалась вперед, как бы невзначай выставив напоказ свое декольте.

— Вот именно! — горячо включился в разговор Никита. — Я говорил Дарье Павловне, что ты человек с потенциалом. Не кисейная барышня, не золотая молодежь, а характер. Нам всем здесь, в этом сонном царстве, не хватает воздуха.

Я не спеша ел свой суп, вприкуску с замечательно вкусным расстегаем. И переводил взгляд с одного лица на другое. Интересная, однако, у них сложилась компания. Аркашин приятель Никита всем своими видом старается показать, что именно он в этой компании главный. А Сычев с Никифоровой обмениваются во время его реплик ироничными улыбками. Но не спешат его разубеждать.

В этот момент подоспел официант. Он поставил на стол хрустальный графин, янтарно блеснувший в свете газовых рожков. И еще одну тарелку с расстегаями. Ловким движением извлек из графина граненую пробку и наполнил крохотные цветные рюмки.

— Ну что, Аркадий Ильич, может быть объявим мировую? — прищурился Сычев. — Право слово, нам совершенно незачем враждовать, тогда как из добрых отношений мы оба сумеем извлечь массу пользы.

— Пожалуй, я воздержусь, — ответил я. Не столько из-за того, что мне не хотелось пить алкоголь в подобном обществе, хотя и поэтому тоже. Но гораздо больше мне хотелось услышать, как Сычев отреагирует на отказ.

— А вы мне нравитесь все больше и больше, — расплылся в улыбке Сычев. Лихо опрокинул в рот содержимое рюмки и надкусил один из расстегаев. — Учитесь, Никита! Принципиальность в наши дни становится очень редким явлением.

— Пф, господин Сычев! — Никита небрежно взмахнул рукой. — Не вам говорить мне о принципиальности…

— Ваше здоровье, Аркадий Ильич, — бросив на меня жгучий взгляд из-под ресниц, прговорила Никифорова и пригубила напиток. — Господин Сычев, вы не запамятовали? У нас сегодня еще есть кое-какие дела!

Сычев эффектным жестом извлек из кармана своего клетчатого жилета часы-луковицу, приподнял бровь, будто удивляясь тому, что увидел на циферблате и с укором посмотрел на Никифорову.

— И вы, мадемуазель Дария, еще обвиняете мое сердце в схожести с арифмометром! — театрально воскликнул он. Потом опять наклонился ко мне. — Аркадий Ильич, я не оставлю попытки развеять возникшее между нами недопонимание. Но сейчас я и правда вынужден откланяться.

Он поднялся на ноги, поправил щегольской сюртук и галантно подал руку Никифоровой. Та положила тонкие пальцы на его локоть и повернулась к Никите.

— Передайте господину Ксанфу мое почтение, — проворковала она. — Эти расстегаи выше всяческих похвал!

Парочка мошенников шагнула к выходу, но тут Сычев обернулся.

— Ах да, совсем вылетело из головы! — он одним движением выхватил из внутреннего кармана небольшой конверт. — Одна барышня слезно просила меня передать вам это. И вот теперь мы удаляемся…

Сычев положил на стол передо мной конверт, на котором изящным почерком с завитушками было написано: «Аркадию от Анны Г.»

Я проводил их взглядом до самого выхода. Не касаясь пока что конверта. Когда дверь за ними захлопнулась, Никита наклонился ко мне.

— Я знаю, что ты мне сейчас скажешь, — вполголоса проговорил он. — Ты смотришь на меня и думаешь: «Никита связался с жульем. Продался с потрохами». Да? У тебя все на лице написано, мой друг. Ты всегда был чудовищно прямолинеен. — Он хмыкнул. — Но ты ошибаешься. Видишь ли, я этих господ… использую. Да-да, не делай такие глаза. Именно использую. Сычев уверен, что купил меня с моими идеями, как покупают породистого пуделя для забавы. А Дария думает, что я — ее очередная живая игрушка, мальчик из хорошей семьи, которому льстит близость к пороку. Пусть думают. Они ведь не знают, что их деньги — это всего лишь средство. Грязный металл, который пойдет на святое дело. Типография, бумага, паспорта… ты понимаешь, о чем я? А когда мы сделаем то, что должны, я отшвырну их, как… как окурок.

Я приподнял бровь, провоцируя его продолжать.

— Вот только не надо припоминать мне Лаврентьева! — поморщился Никита. — Я прекрасно помню, что ты его сразу раскусил. Это же ты сказал, что этот гусь донесет при первом удобном случае… А я был ослеплен! Я был ослеплен. Мне казалось, что я хитер как Улисс. Что я приручил этого жирного хомяка. Он платит — мы делаем вид, что он наш. Отличная комбинация! Нет-нет, теперь это в прошлом! Я тогда понял главное. Нельзя доверять таким людям. Нельзя допускать, чтобы они чувствовали себя в безопасности. Лаврентьев думал, что купил нас за пирожки и целковые, а когда запахло жареным, решил, что его собственная шкура дороже. Я извлек урок, клянусь тебе. Именно поэтому сейчас я на коне. Сычев и Дария — это тот же Лаврентьев, только в сотню раз опаснее и умнее. Я знаю, что они замышляют какую-то игру. Знаю, что они вертят мной, как хотят. Но именно в этом и заключается мой план. Я пью их шампанское, ношу их подарки, позволяю им считать себя их пешкой. А сам тем временем собираю досье на каждую их аферу. Я выверну им карманы и заставлю служить уже нашей идее. Понимаешь? В прошлый раз урок состоял в том, что нужно быть сильнее. И теперь я сильнее.

Он нервно рассмеялся. Смех прозвучал слишком высоко и сорвался в кашель.

— Ты только не думай, что я прошу тебя одобрить это. Я знаю, ты всегда был чистоплюем. Но и ты пойми, сидя под пятой опекуна, ты ничего не изменишь. А я меняю. Пусть медленно, пусть через грязь, но я двигаюсь к цели. И эти двое… они просто жирный керосин для нашего пламени.

Глаза Никиты фанатично блестели. Он смотрел на меня с такой яростной надеждой, словно хотел увидеть в моем лице что-то. Не одобрение даже.

Прощение? Щеголеватый анархист Никита сейчас пытался выторговать у Аркаши его прощение?

Сейчас бы как нельзя более кстати пригодилась память Аркаши. Хоть какой-то намек или тень его былой эмоции. Но после тарелки наваристого супа и трех вкуснейших расстегаев прежний Аркаша не подавал из глубины сознания никаких знаков.

Слушая пламенные речи Никиты, я пришел к выводу, что Сергей Аполлонович в его отношении был прав. От подобных людей действительно лучше держаться подальше. Нет необходимости досконально выяснять, что именно случилось в гимназии, нынешняя ситуация прозрачна и так. Никита хочет возобновить былую дружбу. И даже не просто хочет, а жаждет.

Если руководствоваться здравым смыслом, для меня это не очень хороший вариант развития событий. Потому что у меня нет никакого желания примыкать к каким-либо политическим течениям, особенно тем, которые кружат юные головы, заставляя таких вот, как Никита, влезать в самые что ни на есть грязные дела. И все во имя свободы…

Однако грубо оборвать его и уйти — тоже нерациональное решение. «Кукловоды» явно подобрали к нему подходящий «ключик». Значит он может послужить той ниточкой, которой я смогу воспользоваться, чтобы размотать этот «змеиный клубок» так, чтобы ни одна гадюка из него не уползла в тень.

Никита расценил мое молчание как осуждение, и взгляд его стал тревожным. Он снова подался вперед. Но не успел он открыть рот, чтобы что-то сказать, я заговорил.

— Знаешь, Никита — я придал голосу философски-глубокомысленные интонации — Когда мы сидели на том чердаке, я смотрел на тебя и думал: «Этот человек будет либо святым, либо дьяволом». Ты и сейчас такой же. Абсолютный. Не терпящий полумер.

Я сделал паузу и рассеянно посмотрел на часы на стене. Четверть седьмого. Пора было уже заканчивать нашу встречу. Но уйти следовало так, чтобы Никита ни в коем случае не решил, что я хочу от него отделаться.

— Ты блестящий тактик, Никита, — продолжил я. — Твой план с досье на Сычева — это сильно, этого Лаврентьев с его пирожками бы точно не придумал. Возможно, впервые в жизни ты играешь свою игру, а не чужую. И я… я рад, что ты меня нашел. Правда рад.

Я похлопал Никиту по плечу и подмигнул. На лице его появилось облегчение, твердо сжатые губы расслабились и сложились в слабую улыбку.

— Послушай, Аркадий… — начал он.

— Нет, подожди, — перебил я. — Тебе ни в коем случае нельзя попадаться возле моего дома. Если мой опекун хотя бы заподозрит, что мы виделись, он будет в ярости. Я сам тебя найду. На неделе. Договорились?

Я протянул ему руку. Он дернулся, словно хотел схватить ее сразу же, но сдержался, выдержал образ. И ответил на рукопожатие неспешно, как будто с ленцой.

— И спасибо за обед, — сказал я. — Следующее угощение за мной.

Я похлопал его по плечу и направился к выходу.

На улице, глотнув сырого весеннего воздуха, я перевел дух.

«В интересную ситуацию вы угодили, Аркадий Ильич!» — весело подумал я. После победы вдовы на суде ко мне переменились буквально все. Сергей Аполлонович затеял процесс о признании меня дееспособным.

Павел Ефимович принялся перевербовывать помощником в свою несуществующую пока контору, Сычев распахнул дружеские объятия и начал мазать елеем. Теперь вот еще Никита… Которого я видел впервые, но интуиция мне подсказывала, что расстались Аркаша с Никитой вовсе не задушевными друзьями.

Словно пока я был на суде, все они сошлись за столом переговоров и единогласно вынесли решение с этого момента начать Аркаше льстить, засыпать комплиментами, в общем, добро причинять и ласкам подвергать.

Но вот договаривались ли они?

Никита прямым текстом сказал, что ведет свою игру. И он, скорее всего, не лжет.

А что Сергей Аполлонович? Сычев отдал ему указание «сменить пластинку» и он выполняет? Или тоже ведет какую-то свою игру?

Пока я этого не знаю. Но непременно выясню!

Пронзительный ветер с Волги напомнил мне, что все еще не май-месяц, и размышлять, стоя на улице — это так себе идея. Так что я ускорил шаг и двинулся в сторону Рябиновой улицы. Встреча с новым-старым приятелем и внезапно воспылавшие ко мне нежными чувствами «кукловоды» вовсе не заставили меня отказаться от моих планов.

Дом исправника Коростылева стоял на углу Рябиновой и Малой Садовой. Двухэтажный, с облупившейся штукатуркой, но все еще крепкий, как и положено дому, где квартирует власть.

Но взгляд всякого прохожего, а теперь и мой, неизменно упирался в крышу. Там, на коньке, вертелся знаменитый флюгер. Это был не жестяной петух и не стрела с розой ветров, а вырезанный из толстого кровельного железа ангел с трубой. Замысел, очевидно, был в том, чтобы ангел возвещал направление ветра. Однако исполнитель, видимо, не рассчитал веса, и фигура просела в пояснице, отчего ангел сложился в непристойной позе, напоминая подвыпившего мастерового, который пытается заглянуть в собственную печную трубу.

Стучать в парадную дверь значило нарваться на горничную, а то и на самого Коростылева, чего мне совершенно не хотелось. По слухам, исправник терпеть не мог сутяг и письмоводителей, считая нас крючкотворами.

В окне флигеля на первом этаже горел свет. Я подошел ближе, стараясь не ступать в грязные, разбитые колеи, и подобрал с земли горсть мелких, смерзшихся комьев щебня. Осторожно, чтобы не выбить стекло, я бросил один камешек в раму.

Тишина. Только флюгер наверху скрипнул, поворачиваясь к востоку.

Я бросил второй.

За мутным, засиженным мухами еще с прошлого лета стеклом мелькнула тень. Стукнул шпингалет, и створка со скрежетом отворилась внутрь.

— Это ты, — сказал он без удивления, но и без тени радушия. — А я уж думал, вы, по обыкновению вашего брата-стряпчего, забыл дорогу.

— Я же обещал, — я стряхнул с рук прилипшую грязь. — Суд окончен. И вот я здесь.

— Давай ко мне, — после паузы, сказал Митяй. — Только осторожно, лестница крутая. У меня тут не парадные покои.

Я прошел в комнату. Пахло кислым хлебом и сыростью. Обстановка была казенная, убогая: железная койка, застеленная солдатским одеялом, конторка у окна, заваленная бумагами, этажерка с «Сводом законов» и томиком Писарева. На столе чадила лампа без абажура.

— Что кривишься? — с вызовом спросил Митяй. — Хоромы не угодили?

— Это ты у меня еще не был, — фыркнул я.

— Так, ты вот что… В прошлый раз туману какого-то нагнал, что, мол, права не имеешь разглашать, и все такое, — хмуро глядя на меня проговорил он. — А сейчас что? Что-то поменялось?

— Так суд прошел, а дело осталось, — ответил я и прямо посмотрел Митяю в лицо.

— Слышал я уже про твой суд, — буркнул Митяй. — И как вдова Кузнецова на смех подняла, и как приказчика Дулина арестовали, и как ты грудью вдову защищать кинулся. Все управление до вечера только об этом и говорило.

— Значит мне не придется пересказывать, — усмехнулся я.

Митяй был напряжен и насторожен. И в отличие от всех предыдущих моих собеседников, вовсе не спешил источать мед и распахивать объятия.

Что было вполне оправданно, ведь я для ни слова ему пока что не сказал.

— Карты на стол? — первым предложил я.

— А как же дело вдовы? — губы Митяя скривились в горькой усмешке. — Или когда дело закрыто, секреты можно и выбалтывать?

— Речь пойдет не о ней, — качнул головой я. — А о неких шулерах и расписках, которые карточные долги в настоящие превращают.

— Прямо как в бульварном романе, — усмехнулся Митяй.

— Тогда давай такой линии и придерживаться, — парировал я. — Возьмем факты, которые нам известны, и будем выкладывать на стол по очереди. Словно в карты играем.

— И кто сорвет банк, тот что? — Митяй снова усмехнулся, но на этот раз усмешка прозвучала более искренне. Лед между нами начал понемногу ломаться.

— А ничего, — ответил я. — Пополам поделим, да пряников купим.

Тут Митяй прыснул и покачал головой.

— Знаешь, я за эти два дня сто раз, наверное, представлял наш разговор, а он все равно по какому-то третьему пути пошел, — сказал он. — Не зря мы с тобой в балагане познакомились.

— Ты начнешь или я? — спросил я.

— Давай ты, — вздохнул Митяй и отвел глаза. — А то боюсь, моих козырей надолго не хватит.

— Вот и проверим, — хмыкнул я. — Про то, что Кузнецов проиграл в суде, ты уже знаешь. Но проиграл он на самом деле гораздо раньше. В карты. И подписал долговую расписку, чтобы расплатиться с которой, ему нужно было продать лавку.

— Так по закону же карточные долги не… — начал Митяй и сразу замолчал. — Расписка была не карточная, так?! Что-нибудь вроде «на покупку пеньки, древесины и стада коров»?

— Твоя очередь, — сказал я. — Про расписку догадался или видел уже такие?

— Видел, — хмуро отозвался Митяй. — Известное дело. Попался один хитрый жук на горячем, хотел в скобяной лавке кассу обчистить, там его и взяли. И расписку у него такую нашли. Насели, мол рассказывай, что да как. А он уперся, мол, настоящая расписка, вот вам крест, хотел стадо коров купить. Как же, стадо коров… Куда ему стадо, он угол снимает у вдовы в Рыбацкой слободе… А Герман Петрович тогда сказал, что дело ясное. Мол, в карты проигрался, вот ему и всучили расписку эту.

— А фамилия там была, часом, не Мазурин? — спросил я.

— Что еще за Мазурин? — насторожился Митяй.

— Погоди, ты еще свою карту не выложил, — хитро прищурился я. — Что за хитрый жук? Что было в расписке?

— Ты про свою расписку тоже не сказал! — огрызнулся Митяй.

— Считай, что сказал, — хмыкнул я. — Так кто был кредитором того хитрого жука? Мазурин?

— Ну, Мазурин, — согласился Митяй. — Только толку-то? Пшик это один, а не карта. Нет никакого Мазурина. В природе не существует… То есть, существует, вот только тот Мазурин должен сейчас на поселении в Сибири проживать, а вовсе не по Заволжску разгуливать.

— Откуда информация? — спросил я.

— Герман Петрович сказал, — хмыкнул Митяй. — Так, между делом. Мол, фамилия говорящая. Мазурин, мазурик. А взялись искать этого Мазурина, так не нашли никого. И жук этот наш не раскололся, где в карты играл.

— Где ваш жук играл не скажу, а Кузнецов играл в Клубе Приказчиков, — сказал я, пристально глядя в лицо Митяя.

Тот присвистнул.

— Эвона как… — покачал головой. — Значит, следующая карта опять моя, раз ты про Клуб Приказчиков сказал… Значит, Кузнецов этот твой задолжал жуликам и решил вдову обобрать, чтобы с долгом расплатиться. Получается, твоего Полотно он по башке и тюкнул?

— Может и он, а может и нет, — покачал головой я. — Ты же следователь, понимать должен, что таким делам доказательства нужны.

Мы спорили, разговаривали, раскладывали факты так и эдак. Выдвигали версии, аргументы и контраргументы. Знал Митяй действительно не особенно много, как он и предупреждал. Но живая беседа всегда помогает взглянуть на историю под другим углом. Под которым раньше в голову бы даже не пришло.

— На что им лавка, раз они в карты людей жулят? — спросил он.

— Лавка с пустыми ящиками, — напомнил я.

— Аферу какую-то планируют, не иначе, — добавил Митяй. — Сорвут куш, и по тапкам!

— Понимаешь теперь, почему я тогда в Балагане не хотел ничего говорить? — хмыкнул я.

Митяй насупился и промолчал.

— Брать их надо, — сказал он. — Только Герман Петрович мне не поверит, а у меня руки коротки.

— Придумаем что-нибудь, — сказал я. — Только надо выяснить, что за аферу они планируют, и взять их на горячем.

Расстались мы уже во вполне приятельских отношениях ближе к полуночи. Оказавшись в непроглядном мраке заволжской улицы, я решил, что визит к земскую больницу придется все же отложить на завтра. Тем более, что с неба начал накрапывать дождик.

Вернувшись домой, я зажег свечу и достал из внутреннего кармана конверт, который жег меня с самой встречи с Сычевым. Пламя свечи бросило на гладкую дорогую бумагу оранжевые блики. Помедлив несколько мгновений, я решительно сломал сургучную печать и развернул конверт.

Глава 2

«Дорогой мой брат, Аркадий Ильич!

Пишу тебе, движимая самой горячей сестринской любовью. Не удивляйся, что письмо передано через господина Сычева. Это человек прекрасной души, которому я безмерно обязана. Прошу тебя, доверяй ему, как нашему покойному батюшке — пусть земля ему будет пухом.

Не верь сплетням о моем положении. Я совершенно счастлива и свободна в своих решениях. Мой попечитель, господин Морозов, бережет меня, словно ту самую фарфоровую куклу с голубыми глазами из маменькиного шкафа. Надеюсь, ты помнишь эту куклу. Господин Морозов — тот самый друг, о котором отец всегда мечтал для нашего дома.

Я вспоминаю наши детские годы в усадьбе. Помнишь, как мы играли в английские жмурки в старой гостиной? Ты всегда прятался за огромным дубовым буфетом, что стоял у северной стены, а я тебя находила по скрипу половиц. Эти безмятежные дни научили меня главному: всегда доверять без оглядки тем, кто ведет тебя за руку.

Храни тебя Господь. Почитай господина Емельянова — он воистину наш благодетель.

Твоя сестра Анна».

Я трижды перечитал письмо от этой незнакомой девушки, родной сестры Аркаши. Доверяй, почитай, благодетель… И не очень вроде бы уместные детские воспоминания. Фарфоровая кукла, английские жмурки, дубовый буфет в гостиной… Это больше похоже на шифр, чем на трогательные воспоминания.

И настоящий Аркаша с легкостью бы этот шифр разгадал. Например, у той куклы вовсе не голубые глаза, а карие. А в гостиной стоял не дубовый буфет, а вовсе даже книжный шкаф из красного дерева. И английские жмурки сестра всегда ненавидела, потому что темноты боялась. Или потому что отец считал игру непристойной, и слово «английский» вообще было в нашей усадьбе под запретом.

— Всегда доверять без оглядки тем, кто ведет тебя за руку… — вполголоса проговорил я. Учитывая ситуацию, в которой я получил это письмо, это либо крик о помощи, либо предостережение. Либо и то, и другое. Мне нужно попасть в нашу усадьбу, чтобы это выяснить.

Я еще раз по памяти восстановил сцену нашей встречи с Сычевым и Никифоровой.

Все эти доверительные речи, признания в приязни, неприкрытую лесть.

Цели такой демонстрации прозрачны — они хотели, чтобы я подумал, что стал для них ценным сам по себе, что они признали мои заслуги и что они готовы взять меня за руку и повести в мир роскоши и свободы из того ада, в котором находился Аркаша в последний год.

Можно допустить, что они действительно могли решить, что я могу быть им полезен. Вот только это никак не меняет главного — они хитрые и наглые мошенники. Которые обирают людей, жульничают и устраивают аферы.

И совершенно неважно при этом, какое именно отношение к Аркадию Ильичу Голеневу они при этом демонстрируют — подчеркнуто враждебное, как раньше, или льстиво-дружелюбное, как сейчас.

Нынешняя ситуация выглядит более удобной, потому что получить информацию об их будущих планах станет проще.

Но это только так кажется. На самом деле, подобное положение вещей много опаснее. И потребует от меня прямо-таки ювелирнейшей точности, чтобы в тот момент, когда вся эта компания пойдет на дно, они не потащили туда за собой как меня, так и мою сестру.

И прежде всего надо понять, как и почему они ее удерживают. Нам нужно встретиться и поговорить без чужих глаз и ушей. И прежде чем я придумаю, как это устроить, мне придется играть в их игру, чтобы они думали, что подобрали ко мне верный «ключик».

Я посмотрел на перо и чернильницу. Следовало написать ответное письмо. Но не сейчас. Слишком поздний час, слишком тяжелый день. А мне потребуется вся моя внимательность и собранность.

Я отложил письмо в сторону, раскрыл свою папку и разложил на столе бумаги.

Перебрал материалы по делу Ведерниковой.

Суд прошел, но прежде чем поставить в этом деле окончательную точку, следовало убедиться, что в этом деле не осталось никаких хвостов. Я записал несколько вопросов, которые нужно обсудить «на блинах» у вдовы, куда я был приглашен.

Во-первых, как именно обстоят дела с продажей Кузнецова? В купеческих рядах говорили, что он продал свое дело быстро и дешево, но подробностей по этой сделке я не знаю, бумаг не видел. Если Кузнецов, пользуясь дарственной, продал сразу всю лавку, то в этом случае закон дает однозначный ответ — сделка ничтожна, потому что продавец распоряжался тем имуществом, которое ему не принадлежало. Понятно, что никакой закон сам не придет и это не объявит, это новая тяжба, которая может затянуться на долгие месяцы. Либо Кузнецов мог уступить в счет долга свою половину лавки, тогда у вдовы сейчас имеется новый компаньон… Технически, все эти вопросы меня уже напрямую не касаются. Если не учитывать тот факт, что эти самые «компаньоны» — это Сычев, Морозов и вся эта компания «кукловодов». Так что мой интерес в этом деле все же имеется.

Я поставил точку, отложив все эти вопросы до нашей встречи с Прасковьей Андреевной и перешел к следующему делу. Одному из тех, которые я откладывал до суда.

Итак, Лебедев и его «выписка» для получения страховки.

Хорошая новость была одна — «кукловоды» не получили за утопшего Карманова страховую выплату. Все остальное — плохие новости. Лебедеву либо придется признать свою халатность и некомпетентность, либо он окажется соучастником в попытке мошенничества. И в этом деле также по самые уши завяз Сергей Аполлонович. Который даже практически решил утопить Лебедева за то, что тот отказался признавать Таську беременной.

Я несколько раз перечитывал уже записанное и думал. Самым простым способом вывести Лебедева из-под удара была явка с повинной. Мол, был пьян, написал ерунду, прошу не учитывать, бла-бла-бла. Лебедев для города человек ценный, он доктор высокой квалификации, его, конечно, пожурят, но, скорее всего, в Сибирь не сошлют и в тюрьму не посадят.

Но суды подобного рода — дело непредсказуемое. Слишком от многих посторонних зависит его судьба. Судья может иметь на него зуб. Вскроется какая-то схожая махинация, и ее прицепят Лебедеву «паровозиким», «кукловоды» расторопно подсуетятся и спутают этот самый «простой план».

— Нет, Аркадий Ильич, как бы тебе ни хотелось поскорее спихнуть это дело и закрыть папку, мы, пожалуй, погодим это делать, — тихонько сказал я сам себе, ощутив прилив охотничьего азарта. Потому что это было не просто какое-то там дело о какой-то там страховой выплате по утоплению какого-то там Карманова. Это было одна из афер «кукловодов». И мне, конкретно мне, Аркадию Ильичу Голеневу, придется разобраться во всем этом с самого начала.

Что за Карманов?

Как утоп?

Откуда взялась страховка?

Если был родственник, опознавший тело, почему выплату получает Мазурин?

Я записал все эти вопросы. Подумал с минуту и пришел к выводу, что мне опять есть, чем занять федькину команду. Пожалуй, можно даже их разделить. Сеньку, как самого болтливого, отправить узнать, что про этого Карманова болтают, а Гришку, как самого упертого, послать искать остальную родню и выяснить, много ли этой самой родни…

А остальные двое…

Я перелистнул страницу.

Рыбацкая слобода и лодочный сарай. Что-то Федька обещался разузнать подробности о прошлом владельце, но как-то помалкивает. Надо освежить его память. И для усиления отправить с ним Витьку Куницу, он хорошо справляется с нестандартными задачами. А то про Семена Слепнина, над чьей бывшей лавкой сейчас красуется вывеска «Торговый дом Морозова», тоже говорили, что он в Симбирск подался. А он на паперти сидит, в фальшивой бороде и в печали. Так может и тот бобыль-рыбак тоже где-то… сидит. И, кстати, можно к этому же делу пристегнуть ту тройку рысаков, за которую некий Морозов фантиками расплатился. Явно ведь одного поля ягодки…

И я посмотрел на свой личный-публичный дневник. Ох, как мне не хотелось сейчас ничего выдумывать! Хотелось уже задуть свечу, забраться под одеяло и вытянуть ноги. День был долгий и очень деятельный.

И суд, и старый аркашкин приятель, и Сычев с Никифоровой, и Митяй, и… Да и вообще скоро уже светать начнет!

Может, ну его? Задач и так передо мной немало, еще и выдумывать…

Я усмехнулся сам себе и решительно открыл страницу и написал.

«Боязно мне теперь, а вдруг я не справлюсь с имением-то своим? Хоть бы помог мне кто, посоветовал. У Сергея Аполлоновича боязно советов спрашивать…»

Усталость усталостью, но пока я живу здесь, это бумажное прикрытие мне необходимо. По какой бы причине Сергей Аполлонович не решил меня «на волю отпустить» раньше срока, вряд ли он прямо сейчас перестанет шарить в моих вещах. Если не будет новых записей, он может всполошиться и примется глубже копать.

Время до обеда в конторе прошло на удивление быстро. Сергей Аполлонович был весел, даже временами мурлыкал под нос песенку. Не придирался к Павлу, хоть тот был в своем репертуаре — вместо работы только делал занятой вид, а при любом удобном случае удалялся к буфету, чтобы налить себе очередную порцию кофию. Меня лишний раз не цепляли, о делах имущественных Сергей Аполлонович пока что не говорил. Дал мне задание разобрать пару архивных папок, но проверять исполнение не стал.

В общем, благодать, да и только.

После полудня я решил проверить границы этой благости, честно сообщив, куда и зачем я собираюсь идти.

— Сергей Аполлонович, — сказал я, водрузив на место тяжеленную архивную папку. — Вчера после суда вдова Ведерникова пригласила меня на блины. Вы дозволите мне нанести ей визит?

— Было бы невежливо отказываться, Аркадий Ильич, — кивнул Сергей Аполлонович. — Конечно же, ступайте.

Он явно хотел еще что-то добавить, но передумал и замолчал.

— А после я хотел бы навестить Александра Сергеевича, — негромко добавил я. Павел на этой моей фразе сделал вид, что ужасно занят и не расслышал. Зато Сергей Аполлонович оживился.

— О, это непременно нужно! — сказал он и достал из конторки запечатанный конверт. — И раз такая оказия, передайте его высокоблагородию Лепнину мое послание. Надеюсь, скромное пожертвование поможет Александру Сергеевичу…

— Лепнину, Сергей Аполлонович? — переспросил я.

— Аристарху Львовичу, запамятовал? — ответил Сергей Аполлонович. — Он заведует нашей земской больницей.

— Ах да, точно, — кивнул я, забирая конверт. — Разумеется, все передам.

"Какой удивительно покладистый Сергей Аполлонович сегодня, - подумал я. - Будь я настоящим Аркашей, меня бы такое, пожалуй, порадовало". Но Аркашей я не был, так что четко отметил про себя этот факт. Или Сергей Аполлонович уже получил, что хотел. Или уверен, что я буду делать именно то, что ему нужно.

Я вышел из конторы и быстрым шагом направился к Ильинке. Наступил апрель, и солнце, будто подсмотрев на календарь, начало припекать совсем уже по-весеннему. Подсохли лужи и грязь на дорогах, остатки куч снега еще прятались в тени, да и Волга еще не вскрылась, но в воздухе определенно ощущался весенний уверенный поворот на весну.

Пахло свежеиспеченным тестом и топленым маслом — запах, совершенно не вязавшийся с постным мартовским днем и потому особенно дразнящий. Сама Прасковья Андреевна уже стояла на пороге столовой, одетая по-домашнему, но всё ещё в тёмном, вдовьем, с белым кружевным воротничком. Лицо её, вчера ещё то испуганное, то яростное, сегодня осветилось мягкой, почти девичьей улыбкой.

— Аркадий Ильич, я вам так рада, проходите скорее! — сказала она, провожая меня в столовую. — Не побрезгуйте постной трапезой. Правда, ради такого гостя и такого случая я позволила себе маленькое отступление. Бог милостив, простит.

В столовой уже был накрыт стол. Посередине возвышался пузатый самовар, начищенный до солнечного блеска. Рядом — блюдо с горкой румяных блинов, от которых поднимался пар, плошки со сметаной, вареньем, топленым маслом, тарелка с малосольной волжской стерлядкой, графинчик с клюквенным морсом и, в нарушение всех постных уставов, небольшой штоф с домашней вишневой наливкой. Она усадила меня во главе стола, сама села напротив и принялась хлопотать: подкладывать блины, подливать морс, пододвигать угощение.

— Прасковья Андреевна, — заговорил я, управившись с первыми несколькими блинами. — вы, право, слишком добры. Я всего лишь исполнил свой долг. Но как вы себя чувствуете после вчерашнего? Я, признаться, до сих пор под впечатлением.

Вдова отложила салфетку и, помолчав, ответила с той спокойной откровенностью, на какую способны люди, пережившие большое потрясение и уже перешагнувшие через него:

— Чувствую я себя так, Аркадий Ильич, словно камень с души свалился. Но вместе с тем и понимаю: самое трудное только начинается. Иван Трофимович, царствие небесное, оставил мне не только наследство, но и целое дело. Пароходы, хлебная ссыпка, лесные склады… Это ведь не просто имущество — это живые люди, приказчики, капитаны, лоцманы.

Она взяла паузу, отпила из чашки и продолжала уже деловито, с той практической сметкой и деловым азартом, которые я уже видел в тот раз, когда застал ее над купеческими книгами и документами.

— Теперь, когда суд подтвердил мои права, я первым делом найму толкового управляющего — честного, из местных, чтобы я могла за ним приглядывать, — продолжила она. — Но главные решения оставлю за собой. Второе: пароход «Волгарь» требует срочного ремонта, я уже списалась с заводом в Сормове, чтобы до открытия навигации его починили. Третье: хочу открыть ещё одну ссыпку в Самаре, там хлеб дешевле, а перевозка водой до Рыбинска окупается вдвойне. Планов, Аркадий Ильич, столько, что ночами не спится. Но это хорошо. Это лучше, чем плакать в подушку. Иван Трофимович бы меня не осудил. Он сам всегда говорил: «Дело — лучшая панихида по купцу».

— Я очень рад это слышать, — сказал я, глядя на то, как вдова подкладывает мне на тарелку еще несколько блинов. — Но я хотел поговорить вот о чем. Помните сделку, которую заключил Кузнецов? Когда на вашей лавке взялись менять вывеску?

— Ах да, об этом… — вдова вдруг поднялась, подошла к дубовому бюро, м выдвинула ящичек. В руках у неё оказался плотный конверт из синеватой бумаги, без надписей, но заметно тяжёлый. — Вот. Мы с вами ни о чём не договаривались, да и не могла я договариваться, пока суд да дело. Но я своих долгов не забываю. Александр Сергеевич, дай Бог ему скорейшего выздоровления, получит свой гонорар особо. А это — вам. За труды, за мужество, за то, что вчера грудью заслонили. И за то, что не позволили опустить руки и сдаться. Вы, можно сказать, спасли меня. И расплатиться с вами я хочу по-купечески.

Я развернул конверт и заглянул внутрь. Там лежали ассигнации — новенькие, хрустящие, в сумме пятьдесят рублей. Согласно принятым расчетам, гонорар конторы за это дело составил бы максимум сто рублей. В губернском Симбирске или в столичном Петербурге было бы больше, там за громкие процессы именитые присяжные поверенные и в тысячах брали, но здесь в Заволжске гонорары конторы редко превышали сотню, если судить по архивным делам, которые мне попадались.

— Прасковья Андреевна, помилуйте… — покачал головой я. — Это слишком несоразмерно.

— Отчего же несоразмерно? — вдова улыбнулась и мягким, но непреклонным движением придвинула конверт обратно к тарелке. — Разве честь, которую вы проявили, измеряется жалованьем? Разве моя благодарность имеет цену? И если я, купеческая вдова, не умею быть благодарной, то грош мне цена в базарный день. Берите, не спорьте. Не то обидите.

Я заглянул в глаза Прасковье Андреевне и увидел в них такую искренность и твердость, что понял, что отказ и вправду будет обиден.

— Благодарю и принимаю, — сказал я. — И не как плату, а как знак вашего расположения, которым буду дорожить больше всяких денег. Но вы не ответили на мой вопрос.

— В некотором смысле это и был ответ, Аркадий Ильич, — сказала вдова. — Вчера вечером мне доставили послание от Всеволода Саввича Морозова. Который в изящных выражениях приносил свои извинения, что принял сделку этого жулика Кузнецова за чистую монету. Он заверил меня, что никаких претензий не имеет, чтобы я не держала зла, потому как он в этой афере участвовал только лишь по незнанию.

— Не захотел Морозов судиться, стало быть, — усмехнулся я.

— Не захотел, — покачала головой вдова. — И ведь, представляете, Аркадий Ильич, этот прохвост Кузнецов ведь ему не свою половину продал, а всю лавку! Размахивал дарственной, уверял, что дело вернейшее… Даже не знаю, как мне теперь быть. Кузнецов-то в тюрьме сейчас, а по этой лавке мы, получается, компаньоны все еще. Впрочем, ладно, это сейчас не ваша забота. Может, предложу ему выкупить его долю, и вся недолга.

— Вы собираетесь его навестить? — спросил я.

— Конечно, собираюсь, чего тянуть? — пожала плечами вдова. — Там и предложу. Ему сейчас деньги понадобятся, так что торговаться не будет…

В ее голосе и взгляде сверкнула сталь. Она явно не простила Кузнецова. И была полна решимости вернуть ему должок в полной мере, не удовлетворившись выигранным судом. И осуждать ее за это я не собирался — в конце концов, Кузнецов сам сделал свой выбор.

— Должоооок! — проскрипел из гостиной знакомый голос Проки. — Должооооок!

— Кстати, как поживает птица? — спросил я. — Не мешает вам?

— Ох, горластый он, конечно, — покачала головой вдова и засмеялась, снова возвращаясь из своей ипостаси уверенного дельца в заботливую хозяйку. — Но это ничего, с его появлением в доме как будто веселее стало. И детишки его обожают. Балуют, кормят, играют с ним. Неужели хотите забрать?

Лицо вдовы стало на миг испуганным.

— Нет-нет, — поспешил успокоить я. — Если не мешает, то пусть живет у вас.

«Его время еще придет», — подумал я.

Дорога к земской больнице в этот раз даже была кстати. После радушного купеческого гостеприимства продолжительная прогулка на свежем воздухе была очень даже кстати.

Кабинет заведующего оказался на первом этаже, но в противоположной стороне от приемного покоя. Я приоткрыл массивную дубовую дверь и заглянул в кабинет.

— Аристарх Львович? К вам можно? — спросил я.

За массивным письменным столом под зеленым сукном, заваленным бумагами, сидел сухощавый чуть сутулый человек лет пятидесяти. Усталые, но проницательные глаза, глубокие морщины на лбу и бородка клинышком. Подняв голову, он машинально погладил бородку и посмотрел на меня.

— А, это вы, Аркадий! — сказал он с таким видом, словно знал меня с самого рождения. Возможно, это так и было. — Проходите, голубчик. Прошу садиться, — указал он на стул, жестом смахивая с него воображаемую пыль. — С чем пожаловали? Как здоровье Сергея Аполлоновича?

— Сергей Аполлонович просили передать, — сказал я, положив перед ним конверт.

Заведующий взял письмо аккуратно, чуть наклонив голову вбок, чтобы свет из окна падал на бумагу. Распечатывал конверт длинным ногтем мизинца. Читал медленно, иногда беззвучно шевеля губами, изредка одобрительно кивая.

Увидев вложенное пожертвование, не выказал бурной радости. Поджал губы и сухо кивнул.

— М-да… Тронут, — коротко сказал он, откладывая купюру под мраморное пресс-папье. — Передайте Сергею Аполлоновичу мою искреннейшую благодарность. Средства сии пойдут на приобретение новых термометров и, возможно, перевязочного материала, который вечно в недостатке.

— Обязательно передам, — кивнул я. — Но также хотел спросить… как здоровье Александра Сергеевича?

Взгляд доктора неожиданно потеплел и тон сменился на гораздо более человечный.

— Сейчас состояние стабильно, — сказал он. — Жар спадает, сознание ясное, хотя слабость страшная. Мы его держим в отдельной палате, лучшей, какая есть, — бывшей ординаторской. Сестра там днюет и ночует. Питание усиленное: бульон куриный, яйца всмятку, кисель. Покой ему нужен абсолютный.

— Я могу его навестить? — спросил я с некоторым волнением.

— Не тушуйтесь, — Аристарх Львович поднялся. — Можете его проведать, но на пять минут и не утомляйте разговорами. Только помните: больной он крепкий, порода жилистая. Месяца через полтора будет снова чернила точить да бумаги ваши судейские тасовать. Голова теперь у него, правда, с заплаткой, но ум, смею вас заверить, останется таким же острым. Пойдемте, я велю вас проводить. И да, скажите своему опекуну — в письме он просил особого надзора, но у нас и без просьб все на совесть делается. Мы не полицейский участок, тут всякая жизнь дорога, без различия чинов и званий.

Я шел по гулкому коридору вслед за сгорбленной нянечкой. У двери в палату я на секунду замешкался и перевел дух. От воспоминаний о ночи, проведенной у постели своего напарника, по спине пробежал холодок. «Пусть он выздоровеет», — подумал я и толкнул дверь.

Эта палата была просторнее, к запаху карболки и хлорной извести примешивался аромат куриного бульона и чего-то фруктового. А у постели Александра Сергеевича сидел на табурете доктор Лебедев. Он обернулся, когда скрипнула дверь.

— Входите, Аркадий Ильич, — сказал он. — Я как раз собирался сегодня-завтра вас отыскать, а тут, видите, оказия как удачно сложилась…

От автора:

Речные волки Древней Руси. Жизнь стоит грош, а прав тот, у кого топор. Но опытный капитан-попаданец быстро докажет местным дикарям, кто на реке настоящий хозяин! https://author.today/reader/551371

Глава 3

— Да, отличная оказия, — входя, подтвердил я. — Но прежде… Александр Сергеевич? Вы меня узнаете?

На самом деле, вид у Александра Сергеевича был неважнецкий. Голова его забинтована так, что белые бинты спускаются до бровей. Лицо бледное, даже сероватое, с темными кругами у глаз. Губы пересохшие, потрескавшиеся, но не лихорадочные. Увидев меня, он попытался улыбнуться, но улыбка вышла слабой, чуть кривоватой, но искренней. Голос у него тихий, будто с трещиной.

— Рад тебя видеть, Аркадий… — сказал он, растягивая слова и слегка шепелявя от сухости во рту. — А я-то, признаться, думал, уж не в департаменте ли небесном меня ревизовать будут. Ан нет, выходит, наши земные конторы еще поскрипят.

Он протянул для пожатия руку, которая оказалась неожиданно горячей и вялой. Говорить ему было тяжело, он делал паузы через каждые две-три фразы, чтобы передохнуть и прикрыть глаза. Но сам факт, что он шутит, конечно, радовал. Шутит, значит выздоравливает.

— Как вы себя чувствуете? — спросил я, осторожно, чтобы не создавать шума, придвинув табурет ближе.

— Голова, Аркашенька… — он осторожно дотрагивается до бинтов кончиками пальцев. — Такое чувство, что меня посадили в чугунный котел, да и варят потихоньку. И звон. В левом ухе — будто колокольный звон, только глухой и монотонный. Днем еще терпимо, а к ночи — спасу нет. Лежу, бывает, и кажется, что вся Волга сейчас мне в ухо и выльется. Николай Степанович говорит: «Сосуды постукивают, привыкайте». А как привыкнуть, позвольте спросить? Лекарства дают, уколы какие-то, но туман в голове… Туман.

— Что последнее вы помните? — осторожно спросил я.

Взгляд Александра Сергеевича затуманился, потом он сморщился, словно от накатившей боли.

— Что с судом? — спросил он меня в ответ. — Николай Степанович сказал, что сегодня первое апреля, стало быть, вчера…

— Мы выиграли, Александр Сергеевич, — коротко ответил я. Утомлять подробностями Александра Сергеевича сейчас не стал.

— Выиграли, значит… — пересохшие губы снова растянулись в подобии улыбки. — Значит, я договорился-таки с Кузнецовым…

— Вы помните, как к нему ходили? — быстро спросил я.

— Помню, что собирался… — он качнул головой и снова сморщился от боли. — Не помню. Хоть убейте, ничего не помню. Помню, как из конторы вышел, считал еще, что извозчика брать не стоит, пешком дойду. Потом — словно ножом отрезало. Темнота. И уже здесь, в палате, очнулся. Бородатый фельдшер надо мной стоял и говорил: «Зрачок реагирует!» А что между этим — пустота.

Он замолк. В его голосе звучал почти мистический ужас человека, впервые столкнувшегося с беспамятством, а не просто сном.

— Обидно, знаете ли, — продолжил он, пытаясь усмехнуться, но вышла гримаса. — Словно кто-то взял и вырвал страницу из книги твоей жизни. Я так цепляюсь за эту черноту мысленно — и ничего. Какие-то обрывки, будто во сне падаешь, и шум… или крик? Может, это птица кричала? Или я сам… Николай Степаныч говорит, что это ретроградная… как его… амнезия. Обычное, дескать, дело при сотрясении мозга. Восстановится со временем. Но мне, право, страшно: я ведь там, может быть, лицо злодея видел? Смотрел ему в глаза за секунду до удара? А теперь — тьма. Вдруг это никогда не вернется?

Он сжал край одеяла. Затем, поняв, что разволновался и побледнел еще больше, он откинулся на подушки и закрыл глаза.

— Прости, Аркаша… Я, кажется, утомился, — чуть задыхаясь, проговорил он. — Ты заходи еще, сделай милость. С тобой я хоть на полчаса чувствую себя прежним, а не разбитым параличом экспонатом.

— Обязательно зайду, Александр Сергеич, — пообещал я, пожимая ему руку. — Отдыхайте. Пойдемте, Николай Степанович…

— Постой, — вдруг снова открыл глаза Александр Сергеич. — Цветы ведь… Цветы ведь у меня надо полить. Ты уж, пожалуйста, зайди ко мне. Ключ… Ключ-то в портфеле был, но запасной есть у Глафиры Никитичны, домовладелице. Обскажи ей, все как есть, она женщина сердобольная, впустит. А то ведь я тут долго еще буду, зачахнут ведь.

— Обещаю, Александр Сергеевич, — сказал я. — Позабочусь о ваших цветочках.

Он снова слабо улыбнулся, прикрыл глаза и провалился в сон.

— Идемте, Аркадий Ильич, — тихо сказал Николай Степанович. — Сон для него сейчас целителен даже больше, чем все уколы и пилюли.

Мы тихо вышли из палаты и направились к выходу. Пока мы спускались по ступеням и пересекали холл, Лебедев молчал, не глядя на меня.

Я не торопился затевать разговор, потому что дело все же деликатное, а стены, знаете ли, имеют уши. Но как только за нами закрылась дверь, я заговорил первым.

— Николай Степанович, давайте я сейчас быстро обскажу все, как есть, — сказал я. — А также какой у нас с вами есть простой путь и сложный путь.

Я вкратце изложил ему самое главное. Что местное отделение страхового общества было закрыто, и до восьмого апреля там никого не появится. И что самый простой для Николая Степановича сейчас путь — это написать явку с повинной, признав документ о своей экспертизе недействительным.

Лебедев поморщился и засунул руки еще глубже в карманы. Ход этот явно ему не нравился. Причина была понятна. Единожды он уже на суде подобным образом поступил. Но единичный случай — это вроде как ерунда. Если повторить ход, то явление станет системным. И репутации доктора будет нанесен непоправимый урон.

— Если это простой путь, то какой тогда сложный? — с печальной иронией в голосе проговорил он, не глядя на меня.

— Расследовать это дело, — ответил я. — Выяснить все обстоятельства. Найти этого родственника, который на опознании был. Выяснить подробности о семье утопшего. Понять, почему получателем выплаты стал этот Мазурин. Раскрыть аферу целиком, а не только ту часть, в которой вас принудили поучаствовать.

— Сегодня первое число апреля, — проговорил доктор, щурясь на закатное солнце. — Раз вы говорите, что страховщики вернутся восьмого, значит на это расследование у нас всего неделя.

— Именно так, — кивнул я. — Дороги весной — штука непредсказуемая, так что может и больше, но я бы рассчитывал на неделю.

— Но для чего нам это расследование? — губы доктора сложились в горькую усмешку. — Разве от того, что вы узнаете всю подноготную этого дела, мое участие уменьшится?

— Николай Степанович, давайте я вам на примере объясню, — сказал я. — Вот пришел к вам больной и показывает ранку на руке. Мол, болит, щиплет, сделайте что-нибудь. Вы ему эту ранку просто мазью намажете и отправите восвояси?

— Ну, батенька, сравнили, — хмыкнул Лебедев. — Я врач, а не сыскной агент. У меня, знаете ли, задача помочь, а не дознаваться.

— И все-таки? — прищурился я. — Умоляю, опишите ваши действия. Предположим, пришел мужик с пристани.

— Извольте, — Лебедев вздохнул и продолжил уже с профессиональной обстоятельностью, но все в той же своей монотонной манере. — Первым делом — анамнез, как мы говорим. Я его усажу и спрошу: «Где ты, голубчик, так руку-то располосовал?» Ежели он начнет плести, что укусила лягушка или домовой соломинкой ткнул, — я уж насторожусь. Потому как если он, скажем, лошадь скребницей чистил или с возней на бойне дело имел, — это одно. Это, не дай бог, сап или сибирская язва. А если это просто царапина от гвоздя на барже — другое, тут столбняк надобно из головы не упускать.

— То есть вы не просто на ранку смотрите? — уточнил я. — Вы всю его жизнь вокруг этой ранки выспрашиваете?

— А как же иначе? — пожал плечами Лебедев. — Я ж вам говорю — анамнез. Потом я начну эту ранку щупать. Я подниму ему рукав до локтя, а то и до плеча. Я должен понять, нет ли красных шнуров к лимфатическим узлам? Не пошла ли рожа? Если эти воспаленные тяжи пошли вверх — пиши пропало, будем резать и чистить, оставляя открытую рану, а не мазью залеплять.

Лебедев даже остановился, чтобы продолжить свой рассказ.

— Вот недавно тоже был случай, — в его монотонной речи даже нотки возмущения прорезались. — Приходит такой, а у него на руке — язвочка, маленькая, безболезненная. Он ее и за ранку не считает. А я вижу — это твердый шанкр, сифилис. И мазать его болтушкой — преступление. Его лечить надобно препаратами ртути, иначе он пойдет внутрь, сожрет нос и небо, и умрет он в горячке.

— Вот видите, Николай Степанович, — покачал головой я. — Вы должны заглянуть. Вы не можете просто так отпустить больного, даже если он упирается и говорит: «Барин, некогда мне, у меня барка не гружена».

— К чему вы ведете, Аркадий Ильич? — нахмурился Лебедев. — У меня не ранка. У меня должностное преступление и соучастие в мошенничестве…

— Именно! Ваша история сейчас — это та самая язвочка, — ответил я, глядя доктору прямо в лицо. — Вам страшно ее тревожить? Боитесь, что станет больнее? Но если мы сейчас просто смажем её «мазью» — отступными, протекцией губернатора или слезной жалобой, — гниение пойдет внутрь. Мы должны взять хороший свет и проследить все связи. Кто опознал тело? Почему выплаты получают Мазурин и Никифорова? Где остальные родственники этого Карманова? Это нити к лимфатическим узлам, если хотите. Если мы не найдем их, господин доктор, то эта криминальная… как вы сказали? Рожа? Так вот, она сожрет не только вас.

— Вы… вы, Аркадий Ильич, анатомируете мою душу сейчас без наркоза, — негромко кашлянув, произнес доктор.

— Это не душа, Николай Степанович, — серьезно ответил я. — Это просто диагноз. Душа у вас есть, и честь есть. А диагноз… давайте поставим его вместе и назначим верный курс лечения. Расскажите мне всё с самого начала. Без утайки.

С минуту Лебедев молчал, глядя на закатное солнце. Потом заговорил. Тихо, глухо и без выражения.

— Пятнадцатого марта Сычев явился ко мне уже после заката, — рассказывал он. — «Батенька, сказал он, выручайте, на вас вся надежа!» Дельце, мол, простое, выловили в полынье тело, черкните заключение по-быстрому, а то земского доктора мы до покоса ждать будем». И конвертик мне в карман сунул. Я согласился. Не из-за конверта этого, а просто день был непростой… Неважно. Вы просили без утайки, значит так и буду продолжать…

— Нет, Николай Степанович. Как раз это важно, — сказал я. — Что было в конверте и почему вы согласились?

— Двадцать пять рублей. Причину я пока предпочел бы оставить при себе.

Лебедев говорил, подробно описав холодный дощатый сарай при речной полицейской будке. Единственный фонарь — «летучую мышь», на широкой скамье — накрытое рогожкой тело. Двое понятых, первые попавшиеся трезвые обыватели. Городовой, письмоводитель с чернильницей и бумагами…

— Всем распоряжался становой пристав Порфирий Саввич Мятлев, — продолжал Лебедев. — Пожилой такой, грузный, с сиплым голосом, в шинели с поднятым воротником. Кивнул городовому, веди, мол. И в сарай зашел этот Карманов. Вертлявый такой, прическа напомаженная, а нос от холода красный. Тоже Карманов. Жюль, если мне память не изменяет. Пристав потребовал паспорт, вертлявый подал вид на жительство с пропиской. Пристав сличил приметы, велел письмоводителю занести все в протокол. Затем говорит: «Господин Карманов, подойдите ближе и смотрите внимательно. Извольте объявить, кто сей человек и откуда вам известен. А тот отчеканил, как по писанному. Викентий, мол, Силыч Карманов, шрам над правой бровью — это он в прошлом годе из Клуба приказчиков выходил да на крыльце поскользнулся. И перстень… вон, на левой руке, серебряный с чернью, „Спаси и сохрани“ — его обручальный.

Протокол. Дежурные вопросы, понятые. Дальше — очередь доктора. На этом моменте Лебедев запахнул пальто, и голос его зазвучал еще глуше.

— Я сказал: «Повреждений насильственных на теле не обнаружено. В лёгких вода и речной песок. Смерть последовала от утопления, предположительно в ночь на шестое марта, в состоянии алкогольного опьянения либо по неосторожности». Вскрытия я не делал, для страховой достаточно моей подписи и печати. Дальше пристав подписал протокол, объявил, что тело перевезут в покойницкую при земской больнице.

— И что произошло с телом дальше? — спросил я.

— Известно что, — пожал плечами Лебедев. — Ежели родственники за ним не явились, то через день, то есть, семнадцатого, его похоронили.

— То есть, точно вы не знаете? — уточнил я.

— Не знаю, — покачал головой Лебедев.

— А что насчет этого Жюля Карманова? — спросил я. — Вы с ним не встречались больше? Где его можно найти, чтобы расспросить?

— Не встречался, — снова покачал головой доктор, но потом посмотрел на меня. — Хотя, пожалуй, я знаю, где его можно отыскать. У него, знаете ли, на галстуке была заколка в виде театральной маски. И на лацкане роскошный бант с золотой искрой.

Он замолчал, словно этих признаков мне должно быть достаточно, чтобы что-то понять про этого Жюля.

— И что это должно значить? — приподнял бровь я.

— Ах да, вы, должно быть, еще слишком молоды, чтобы знать о подобных… гм… обществах, — сухо усмехнулся доктор. — Атрибуты Мельпомены выставляют напоказ только… гм… непризнанные гении из общества «Волжский Парадиз».

— Так он актер? — уточнил я.

— Я бы не хотел злословить, Аркадий Ильич, — отозвался Лебедев. — Поищите его в «Волжском Парадизе». Он среднего роста, худощав, на вид ему лет двадцать пять, и у него имеется особая примета — не хватает мизинца на левой руке.

— Договорились, поищу его в этом «Волжском парадизе», — кивнул я. — Может вы знаете еще и где он квартирует?

— Известно где, — с оттенком пренебрежения хмыкнул Лебедев. — В доме купца Сапожникова, что на Верхне-Набережной, аккурат над его же рыбным садком и колониальным магазином.

К этому моменту мы уже практически добрались до центра города. На своротке на Солянку Лебедев остановился.

— Аркадий Ильич, у меня есть… в каком-то смысле процедурный вопрос, — проговорил Лебедев. — Мне бы хотелось уточнить, каков статус нашего с вами дела? По младости вы не можете быть моим поверенным, однако я не могу не понимать, что вы собираетесь действовать в моих интересах…

Доктор замолчал, как будто пытаясь подобрать слова.

— Я вас понял, Николай Степанович, — ответил я. — Я собираюсь оказать вам услугу, а вас, разумеется, не может не волновать вопрос о стоимости.

— Вы очень проницательный молодой человек, — проговорил доктор.

— У меня есть предложение, — сказал я. — Вы не можете нанять меня как своего поверенного, но можете нанять меня как частного сыщика. В этом случае закон, конечно, не защищает вашу тайну, но я могу дать вам слово дворянина, что…

— Сыщика? — перебил меня доктор. — Как мсье Лекок?

— Лекок? — повторил я. В имени было что-то смутно знакомое, но сходу я его вспомнить не смог.

— Ну да, я знаю, я серьезный человек, и мне не пристало читать литературу такого толка, — усмехнулся Лебедев. — Но грешен, грешен. И «Петербургский листок» в подшивку собираю, и несколько отдельных книжных изданий Эмиля Габорио у меня имеется…

Ах вот оно что! Доктор, оказывается, любитель детективов. Что ж, тем лучше.

— Значит вам выпал шанс не просто читать детектив в газете, а самому стать его героем, — усмехнулся я. — Мы можем подписать договор без указания подробностей дела, которым я занимаюсь, чтобы эта бумага не скомпрометировала вас. А можем остаться в рамках устной договоренности. Что касается стоимости моих услуг… — я прикинул, вспомнив цены на услуги в конторе. — Вы покроете все мои расходы по этому делу — на бумагу, оплату соглядатаев, пошлины, чай или обед, если потребуется кого-то разговорить за столом. А в случае успеха удвоите эту сумму. Это и будет мой гонорар. Без необходимости сорить деньгами не буду.

— Извините, Аркадий Ильич, может показаться, что я сейчас придираюсь к мелочам… — с ноткой смущения сказал Лебедев. — Но что именно в этом деле будет считаться успехом?

— Полагаю, ваша лицензия, — ответил я. — Я не могу ручаться за то, куда именно приведет наше расследование, так что прежде всего буду держать в голове, что главная цель этого дела — сохранить вашу свободу, вашу честь и вашу практику.

Он медленно кивнул, потом посмотрел на меня. В глазах его вдруг блеснул азартный огонек.

— Я оплачу ваши расходы втрое, — сказал доктор. — Но вы будете посвящать меня во все, что вам удастся узнать.

— Договорились, — сказал я. — Так мне составить наш письменный договор?

— Нет нужды, — покачал головой доктор. — Я полагаюсь на ваше слово дворянина.

Лебедев зашагал к дому, а я некоторое время смотрел ему в спину. Его походка как будто даже слегка изменилась. В последнее время он ходил, как будто придавленный тяжелым грузом, сутулился, опускал плечи. А сейчас спина его распрямилась, он даже словно помолодел. Сложно сказать, что именно на это сработало — или то, что он впервые разделил с кем-то груз своей тайны, или то, что почувствовал себя героем детективного романа.

Я направился в сторону дома. В Заволжске сгущались сумерки, фонарщики уже вышли на свою вечернюю смену. Большинство лавок уже были закрыты, но в окна мастерской Миллера ярко светились. Я сунул руку во внутренний карман и коснулся конверта, полученного от вдовы. Как несовершеннолетний я не имел права без ведома опекуна открыть на свое имя счет в банке. Однако право на собственные средства у меня все же были. Деньги, полученные в дар или заработанные по закону я мог тратить на свое усмотрение, не ставя опекуна в известность. И первое же, что я могу исправить — это привести себя в должный вид. И раз уж я рядом, то нет смысла откладывать.

Я повернул в сторону швейной мастерской и решительно открыл дверь. Меня обдало жаром от гладильой машины, громко стрекотала швейная машинка, подмастерье портного даже, кажется, не услышал, как дверь распахнулась.

— Господин Миллер, прошу прощения за поздний визит, но я увидел в ваших окнах свет и подумал… — начал я.

Портной стоял, склонившись над раскроечным столом. Услышав мой голос, он выпрямился, уронив ножницы, и быстро заговорил.

— Аркадий Ильич, ради Бога, простите великодушно! Век себе не прощу, что заставил вас самих идти. Ноги уж моей не было б, кабы не срочность. И аршин новый припас, и журнал мод парижских глядел. А тут прибегают — у господина земского начальника брюки лопнули по всем швам перед званым вечером! Шутка ли? Еле умолил отсрочки до завтрева!

Я от его речи даже слегка опешил.

— Господин Миллер, да вы о чем? Какое «заставляли»? Я ведь без уговора, простите. Шел мимо, вижу — свет у вас. А вы тут казнитесь, будто я вас по векселю взыскиваю.

Миллер замер. Посмотрел сначала на мое недоумевающее лицо. Потом на свой заваленный работой стол.

— То есть, вы не по поводу своего костюма пришли? — осторожно спросил он.

— Как раз по поводу костюма, — кивнул я. — Вы в прошлый раз говорили, что хороший сюртук обойдется мне в восемь рублей, вот я и…

— Так я о чем и толкую! — всплеснул руками Миллер. — Прямо завтра с утра я собирался прийти в контору господина Емельянова, чтобы мерки снять.

— Подождите, какие мерки? — снова удивился я. — Я же вот только что пришел.

— Помилуйте, но вы ведь и задаток уже внесли! — развел руками Миллер.

Портной смотрел на меня с таким искренним недоумением, что в голову мою даже закралась мысль, не выпало ли у меня что-то из памяти. Ретроградная амнезия, как у Александра Сергеевича? Но ведь меня вроде никто по голове не бил.

— Господин Миллер, давайте-ка начнем сначала, — сказал я. — Только что я шел мимо вашей мастерской и увидел, что свет в окнах. Подумал, что хорошая оказия зайти и заказать себе сюртук, о котором мы в прошлый раз говорили. Теперь средства мне это позволяют. И вот я здесь. Давайте теперь вы расскажете толком, что за задаток и откуда взялся? Вы точно ничего не перепутали?

Миллер приосанился, чуть нахмурил брови и листнул свой журнал.

— Разумеется, я ничего не перепутал, — сказал он. — Вот я даже записал все должным образом. Без четверти десять, Голенев Аркадий Ильич, сюртук, жилет и брюки. И задаток, два золотых империала.

«Все страньше и страньше», как сказала бы Алиса в Стране Чудес», — подумал я. Сам я никакой задаток не вносил, более того, империалов пока еще и в руках-то не держал.

Но в магическое раздвоение личности я точно не верил, значит у этого есть другое объяснение.

— И что, я сам вам принес этот задаток? — спросил я.

— Так посыльный от вас принес, — ответил Миллер.

А вот, собственно, и объяснение этому недоразумению…

— И как выглядел этот посыльный? — спросил я.

От автора:

Я был профессором, читавшим лекции о древних людях. Теперь я – юноша в племени каменного века. И моё главное оружие – знания и опыт тысячелетий. https://author.today/reader/524258

Глава 4

— Молодой человек примерно ваших лет, высокий, стройного телосложеия, темные вьющиеся волосы до плеч… — начал описывать Миллер. — Имени своего он не назвал, так что… Аркадий Ильич, я по вашему лицу вижу, что вы узнали этого человека.

— Да, узнал, — кивнул я, размышляя. Узнать в этом описании Никиту Кочкина не составило особого труда. Неясно было только, от кого исходила инициатива такого щедрого подарка — от него самого или от кукловодов. Впрочем, значения это не имело, потому что принимать его я не собирался.

— Вы знаете, этот молодой человек оставил мне пожелания, касательно вашего костюма, — неуверенно продолжил Миллер.

— Это неважно, — покачал головой я. — Могу даже предположить, что он сказал. Что-нибудь про парижскую моду, лучшие ткани и столичный шик?

— Ммм, надо признать, что его гардероб подобран… довольно вызывающе, — произнес Миллер.

— Давайте я поставлю точку в этом недоразумении, — сказал я. — Господин Миллер, я не намерен пользоваться ни этим задатком, ни рекомендациями моего так называемого посыльного. И предлагаю вернуться к той точке, на которой мы с вами остановились, когда говорили о хорошем добротном сюртуке.

Миллер вздохнул с видимым облегчением, вытер тыльной стороной ладони испарину со лба.

— Однако… Что мне делать теперь с этим задатком? — спросил он, положив перед собой на раскроечный стол две крупные золотые монеты.

— Я не хочу ставить вас в неловкое положение, господин Миллер, — сказал я после секундного размышления. — В вашей книге два империала записаны под моим именем. Так что впишите следом, что задаток сей я забрал, отказавшись от первоначального заказа. И при встрече с моим так называемым посыльным я сам их ему и верну. А мы с вами сейчас сформируем новый заказ, более подходящий моему социальному статусу и роду занятий.

Лицо Миллера окончательно посветлело. Он перенес свой журнал на конторку, открутил крышечку чернильницы и быстрым росчерком вписал в книгу новую запись. Потом повернулся ко мне.

— Ну-с, в таком случае, давайте приступим, — сказал он с улыбкой. — К слову, у меня имеется отрез аглицкого сукна темно-синего цвета. Для кого-то крупнее вас его будет недостаточно, однако ваше на ваше сложение в самый раз придется…

Наблюдать за работой профессионала в любом ремесле — это истинное удовольствие. Он жестом пригласил меня на середину комнаты, где было светлее всего. Там, на чистом половике, он указал мне встать ровно.

— Ну-ка, скидывай свой сюртучишко, не побрезгуй, — уверенным тоном заговорил он. — Сейчас мы с тебя правильную мерку снимем. Руки по швам, дыши, но не надувайся. Разговор будет долгий и обстоятельный.

Он достал с полки истертую книжечку заказов, огрызок карандаша и полотняный сантиметр с медными заклепками. Началось священнодействие.

Сначала он обмерил грудь, чуть натянув сантиметр под лопатками. Записал. Затем талию, плечи, длину спины до пояса. Руки его двигались быстро, но бережно. Он что-то бормотал под нос: «Не сутулься… правое плечо чуток ниже, запомним…».

— Значит, так, — заговорил он, не прекращая измерений. — Фигура у вас юношеская, худая, но кость уже широкая, развернетесь к двадцати годам. Чтобы не выглядеть глистой в чехле, фасон выберем строгий, классический, это всегда в цене. Никаких тебе коротких модных пиджаков, только длинный сюртук, до середины бедра, благородного темно-синего цвета. Синий, он, брат, идет и в пир, и в мир, и в добрые люди.

Он взял сантиметр и начал обмерять руку от плеча до запястья.

— Лацканы сделаем умеренные, не бархатные, а из того же сукна, с аккуратным шелковистым отливом. Сюртук должен сидеть так, чтобы ты его накинул и забыл, что он на тебе есть. Нигде не тянуло, не морщило. На это уйдет не меньше трех примерок, дело тонкое. Жилет закажем из того же материала, что сюртук, но спинку сделаем из атласа, шелкового, под цвет.

— А брюки? — я повернулся к Миллеру.

Портной уже опустился на одно колено, снимая мерку длины ноги. Он усмехнулся:

— Брюки нынче носят навыпуск, без штрипок. Это удобнее и современнее, чем заправлять в сапоги. Сошьем из легкой серой шерстяной фланели, в мелкую, едва заметную полоску.

Он поднялся с колена, кряхтя, и сделал последние пометки в книжечке. Затем снял очки и пожевал дужку, разглядывая меня словно чистый холст.

— Итого, сударь мой, по цене выйдет так: сюртук с полной обработкой — восемь, жилет — три, брюки — пять с полтиной. Итого шестнадцать рублей и пятьдесят копеек.

Я молча кивнул в знак согласия, достал из внутреннего кармана конверт и отсчитал нужную сумму.

— Еще мне нужен ваш совет, господин Миллер, — сказал я. — Одного только хорошего костюма недостаточно. Вы знающий человек, можете мне подсказать, где мне обзавестись рубашками, исподним и прочими аксессуарами, чтобы меня и как липку не ободрали, и качество при этом было пристойное?

— Присядем, — Миллер провел меня к небольшому столику у окна и усадил на мягкий пуфик. И заговорил уже не как мастер с заказчиком, а как умудренный опытом дядька с племянником. — Исподнее и рубашки. Забудьте дорогу в ряды к купцам-барышникам, там берут втридорога. Ступайте в Старый Гостиный двор, в лавку к купцу Герасимову, что в углу, под вывеской с золотым гребешком. У него товар для среднего сословия, без обмана. Белье берите голландского полотна, оно и тело дышит, и стирку держит. Рубашек купите три: две дневных, строгих, с пристяжными воротничками — одну белую, другую в бледно-голубую полоску. И одну парадную, с грудью-манишкой чуть пожестче.

Он налил себе в стакан воды из графина, сделал глоток и продолжил.

— Аксессуары. Галстук. Берите черный, узкий, вязаный, шерстяной. Никакой шелковой удавки, вы не оперный певец. Запонки и булавку для галстука — в ювелирной лавке Шапиро, что на Соборной. Там лежит недорогой, но достойный агат в серебре. Скромно и со вкусом. Часы непременно нужны, даже если они не золотые. Приличному человеку без часов нельзя. Сходите в часовую мастерскую на углу, спроси от меня старые швейцарские «Мозер», они берут у вдовы какого-то капитана на комиссию. Серебряные, с крышкой. Верный ход и респектабельность за три рубля.

Он оживился, глаза заблестели, было видно, что эта тема ему самому доставляет удовольствие:

— Шляпа. Не вздумайте покупать цилиндр, это смешно и дорого в нашем уезде. Возьмите в той же лавке Герасимова фетровый котелок, темно-серый. Он практичен, не боится дождя и приличествует любому визиту. Перчатки — лайковые, коричневые, без пуговиц.

Он замолчал, наблюдая, как я тщательно записываю все его рекомендации, перевел дух и с улыбкой добавил:

— Приходите на первую примерку через три дня. Увидите, как сюртук начинает обретать душу.

К дому я подошел, когда практически стемнело. После визита к Миллеру, моя конура показалась еще более тесной и сырой, чем обычно. Словно за сегодняшний день я из нее вырос, и она стала мне мала, как прошлогодний школьный пиджак старшекласснику. Пожалуй, улучшить свои жилищные условия будет следующим шагом, над которым стоит задуматься. Прежде всего, можно обсудить этот вопрос с Сергеем Аполлоновичем. В своем желании ускорить мою дееспособность он вряд ли испытывает желание меня облагодетельствовать. Но его истинные мотивы в этом вопросе значения не имеют. Пока что он всем своим видом показывает, что он желает наладить со мной отношения. А значит имеет смысл и в этой области проверить границы допустимого в этом доме.

Предпочтительнее, конечно, было бы и вовсе обзавестись автономным жильем, но изучение этого вопроса все же требует времени, а мое нынешнее дело не терпит даже часового промедления.

Я вышел во двор, потянул носом воздух. Из приоткрытой двери кухни пахло чуть подгоревшим хлебом и картофельной похлебкой. Желудок напомнил мне, что настало время ужина.

Изнутри кухни доносились голоса моих пацанов. Я приоткрыл дверь и шагнул внутрь. Все четверо сидели за столом, перед ними была миска с печеной картошкой. Пелагеи не было.

— …а там — утоплый! — страшным голосом рассказывал Федька. — Не разбухший, не объеденный раками, а ровно живой лежит. Глаза закрыты. И одет чисто, по-купечески: сапоги яловые, кафтан синий, и борода рыжая, колечками. А в бороде той — золотая монета вплетена. Империал.

— Врешь! — хмыкнул недоверчивый Витька Куница. — Какой дурак золото в бороду вплетет? И как он утоп, если в сапогах? Утоплые всегда босые, течением обувку сдирает.

— А вот и не брехня! — горячится Федька. — Дядя Еремей, с перевоза который, сам видал. Говорит, не простой это человек. Это, говорит, из тех, что себя Волге-матушке продали.

— Это как? — ахнул Сенька, подавшись вперед.

— А так. Говорят, в старые времена, еще когда прадеды наши под барином ходили, был тут купец один. Жадный — страсть. Судно у него затонуло с товаром, вот он и пошел на Кривую протоку в полночь, на Великий Четверг. Крикнул в воду: «Водяной, выручай! Достань мне добро со дна, а я тебе в уплату — себя отдам, когда час пробьет!» Водяной ему товар-то и выволок на берег.

Тут Федька заметил меня, смутился и замялся.

— Нам Пелагея разрешила, — тут же принялся оправдываться он. — Печеная картошка остались еще со вчера, она сказала, что добру пропадать, и нас позвала…

— А что там дальше с этим купцом было? — спросил я, усаживаясь за стол.

— Дак это… помер он, — уже растеряв задор, промямлил Федька. — Его потом схоронили, вот только паводком погост размыло, ну и… вот.

— А империал куда делся? — тут же вклинился Сенька.

— Дак его же рыбак один из бороды сразу выпутал, — не очень уверенно ответил Федька.

— И что с тем рыбаком? — продолжал допытываться Сенька.

— Утоп тоже, — Федька взял из миски картофелину и принялся очищать. — Нехорошее это золото. Подводный царь к себе так на службу заманивает. Взял монету, значит согласился, тут царь тебя к себе и приберет.

— А вот и не царь! — неожиданно подключился Гришка Щур. — Это утоплый сам его утащил. Им же там скучно на дне, вот и тащут туда всякого…

— Не, ежели царь подводный, то это как-то почетнее будет, — задумчиво проговорил Сенька, крутя пальцами, будто у него в них и правда монета зажата. — А ну как и в этот Великий Четверг утоплого того вытянут? И монета все еще в бороде?

— Чур тебя, Сенька, — отмахнулся Гришка. — Что за истории про утоплых… Барин, может у тебя задание какое есть? А то сил уже нет эти все страти слушать…

— Есть у меня задание, — усмехнулся я. — Но тоже про утоплого.

— Вот же пропасть… — насупился Гришка.

— Не переживай, монеты из бороды вытаскивать не придется, — рассмеялся я. — Значит так, парни. Пятнадцатого марта у пристани утоплого нашли. И опознали его как некоего Викентия Саввича Карманова.

Мои пацаны молча внимали, Федька даже про картошку очищенную в своей руке забыл.

— Сенька, давай с тебя сегодня начнем, — сказал я. — Задание такое. Поспрошать по городу, что про этого Карманова болтали. Слухи, сплетни, не рассказывают ли каких баек, вроде этой вот, с империалом в бороде. В общем, кто был таков, чем прославился, и шепчется ли кто, что утопнуть ему помогли…

— Эх, империальчик из бороды я бы все же прибрал… — вздохнул Сенька. — Чего добру пропадать? А мне бы сгодился…

— Только уговор! — я прищурился. — Лишнего не выдумывать! Что болтают, так и мне и пересказать!

— Лааадно, — Сенька тоже схватил яйцо и принялся чистить.

— Теперь ты, Гришка, — сказал я. — Ты у нас парень въедливый и основательный. Разузнай, осталась ли у этого Карманова родня. Если осталась, отыщи, где живут. Понял?

— Понял, — услышав задание, Гришка приободрился. Обрадовался, видимо, что с утопленником ему дел никаких иметь не придется.

— Так, Федька, к тебе вопрос, — я повернулся к нему. — Что там с тем сараем лодочным, про который ты разузнать должен был? Запамятовал?

— Ну… В общем… — замялся Федька. — Я тогда еще ткнулся вроде как, но…

— Ладно, не оправдывайся, — отмахнулся я. — Возьмешь Витьку с собой. Вдвоем вам сподручнее будет. Значит, разузнайте, что болтают о том, кто этот дом купил. И кто видел, как прежний хозяин из города уезжал.

— А ежели он тоже утоп?! — страшным голосом проговорил Сенька.

Гришка тут же нахохлился, и лицо его стало замкнутым.

— Все поняли? — спросил я, не дав Сеньке проявить его бурную фантазию.

Парни синхронно кивнули.

— Вот и отлично, — сказал я. — Значит завтра вечером доложите, что собрать получится.

Я встал и заглянул в теплую еще печку. Вытянул оттуда чугунок, открыл крышку. Так и есть, обоняние меня не обмануло. На дне еще оставалась гуща от похлебки из разварившегося картофеля и жареного лука.

Вернувшись в свою комнату, я тщательным образом записал свои расходы, посчитал оставшиеся мелкие монетки, добавил к ним пятьдесят копеек сдачи, которые выдал Миллер. Подумал и завел отдельный лист для своих личных вещей, которые еще предстояло приобрести вместе с теми местами, которые Миллер мне присоветовал. Прикинул, с какими своими делами в городе можно совместить походы во все эти магазины. Роскоши тратить на шопинг целый день у меня пока что не было. Записал себе короткую шпаргалку с адресами лавок, чтобы держать ее под рукой.

И только потом перешел к основному делу.

Итак, утопленник Карманов.

Задание собрать общую информацию я парням выдал, сам же собирался заняться прямыми свидетелями опознания. Соваться к приставу мне не по статусу, да и полномочий нет, понятых Лебедев не вспомнил, значит начну с этого Жюля. Верхне-Набережная начинается аккурат от старого Гостиного двора, значит визит в «Волжский Парадиз» можно совместить с походом в лавку Герасимова.

Жюль Карманов, щеголь, с бантом и театральной маской, не хватает мизинца.

Он опознал тело, как родственник утопшего. Нужно уточнить степень его родства, справиться об остальной семье покойника, выяснить, что он знал о страховке.

Я задумался, вспоминая все подробности, которые изложил доктор.

На опознании этот Жюль упомянул обручальное кольцо. Значит покойник был женат.

Гришке я, конечно, дал задание отыскать родню утопшего, но и у этого Жюля об этом тоже нужно спросить, вдруг Гришке не удастся ничего раскопать? На это дело у меня очень мало времени, так что использовать его нужно рационально…

Теперь следующее дело.

Семен Слепнин, бывший хозяин нынешнего «Торгового дома Морозова». В торговых рядах болтают, что он провернул удачную сделку и спешно подался в Симбирск, по другим, которым я доверяю больше, сидит на паперти в накладной бороде, чтобы не узнал никто.

С ним я тоже собирался пообщаться лично, не привлекая пацанов.

Нужно с ним встретиться, разговорить его, выяснить подробности этой удачной сделки.

Действительно ли она была удачной, или его развели по той же схеме, что и Кузнецова?

Я привел бумаги в порядок, сложил все в папку и потушил свечу. Перед тем, как заснуть, подумал, что завтра нужно еще обязательно выбрать момент, чтобы заглянуть к Александру Сергеевичу и полить цветы.

В конторе утром неожиданно обнаружился Павел, хотя на часах еще даже не было восьми. И не просто обнаружился, он склонился над бумагами, старательно водил пером и даже кончик языка для большей сосредоточенности высунул.

— Доброе утро, Павел Ефимович, — поздоровался я, усаживаясь на свое место. — Неужели дело этого балаганщика оказалось таким сложным?

— Да при чем здесь балаганщик? — раздраженно отозвался Павел. — Пишу прошение в Совет присяжных поверенных, но, знаете ли, перо как-то… буксует. Бюрократия эта, черт бы ее побрал, запутана донельзя. Я, как будущий светоч адвокатуры, мыслю категориями высокими, а не этими формулярными крючкотворствами. Посмотри свежим взглядом, может я позабыл чего?

Я встал, подошел к Павлу и принялся читать через его плечо.

— В целом, канцелярит соблюден, — сказал я. — А почему у вас тут клякса на том месте, где нужно указать, в каком именно судебном округе изволите практиковать?

— Ах, это я задумался! — всплеснул руками Павел. — Мысль скакала впереди пера. Волга-то широка, горизонты туманны. Я полагал, можно просто написать «где пожелаю». Я талант универсальный!

— Талант талантом, а территориальная подсудность — дама строгая, — хмыкнул я. — Совет, знаете ли, не любит туманных горизонтов, решат, что вы собираетесь покорять столицы сразу, а стажу-то у вас всего ничего.

— Я полагал, что это неважно… — Павел потер пальцами виски с видом чрезвычайно утомленным и погруженным в думы. — Пять лет стажа все же…

— Хотите, посчитаем пошлины, которые вы можете потерять, ежели совету не понравится ваш «универсальный талант»? — усмехнулся я. — И они оставят ваше прошение без движения?

— Пошлины? — встрепенулся Павел. — Да я готов заплатить, лишь бы отвязаться от этой кабалы! Сколько там? Рублей десять?

Я засмеялся, но тут же придал лицу серьезное выражение. Он точно закончил юридический факультет? Я взял перо из его рук и чистый лист бумаги.

— Ну вот смотрите, давайте я набросаю смету вашего триумфа, — сказал я. — Во-первых, гербовый сбор. Само прошение надо писать на листе в шестьдесят копеек серебром, как для бумаг, подаваемых в судебные места. Сумма пошлины, собственно, за рассмотрение прошения составляет сорок рублей.

— Сорок?! Грабёж! За что?! — Павел картинно схватился за сердце.

— За честь быть допущенным к сословию, Павел Ефимович, — ответил я. — За то, что ваш патент будет висеть в рамочке и внушать доверие купеческим вдовам. Далее, если Совет, узрев ваши блестящие способности и пятилетний стаж, всё же соблаговолит допустить вас к присяге — впереди расходы посерьезнее. За сам патент — по сорок копеек с листа, а листов там, поверьте, наберется от Совета…

Павел посмурнел еще больше и бросил недобрый взгляд в сторону трехгранной призмы Зерцала Правосудия.

— …плюс извольте приобрести печать, — безжалостно продолжил я. — Личную печать присяжного поверенного. Серебряную, с орлом и вашим вензелем. Это рублей пятнадцать, если не в долг у ювелира.

— Ох… — Павел снова потер пальцами виски.

В этот момент звякнул входной колокольчик, и от двери раздалось деликатное покашливание.

На сей раз распорядитель балагана был не просто нервен. В его облике произошла перемена. Модное пальто было застегнуто небрежно, в петлице торчала засохшая верба, а в руках он вертел не трость, а сложенный вчетверо лист дешевой синей бумаги.

Усевшись на предложенный стул, он первым делом заявил:

— Милостивый государь, должен вам сообщить пренеприятнейшее известие. Павел Ефимович, вы золотой человек и душа чистейшая, но, видит Бог, ваше рвение едва не стоило нам всем спокойствия… Впрочем, я всё уладил. О, будьте покойны, уладил в лучшем виде! Но теперь у нас новый водевиль, и боюсь, на сей раз без вашего личного участия не обойтись.

— Что значит, вы уладили? — взвился Павел Ефимович. — Я составил жалобу в жандармское управление в лучшем виде! «Злонамеренное уничтожение сценического аппарата, повлекшее остановку коммерческой деятельности»…

— Павел Ефимович, вы превзошли себя, — проговорил Мейер. — Настолько, что бумага сия, вместо того, чтобы лечь под сукно, вернулась к местному исправнику с предписанием «разобраться и доложить о безобразиях в балагане во время Великого поста».

Я сдержал смешок и посмотрел на Павла. Тот недоуменно хлопал ресницами, словно в прошлый раз вообще пропустил весь разговор мимо ушей.

— Я все уладил, Павел Ефимович, — поспешил добавить Мейер. — Нанес исправнику частный визит и преподнес в дар «волшебный фонарь» с набором диапозитивов «Виды городов американских». И объяснил, что запрос в жандармерию — это чудовищное недоразумение, происки моего нетрезвого кассира, которого я уже уволил.

— Что ж, раз этот вопрос исчерпан, стало быть… — Павел снова попытался принять важный вид и посмотрел на часы, стрелка которых опасно приближалась к девяти утра, когда должен был появиться Сергей Аполлонович. Удивительный все же человек. Одной рукой пытается написать прошение на получение собственного патента, и в то же время как нашкодивший мальчишка боится своего начальника.

— Подождите, я еще не закончил, — Мейер помахал в воздухе голубоватым листом бумаги. — Вчера вечером я нанес визит господину исправнику, а сегодня на рассвете нашел под своим порогом вот это послание.

Распорядитель балагана положил на стол передо мной и Павлом письмо, написанное на оберточной бумаге.

Глава 5

«Господин антрепренер.

Богу срам не угоден, а прикрывать блуд полицейским одеялом — грех вдвойне.

У вас в балагане, среди девок ваших заморских, имеется то, что вы тайно вывезли из Казани. Мы знаем про Лизоньку и про то, кто она есть на самом деле. И про старый грех в Саратове знаем.

Готовьте 500 рублей серебром. Или на Светлой Седмице, когда народ пойдет крестным ходом, мы устроим свой крестный ход — выведем Лизоньку на паперть собора и всем расскажем ее историю. И ваш балаган сожгут вместе с вами, и полиция не спасет.

Сроку до Вербного Воскресенья.

Ревнители Чистоты и Правды».

— Что еще за Лизонька? — оживился Павел.

— Ее сценический псевдоним «La Belle Lise, парижская фея», одна из самых популярных наших «нимф», — со вздохом сказал Мейер.

— Ах, эта прелестная француженка! — Павел расплылся в сальной улыбке.

— Увы, она вовсе не француженка, — снова вздохнул Мейер. — И не актриса. Она беглая послушница из старообрядческого скита, сбежала с бродячим цирком еще в шестнадцать лет. В миру ее имя было Лизавета Беспопова. В Саратове у нее случился роман с сыном местного купца-миллионщика, который едва не сошел от нее с ума и застрелился, оставив предсмертную записку с проклятиями в адрес «блудницы из скита». Дело тогда замяли, но память осталась.

Лицо Мейера помрачнело. Павел, услышав историю, как-то резко потерял интерес к этому разговору. Рука его снова дернулась в сторону недописанного прошения.

— Вы думаете, что послание написали те же люди, что и изрубили топорами «Чрево кита»? — спросил я.

— Увы, не могу точно сказать, — развел руками Мейер. — Может быть, и они же. А может кто-то из обиженных артисток. У Лизоньки нашей непростой характер, она нажила немало врагов…

— И какой помощи вы от нас хотите? — с ноткой высокомерия и недовольства проговорил Павел. — Я могу помочь вам написать жалобу в полицейское управление на шантаж и вымогательство…

— Нет-нет, ни в коем случае! — замахал руками Мейер. — Вы же понимаете, что это уже не просто шантаж. Это попахивает инквизицией! Если Лизоньку в атмосфере великопостного покаяния, кто-то выведет в одежде послушницы на паперть и объявит ее историю — самосуд неизбежен. Меня обвинят в кощунстве, разврате и совращении, и никакой исправник не спасет…

— В таком случае, Рудольф Карлович, я не представляю, чем именно мы можем… — снова попытался закончить разговор Павел. И опять посмотрел на часы.

— Я готов платить, — сказал Мейер, но смотрел при этом не на Павла, а на меня. — Если бы вы согласились провести частное расследование, воспользоваться знакомствами в консистории или среди купцов-староверов, чтобы найти того, кто дергает за ниточки этого шантажа… И нейтрализовали угрозу словом, а не деньгами.

— Пятьсот рублей, вы сказали? — внезапно оживился Павел, взгляд которого упал на тот лист, на котором я рассчитывал для него стоимость его патента присяжного поверенного.

— Если вы спасете Лизу и спасете мое дело, я буду до конца дней ставить в вашу честь свечку, самую толстую, какие только найдутся… — горько усмехнулся Мейер.

— Я думаю… — Павел замолчал, на лице его отразилась яростная внутренняя борьба. Ему очень нужны были деньги, вот только он явно не представлял, с какой стороны можно взяться за это самое «частное расследование».

— Рудольф Карлович, к великому моему сожалению сегодня я как раз должен до самого вечера находиться в конторе, — сказал Павел. — Может быть, если бы я подошел к вам через два дня. Или, скажем…

— Павел Ефимович, я могу собрать об этом деле предварительную информацию, — немедленно предложил я.

— Ты? — Павел свел брови и принял важный и серьезный вид. — Но что я скажу Сергею Аполлоновичу?

— Правду, — я пожал плечами. — Что вы отправили меня с поручением.

Я выжидательно смотрел на Павла, постукивая пальцами по его незаконченному прошению. А Павел кусал губы. Наконец алчность в его голове победила.

— Хорошо, Рудольф Карлович, — медленно проговорил он. — Мы… мы постараемся вам помочь. Но ничего не обещаем! Сами понимаете, это дело не совсем по нашему профилю. Впрочем, если, например, вашей Лизоньке потребуется временое укрытие, то я готов… гм… поспособствовать…

— Давайте вернемся в балаган, Рудольф Карлович, — сказал я. — И начнем с того, что поговорим с теми из ваших сотрудников, кто был в курсе всей этой истории.

— Понимаете… — Мейер замялся. — Я бы не хотел, чтобы о письме узнали… Видите ли, мои, как вы сказали, сотрудники — они артистические натуры. Впечатлительные, экспрессивные. Если они узнают, что происходит что-то подобное, то это может вызвать…

— Хорошо, что вы предупредили, — кивнул я. — Обещаю быть максимально деликатным и не раскрыть эту тайну. Но вообще без общения обойтись не удастся. Вы же понимаете, что кончики ниточек так или иначе нужно искать внутри вашей труппы?

— Понимаю, к сожалению… — Мейер вздохнул и поднялся. — Должен ли я оставить какой-то задаток.

— Это было бы… — начал Павел, и глаза его радостно блеснули.

— Нет, — ответил я. — Прежде мы должны понять, по силам ли нам это дело. Я проведу сбор информации, доложу Павлу Ефимовичу, и мы вместе примем решение.

— Хорошо, тогда идемте! — кивнул Мейер. И в этот момент по лестнице в контору спустился Сергей Аполлонович.

— Аркадий, далеко вы собрались? — спросил Сергей Аполлонович, сделав вид, что Мейера не заметил.

— Павел Ефимович дал мне поручение завершить формальности по делу Рудольфа Карловича, — отчеканил я. Павел Ефимович же, который сначала испуганно дернулся, принял важный вид и закивал.

— Да-да, Сергей Аполлонович, сущая безделица осталась, — подтвердил он. — Тут и Аркашка справится.

Сергей Аполлонович сначала нахмурился, словно собирался мне что-то сказать, но потом бросил взгляд на Павла и кивнул.

Мы с Мейером вышли из конторы на улицу и направились в сторону балагана. Мейер, погруженный в свои мысли, молчал. Чтобы не терять времени даром, я решил сразу взять быка за рога.

— Рудольф Карлович, вы обмолвились, что Сычев — ваш старый петербургский знакомый, — нарушил молчание я. — Простите мое любопытство, но коль скоро он здесь, в Заволжске, не могу ли я узнать об этом господине подробнее? Вы говорили, он учился в театральном училище. Вероятно, вы познакомились на этой почве?

Мейер споткнулся на ровном месте, и не из-за колдобины. Он резко обернулся, вглядываясь в мое лицо:

— А вы, юноша, как я погляжу, времени даром не теряли. Да, знавал я Сычева. И, признаться, предпочел бы забыть это знакомство навсегда. Но, видно, Господь судил иначе, раз он объявился в этой дыре.

Мы миновали покосившийся забор, за которым слышалось хрюканье. Мейер закашлялся от сырого воздуха и продолжил, понизив голос:

— Вы хотите знать, что за птица Сычев? Извольте. Только история эта из тех, что рассказывают шепотом и с оглядкой. Правда, не знаю, может ли это иметь отношение к нынешним событиям…

— Буду благодарен, если вы мне ее поведаете, — сказал я.

— Это случилось в Петербурге, в 1876 году, аккурат перед Рождеством, — начал Мейер. — Я тогда был молодым антрепренером, держал частный театр на Лиговке — «Зал чудес и смеха». Сычев же числился вольнослушателем Театрального училища, но уже тогда слыл гением по части сценических трюков. Талантлив был безумно, но беден, как церковная мышь, и одержим идеей быстрого обогащения. Мы с ним сошлись на постановке «Фауста», я взял его механиком сцены и иллюзионистом.

Мейер приостановился напротив покосившегося заброшенного дома.

— В ту зиму в Петербурге вдруг вспыхнула эпидемия спиритизма, — продолжил он. — Вся аристократия, от статских советников до великих князей, вертела блюдца и вызывала духов. Сычев, наблюдая это, усмехнулся и сказал мне: «Мейер, это же наш заработок! Театр на дому, без билетов и полицейских придирок». Он предложил создать «Кабинет трансцендентальных откровений» — выездную труппу медиумов. Я отказался, убоявшись скандала, но он нашел себе компаньона — студента юридического факультета, некоего Аполлинария Гурьева, сына богатого лесопромышленника. Он потом и рассказал мне, как все случилось.

Они арендовали особняк на Фонтанке и устроили там настоящий театр ужасов. А главным их клиентом стал старый купец первой гильдии Тарас Лукич Тихонов, недавно потерявший единственную дочь Анну. Он был убит горем и готов отдать все, чтобы поговорить с ее душой.

Сычев придумал спектакль под названием «Явление Анны во плоти». Для этого он нашел девицу легкого поведения, чем-то похожую на покойную, одел в белое платье, подсвеченное изнутри, и с помощью сложной системы зеркал и дыма заставил ее «материализоваться» в темной гостиной. Купец рыдал от счастья, целовал ей руки. Но, как в любом плохом фарсе, все пошло наперекосяк из-за глупой детали. Девица, игравшая призрак, перед сеансом хватила для храбрости лишнего и, пролетая над сценой на невидимых тросах, громко икнула. Да не просто икнула, а с таким простонародным присвистом, что старик опешил. А тут еще у нее слетела одна туфля — самая дешевая, стоптанная, с грязной пяткой. Купец увидел это, и пелена спала. Он закричал: «Самозванцы! Убью!». Бросился на Сычева. Началась драка, девица визжала, запутавшись в тросах, как муха в паутине. Гурьев пытался успокоить старика, а Сычев…

Мейер замолчал, глядя на уже показавшиеся за поворотом ворота балагана. Потом продолжил глухо:

— Сычев в тот момент сделал нечто, что я до сих пор не могу объяснить. Он не испугался, не убежал. Он засмеялся — жутким, высоким смехом — и сказал купцу: «Вы правы, папаша. Ваша дочь не пришла. Но я могу показать вам, где она сейчас». Старик замер. Сычев же повел его в подвал, где у него была оборудована еще одна «сцена» — декорация ада с красными огнями и картонными грешниками. Видимо, он хотел добить старика ужасом, чтобы тот сам отдал деньги за молчание. Но что именно произошло в подвале, не знает никто. Через полчаса Сычев вышел оттуда один, бледный как полотно, и сказал Гурьеву, что купец скоропостижно скончался от апоплексического удара при виде «адских мук». На следующий день труп Тихонова нашли в проруби в канаве у Смольного, якобы он в беспамятстве упал. Гурьев, испугавшись, дал показания на Сычева, но тот уже исчез. При обыске в подвале нашли странные вещи: перепачканный настоящей кровью манекен, разбитые зеркала и тонкий скальпель, какими пользуются хирурги. Но тела-то не было, и дела не возбудили. Списали на пьяную драку.

Мейер поджал губы и покачал головой.

— Вот вам и Сычев. Сейчас ему около сорока. Он умен, как бес, и артистичен, как лучший трагик. Но улыбка у него — как у того купца перед смертью: вроде бы живой человек, а глаза мертвые. Уверяю вас, Аркадий Ильич, у него нет ни стыда, ни страха.

— Вы не думали, что он может быть причастен к вашим нынешним неприятностям? — спросил я.

В этот раз Мейер задумался надолго, молчание длилось не меньше пары минут. Потом покачал головой.

— Вы знаете… — проговорил он. — Я бы вот так не сбрасывал это со счетов, но… Мне кажется, что нет.

— Вам кажется? — уточнил я.

— Да, я понимаю, как это звучит, — усмехнулся Мейер. — У Сычева имеется и нюх на легкую добычу, и склонность к драме и театральщине, и определенного толка наглость. Но… Понимаете, я все же реалист. Я не видел Сычева с тех пор, а последние пять лет мой балаган гастролировал по разным городам. А Заволжск, можно сказать, в нашем графике появился случайно. Так сложилось, что мы не смогли задерживаться более в Саратове, поэтому и оказались здесь. Нашим фургонам требовался ремонт, труппа нуждалась в отдыхе. И чтобы не терять времени даром, мы решили дать несколько представлений. Чтобы быть в курсе наших дел, Сычев должен был следовать за нами сим извилистым путем, так что…

Он развел руками.

Определенный резон в его словах был. С другой стороны, тому же Сычеву было совсем необязательно следить за всеми перемещениями балагана. Достаточно было немного покрутиться внутри, чтобы узнать про ту же Лизоньку, а потом срежиссировать все последующие события, прикрывшись всеми этими радетелями нравственности.

Я запомнил эту мысль и тут же ее отложил в сторону. Нет ничего хуже, чем еще до начала сбора информации зацепиться мыслями за одну версию. Волей-неволей начинаешь подгонять под нее факты. Так что Сычева я, конечно, буду держать в голове.

Но прежде задам вопросы, так сказать, аборигенам этого парусинового городка. Перед входом мы сговорились с Мейером, что я буду изображать скучную проверку «противопожарных сертификатов на реквизит». Предлог, достаточно скучный, чтобы не вызвать излишнего любопытства, но достаточно весомым, чтобы задавать вопросы.

На первоначальный обход я собирался потратить не больше часа, а на обратной дороге загляну и в «Волжский Парадиз», и к Александру Сергеевичу. Час все еще ранний, так что до обеда вполне могу управиться, если что-нибудь меня не задержит.

Для начала я сделал общий обход. Главный шатер с облупившейся вывеской «Великопостный вертеп», несколько построек поменьше, крытые брезентом фургоны, служившие жильем для актеров, и покосившийся дощатый сарай, где хранился реквизит. Утром, когда представлений не было, балаган казался вымершим. Но впечатление было обманчивым. Просто все, кто в этот час уже проснулся, двигались медленно и говорили тихо.

В шатре я сразу ощутил эту атмосферу — смесь застарелого табачного дыма, сырой парусины, керосина и сладковатого запаха дешевой пудры. В углу, на перевернутом ящике, сидел тапер, меланхолично перебиравший клавиши расстроенного пианино. На помосте две девицы в затрапезных платьях, зевая, перебирали какие-то лохмотья, даже не взглянув на меня.

Первое, что бросилось в глаза, — это расколотое, изрубленное «Чрево кита», прислоненное к задней стене как надгробие. Обломки так и не убрали. Артисты обходили их стороной, словно боялись запачкаться.

На втором круге я начал расспросы.

Я заглядывал в «гримерную» — закуток, отгороженный грязной простыней, проверял пожарные ведра с песком, задавал дежурные вопросы. Не намекал на шантаж, Сычева или порубленный реквизит. Интересовался, не появлялись ли посторонние, не терял ли кто ценные вещи, не случалось ли ссор между артистами. О Сычеве упоминал вскользь: «Говорят, в городе объявился некий петербургский антрепренер, знаток сценических механизмов, не искал ли он встречи с господином Мейером?» Реакция была почти нулевой — никто не признавал знакомства, но кое-кто отводил глаза слишком поспешно.

Через час у меня сложился список. Четыре человека показались мне подозрительными, и все по разным причинам.

Грегор, механик сцены.

Он возился с «адскими машинами» и туманными картинами. Когда я спросил, кто мог бы починить «Чрево кита», Грегор зло усмехнулся и сказал: «Только тот, кто знает его устройство. А таких в городе нет. Разве что сам дьявол».

Кроме того, у него имелся мотив — Мейер недавно оштрафовал его за пьянство, и он грозил «показать всем, чего стоят эти шнипперсоновские фокусы».

Знал ли он тайну Лизоньки? Вполне мог — он работал с труппой еще с Казани и чинил механизмы в фургоне, где она переодевалась.

Мадам Клара, она же Клавдия Ивановна, костюмерша и дуэнья.

Она отвечала за гардероб и за «моральный облик» девиц — насколько это вообще возможно в балагане.

Когда я спросил о Лизоньке, мадам Клара процедила: «Эта „парижанка“ очень много о себе воображает. Иные грехи прошлого нельзя замазать румянами». Она явно что-то знала.

Никанор, он же «Нико», помощник иллюзиониста

Он выполнял мелкие поручения, работал на подхвате и, по слухам, имел связи среди местных карманников. И слишком уж старательно изображал простачка. Когда речь зашла о посторонних, он, хихикнув, сказал: «Посторонних тут много бродит. Один такой, с откляченным задом, вчера даже интересовался, не продается ли „морская нимфа“. Я ему говорю: только вместе с хвостом!» На вопрос, что за человек, Никанор словно испугался и описал его весьма расплывчато.

И наконец сама Лизонька, «La Belle Lise».

Я нашел ее в дальнем углу, где она, сидя на тюке с соломой, курила длинную папиросу и смотрела в дощатую стену. Она была хороша — той увядающей, нервной красотой, которая действует на мужчин безотказно. Когда я представился, и она ответила с вызовом: «Скажите вашему патрону, что у меня нет противопожарных нарушений. Я вся горю, только тушить некому». Я попытался вызвать ее на откровенность, спросил, не угрожает ли ей кто, нет ли старых знакомых в городе. Лизонька вздрогнула, но быстро овладела собой: «Мои старые знакомые все в Париже. А здесь только злые языки и скука». Внезапно она спросила, не знаю ли я, как скоро Мейер выдаст жалованье, и добавила с наигранной беспечностью: «А то, может, бросить все и уехать в Самару? Говорят, там и публика веселей, и полиция покладистей». Ее желание уехать могло быть простым совпадением, а могло означать, что она почувствовала слежку. По ее лицу было непонятно, боится ли она разоблачения или сама затеяла какую-то игру.

Лизонька могла быть не только жертвой, но и невольным источником угрозы. Возможно, она сама кому-то проболталась о своем прошлом или пыталась сбежать, и шантаж — следствие ее собственной неосторожности или даже попытка инсценировать угрозу, чтобы Мейер дал ей денег на отъезд.

Я присел на один из ящиков, записать свои заметки.

Продолжать расспросы дальше не укладывалось в мою легенду. Однако кое-что даже после моего беглого опроса стало очевидным. По оговоркам. По реакциям. И по общей напряженной атмосфере.

Мейер считал, что искать шантажиста нужно снаружи, улаживать дела в консистории, расспрашивать купцов-старообрядцев, для меня же было очевидно, что источник шантажа прячется прямо здесь, в балагане.

Мотив Мейера был ясен — ему не хотелось признавать, что за всем этим стоит кто-то свой. Значит дальнейшее следствие нужно будет вести в обход него. В его же интересах.

Пожалуй, надо подключить к этому делу Митяя. Во-первых, он был старше федькиных пацанов, которые не годились для этого дела. А во-вторых, балаган постоянно нанимал временных разнорабочих. Изнутри можно узнать гораздо больше, чем поверхностными внешними расспросами. Кроме того, Митяй отчаянный, смелый и у него определенно имеется сыскарский «нюх».

К дому Александра Сергеевича я подошел еще до полудня. В прошлый раз я торопился, так что особенно его не рассматривал, но сейчас отметил, что здесь не имеется никакой облупившейся штукатурки, никакого крикливого трактира в полуподвале. Только строгие наличники, чисто вымытые окна, многие из которых были ещё заклеены на зиму, да массивная дубовая дверь парадного с начищенной медной ручкой. Место с хорошей репутацией, где квартиру снимают не абы кто, а приказчики из хороших магазинов, преподаватели гимназии и прочая «чистая публика».

Я вошел в парадное, и меня встретил запах. Это была смесь аромата щей, доносившегося из подвала, где жила сама хозяйка, и сухого, чуть сладковатого запаха деревянных, крашенных охрой полов, натертых мастикой.

— Что это ты здесь вынюхиваешь?! — раздался вдруг сварливый голос.

Я повернулся. По коридору ко мне двигалась женщина лет пятидесяти, грузная, но удивительно подвижная для своей комплекции. Одета она была в строгое платье вдовствующей императрицы — чёрное с белым воротничком.

— Доброго дня, — спросил я. — Вы Глафира Никитична?

— Опять Кузьмич всяких оборванцев вздумал ко мне подсылать?! — она продолжала грозно надвигаться на меня. — А ну шасть отсюда! И Кузьмичу передай, что ни копейки этот аспид от меня больше не получит!

Глава 6

— Глафира Никитична, никакого Кузьмича я не знаю, — спокойно сказал я, глядя ей в лицо. — Я пришел по поручению Александра Сергеевича Полотно из пятой квартиры. Он попал в больницу, просил меня зайти к нему цветы полить.

— …и чтобы духу твоего… — по инерции продолжила голосить хозяйка, практически нависнув надо мной. Но на полуслове осеклась. — Как вы сказали? Александр Сергеича?

— Да, все верно, — кивнул я.

Лицо Глафиры Никитичны смягчилось. В строгих чертах проступила материнская забота.

— Ах, Александр Сергеич, голубчик… Как же он там, сердешный? Мы уж который день на молитве. Такой жилец тихий, обстоятельный, не то что… — она выразительно, но без осуждения кивнула наверх, — …другие. Нападение! И кому он помешал? Христа ради, скажите ему, что мы с Фроловной за него молимся.

— Непременно передам, сударыня, — кивнул я.

— Пойдемте, пойдемте, — засуетилась она, доставая из необъятного кармана связку ключей. — Цветы, это дело святое. У него там фикус, почти что член семьи. Ещё с покойницей-женой они его заводили.

В прихожей было сумрачно и прохладно. Но не затхло. Пахло старыми книгами, одеколоном, табаком и едва уловимо — ромашкой. На вешалке одиноко висело летнее пальто, на полке аккуратно стояли калоши, рядом зонт-трость.

Я вошёл в кабинет-гостиную и огляделся. Массивный письменный стол у окна, на котором царил идеальный порядок. Огромный, до потолка, книжный шкаф. За стеклом виднелись как тяжелые тома «Свода законов Российской империи», так и беллетристика, которую читают для души: томик Тургенева, потрепанный Гоголь…

На стене, над диваном, крытым темно-зеленым репсом, висела одна-единственная вещь, которая нарушала строгую атмосферу. Это была акварель. На ней совсем молодой Александр Сергеевич, с лихими каштановыми усами, и хрупкая женщина с мягкой улыбкой и бледно-голубыми, словно выцветшими на солнце, глазами. Она держала в руках букетик полевых цветов.

В углу, у окна, заботливо занавешенного кружевным тюлем, стоял тот самый фикус. Его большие лакированные листья чуть поникли в ожидании воды. На подоконнике грелись в последних лучах солнца горшки с геранью.

— Вот, — тихо проговорила Глафира Никитична, указывая на фикус. — Этот — главный страдалец. А на кухне ещё душистая герань, её тоже балуйте. Лейку возьмите там же.

Сама она осталась стоять на пороге, цепко приглядывая за мной. Я одобрительно хмыкнул. Отличная квартирная хозяйка у Александра Сергеевича, настоящий цербер. Мало того, что дом содержит в идеальном порядке, так еще и не доверяет слепо.

— А что за Кузьмич такой вам проблемы устраивает? — спросил я, наклоняя изящный носик медной лейки над кадкой с фикусом.

— Дело-то такое… совестливое, — поморщилась Глафира Никитична. — И стыдно говорить, и боязно.

— Мы с Александром Сергеевичем в одной конторе работаем, — сказал я. — Не из болтливых, знаете ли.

— Ох… — засмущалась хозяйка. — Хотела я с этим вопросом к Александру Сергеевичу подойти, да все решиться не могла. А тут вот оно как получилось…

— Если вопрос юридический, может я смогу помочь? — спросил я.

Она тяжело вздохнула и присела на краешек стула в прихожей Александра Сергеевича, словно в пустой квартире ей было спокойнее говорить.

— Есть у меня крестница, Анюта. Девушка тихая, работящая, дочь моей покойной подруги. Приехала она ко мне прошлой осенью из нашего же уезда, из деревни, погостить да по хозяйству помочь. Да только в деревне той у нее никого не осталось — изба сгорела, родня кто помер, кто спился. Ну я и оставила ее у себя. Живет она в каморке при кухне, шьет, за мной ухаживает. Золото, а не девица.

Глафира Никитична перешла на шепот, хотя в квартире никого не было:

— Да только вид на жительство у нее просрочился, да так и остался. Уж я и в полицию не заявила, и в мещанскую управу не прописала. Боялась, что привяжутся, вышлют ее по этапу обратно в уезд, а там — голодная смерть. Думала, улажу по-тихому, а вышло боком.

Глаза ее сверкнули гневом, смешанным с бессилием.

— Кузьмич, собака, пронюхал. Он ведь, по должности своей, должен за паспортами следить. Увидел Анюту, когда она к колодцу ходила, прицепился: «Чья такая? В домовой книге не значится!» А потом пришел ко мне в дворницкую и прямо говорит: «Глафира Никитична, я человек подневольный, должен о беспачпортной особе в участок донести. Но ежели ваша милость пожелает, могу и прикрыть грех. Только услуга за услугу».

Она сжала губы в нитку.

— Сперва требовал рубль в месяц серебром. Я платила. Теперь мало ему. Говорит: «Пускай Анюта за меня белье стирает и в дворницкой пол моет, а не то прямо завтра в участок пойду». Вы понимаете? Девушку с чистой репутацией — в дворницкую, где вечно пьяные мужики ошиваются! Да ее имя в один миг по всей улице ославят. Это не прислуга, это поругание какое-то. А отказать боюсь: донесет, окаянный. У меня дом, репутация, дело всей жизни. Меня же саму за укрывательство оштрафуют, а Анюту — по пересыльным тюрьмам.

Она умоляюще посмотрела на меня, словно ища опору.

— Может, есть какая управа на этого лихоимца? Неужели закон только на его стороне? И как мне теперь быть с Анютой, чтобы и ее не погубить, и самой под суд не пойти? Посоветуйте, Христа ради.

— Прежде всего, Глафира Никитична, — я присел на край подоконника в кухне Александра Сергеевича, — поймите главное: Кузьмич вас не столько силой закона стращает, сколько вашим страхом перед законом. А на деле он ступил на путь, который карается куда строже вашего укрывательства.

Хозяйка слушала, затаив дыхание.

— Смотрите, что выходит, — продолжил я. — Статья уложения о наказаниях, если не ошибаюсь, сто шестьдесят третья, говорит о вымогательстве. Кузьмич, угрожая донести о мнимом или действительном правонарушении, вымогает у вас деньги, а теперь — личные услуги от девушки. Это уже не административный проступок, а уголовное преступление. Причем доказанное.

— Как же его докажешь, голубчик? — всплеснула она руками. — Он ведь, аспид, всё один на один говорит, в дворницкой, без свидетелей. Моё слово против его.

— Вот здесь-то и нужна маленькая комедия, — я улыбнулся. — Мы разыграем её в два хода. Первый ход: обезвредить дворника. Второй: легализовать Анюту.

Я наклонился ближе:

— Сегодня вечером, когда Кузьмич явится за ответом, скажите ему так: «Кузьмич, я подумала. Твоя правда — девушка беспаспортная, мне от позора не уйти. Давай решим миром. Только платить тебе каждый месяц наличными мне несподручно. Давай я тебе расписку дам, что должна тебе, скажем, десять рублей серебром. По ней ты всегда сможешь с меня взыскать, как вексель. А ты за это напишешь мне встречную бумагу — что претензий к моей жилице не имеешь и обязуешься способствовать её прописке».

Елизавета Прохоровна ахнула:

— Да как же я ему вексель выдам, ещё и заплачу!

— Не заплатите ни копейки, — успокоил я. — Как только у вас на руках окажется его расписка о согласии на прописку Анюты, вы, не мешкая, идёте не в полицейский участок, а прямиком к мировому судье. Или, ещё лучше, к господину частному приставу — ведь вы уважаемая домовладелица, вас там примут. Предъявите его расписку, которая будет прямым доказательством того, что он, во-первых, знал о беспаспортной, а во-вторых, обещал покрывать её за плату. Тут же заявите, что он вымогал у вас деньги под угрозой доноса, а теперь принуждает девицу к услугам. И главное: скажите, что явились сами, чистосердечно, и готовы понести законную ответственность за недосмотр с пропиской, но не можете более терпеть шантажа.

Я сделал паузу.

— Понимаете, Глафира Никитична? Вы превращаетесь из нарушительницы в жертву и ценную свидетельницу. Приставу куда выгоднее накрыть вымогателя, чем гонять сироту. Против Кузьмича возбудят дело по уголовной статье, и он мигом окажется под арестом. Ему будет уже не до Анюты. А вы тем временем, с этой же распиской, подадите в мещанскую управу прошение о выдаче Анне нового вида на жительство: мол, проживает у меня в услужении, прежний паспорт утерян при пожаре, женщина одинокая. Штраф за просрочку — несколько копеек, я сам вам составлю прошение на гербовой бумаге, чтобы было чин-чином. Пристав, видя вашу лояльность, даст ход.

— А если Кузьмич не согласится на расписку? — с сомнением спросила она.

— Тогда ещё проще. Вы скажете ему: «Ну как знаешь. Тогда я сама завтра же иду в участок и заявляю, что дворник моего дома требует с меня плату за молчание. А свидетели — жильцы, они твои угрозы слыхали». Только уверенно скажите. Он струсит. Вымогателю свидетели — нож острый. И вот увидите: он придёт к вам мириться.

Глафира Никитична вдруг просветлела лицом. В её глазах блеснули слезы облегчения.

— И просто, и мудро, — сказала она. — И закону не противно. Говорила же я, что Александр Сергеевич с хорошими людьми работает.

— Только одно условие, — добавил я серьёзно. — При разговоре с дворником дверь оставьте приотворённой. В прихожей пусть стоит Анюта или кто из доверенных жильцов. Мало ли что… Но теперь вы уже не одна.

Я вернул лейку на место, снова вышел в прихожую и окинул прощальным взглядом жилище Александра Сергеевича. Квартира была удивительно приятная. И строгий порядок, и трогательный домашний уют. потолок с лепниной, широкая голландская печь в изразцах цвета топлёного молока, окно, выходящее на спокойную улицу. Все здесь дышало тем особенным, основательным покоем, который давал вечерами тот самый отдых уму и телу, которого мне сейчас изрядно не доставало.

Глафира Никитична заметила мою заминку и, будучи женщиной чуткой, истолковала ее по-своему.

— Залюбовались? — она улыбнулась, и ее строгое лицо стало совсем домашним. — Хороша квартирка, что говорить. Александр Сергеич ее уж пятый год снимает и, даст Бог, ещё столько же проживет.

— Хороша, — кивнул я и повернулся к ней. — Глафира Никитична, а позвольте полюбопытствовать, почём нынче такие хоромы? Если не секрет, конечно.

Хозяйка ничуть не обиделась. Напротив, она словно ждала этого вопроса, чтобы лишний раз подтвердить и свое реноме, и достоинства дома.

— Какие уж секреты, батюшка. Квартира эта о трёх комнатах: кабинет-гостиная, спальня да столовая-будуар, кухня тёплая с плитой, людская при ней. Дровами дом отапливается, вода из колодца во дворе, но для жильцов носит дворник, — тут она чуть поморщилась, явно вспомнив Кузьмича. — С Александра Сергеевича беру сорок рублей серебром в месяц. По нынешним временам цена божеская, потому как жилец он золотой.

Я невольно присвистнул про себя. Сорок рублей. От гонорара вдовы у меня осталось тридцать четыре рубля. Трехкомнатные апартаменты мне были без надобности, конечно, однако сама мысль обзавестись отдельным жильем показалась не такой уж и абсурдной. Необходимость все время держать в голове, что мою комнату обшаривают, и нет ровным счетом никакой возможности уединения, даже банального шпингалета, изрядно подтачивало силы.

— Дороговато, — честно признался я.

Глафира Никитична посмотрела на меня с пониманием. Она не стала ни хмуриться, ни важничать, а лишь чуть склонила голову набок, как наседка.

— Для молодого человека, начинающего службу, оно, конечно, накладно, — заботливо сказала она. — Вы, чай, не при капиталах. А где вы нынче квартировать изволите?

— В комнате при конторе проживаю, — ответил я. — И думаю, что пора бы уже подумать о жилище посолиднее. До этих хором пока не дорос, но может посоветуете какие-нибудь меблированные комнаты?

Она сморщила нос.

— Знаю эти нумера. Для проезжих коммивояжеров, может, и сойдёт, — сказала она. — Вам, голубчик, надобно искать не квартиру, а пристанище по средствам, но с достоинством.

Глафира Никитична на секунду задумалась, перебирая в уме все явки и пароли уездного города. Глаза ее вдруг хитро блеснули.

— Вот что я вам скажу. Есть у меня на примете один домик. Вернее, не домик, а флигелек во дворе у вдовы протоиерея отца Михаила, что на Малой Соборной. Дом тихий, богобоязненный, двор мощеный, яблони растут. Мебель кое-какая имеется: шкап, стол, диван старый, но крепкий. Дрова со двора, вода в колодце тут же. Матушка-протоиерейша, Анна Захаровна, женщина добрейшая, берет двенадцать рублей в месяц и, ежели попросите, ещё и обедать вас пустит за пять рублей, у неё кухарка готовит отменно.

— А в чем подвох? — прищурился я. — Приличное место по хорошей цене, и простаивает?

— Да никакого подвоха, — всплеснула руками Глафира Никитична. — Прежний жилец, учитель чистописания, зимой еще в Казань перевелся, а Анна Захаровна кого попало к себе на постой не пускает. Но если я за вас словечко замолвлю, примет с радостью. Вы ей понравитесь: воспитание, опрятность, род занятий законный. Скажете, что от меня, и чтоб завтра же зашли посмотреть.

— Спасибо, Глафира Никитична, — совершенно искренне сказал я. — Тогда завтра после визита загляну еще к вам, чтобы бумагу мировому судье составить.

— Мне-то что, я только добрых людей свожу, — отмахнулась хозяйка, но на щеках заиграл румянец.

Она проводила меня до парадного, и я направился на поиски «Волжского Парадиза». Пока что из графика я не выбился, стрелки на часах управы показывали четверть второго.

Найти дом купца Сапожникова оказалось несложно. Вычурный особняк был построен в стиле «дорого-богато» и весь прямо-таки увит деревянным кружевом. Но вблизи становилось понятно, что место это явно знавало и лучшие времена. Краска облупилась, ворота покосившиеся, крыша тоже явно требует ремонта. А вот вход в «Волжский парадиз» я нашел не с первого раза. Колониальная лавка была закрыта, как и парадный вход. Пришлось спрашивать у прохожих. Третьим по счету попался дворник, который, услышав про «Парадиз» сначала оглядел меня с подозрением, потом процедил.

— Ты с бочка-то дом обойди, — процедил он. — Там черная лестница будет, аккурат над бочками с селедкой!

Я поблагодарил дворника и направился в указанном направлении. И услышал, как он вслед мне сплюнул и изрек многозначительно.

— Срамота!

Я поднялся по скрипучей лестнице, пропитанной таким густым рыбным духом, что на середине меня одолели сомнения. А не подшутил ли надо мной дворник?

Но нет. Когда лестница закончилась, я уперся в дверь, на которой блестела начищенными буквами табличка: «Волжское Общество Любителей Драмы и Комедии».

Я приоткрыл дверь и зашел внутрь.

Сам зал для собраний и репетиций похоже когда-то была трапезной. Бревенчатые стены сплошь затянуты темно-вишневым бархатом. Газовый рожок переделан под хрустальную люстру «под венецианский стиль», явно работа местного стеклодува, но бликует ярко. В простенках стоят бутафорские античные колонны из крашеного картона, даже на вид неустойчивые.

Судя по афишам, публику здесь ожидают по четвергам, сейчас же в просторной трапезной находилось всего несколько человек. Которые настолько жарко спорили, что даже сначала не заметили моего вторжения.

— …ставить «Бесприданницу» на нашей сцене — это моветон, — вещала манерным голосом женщина необъятных размеров. Она сидела в единственном на единственном настоящем вольтеровском кресле, а перед ней стоял сундук, из которого свешивались рукава камзолов екатерининских времен и перья страуса. Она ловко штопала кружевной воротник. — Волга за окном, Волга на сцене. Где же полет фантазии? Публика хочет Испанию! Кастаньеты!

— Испания. Испания… — пробормотал худощавый мужчина, всем видом косящий под юнца с пенсне на кончике тонкого длинного носа. У него на коленях альбом в бархатной обложке, и ворох афишек, которые он старательно туда вклеивал. — Кстати, Осип Маркович, вы починили трос для вознесения Маргариты?

— Починишь тут, когда мамзель Карасик в прошлый раз на рахат-лукуме раздобрела так, что ангелы на колосниках молились, лишь бы удержать, — отозвался отставной унтер с бакенбардами в виде котлет. — Буду менять на корабельный канат. А ваш Дон Жуан, — тут он покосился на юношу с поэтическим видом сидящего на подоконнике, — шпагу опять сломал, я чинить не буду, пока не даст на водку.

В ответ на это, молодой человек гордо вздернул подбородок и поправил волосы на виске. На фоне окна четко обозначился его профиль. И рука, на которой не хватало мизинца.

— Прошу прощения, что отвлекаю от муз, — громко сказал я, и вся компания вздрогнула и уставилась на меня. — Я хотел бы поговорить с мсье Жюлем.

— А по какому делу, мсье? — тут же отозвалась дама. — Уж не вексель ли ко взысканию?

Щеголь без мизинца тем временем соскочил со своего места и бочком двинулся вдоль затянутой бархатом стены. С этой публикой надо обращаться нежно, как с хрустальными фигурками. От слова «вексель», произнесенного дамой в кресле, все явственно побледнели.

— Ни в коем случае, мадам, — улыбнулся я покачал головой. — Всего лишь небольшой приватный разговор. Видите ли, моя младшая сестра — его большая поклонница. И у нее скоро день рождения. Мне бы хотелось ее порадовать и устроить их «случайную» встречу. А если мсье Жюль сочтет это неприемлемым, то возможно ли подписать афишу…

Выдумывая на ходу историю про сестру, я внимательно наблюдал за лицами. Раскрывать истинную причину своего визита я никому, кроме, собственно, Жюля Карманова не собирался, как и устраивать беготню с погоней.

На словах про подпись на афише юноша с отсутствующим мизинцем остановился и даже шагнул ко мне.

— Вот видите, mes amis, юные сердца не обманешь! — гордо произнес он. — Они видят, в ком настоящий талант, а в ком только кривляния балаганные!

— Жюль, но кто говорит о кривляниях? — возмутилась женщина в кресле.

— А разве не вы в прошлый четверг сказали, что мои манеры оставляют желать лучшего? — юноша снова поправил волосы и принял томный вид.

— Так мсье Жюль — это вы? — уточнил я.

— Конечно же я, что тут непонятного?! — оскорбленным тоном воскликнул Жюль.

— Можем мы приватно поговорить? — спросил я. — Речь все же пойдет о вашем гонораре, такие вещи не пристало обсуждать публично.

— Настоящее искусство выше такой прозы, как презренный металл! — глубокомысленно изрек он, но следом немедленно добавил. — Пройдемте сюда, в гримерку.

Он приподнял край закрывающего стену бархата. И под ним обнаружился дверной проем в небольшую комнату, которая играла роль и гримерки, и склада реквизита. Здесь пахло нафталином, пылью и вездесущей в этом приюте Мельпомены селедкой. Свободного места в комнате был только крохотный пятачок, все остальное было завалено бутафорскими доспехами, рыбами из папье-маше и прочими странными предметами. Жюль плотно прикрыл дверь и повернулся ко мне.

— О какой сумме идет речь? — нетерпеливо спросил он.

— Давайте еще раз уточним, — сказал я. — Вы Жюль Карманов?

— Карманов? — переспросил он. — Что за дурацкая фамилия? Я Жюль Прозоров!

Глава 7

— Неужели? — приподняв бровь переспросил я.

— Да, представьте! — с вызовом вздернул подбородок Жюль. — Знать не знаю никакого Карманова!

Он дернул подбородком в сторону наклеенной на стене афиши, где крупными буквами было намалевано: «В главной роли — Жюль Прозоров».

Но это был тот самый случай, когда человек даже не пытался сделать вид, что не понимает, о чем я его спрашиваю. Не изображает недоумение или возмущение.

— То есть, это не вы пятнадцатого марта опознали тело своего утопшего родственника? — спросил я.

— Нет, это определенно был не я! — Жюль резко мотнул головой, еще выше задрав подбородок.

— И, разумеется, никакого отношения к уголовным статьям о мошенничестве, лжесвидетельстве и подделке документов не имеете? — задал я следующий вопрос.

— Ровным счетом ни слова не понимаю, о чем вы говорите! — Жюль принял эффектную позу, подбоченившись кулаком.

— И Карманов Викентий Саввич, теле которого вы уверенно опознали, на самом деле никаким родственником вам не приходится? — продолжил я.

— Ни в коей мере, — теперь Жюль энергично кивнул, тряхнув волосами.

— Недостоверно вы врете, — усмехнулся я. — А моя сестра считает вас великим артистом.

— И что с того? — манерно рассмеялся Жюль. — Вы ведь тоже врете насчет сестры. Может ее у вас и вовсе нет. Сколько вам лет? Шестнадцать? И ваша младшая сестра была у нас на представлении? Ах, что за чушь!

— Туше, — с усмешкой признал я. — Про сестру я выдумал, чтобы вас перед коллегами не компрометировать.

— Помилуйте, как вы могли меня скомпрометировать, если говорите про какого-то там Карманова? — Жюль наигранно приложил руку к сердцу.

— То есть, если я сейчас выйду и честно расскажу, какое именно дело меня к вам привело, вы ничуть не смутитесь? — спросил я.

Персонаж этот определенно был любопытным. Можно сказать, рассказал мне все, при этом все отрицая.

Жюль на несколько секунд замер и пошевелил губами, словно репетируя ответную реплику.

— Ничуть, — дернув подбородком, заявил он. — При вас нет ни бляхи городового, ни розыскного листа. Вы не пристав и не околоточный надзиратель.

— Верно, — кивнул я. — Я частный сыщик.

— Что еще за частный сыщик? — капризно спросил Жюль.

— Очень просто, — ответил я. — Если нужно что-нибудь тайно разузнать, разыскать пропавших людей или улики преступления, то обращаются ко мне.

— Я уже сказал, что не имею к этому всему отношения, — снова повторил Жюль. — И никакого Карманова знать не знаю!

— Возможно, если вы будете таким же образом вести себя на суде, то вам и поверят… — усмехнулся я.

— Ах, оставьте! — отмахнулся Жюль. — На каком еще суде, о чем вы говорите? На суд будут вызывать Жюля Карманова. А я знать не знаю, кто это такой! А то, что я Жюль, так что с того? У нас в деревне каждый второй крестьянин Иван, так что теперь всех Иванов в суд тащить?

— Видите ли, какое дело, милейший, — снова усмехнулся я. — Вам кажется, что если вы избавились от поддельного паспорта, то и спроса с вас никакого нет? Но это так не работает. Видите ли, на опознании был составлен протокол. Куда данные вашего паспорта были тщательнейшим образом записаны. Пока это дело было никому неинтересно, протокол подшили к архиву и забыли. Но бумагу никто не выбросил. С нее всегда можно запросить копию.

— И что с того? — дернул плечом Жюль.

— Теперь давайте вспомним того несчастного утопшего, — продолжил я. — В метрических книгах есть данные на всех его родственников. Которые тоже очень даже просто испросить. Что-то мне подсказывает, что среди родни Викентия Саввича не найдется ни одного человека по имени Жюль. Знаете, что для вас это значит?

— Что? — уже не очень уверенно спросил Жюль.

— Что опознание объявят недействительным, а вас объявят в розыск, — ответил я. — Только не как Жюля Карманова. А как некую персону вашего роста и с вашими приметами. Как думаете, много ли потребуется расспросов, а Заволжске, прежде чем кто-то укажет на вас?

— Ничего нельзя доказать… — глаза Жюля испуганно забегали. — Это будут просто слова. Я скажу, что ничего не знаю.

— Процедура опознания не случайно проводится в присутствии понятых, — сказал я.

— В присутствии кого? — нахмурился Жюль.

— Тех двух персон, которые стояли в том холодном сарае и видели, как происходило опознание, — объяснил я.

— Ах, Боже мой! — всплеснул руками Жюль. — Они были пьяны! Там было темно! Я скажу, что они все перепутали, и им никто не поверит!

Я смотрел на Жюля, молча улыбаясь. Теперь он выглядел нервно, то дергал рукой, изображая все отрицающий жест, то вцеплялся пальцами в серебряную театральную маску на своем галстуке.

— Если два человека опишут вашу внешность и сообщат, что у вас не хватает мизинца… — сказал я.

— Мало ли у кого не хватает мизинца! — воскликнул Жюль, прикрывая руку без пальца второй.

— Среди актеров «Волжского Парадиза»? — усмехнулся я, кивнув на его «театральную» булавку для галстука.

Он немедленно выдернул булавку и зажал ее в кулаке.

— А я… А я уже буду в Петербурге! — выпалил он. — Не станут меня там искать, кому есть дело до какого-то утоплого Викентия Карманова…

— Раз я здесь, значит уже кому-то есть дело, — я пожал плечами. — Видите ли, согласно уложению о наказаниях, за вашу невинную шалость вам в лучшем случае светит несколько месяцев тюрьмы. Впрочем, если по ходу дознания всплывет корыстный умысел, то это уже квалифицируется как мошенничество, что наказывается гораздо строже, и дорога будет много дальше. А если добавить сюда еще и поддельные документы…

— Я не подделывал документы! — воскликнул Жюль. — Мне его именно таким и дали! А после я самолично его сжег, так что ничего доказать не получится!

— Кто дал вам поддельный документ? — спросил я.

Жюль смотрел на меня, сверкая глазами. Щеки его побледнели, артистичные пальцы подрагивали.

— Вы ничего не докажете… — упавшим голосом повторил Жюль.

— Так мне и не нужно ничего доказывать, — сказал я. — Я хотел узнать правду, и вы мне практически все рассказали.

— Ничего я вам не рассказывал! — всплеснул руками Жюль. — Это все поклеп и неправда!

— Что именно поклеп? — спросил я. — Что предоставить поддельный документ становому приставу и выдавать себя за чужого родственника — это преступление?

— Но я же не преступник! — в голосе Жюля появились истерические нотки. — Я артист!

— Боюсь, для закона это не является смягчающим обстоятельством, — покачал головой я. — Когда вы предстанете перед судом, то…

— Но почему же именно я должен предстать перед судом? — истерических ноток в голосе Жюля стало больше. Ведь я же…

— А кто еще? — я пожал плечами. — Преступление совершили вы, значит отвечать придется вам.

— Но я ведь не знал… — Жюль помотал головой. — Он мне сказал, что это всего лишь безделица, пустая формальность. Что Карманов этот оступился пьяным и упал в полынью…

— И кто же это был? — спросил я.

— Тот человек, не знаю, он не представился! — Жюль дернул рукой. — Как это несправедливо все! Получается, что это он преступник, а отвечать буду я?

— Мы еще не в суде, — мягко сказал я. — И я не жандарм и не пристав.

— Ах, Боже мой! — при слове «суд» Жюль побледнел еще больше. — Говорила мне маменька, что однажды мой талант сведет меня в могилу!

— Послушайте, Жюль, — понизив голос до доверительного, сказал я. — Я не из полиции, и тащить вас отсюда прямо в суд мне никакого резона нет. Я ищу настоящего виновного. Того, кто этот ваш спектакль поставил. Расскажите мне, как все было на самом деле, без уверток и кривляния, и мы придумаем как сделать так, чтобы вы действительно поехали в Петербург, а не в Сибирь.

— Ах, Боже мой… — повторил Жюль трагическим шепотом. — Что ж, извольте. Пятнадцатого марта был четверг, и это была катастрофа! Спектакль наш с треском провалился, публика нас буквально освистала, и… Я был в отчаянии. Но тот человек сказал… Ах нет, подождите! Он пришел с бутылочкой шампанского и попросил меня разделить с ним сей напиток. Он сказал, что я был блистателен, просто сия сцена для меня слишком тесна. Сказал, что его восхитила моя игра…

— Как выглядел этот человек? — спросил я.

— Такой, знаете, справный, но не толстый, — нахмурившись, проговорил Жюль. — Одет по столичному. И еще у него были очень пышные рыжие усы.

— Если вы его увидите, то сможете опознать? — спросил я.

— Ах, если бы… — вздохнул Жюль. — Я был буквально убит горем, и на него почти не смотрел.

— Но усы же вы заметили, — напомнил я.

— Ах, поверьте моему сценическому опыту, эти усы были поддельными, — Жюль снова вздохнул.

— Хорошо, продолжайте, — сказал я. — Справный мужчина с накладными рыжими усами.

— Ах да, — Жюль наклонил голову. — Он сказал, что я могу оказать ему одну услугу, сущую безделицу при моем актерском таланте…

Жюль рассказывал, то и дело сбиваясь на цитирование льстивых эпитетов, которыми его награждал его рыжеусый собеседник. Но в целом суть рассказа был прозрачна, как белый день. Рыжеусый попросил сыграть опознание. Когда Жюль согласился, достал из портфеля бланк гербовой бумаги для паспорта с уже проставленными печатями. Потом собственноручно его заполнил, причем по настоянию Жюля, родственника утопшего тоже должны были звать Жюль, и никак иначе. Саму процедуру опознания он описывал скупо, нервно оглядываясь и сбиваясь на шепот. Признался, что до одури боится утопленников. Ну а когда сцена закончилась, Жюль сам лично сжег этот паспорт, и они распрощались. Когда я спросил, заплатил ли ему этот рыжеусый, Жюль изобразил такое праведное возмущение, что оно даже было похоже на правду.

Что ж, некоторым людям в качестве гонорара достаточно и лести.

— Надо же, какая ирония… — с возвышенной печалью проговорил Жюль. — Такой чуткий и душевный человек оказался преступником… Ведь это после разговора с ним я принял твердое решение, когда откроется навигация, отправиться в Петербург!

— Желаю вам удачи, — произнес я, и мы вышли из гримерки обратно в бывшую трапезную.

— Благодарю вас, мсье Жюль, — отвесив вежливый поклон, сказал я. — Моя сестра будет в восторге!

— Ах, не стоит благодарности! — театрально отмахнулся Жюль. — Такова повинность любого таланта!

Когда я вернулся в контору, то застал там одного Сергея Аполлоновича, который нетерпеливо ходил от стены к стене. Даже писаря нашего не было.

— Много же времени отняли эти ваши формальности! — проворчал он, но тут же взмахнул рукой, пресекая мои возможные оправдания. — Присядь, Аркадий. Стоять столбом, когда предстоит беседа о твоей грядущей эмансипации, неуместно. В ногах правды нет, она, правда-то, на бумаге. И в протоколах.

Я послушно присел и принял очень внимательный вид.

— Я пересмотрел проект прошения, — сказал Сергей Аполлонович. — И нашел, что мы с тобой можем ускорить наше дело, если не станем дожидаться высочайшей резолюции, а будем действовать через окружной суд. Окружной суд, при благоприятном стечении обстоятельств, войдет в положение и признает за тобой полную дееспособность, несмотря на несовершеннолетие. Но… есть нюансы, которые решаются не бумагой, а ногами. Твоими ногами, голубчик.

— Я готов, Сергей Аполлонович! Мигом сделаю, что надо! — с энтузиазмом подтвердил я, и тут же мысленно себя одернул. Кажется, я заразился от этого Жюля излишней патетичностью.

— «Мигом» — это для пожарной команды, Аркаша, — строго сказал Сергей Аполлонович, подняв указательный палец. — Для нас, юристов, существует понятие «заблаговременно» и «строго по форме». Итак, изволь запоминать. Твоя задача на эту неделю — собрать то, без чего мое прошение — пустой звук.

Я взял из стопки лист бумаги и обмакнул перо в чернильницу. По закону окружной суд вроде как не имел полномочий признавать мою дееспособность раньше совершеннолетия. Но это вовсе не исключает, что на местах это правило трактовалось вольно. При помощи взяток, личных договоренностей и прочих инструментов, смазывающих бюрократическую машину и заставляющих ее ехать в нужном направлении.

— Пункт первый. Ты должен немедля отправиться во Врачебную Управу, — сказал Сергей Аполлонович. — Найди там доктора Штольца, он как раз прибыл на несколько дней из Симбирска. Скажешь, что от меня. Он должен произвести освидетельствование твоего «здравого ума и крепкого телесного сложения», необходимого для управления имением. Без этого заключения Окружной суд решит, что ты по молодости лет и слабости здоровья не сможешь вести дела. Только, умоляю, не вздумай кашлять при нем. Этот немец ипохондрию на расстоянии чует.

— Освидетельствование у Штольца, — повторил я, записывая.

— Пункт второй, важнейший, — продолжил Сергей Аполлонович. — Поедешь в Дворянскую Опеку. Найдешь там секретаря, Терентия Лукича, старого склочника. Возьмешь у него выписку из протокола о том, что Опекунский Совет не имеет материальных претензий к моему управлению твоим капиталом и имуществом. Потребует магарыч — дашь целковый, но возьми расписку в получении. Без расписки не давай ни гроша.

— Целковый и расписка, — записал я. — Понял. Это все?

— Нет, это цветочки. Ягодка — пункт третий, — сказал Сергей Аполлонович. — Нужно подтверждение, что ты уже ведешь самостоятельную коммерческую или служебную деятельность. Это главный козырь для суда. Поэтому ты отправишься в Городскую Управу, к Егору Филипповичу, и подашь прошение о зачислении тебя на должность… скажем, канцелярского служителя первого разряда в губернское по крестьянским делам присутствие. Место есть, я уже справлялся. Жалованье копеечное, но запись в формуляре будет.

— Должность письмоводителя при вашей конторе суд, как я понимаю, не примет? — спросил я.

— Разумеется, нет! — хмыкнул Сергей Аполлонович. — Я же твой опекун. Для суда эта должность будет выглядеть синекурой. Ты должен продемонстрировать государственную пользу, а не праздное прожигание жизни, понимаешь ты это?

— Понимаю, — кивнул я. — Хорошо. Я выполню. Освидетельствование. Выписка. Должность. Это все три пункта?

— Три. Исполнишь их в точности, и я гарантирую, что к Егорию ты будешь вольным человеком, — произнес Сергей Аполлонович, и сделал шаг к лестнице. — Я заготовлю прошение так, что председатель суда подпишет, не читая.

— Подождите, Сергей Аполлонович, — остановил его я. В чем подвох этих его заданий, я обязательно обдумаю позднее, но этот разговор как нельзя лучше подходил для другой моей цели.

— Что еще, Аркадий? — нахмурился Сергей Аполлонович.

— Раз уж речь о моей полной самостоятельности… Я хочу просить вас о дозволении уже сейчас, — сказал я. — Я присмотрел квартиру на Малой Соборной. И хотел бы переехать туда уже сейчас.

— Вот как. Квартиру. На Малой Соборной… И кто же тебе ее присоветовал? Уж не твой ли дружок Никита Кочкин?

— Я навел справки сам. Тихо, пристойно, хозяйка — вдова протоиерея, — ответил я. — Я желаю начать самостоятельную жизнь, не дожидаясь формальностей.

Сергей Аполлонович вернулся обратно за стол и посмотрел на меня долгим внимательным взглядом.

— Ты пойми стратегически, юноша, — сказал он. — Сейчас, за две недели до слушания, ты должен являть собой образец смирения и сыновней почтительности. Ты все еще под моей опекой. Если вдруг узнают, что отрок сбежал от опекуна на съемную квартиру, пойдут слухи: «В семье разлад, юноша вышел из повиновения». Какой суд после этого даст тебе дееспособность? Суд обожает порядок.

— Вы не хуже меня знаете, что этот факт можно повернуть и так, и эдак, — ответил я. — Если подать это пунктом четвертым к имеющимся трем, то моя автономия сыграет как раз-таки в пользу моей дееспособности. Доктор скажет, что здоров, городская управа подтвердит должность, а вдова протоиерея скажет, что я ответственный квартиросъемщик.

— Хм… — Сергей Аполлонович прищурился. — Определенный резон в этом есть… Но сначала я должен убедиться, что с этой квартирой все в порядке! И что это не какой-нибудь притон!

— Я сам собирался вас об этом попросить, — сказал я. — Поскольку я все еще под опекой, то договор с хозяйкой должен происходить под вашим патронажем. И с вашей подписью. Что будет свидетельствовать как раз о том, что я не сбежал, что никакого разлада нет. И что это наше совместное и взвешенное решение. Которое позволит мне как можно быстрее освоить науку самостоятельной жизни.

Сергей Аполлонович молчал, глядя на меня.

Будто взвешивал в голове «за» и «против» моего внезапного предложения. И этот спор настолько его захватил, что он даже забыл спросить, откуда у меня деньги на этот проект.

— Ты меня почти убедил, — сказал он после паузы.

— Спасибо, Сергей Аполлонович! — отозвался я.

— Подожди благодарить, — остановил меня Сергей Аполлонович. — Сначала я должен посмотреть, что там за жилье такое.

— Разумеется, — кивнул я.

Сергей Аполлонович снова кивнул, после чего направился в свой кабинет, наказав мне оставаться в конторе, пока не явится наш писарь.

Оставшись один, я задумчиво посмотрел на эти самые три пункта.

Медицинское освидетельствование у какого-то заезжего доктора.

Имущественная выписка из Дворянской Опеки.

И мелкая канцелярская должность.

Исполни эти три пункта, Аркадий Ильич, и к Егорию будешь свободен.

К Егорию — это получается к двадцать третьему апреля, а вовсе не когда-то через полгода, осенью.

Сергей Аполлонович торопится.

Это может означать две вещи — либо ему хочется обезопасить себя, любимого, от опасности опеки надо мной. И если вдруг я «замажусь» в каких-нибудь экстремально-политических делах, то он хочет быть ни при чем.

Возможно такое?

Да, возможно…

Но я бы поставил на другое, более для меня опасное.

Подельникам Сергея Аполлоновича я нужен дееспособным побыстрее. Сейчас, а не когда-то через полгода. В апреле. То есть, до открытия навигации.

Настоящего мотива Сергея Аполлоновича я не знал. Но это и незачем.

Потому что главное у меня уже было — обозначенное время.

«К Егорию станешь свободным человеком», — сказал Сергей Аполлонович. Значит вывести «кукловодов» на чистую воду мне нужно раньше.

Над дверью звякнул колокольчик, в контору бочком просочился наш писарь и устроился на своем месте.

— Я пойду пообедаю, — сообщил я и направился во внутренний двор.

Еще не дойдя до двери, я услышал громкие голоса всей «федькиной команды».

— …ничего мы не за вами следили, Гришка, скажи им! — возмущался Сенька.

— Тогда почему вы тоже в Рыбацкой слободе были, ежели барин отправил вас про того утоплого разузнавать? — тоже на повышенных оборотах отвечал Федька.

— А то! — запальчиво выкрикнул Сенька. — Раз были, значит надо было!

— Тебе сколько раз уже говорили, чтобы не самовольничал? — наседал Федька. — Опять ты что-то намудрил!

— Ничего я не намудрил! — огрызнулся Сенька.

— Тогда скажи, почему вы в Рыбацкой слободе оказались? — заговорил Витька Куница.

— Барину и скажу! — Сенька шмыгнул носом. — А вам докладываться не обязан!

— Подумаешь, какой секретный! — фыркнул Федька.

— Гришка, а ты чего молчишь? — снова голос Сеньки.

— Хочу и молчу… — буркнул Гришка.

— Гришка, тебе кто фингал-то поставил? — спросил Куница.

— Не твое дело, — буркнул Гришка.

Я открыл дверь и вышел во двор.

— Что за шум? — спросил я, оглядывая своих парней. Те были разгоряченные, встопорщенные, разве что не подрались. — Рановато вы явились, уже справились с заданием?

— Да! — хором отозвались все четверо, потом посмотрели друг на друга подозрительными взглядами.

— Барин, скажи честно, ты Сеньке потом шепотом указал за нами следить? — с прищуром спросил Федька.

— А с чего вдруг такие выводы? — уточнил я.

— Да потому что они по Рыбацкой слободе слонялись тоже! — ответил Федька. — А я же своими ушами слышал, как ты их про утоплого отправил разузнавать!

— Так утоплый тоже мог быть из Рыбацкой слободы, — пожал плечами я. — Давай, Гришка, рассказывай первым. Кто тебе фингал-то поставил?

Гришка насупился, шмыгнул носом и потер ладошкой наливающийся свежий синяк.

— Да вдова евоная… — буркнул он.

— Чья вдова? — уточнил я. — Утопшего?

— Ну да, — Гришка снова шмыгнул носом. — Я только спросил, здесь ли живет вдова утоплого Карманова, а она как набросится! И давай меня ухватом охаживать…

— Так, Гришка, давай-ка с начала, — остановил его я.

— А чо я? Я и так сначала, — пробурчал Гришка. — Мне на дом этого Карманова указали, а я решил, что надо проверить. А то мало ли, что болтают. Ну и спросил! А она с ухватом стояла. Бабища такая здоровая, как гренадер! «Какой он тебе утоплый, кричит, типун тебе на язык!» И вроде как не утоплый он вовсе, а в Сызрань на заработки подался с осени еще. Навигацию откроют, вернуться должен.

— А что, ежели этот утоплый — это тот бирюк и есть? Ну, которого сарай? — сделав страшные глаза, сказал Сенька.

Глава 8

— А ну притормози свою фантазию, Сенька, — сказал я. — Твоя задача была в чем?

— Нет, ну правда! — глаза Сеньки загорелись. — Барин, я честно все выспросил про этого Карманова! На Базарной про него ничего не знали, один только мужик обмолвился, что это, наверное, тот плюгавый из Рыбацкой слободы. Ну дык я туда и пошел. А там про него болтали, что, дескать, дрянь-мужик был, бестолочь, детей наплодил мал-мала меньше, а дело свое профукал. А по осени в Рыбацкую слободу приехала подвода, работников в Сызрань искать. Мол, уедешь на полгода, потом барином вернешься. Вот от и поехал.

— И кто это видел? — спросил я.

— Да все видели! — всплеснул руками Сенька. — Туда в тот раз еще трое мужиков с ним вместе завербовались, так им проводы там устроили такие, что Рыбацкая Слобода цельную неделю гудела. Пыть ведер водки выпили. Или шесть.

— И никто из тех, кто уехал, не вернулся? — уточнил я.

— Один вернулся, его сразу почти выгнали, чахлый больно, чтобы крючником работать, — сообщил Сенька. — Известное же дело, что там в Сызрани за работа в артели — в путину таскать девятипудовые тюки, потом в затоне лед ломать, чтобы баржи не раздавило, а расчет известно когда — когда Волга вскроется, и купцы живые деньги за товар получат. Зимой уедешь — расчет гнилой мукой получишь токмо. А ежели у него жена — гренадерша, так и вовсе…

— Так может он в Сызрани и утоп? — высказал свое мнение Куница.

— А как тогда его в Заволжске бы выловили? — хмыкнул Федька. — Против течения он что ли по дну шел, утоплый?

— Дак я же и говорю! — глаза Сеньки снова разгорелись. — Карманов ентот все еще в Сызрани! А тот, утоплый — это бирюк, которого сарай с лодкой!

— Интересная версия, — усмехнулся я. — Что там с мужиком, который вернулся?

— Да ничего особо, — развел руками Сенька. — Он хотел деньгу поднять в Сызрани-то, чтобы свадьбу справить, а его выгнали. И невеста его за другого пошла. Он, говорят, всю зиму пил по-черному, а сейчас вроде одумался…

— И Карманова в Сызрани видел? — уточнил я.

— Видел, — кивнул Сенька. — Еще и ругался, что, мол, Карманов этот тоже чахлый, но его оставили, а его, гляди ты, выгнали.

— Чахлый, говоришь… — задумчиво повторил я.

— Все говорят! — подтвердил Сенька. — Щуплый, в чем только душа держится!

«Интересно, — подумал я, вспоминая, что было написано в заключении Лебедева. — Ни единым словом доктор не написал, что он был чахлым…»

— И никто в Рыбацкой слободе не говорил, что он утоп? — уточнил я.

— Неа! — мотнул головой Сенька, а Гришка насупился еще больше и потер свежий синяк.

— Хорошо, — сказал я и выдал Гришке и Сеньке по алтыну. Повернулся к Федьке. — Давай теперь ты. Что с этим домом и сараем? Видал кто, как прежний хозяин в Симбирск уезжал?

Федька засопел, покраснел и отвернул голову.

— Что такое, Федька? — спросил я. — Ты опять сунулся внутрь?

— Де не, — мотнул головой Федька. — Просто рассказывать боюсь, скажешь, что выдумываю все…

— А ты не бойся, — усмехнулся я. — Говори уж, как есть.

— В общем, там, барин, старый-то хозяин, говорят, вовсе не уехал, — тихим голосом начал Федька. — Он, сказывают, сому душу заложил. Ещё по осень вытянул неводом сома — чёрного, склизкого, с человечьими глазами. Сом-то, говорят, самого водяного был любимец. Так он пожадничал, продавать понёс, а сом ему из садка ночью и шепчет: «Отпусти — век удачи не избудешь, а нет — так сам ко мне в омут ляжешь». Он не отпустил. И точно: стал сохнуть, мерещилось ему, что изо всех углов рыбьим жиром воняет. А ровно месяц назад, аккурат как луна на ущерб пошла, пришли к нему в дом, а он сидит посреди горницы, весь мокрый, тиной облеплен, и глаза — как у того сома, круглые, немигающие. Увезли его, говорят, но не в город, а прямиком в жёлтый дом. А дом теперь пустой стоит, но по ночам в окнах зелёный свет колеблется — будто под водой кто со свечой ходит…

— А мне другую историю рассказали! — вмешался Витька. — Дядя Ефрем, который мережник, баил под хмельком, что там сам Стенька Разин гостит. Не живой, понятно, а дух его. Будто бы под тем домом — старый лаз в пещеру, где ещё с разинских времён заклятая казна спрятана: лодка с золотом, на цепях повешенная. Старый хозяин, мол, тот лаз нашёл. Только клад не дался — Степан Тимофеевич по ночам начал выходить в красной рубахе, садился на крыльце и говорил: «Не ты положил — не тебе и брать. А коли возьмёшь — водой воздашь». Он испугался, заложил дверь в подпол и бежал без оглядки. А новый, говорят, тот самый отчаянный, кто клад извел и теперь с нечистой силой в доле. По слободе шёпот идёт: каждую пятницу после заката из трубы того дома дым цветной идёт — то красный, то жёлтый, а то и вовсе зелёный, как тина. Это он золото переплавляет. Но кто тот дым вдохнет — у того в ушах звон делается и всю ночь во сне рыбы разговаривают.

— Вот умора! — Сенька громко захохотал. — Барин, а ты еще на меня наговариваешь, что я выдумываю! А Федька-то с Витькой смотри, что наловили!

— Подожди, Сенька, — остановил его я. — Значит в Рыбацкой слободе говорят, что к дому тому теперь соваться опасно?

— Ну… да… — кивнул Федька. — Барин, я честно выспрашивал! И мы даже с Витькой сами видели тот зеленый дым!

— Да может показалось токмо… — с сомнением добавил Витька. — Там только чуточку того дыма было.

— Барин, а ежели там и впрямь нечистая сила какая? — Федька поежился и оглянулся.

— Федька, ты вроде взрослый уже, а в сказки веришь, — покачал головой я. — Ты же сам видел, что в тот дом Сычев заходил.

— А ежели Сычев этот — сам черт? — спросил Федька.

«Сам черт… — подумал я. — Мейер говорил, что Сычев в Петербурге был мастак по всякой бутафории…»

— Так что, барин, не заработали мы, получается? — упавшим голосом спросил Федька.

— Почему не заработали? — удивился я.

— Ну дык мы же не разузнали то, что ты просил, — еще более упавшим голосом проговорил Витька.

— Вам нужно было, не узнать то, что я просил, а выспросить, что говорят и мне передать, — ответил я, выдавая Федьке и Витьке по монете. — Вы честно и рассказали, молодцы. Не побоялись, что другие смеяться будут. Так и надо!

— Барин, так получается, у того утоплого и впрямь мог быть империал в бороду впутан? — снова заговорил Сенька. — Все сходится! Он полез к кладу Стеньки Разина, империалчьков нагреб и утоп!

— Да помолчи ты, Сенька! — одернул его Куница. — Барин думает, а ты ему мешаешь!

— Дык сходится же все! — всплеснул руками Сенька. — Получается, что того утоплого выловили пятнадцатого марта, а бирюк этот пропал…

— Тетка Марфа сказала, что он еще в феврале уехал, — огрызнулся Федька. — Так что ничего не совпадает.

— Так он мог утопнуть в феврале, а выловили его только пятнадцатого марта, — пожал плечами Сенька. — Как полынья протаяла.

— Так, Сенька, хватит уже воду мутить, — сказал я. — Есть еще что рассказать?

— Неа… — за всех мотнул головой Сенька. — Я вот что только подумал… А ежели в ентот дом пробраться…

— Стоп! — я свел брови. — Даже думать забудь!

— Так сам же говоришь, что нечистая сила — это сказки! — надулся Сенька. — А вот ежели там лодка с империальчиками припрятана, то я бы уж им нашел бы применение…

— Узнаю, что в дом пробрался, заданий больше не получишь, — сказал я. — Это если в живых останешься, конечно.

— Ну лаааадно, — вздохнул Сенька. — Уж и помечтать нельзя…

Я вернулся в свою комнату и быстро записал принесенные пацанами сведения. Интересно.

В общем-то, Сенька мог быть и прав со своей идеей, что бирюк — это тот самый «Карманов», которого опознал Жюль. Доказательств тому не было, но по датам и впрямь складывалось.

И логика баек отлично укладывалась в «послужной список» Сычева. Для специалиста по спецэффектам ничего сложного нет в том, чтобы устроить зеленый дым из трубы и свечение в окнах потустороннее. Его хлеб, можно сказать.

Но главное тут даже не то, что Сычев приготовил путь к отступлению. Только ли себе или всей «честной компании» — это еще неизвестно, конечно.

Главное в другом. Настоящий Карманов, судя по собранным слухам, щуплый и чахлый. А вот выловленное тело — не факт.

Сейчас у «кукловодов» собран полный пакет для получения страховки.

Но если как только этот Карманов явится из Сызрани живым и здоровым, пакет этот превратится в тыкву. Значит, они попытаются получить выплату немедленно, как только страховщики вернутся в Заволжск.

Что ж, пожалуй, у доктора и правда есть шанс выкрутиться из этой ситуации.

Причем, возможно даже героем.

Осталось только один момент уточнить.

Происхождение этого страхового полиса, по которому они собрались получать выплату.

Пожалуй, мне придется нанести-таки визит этой «гренадерше», супруге Карманова.

Заодно и на дом этот загадочный глазами посмотрю. В котором то ли сом с человечьими глазами обитает, то ли дух Стеньки Разина в красной рубахе…

Я быстро собрал бумаги обратно в папку и вернулся в контору.

Время после обеда ползло медленно. В какой-то момент я даже почувствовал себя немного Павлом, когда под неодобрительным взглядом нашего писаря направился к буфету налить себе кофе. Здесь Сергей Аполлонович не скупился. Кофе был не самым дешевым удовольствием, но он строго следил, чтобы медный кофейник в нашей буфетной всегда был полон. Хоть и ругался иногда на Павла, что тот его пьет, как воду.

Я взял чистую чашечку, и услышал за шторкой тихий голос Таськи.

— Т — таракан, М — молоко, В — ведро… — бормотала она. — Смешно, таракан в ведре с молоком, хи-хи.

Я приоткрыл занавеску и заглянул в «хозяйственный коридор. Днем эту дверь не закрывали. Рядом с дверью в каморку экономки сидела прямо на полу Таська и держала в руках лист с нарисованной моей рукой „азбукой“.

— Учишься? — шепотом проговорил я.

— Ой! — вскинулась Таська, тут же вскочила и принялась разглаживать складки на форменной юбке. А лист бумаги спешно спрятала в карман фартука. — Что ж вы так пужаете-то, барин? У меня чуть сердце не выскочило!

— Как на новой работе? — спросил я. — Не обижают?

— Легкотня! — радостно разулыбалась Таська. — И ручки теперь у меня такие нежные, как у принцессы! На кухне-то всегда цыпками покрывались…

— В школу не ходила еще? — спросил я.

— Ходили-ходили! — закивала Таська. — Пока только прошение подали, сказали, что с сентября учеба начнется. Но ежели мне хочется, то я смогу каждую среду туда ходить. Только там все давно учатся, и читать умеют. Вот я и учу буквы, чтобы надо мной не смеялись, когда я приду…

— Понравилась тебе школа? — спросил я.

— Даже не знаю… — смутилась Таська. — Там все больше мальчишки, девочек мало совсем. И маленькие, а я — такая взрослая уже девица, мне взамуж пора, а я за партой. Да еще и читать не умею…

— Не надо стыдиться того, что ты учиться хочешь, — сказал я.

— Господин Морозов вчерась мне так же сказал, — похвасталась Таська. — И гривенник дал!

— Господин Морозов? — спросил я. — А где ты виделась с господином Морозовым?

— Так они же вчерась к хозяину на ужин приезжали! — радостно сообщила Таська. — До полуночи чаи гоняли, а меня Софья Ильинична прислуживать отправила. А Морозов этот прицепился с вопросами. Мол, взамуж такую пора отдавать, а не дома прятать. А я тогда сказала, что взамуж не хочу, хочу учиться. Ну он тогда меня про школу начал расспрашивать, а потом вот то же самое сказал, что и вы. И еще сказал, что ежели выучусь, он меня к себе работать возьмет! На железную дорогу, вот!

— О, так у него и железная дорога есть? — усмехнулся я.

— Он сказал, что в самый раз, когда я выучусь, они в Заволжске станцию и построят! С тогда Сергей Аполлонович станет очень богатым! — сообщила Таська. — А я смогу в билетной кассе билеты продавать! Но я бы лучше пошла в телеграфистки! Я слышала, что теперь и девицы тоже телеграфистками бывают!

— Бывают, — задумчиво кивнул я.

— А гривенник этот я решила не тратить на сладости, а попрошу дядьку Егора дырочку провертеть и на шею повешу, как талисман! Загадаю, чтобы у меня получилось на телеграфистку выучиться!

— Конечно, получится, — кивнул я.

— Ой! Я тут лясы точу, а меня же Софья Ильинична за нитками суровыми отправила! — спохватилась Таська. — Простите, барин!

Она шустро юркнула в каморку экономки, а я вернулся обратно к кофейнику.

Интересную новость принесла Таська. Значит, Морозов здесь в Заволжске железную дорогу строит. И Сергей Аполлонович собирается на этом заработать.

Хм.

Я поставил кофейник на место, вернулся за свой стол и быстро записал на клочке бумаги.

«Морозов обсуждал с Сергеем Аполлоновичем отркытие железной дороги в Заволжске

Узнать, что за этим стоит!».

К концу рабочего дня и я, и писарь поглядывали на часы с одинаковым нетерпением. Можно было, конечно, договориться и уйти с работы пораньше, но скорее всего, писарь наш прилежно докладывает, как именно я себя веду на рабочем месте, когда ни Павла, ни самого Сергея Аполлоновича на месте нет, так что я спокойно дождался нужного часа, вежливо помахал писарю рукой, а сам вышел из дома через внутренний двор и направился к дому исправника.

К флигелю Митяй подошел, когда я как раз выискавал камушек, чтобы кинуть ему в окно, как и в прошлый раз.

— Что-то ты выглядишь хмурым, — сказал я, разглядывая приятеля. — Случилось что?

— Герман Маркович дело твоего патрона в архив сдал, — буркнул Митяй. — И мне настрого запретил в это лезть, мол, нечего тут нос длинный свой совать, куда не след. И пригрозил еще, что если заикнусь где, уши мне надерет. Мол, поскользнулся и упал человек, нечего тут расследовать. Выжил — и ладно.

— Вы еще раз в больнице были? — спросил я.

— Не, — покачал головой Митяй. — В том-то и дело. Я сказал, мол, давай я сбегаю и расспрошу, может видел он кого. И вот тут он на меня и наорал. Мол, сыскаря вздумал из себя корчить, пиши свои бумажки и помалкивай.

— Слушай, Митяй, — наклонился я к нему поближе. — Дело есть одно…

— В Петербург надо перебираться, вот что… — вздохнул Митяй. — Не дадут мне здесь жизни…

— В Петербург — это никогда не поздно, — сказал я.

— Что там у тебя за дело? — Митяй сунул руки в карманы и бросил на меня косой взгляд.

— Помнишь балаган, где мы с тобой познакомились? — спросил я.

— Ну, — кивнул Митяй.

— К нам в контору пришел его распорядитель, Мейер, — сказал я. — И пожаловался, что угрожают им. Сначала реквизит топорами порубили, а потом пообещали одну из их «нимф» ославить и самосуд устроить. И денег требуют.

— Так шантаж это, — сказал Митяй, и в глазах его появился огонек азарта. — Брать надо этих хитрецов, да под суд!

— Так хитрецы хитрые, — усмехнулся я. — Письмами стращают без обратного адреса.

— Так деньги-то они как-то же хотят получить, — резонно ответил Митяй. — Вот там можно как раз засаду и устроить. И хитрецов этих с поличным и взять.

— Можно и так, вот только Мейер этот огласки не хочет, — сказал я. — Хочет, чтобы хитрецов этих по-тихому нашли. Без скандала. Ты же видел тот балаган.

— Ну, видел, — кивнул Митяй. — Русалки там всякие. Нимфы. Великопостный вертеп…

— Боится Мейер, что ревнители нравственности самосуд устроят, если громко все провернуть, — сказал я. — Поэтому я к тебе и пришел, а не бросился в полицейский участок жалобу писать.

— Так я а-то что могу? — снова нахмурился Митяй. — Мне Герман Маркович ясно дал понять, что мое дело — бумажки…

— Мейер сказал, что если дело сладится, то он хорошо заплатит, — сказал я. — А ты сам сказал, что в Петербург хочешь. А на дорогу-то деньги нужны.

— Нужны, — кивнул Митяй. — Жалование у меня копеечное, даже до Сызрани на нем не доедешь.

— Но я не поэтому к тебе пришел, — сказал я. — Я думал, тебе и самому будет интересно. Дело-то для частного сыщика.

— Ну говори уже, что задумал, — в голосе Митяя прорезалось нетерпение. — Что кошку-то за хвост тянешь?

— Хорошо, слушай, — сказал я. — Дело такое. Есть там у них такая Лизонька…

Я кратко изложил суть вопроса. Про драматичную историю побега из скита, про «парижскую легенду» нимфы и про угрозы вывести ее на паперть и обвинить балаган в кощунстве и совращении. И также рассказал, как я под видом «пожарной инспекции» по балагану слонялся и вопросы задавал.

— Есть у меня подозрение, что хитрецы эти могут в самом балагане прятаться, — сказал я. — Но ты же сам понимаешь, что если в лоб этого Мейера спросить, кто из его людей на шантаж способен, он ведь не ответит.

— Ну, — кивнул Митяй.

— Вот тебе и «ну», — усмехнулся я. — Меня Мейер в лицо знает. И в балагане теперь тоже знают. А тебя ни разу не видели. И если ты к ним на работу наймешься, то сможешь много чего узнать со своим сыскарским нюхом.

Митяй задумался, ковыряя сапогом подсохшую грязь.

— Целая операция под прикрытием получается, — сказал я.

— Вот ты хитрый чертяка, — фыркнул он. — Теперь мне и самому интересно стало!

— Так что, согласен? — спросил я.

— А согласен! — кивнул Митяй. — Я было сначала думал, что надо себе легенду какую придумать, имя другое, там… Но тогда и у Германа Марковича придется отпрашиваться. Нет, я прямо так пойду! Скажу, что с балаганом вместе уеду, тогда дядя спохватится. Позорище же для исправника, если племяш с балаганом каким-то похабным из дома утек! А я скажу, что Герман Маркович мне работы все равно не дает, там хоть при деле буду…

На губах Митяя заиграла злорадная усмешка.

— Давай твои сведения, что собрал, — сказал он деловитым тоном. — Прямо сейчас пойду, чего тянуть-то?

На обратной дороге я решил сделать крюк и пройти мимо церкви, где мои глазастые парни обнаружили Семена Слепнина в фальшивой бороде. Поручать им разговариать с ним я не стал, тут уже нужно самому разбираться, как получилось, что на его лавке теперь красуется чужая вывеска, а сам он на паперти стоит.

В церкви как раз завершалась вечерняя служба, дверь была открыта, изнутри пахло ладаном и свечным воском, были слышны негромкие голоса. На паперти стояли несколько женщин, а сбоку на ступенях сидел одетый в лохмотья мужик. Лицо замотано тряпками, из-под которых клочьями торчит то ли пакля, то ли нитки.

Я остановился ненадолго понаблюдать. Этот нищий подаяние не выпрашивал, а вовсе даже наоборот — когда кто-то выходил, он отворачивался.

Я выждал момент, когда женщины собрались в кружочек посудачит и подсел на ступеньку рядом с ним.

— Прошу прощения, — тихо сказал я. — Вы ведь Семен Слепнин?

— Чур меня, чур! — замахал руками нищий. — Знать ничего не знаю, ведать не ведаю!

Голос у него был странный, то становился грубым, то почти срывался на писк. Будто он старательно его коверкал, но навыка в этом деле у него не было.

— Если вы прячетесь, я не собираюсь вас выдавать, — тихо сказал я. — Мне нужно с вами поговорить.

Нищий повернулся ко мне, взгляд из-под тряпок был испуганным. Глаза метнулись сначала в сторону судачащих кумушек, потом в сторону церковного входа. Потом вернулись ко мне.

— Чего надо тебе? — буркнул он.

От автора:

Моя клиника — заброшенная лавка, мои пациенты — монстры из бестиариев. Я не знаю этого мира, но я вылечу их всех. Попаданчество со скальпелем в руке. https://author.today/reader/542619/5121426

Глава 9

— Интересное дело получается, — сказал я. — В торговых рядах все говорят, что вы провернули удачную сделку, и сейчас должны в Симбирске или Саратове шампанское пить, да икрой закусывать, а вы на паперти сидите с фальшивой бородой…

— Тише ты! — шикнул фальшивый нищий. — Раз тут сижу, значит надо мне так!

— А вот скажите, не по расписке ли карточной вы лавку свою Морозову уступили? — в лоб спросил я, внимательно глядя в глаза Семена.

— Вот уж нет! — возмущенно зашептал тот. — В жизни я за карточный стол не садился, дураков нету!

— Тогда тем более странно вас здесь видеть, — хмыкнул я.

— Вот ведь пристал, как банный лист! — фыркнул лавочник. — Не продал я лавку! Не продал. В аренду сдал только. И если дельце выгорит, то к маю денег у меня будет куча, ясно тебе?

— То есть, вперед вам не заплатили? — уточнил я. — Обещанием только накормили?

— Ты меня коммерции-то не учи! — насупился Семен. — Без тебя ученый… И люди они серьезные, мошенничать не станут!

Последняя его фраза прозвучала как будто не совсем уверенно.

— Раз вы этим людям поверили, значит у вас были на то причины, — сказал я. — Может, просветите меня, как серьезных людей от мошенников отличить?

— Уговор у нас, — сказал Семен. — Они на лавку свою вывеску вешают, а я в Симбирск уезжаю. А вернусь когда, они мне остальную долю и заплатят.

— И почему же вы решили не ехать? — спросил я. — Подозреваете, что с лавкой что случится? Или денег на гостиницу пожадничали?

— Чего ж вы пытаете-то? — вдруг сменил тональность речи лавочник. — Я человек маленький, темный. Они мне сказали, исчезни, мол, Семен, чтобы никто не сомневался, что сделка чистая, что ты совсем уехал. А мне куда ехать-то? Дороги — месиво, за ямщика — грабеж! Думал, перебьюсь тут тихо, никто не узнает… Христом-богом молю, не выдавайте!

— А то что? — спросил я. — Что они сделают, если вас тут обнаружат?

Полностью лица Семена мне было не видно, но и нервно бегающего взгляда было достаточно, чтобы понять, что он в растерянности. Вроде как и боится, но не конкретной какой-то расправы или угроз, а скорее того, что надули его, а он за чистую монету все принял. И сейчас сам не хочет этого признавать.

— Послушайте, господин Слепнин, вы ведь и сами подозреваете, что дело тут нечисто, — сказал я. — Что они не просто так хотели аренду скрыть, а пыль в глаза пускают, чтобы все вокруг думали, что они серьезные люди. Они в вашей лавке аферу какую-то планируют.

— Не мое дело, что они там планируют! — дернулся Семен.

— Как же не ваше дело? — усмехнулся я. — Обманут они честных заволжан, срубят большой куш и сбегут. А лавка-то ваша. Получается, что вы в с ними в доле были. Но они-то сбегут, а вы останетесь. И барыш свой придется на суды и тяжбы потратить. А то и вовсе конфискуют у вас все имущество, а самого в Сибирь на поселение отправят.

— А меня-то за что? — нахмурился Семен. — Мое дело — сторона. Ежели они аферу какую задумали, так я в то время в Симбирске был!

— Но вы не в Симбирске, — сказал я. — И раз я вас нашел, значит и другие могут.

— Да не, не афера это… — заерзал Семен.

— А зачем тогда аренду скрывать? — спросил я.

— Дык дело-то такое, — сказал Семен. — Тонкое. Понимать надо! Ихний главный, Морозов который, сказал, что у него по складам накопилось мануфактуры всякой и товаров заграничных. В столице уже не продаются, а место занимают. Вот он и придумал обернуть тот лежалый товар в живые деньги.

— И чем ему помешала честная аренда? — спросил я.

— А тем! — Семен поднял палец. — Народец-то у нас порядок любит. Чтобы все своим чередом. Морозову пока что недосуг у нас настоящий-то торговый дом поднимать, но ежели узнают, что он проездом решил лежалый товар сбыть, то и покупать никто не станет.

Логика, конечно, прихрамывала. Особенно с учетом того, что я знал, что товаров там никаких нет, ящики пустые были. Но было непохоже, что Семен врет. Возможно, именно так ему и объяснили, а он теперь меня убеждал.

— Морозов — знаменитая фамилия, — сказал я. — Уж не из тех ли фабрикантов-промышленников твои арендаторы?

— Так я же и говорю, что люди серьезные! — с жаром сказал Семен.

— А как выглядел этот Морозов? — уточил я.

— Так известно как, — всплеснул руками Семен. — Справный такой мужик, борода окладистая, взгляд суровый, пузо как у попа, как холодец колышится…

— Тогда почему вы испугались, раз дело чистое? — быстро спросил я. — Что случится, если они обнаружат, что вы не уехали? Вам угрожали?

— Да никто мне ну угрожал, — насупился Семен. — Ежели бы угрожали мне, то я бы первым делом насторожился. Просто слово ведь я купеческое дал, узнают ежели, что я не уехал, то как честным людям в глаза смотреть буду?

«Простота иной раз хуже воровства», — подумал я.

— Да и боязно мне было лавку-то без пригляда оставлять, — продолжил Семен. — А вдруг случится чего?

— И когда по договору вы должны вернуться? — спросил я.

— На двадцать восьмое мы сговорились, — ответил Семен.

«Двадцать восьмое, — отметил я. — А на двадцать третье Сергей Аполлонович наметил мою „эмансипацию“. Связаны ли эти две даты?»

Из церковных дверей высыпало разом несколько человек, и Семен ту же отодвинулся от меня и отвернулся. Впрочем, продолжать дальше этот разговор уже было незачем, главное я узнал.

Никто ему никаких больших денег не дал, только пообещали. И не факт, что собирались расплачиваться.

На сделку к нему явился «официальный» Морозов. Тот же самый, с которым Сергей Аполлонович дело имеет. Тот же, которого я видел на своем подворье. И рядом с которым сейчас моя сестра Анна.

И второе. Что бы там ни планировали мои «кукловоды», завершиться это должно до двадцать восьмого.

Возможно, после двадцать третьего, но этот момент нужно еще уточнить.

Однако картина складывалась все более отчетливая.

«Кукловоды» готовились покинуть Заволжск, предварительно обстряпав несколько дел.

Одно из них касалось страховой выплаты за Карманова.

Второе было связано с лавкой Семена Слепнина.

И третье имело отношение к моему имуществу.

Скорее всего, сюда же следовало отнести и шантаж балагана.

Деньги у «кукловодов» водились, однако ни единой по-настоящему крупной сделки не состоялось. Они скорее делали вид, что сорят деньгами.

Мелкими взятками и обещаниями больших барышей.

Таська сказала, что Морозов железную дорогу здесь собрался строить. И обсуждал это дело с Сергеем Аполлоновичем. Вот только в курсе ли Сергей Аполлонович, что они не планируют задерживаться в Заволжске?

Нда, вопрос…

Я неспешным шагом направился в сторону дома. Сергей Аполлонович сейчас или изо всех сил старается выглядеть хорошим и заботливым опекуном, или старательно делает вид, чтобы я его таковым считал.

Однако это более, чем подходящий момент, чтобы вытянуть его на откровенный разговор. Доверительный.

Вряд ли он распахнет душу и выложит все, как на духу, однако теперь я знаю, что именно из него следует вытягивать…

С Волги тянуло сыростью и прелыми водорослями, в проулках между купеческими особняками застаивался туман пополам с печным дымом. Фонарщик уже прошел по Базарной площади, но в переулке, куда я свернул, чтобы срезать дорогу к дому, горел только один газовый рожок.

— Постой! Да постой же! — запыхавшийся голос догнал меня откуда-то из-за угла.

Я обернулся. Ко мне, прихрамывая и размахивая тростью, спешил Никита. Его фетровая шляпа съехала на затылок, пепельно-серое пальто распахнулось, являя миру черный атласный жилет и тонкую серебряную цепочку. Он был возбужден, взволнован и явно зол.

— Черт бы тебя побрал с твоими привычками гулять по самым грязным закоулкам! Я тебя полчаса ищу! — выпалил он, хватая меня за рукав. — Заходил к твоему портному… к Миллеру. И что же мне сказал этот старый пень? Что ты отказался от заказа! От моего заказа!

Никита отступил на шаг и театрально прижал руку к сердцу.

— Я хочу услышать объяснения. Я заказал тебе сюртук. Не абы какой — по парижской моде, с иголочки. Ты не можешь ходить в этом… в этом убожестве, когда тебя приглашают на дело. Это портит ансамбль. А ты взял и отказался!

Я спокойно вынул руку из кармана и раскрыл ладонь. Два золотых империала тускло блеснули в колеблющемся свете фонаря.

— Я не отказался, Никита. Я взял паузу. И взял задаток, чтобы вернуть его тебе лично, а не через Миллера, — я говорил ровно, почти лениво, но смотрел в лицо Никиты очень внимательно. — Ты только не горячись. Выслушай, а потом уже хватайся за сердце.

Он открыл рот, но я жестом его остановил.

— Ты сделал широкий жест. Я ценю его, — продолжил я. — Но скажи мне честно — кому первому пришла в голову мысль заказать мне костюм? Тебе? Или, может быть, мадемуазель Дария вскользь заметила, что бедный мальчик выглядит совершенным оборванцем, и это вредит общему делу? А Сычев тут же подхватил и посоветовал тебе лучшего портного?

Никита замер. Его ноздри раздувались, а лицо в желтом свете фонаря казалось болезненно-бледным. Он понял намек.

— Так. Так-так-так, — произнес он свистящим шепотом. — Ты полагаешь, что я — мальчик на побегушках? Что я заказываю сюртуки своим друзьям по указке каких-то… проходимцев?

— Я полагаю, — мягко ответил я, — что ты ввязался в партию, где играют краплеными картами, и хочешь, чтобы я сидел с тобой за одним столом. Но я хочу знать, кто тасует колоду. Если ты скажешь, что сюртук — твоя собственная идея, я тебе поверю. Но тогда скажи это глядя мне в глаза, а не в сторону.

Никита отвел взгляд. Он сорвал шляпу и несколько раз ударил ею о бедро, стряхивая невидимую пыль. Затем резким движением надвинул ее обратно на глаза.

— Ну, хорошо! — выкрикнул он с какой-то злой решимостью. — Хочешь знать, кто тасует колоду? Хочешь убедиться, что я не дрессированный пудель, а равноправный игрок? У меня есть предложение. И плевать я хотел, если ты сочтешь его безрассудным.

Две монеты так и лежали у меня на ладони. Я молча испытующе смотрел на Никиту. Он схватил меня за локоть и потащил вглубь переулка, подальше от фонаря и случайных ушей. Голос его упал до быстрого, горячечного полушепота.

— Сычев снял нумер в «Волжском берегу», люкс с зеленой гостиной, вид на реку, — быстро заговорил он. — А мадемуазель Дария — смежный с ним будуар с видом на пристань. И сегодня в восемь вечера у них там какая-то важная встреча. Я знаю это точно, потому что меня, разумеется, на эту встречу не позвали. Я, видите ли, еще слишком молод и горяч для серьезных переговоров, — он горько усмехнулся. — Я предлагаю подслушать этот разговор. В нумере Сычева есть смежная дверь в будуар Дарьи. Я знаю расположение комнат, это гостиница моего отца. И я знаю, что горничная Любаша запирает дверь в прачечную на черной лестнице, но замок там сломан уже месяц. Можно войти со двора, подняться по черному ходу и проникнуть в будуар Дарьи, пока они все будут в гостиной у Сычева. И если мы спрячемся в платяном шкафу или за ширмой, мы услышим каждое слово.

Никита выдохнул, словно после долгого бега, и посмотрел на меня с вызовом и мольбой одновременно.

— Ты хотел доказательств, что я не марионетка? — снова заговорил он. — Вот тебе доказательство. Я предлагаю предать моих «хозяев», выведать их тайну и оставить их в дураках. Это чистая авантюра. Если нас поймают — будет скандал, если не хуже. Но я иду на это, потому что мне нужен человек, которому я смогу доверять. И я выбираю тебя. Не их.

— Деньги все же возьми, — сказал я.

— Я не понимаю, какой толк в том, чтобы выглядеть, как оборванец, — сверкнул глазами Никита. — Я клянусь, что эти деньги — мои собственные! И никакого отношения не имеют к Сычеву…

— Я уже заказал себе костюм, — перебил его я. — Я в состоянии сам позаботиться о моем гардеробе.

— Вот, значит, как… — Никита поджал губы. — Я тут распинаюсь, чтобы доказать тебе, что я не чья-то пешка…

— А я не сказал, что отказываюсь, — отозвался я. — Речь идет только об этом заказе. На твою авантюру я согласен.

— …а ты корчишь из себя чистоплюя… — и тут он замолчал, когда смысл моих слов до него дошел. — Постой, что?

— Я сказал, что согласен на твою авантюру, — спокойно ответил я. — Давай проберемся в гостиницу и подслушаем, что там за встреча. Сейчас без четверти восемь. Отсюда до «Волжского берега» пять минут ходу.

Никита тряхнул головой, снова сняв с нее шляпу. Затем медленно забрал с моей ладони империалы.

Гостиница «Волжский берег» стояла особняком — трехэтажное здание с колоннами и облупленными амурами на фронтоне, выкрашенное в цвет увядшей охры. Парадный подъезд сиял теплым электрическим светом. Это была единственная электрическая люстра в городе, предмет гордости хозяина. У дверей переминался швейцар в ливрее с галунами. В окнах второго этажа, где располагались люксы, горели огни — особенно ярко в угловом номере.

Никита сделал мне знак рукой и повел вдоль глухой стены гостиницы. Черный ход находился в узком проулке, куда выходили мусорные баки и кухонная дверь. Пахло прокисшими щами, рыбой и карболкой. Единственная керосиновая лампа над дверью не горела, то ли разбита, то ли не заправлена.

— Горничная Любаша, — прошептал Никита, берясь за чугунное кольцо двери, — в это время разносит чай и коньяк по нумерам. Кухонные ушли в трактир напротив, у них там перерыв между ужином и поздними закусками. Так что черный ход наш. Но тихо, умоляю, тихо…

Дверь приоткрылась с негромким, но пронзительным скрипом, от которого у меня свело зубы. Мы просочились внутрь и оказались в каменном коридоре, тускло освещенном одинокой свечой на блюдце. Пол был выложен щербатым кирпичом, стены завешаны старой мешковиной.

Никита двигался впереди с уверенностью человека, который знает этот маршрут наизусть. Мы миновали кладовую с бочками и какими-то ящиками, затем прачечную с огромными корытами и грудой мокрого белья, от которого поднимался легкий пар. Замок на двери прачечной действительно был сломан: дужка висела на одном шурупе, и дверь, по сути, держалась на честном слове.

— Сюда, — Никита потянул меня за рукав. — Дальше лестница для прислуги. Узкая, но чистая. Ведет прямо к задней двери будуара Дарьи.

Мы стали подниматься. Ступени из некрашеного дерева жалобно скрипели под каждым шагом, казалось, что этот скрип разносится по всему зданию. На площадке второго этажа Никита замер и прижал палец к губам. Из-за глухой стены, обитой зеленым сукном, доносились приглушенные голоса — мужской баритон Сычева, томный женский смех Дарьи и чей-то третий, низкий и скрипучий, как несмазанная петля.

— Гость уже там, — одними губами произнес Никита. — Быстрее.

Дверь в будуар Дарьи с черной лестницы была не заперта — то ли по недосмотру горничной, то ли по тайному уговору с Никитой. Разумеется, я допускал, что всю эту авантюру Никита не сам придумал, что все это «подслушивание» — не больше, чем спектакль. Подобный риск был. Но на другой чаше весов была возможность подслушать разговор «кукловодов» в их «естественной среде обитания. Кроме того, устраивать подобный спектакль — слишком сложная постановочная многоходовка. Риск засыпаться был куда реальнее.

Никита нажал на ручку, и мы скользнули внутрь.

Будуар встретил нас густым, удушливым теплом и запахом духов. В камине догорали угли, отбрасывая багровые отблески на обитую шелком мебель. Ширма с китайскими цаплями, туалетный столик с батареей хрустальных флаконов, огромная кровать под балдахином — все это было погружено в колеблющийся полумрак. Единственная свеча горела перед зеркалом, но ее слабого света хватало, чтобы различать очертания предметов.

«Вы такой проказник, Сережа…» — вспомнил я, задержавшись взглядом на кровати.

Никита быстро осмотрелся. Смежная дверь в гостиную Сычева была закрыта. Из-за нее доносился теперь уже более отчетливый разговор, хотя слова пока сливались в неразборчивый гул.

— Сюда, — прошептал Никита, указывая на тяжелую бархатную портьеру в углу. — Тут нас не увидят, даже если она зайдет переодеться. А слышно будет отлично — дверь старая, с зазором в полпальца.

Он отдернул бархат и отпрянул.

Вжавшись в угол и прикрыв ладонью рот, в нише стояла девушка.

Мерцающий свет свечи бросал темные тени на ее лицо. Убрав руку, она тихо ахнула, переводя испуганный взгляд то на меня, то на Никиту.

И в этот момент я ее узнал.

Это была та самая девушка, которую я видел выходящей из пролетки вместе с Морозовым у подворья на Марьином спуске.

Это была Анна Голенева.