АдвокатЪ - 2

Глава 1

Панкрат встал, покачнулся, весьма достоверно изображая пьяного, оперся на трость с одной стороны и на мое плечо с другой. Оглядел площадь, сфокусировал взгляд на стоящих на крыльце. На приоткрытой двери, из-за которой пробивалась полоска света. И громко заявил:

— А что, в этом городишке осталось еще хоть одно место, где можно хорошенько покутить?!

Я ссутулил спину, низко опустил голову и запричитал.

— Панкрат Иваныч, какое вам кутить? Вы же едва на ногах держитесь?

— Помолчи, Прошка, нос не дорос еще меня учить! Деньги для того и водятся, чтобы не скучали!

Панкрат оттолкнул меня, но в последний момент его цепкие пальцы придержали мое плечо, чтобы я на ногах устоял. А сам он, громко стукая тростью, двинулся в направлении крыльца. Вихляя и покачиваясь, но целеустремленно.

Пьяного он изображал достовернейше. Если бы не знал, что он трезв, как стекло, был бы убежден, что он практически лыка не вяжет.

— Что это тут у нас? — его длинный палец в дорогой перчатке Ивана Трофимовича вытянулся по направлению приоткрытой двери Клуба Приказчиков. — Ба! Да это никак ресторация… Прошка, подь сюда! Мне непременно надо… Надо…

Он шагнул к крыльцу, неловко потоптался на месте, будто лестница для него сейчас — непреодолимое препятствие. Я подскочил к нему, согнувшись в три погибели и ноющим голосом продолжил.

— Панкрат Иваныч, да куда ж вам еще-то пить…

Панкрат сделал вид, что всем телом на меня навалился, его рукав надежно скрыл мое лицо от всех стоящих на крыльце, включая Сычева.

Пыхтя как будто от усердия, Панкрат медленно поднимался по ступенькам.

— Что это за челядь тут еще топчется? — окидывая мутным взглядом примолкших завсегдатаев Клуба Приказчиков. — Прошка, живо их разгони, они мне мешают!

Местные завсегдатаи были явно не в восторге от слов новоприбывшего. Поднялся негромкий пока что ропот, кое-кто даже начал с хрустом разминать кулаки.

Тут Панкрат покачнулся, наклонил голову так, что с цилиндр упал на ступени. Он засмеялся пьяно, потянулся за ним. Как бы не удержал равновесие, и рухнул на четвереньки.

— Ага, попался, негодник! — громко заявил он своему цилиндру и нахлобучил его на голову. А потом взгляд его снова сфокусировался на публике. Которая как раз обсуждала, не намять ли новоприбывшему бока.

Но Панкрат уже приступил к следующему маневру своего «марлезонского балета». Он раскинул широко руки, явно намеренно зацепив меня тростью. Я ойкнул и отскочил.

— Ба! — завопил Панкрат. — Как же я рад вас всех видеть! Какой глоток свежего воздуха в этой дремучей провинции! Вы даже не представляете, господа… — Панкрат попытался подняться, но ноги разъехались и он снова растянулся на ступеньках. Не прекращая улыбаться и плести словесные кружева. — Вы даже не представляете, какая мука это все выдерживать! С самого утра мотался то туда, то сюда. Одно мужичье вокруг. И со всеми же, как с людями надо разговаривать, обидчивые больно стали… — он совершил еще одну попытку подняться, на этот раз успешную, и совершил стремительный проход через три оставшихся ступеньки. Тут же оперся о плечо какого-то типа в полосатом сюртуке. Обнял его за плечи и принялся теперь уже ему втолковывать.

— Вот вы, мой друг, слышали когда-нибудь… ээээ… о чем я… бишь?! — Панкрат снова огляделся. — А вот, господа, как здесь насчет хорошенько покутить?! Я угощаю! Эй, человек! Человек! Есть тут какой-нибудь человек, который может изобразить всем по чарке?!

— Да что вы себе позволяете?! — попытался возмущенно вырваться из объятий Панкрата «полосатый сюртук».

Но через толпу к моему артистичному «шпилеру» уже спешил Сычев. Я пригнулся ниже, натянув картуз едва не до самой шеи. Но Сычев в мою сторону даже не смотрел. Он подскочил к Панкрату, с видом радушнейшего хозяина.

— Извольте пройти к нашему камельку, — сладким голосом запел он. — Так приятно видеть здесь господина, понимающего в столичных манерах…

Панкрат, обводя как будто пьяным взглядом все и всех, встретился глазами со мной. Я незаметно кивнул.

— Налейте по чарке всем этим господам, Панкрат Иваныч изволит кутить! — Панкрат изобразил широкий жест, зацепив тростью сразу трех человек.

И в обнимку с Сычевым Панкрат проследовал внутрь дома приказчиков. Все остальные, как недовольные развязным поведением нового гостя, так и предвкушающие веселую попойку, потянулись следом.

На меня никто все еще не обращал внимания. Воспользовавшись этим, я незаметно просочился внутрь и сразу же отошел в сторонку, притаившись за вазоном с фикусом.

В лицо ударила волна тёплого, спертого воздуха, густо замешанного на десятке запахов. Пахло табачным дымом, как махорочным, так и дорогим «Бостанжогло», кисловатым пивным духом, разогретым лампадным маслом и кулебячным наваром, плывущим из кухни.

— Вот сюда, сюда, извольте-с… — Сычев бережно вел Панкрата между столами, застеленными белыми скатертями. Потертый, но чистый паркет поскрипывал в такт шагам — уверенным и четким Сычева, и неровной и пошатывающейся походке Панкрата.

У буфетной стойки, уставленной рядами штофов с водкой и наливками, Сычев остановился, и к ним немедленно присоединился другой человек, в темно-зеленом, поблескивающем сюртуке и с тонкими щегольскими усиками.

Обстановка претендовала на столичный шик. Вдоль стен, словно в почетном карауле, выстроились гнутые венские стулья. Главное украшение — два больших зеркала в золоченых рамах на противоположных стенах, которые бесконечно множат огоньки ламп и фигуры людей, но безжалостно утолщают их, выдавая дешевизну амальгамы. В простенках висят литографии с видами городов и, конечно, портрет Государя, украшенный запыленной бумажной гирляндой с прошлого бала.

Я приметил выход во внутренний двор, улучив момент, когда на маленькой эстраде снова заиграло трио музыкантов, переместился за другой вазон с фикусом, не спуская глаз с Панкрата.

А тот сыпал пьяными комплиментами, переключившись с Сычева, на этого, второго. Сам же Сычев незаметно отошел в сторонку и возле бархатной портьеры с золотыми кистями шептался о чем-то с неприметным типом в сером сюртуке.

Конферансье на эстраде радушно распахнул руки и объявил.

— А сейчас давайте сыграем в фанты!

Раздались вялые аплодисменты, кто-то потянулся к выходу.

А Панкрат, склонившись к уху того типа, которого Сычев явно оставил за ним присматривать, громким шепотом произнес.

— А что, настоящих-то развлечений в этом городе не водится?

— Не желаете сыграть? По-маленькой? — скромненько предложил тип с усиками.

— О, да вы понимающий человек! — Панкрат развязно хлопнул его по плечу. — Но отчего же по маленькой? Я нутром чую, мне сегодня везет!

— Так для разминочки же! — всплеснул руками его собеседник.

— Для разминочки! — Панкрат потер руками в предвкушении. — Подайте сюда эту вашу разминочку…

— Извольте пройти-с… — тип с усиками приобнял Панкрата и бережно, как недавно Сычев, повел к массивной ширме в китайском стиле. Панкрат шел неровно, крутил головой. Встретился со мной взглядом. Глаз его тут же стал абсолютно трезвым, и он едва заметно кивнул. Мол, все по плану.

В зале началось какое-то движение, флейтист заиграл веселенький мотивчик, кто-то потянулся к эстраде, кто-то к буфету. Я пробежал вдоль самой темной стены, оклеенной бордовыми обоями в мелкий цветочек, нырнул в дверь под лестницей и оказался во внутреннем дворе. Окна смежной комнаты, в которую тип с усиками увел Панкрата, должны выходить как раз сюда. Ага, есть даже небольшое крылечко, куда господа игроки изволят выходить подышать воздухом… Но сейчас дверь была закрыта, по всей видимости, игра еще не вошла в нервную фазу.

Я осторожно заглянул в окно.

Через щель в шторах мне было не особенно много видно. Только край стола под зеленой суконной скатертью и кусок вычурной рамы картины на стене. Но зато было слышно приглушенные голоса.

Там уже сдавали. Судя по голосам, в комнате было изрядно людей, человек шесть или семь. Играли в игру мне незнакомую, но в правила я вникать и не собирался. Неважно, что именно происходит за столом — покер, штосс или винт. Суть все равно одна и та же — деньги перекочевывают из одних карманов в другие.

Взрыв возгласов и похлопываний по плечам.

И громкий голос Панкрата:

— Я же говорил, что мне везет!

Понятно, заезжему франту дали выиграть для начала.

Игра пошла дальше. Внутри изредка раздавался звон бокалов и скупые реплики.

Ставки повышались. В конце концов раздался разочарованный возглас Панкрата.

— Проклятье, мое портмоне! Я позабыл мое портмоне… Извозчика, подайте сюда немедленно извозчика!

Поднялся сдержанный шум, Панкрат рвался ехать за деньгами, а его в несколько голосов уверяли, что это, мол, условности, не извольте беспокоиться. Одна мол, расписочка отлично решит наши проблемы. Панкрат восклицал, крякал и задавал вопросы, как мол, так. А ему отвечали, что вот этот господин — настоящий нотариус, так что…

Непонимание Панкрат изображал тоже достоверно. Позволил им себя убеждать, что все честно и законно, что не портить же такой вечер поиском извозчика…

Убедили, разумеется.

Началась деловитая суета, прерываемая редкими возгласами. Мол, давайте, Панкрат Иваныч, я вам помогу документик составить… И чернила, и бумага, все нашлось как будто по волшебству.

Я собрался. Ага, вот и тот самый момент…

Панкрат громко закашлялся.

— Мне нужно на воздух… — сдавленным голосом заявил он. — Дайте мне минуту, никуда не уходите… Я только побуду на крыльце и тотчас вернусь.

— Вот сюда, пожалуйста! — раздался приторный голос типа с усиками. — Незачем через ресторацию идти, а то Афанасий вас еще в какие фанты к себе увлечет…

Раздался смех, потом звук открываемой задвижки. Я забился в самый темный угол.

Скрипнула дверь.

На крыльцо вышел Панкрат, затолкав обратно кого-то, сунувшегося следом.

— Я все понял, — тихо произнес он, едва я показался.

— Говори, — кивнул я.

— Это не игорный клуб, — сказал он. — Это долговая машина. Приманят на выигрыш, грамотно по мелочевке разденут. И подведут к подписи. А в суде никто не скажет «карты». Скажут, что занял деньги при свидетелях. Сам посмотри.

Он быстро сунул мне лист бумаги, который явно сграбастал перед тем, как выйти.

Это была расписка, сообщающая, что Панкрат Иванович Волков одолжил у некоего Мазурина пять рублей серебром, что подтверждают свидетели…

Подписи еще не было.

Я перечитал бумагу еще раз.

Потом вернулся к фамилии.

Мазурин? И здесь Мазурин?

— Можно уходить, — тихо сказал я.

— Нет, так не пойдет! — заявил Панкрат. — Не настолько я свое искусство растерял, чтобы этим фраерам позволить себя обойти…

— Образец бумаги у нас есть, — сказал я. — Незачем дальше рисковать.

— Ты мой гешефт не тронь! — резко возразил Панкрат. — Я должен преподать урок этим хлыщам…

— Ты пришел сюда не чтобы начать жить заново, — сказал я. — Ты пришел вспомнить, как тебя убили.

Даже в неверных отблесках света из-под штор было видно, как Панкрат побледнел.

Он посмотрел на меня, на лице отразились боль и тоска.

— Одну партию, — сказал он. — Чтобы уйти красиво.

Я кивнул.

Панкрат резко развернулся, распахнул дверь и вернулся обратно в игровую комнату. Голос его продолжал звучать пьяно и развязно. Не неискушенный взгляд в комнате ничего не поменялось.

Только чуть-чуть.

Фразы зазвучали резче. Стало меньше смеха. Даже сквозь стекло стало ощущаться повисшее там напряжение.

— Все, баста! — заявил Панкрат, и раздался звук отодвигаемого стула.

— Ну куда же вы, Панкрат Иваныч? — тут же раздался голос типа с усиками. — Мы же только начали, только разогрелись…

Внутри «тайной комнаты» началось опасное движение, отпускать Панкрата явно так просто не хотели.

Я тихонько проскользнул под окном и вернулся в ресторанный зал через дверь под лестницей. Уже не скрываясь подскочил к китайской ширме, голося во всю глотку.

— Панкрат Иваныч! Панкрат Иваныч! Что вы там затеяли? Вам же завтра по векселю платить!

Натянул картуз, ссутулился, сунулся за ширму, уперся в широкплечего типа, который, разумеется, очень удачно преградил Панкрату путь.

— Панкрат Иваныч, а что исправнику-то сказать, ежели вы опять тут до утра засядете?

— Прошка, негодник… А ну шасть отсюда! — шикнул Панкрат.

— Какой ещё исправник?
— угрожающе рыкнул здоровяк в дверях.

— Так его благородие с утра ждут, по векселю-то… — залепетал я. — Велели не позже девяти доставить, иначе приказали самим прийти…

Здоровяк в нерешительности посмотрел на типа с усиками.

Панкрат всплеснул руками и, покачнувшись для вида, но весьма технично «обтек» преграждающих ему дорогу.

— Ирод, сатрап… — сокрушенно произнес он. — Но сегодня он прав. Завтра приду! Придержите место, я еще вас до исподнего раздену!

Выиграл Панкрат немного, в ином случае в него бы вцепились мертвой хваткой. Но сейчас упоминания исправника оказалось достаточно, чтобы радушные объятия местной компашки мошенников разжались, и Панкрата выпустили обратно в ресторацию. Я снова согнулся в три погибели, натянул картуз до самого носа, Панкрат оперся на мое плечо и пьяной походкой прошествовал к выходу.

Дожидаться извозчика мы не стали, стоять среди местных на крыльце означало дать им возможность себя рассмотреть.

Прошли наискось через площадь и свернули на Мещанскую. Когда мы оказались за углом, Панкрат выпустил мое плечо, остановился и тяжело задышал. Воздух с хрипом вырывался из его легких. В сумраке было заметно, как тяжело на самом деле дался ему весь этот маскарад.

— Вот твоя бумага, гражданин защитник, — тихо произнес он. — И это тоже твое…

Он всыпал мне в ладонь горсть монет.

— Это твой честный выигрыш, — возразил я.

— В иные времена я шансоньеткам больше кидал, — засмеялся он, и тут же согнулся в приступе тяжелого кашля. — Меня эти гроши не спасут. А тебе сгодятся. Леденцов купишь девчонке какой…

Я проводил Панкрата до дома вдовы, а сам отправился к дому Кузнецова. С одной стороны, идти в ночи к Кузнецову, да еще и одному, было опасно. Но ждать до завтра мне не хотелось по двум причинам. Сергей Аполлонович может опять придумать какое-нибудь ненужное, но хлопотное дело на весь день. Или в притоне могли сообразить, что ловкие руки Банкрота расписку умыкнули и предпринять... что-нибудь.

А сейчас у меня все, что нужно было на руках — и образец расписки с именами свидетелей и подписью нотариуса. Какого-то Кутяпова. И информация о том, что Кузнецов последнее время из дома носа не кажет.

Я пробрался переулком до Причальной и остановился у каменного особняка с замысловатой башенкой. Приметный дом. Когда-нибудь в далеком будущем из подобных зданий любят делать местные достопримечательности. Мол, дом купца такого-то, который привез зодчего из самого Петербурга, чтобы, дескать, показать, как много у него денег.

Сейчас, правда, этот выглядел слегка… Побитым жизнью. Нет, никаких явных разрушений видно не было. Просто его довольно давно уже не красили, чугунное литье покрылось тонким слоем ржавчины, кое-какие ставни покосились.

Большая часть окон были темны.

Но в угловой комнате на первом этаже теплился неяркий свет керосиновой лампы.

Я постучал.

Никакого ответа.

Постучал настойчивее.

Снова молчание.

Я проверил дверь.

Заперто изнутри.

Но сдаваться я не собирался. Обошел дом, перемахнул через забор во внутренний дворик. Поднялся на невысокое крыльцо черного хода.

Собрался постучать, но дверь скрипнула и приоткрылась.

Не заперто. Я вошел в темный тамбур, наощупь пробрался в коридор.

Постоял немного, дожидаясь, когда глаза привыкнут к темноте.

Увидел узкую полоску света из-под одной из дверей.

Судя по обстановке, это была малая гостиная. Обставленная с почти столичным шиком — низенькие диванчики на гнутых ножках с пестрой обивкой, на стенах картины в золоченых рамах. Зеркала, портьеры в тон обивке.

— Пшел прочь, — раздался хрипловатый голос. — Совсем шпана страх потеряла.

— Вы Константин Егорович Кузнецов? — спросил я спокойным голосом, оглядывая человека, сидящего в кресле в углу.

Вид он имел не самый презентабельный. Бакенбарды торчали клочьями, на подбородке — неопрятная щетина. Одет в шелковый китайский халат, босые ноги в меховых чунях. От него исходит запах застарелого перегара и густой табачный дух. Но глаза при этом осмысленные. Тоскливые глаза. Безнадежные.

— Ну, Кузнецов я, — буркнул он. — А ты, что ли, податной инспектор или судебный пристав?

— Не совсем, — сказал я. — Меня зовут Аркадий Голенев. И я к вам по делу вдовы Ведерниковой.

Тут Кузнецов гулко захохотал.

— Вот умора, вдова уже дворовых мальчишек вместо поверенного ко мне подсылает! — сквозь почти истерический смех проговорил он. — Совсем у нее, должно быть, дела плохи…

Он уже не был мертвецки пьян, перегар был застарелый такой. Будто пил с утра, потом проспался и сейчас раздумывал, не принять ли ему снова. Возможно, ему хотелось изобразить пьяного.

Вот только лицом он играл куда хуже Панкрата.

— Константин Егорович, посмотрите сюда, — сказал я, выложив перед ним на свет расписку Панкрата. — Ничего знакомого не видите?

Плечи Кузнецова вздрогнули. Он сжался, будто от удара. Но потом распрямился и посмотрел на меня трезвым, злым и тоскливым взглядом.

— Кто ты такой? — спросил он. — И что тебе нужно?

— Аркадий Ильич Голенев, — медленно ответил я. — Письмоводитель при конторе Емельянова Сергея Аполлоновича. Приставлен к помощнику поверенного Александру Сергеевичу Полотно. Того самого, кто занимается вашим делом. Так как? Знакома вам подобная расписка?

— Понятия не имею, о чем ты говоришь, малец, — Кузнецов плотнее запахнул халат и скрестил руки на груди, будто ему стало холодно.

— Давайте я кое-что вам расскажу, — ровным голосом начал я. — Однажды один купец пришел в Клуб Приказчиков, чтобы немного повеселиться. А что? Компания там хорошая, кормят прилично, кухня неплохая. И выпил этот купец немного лишнего. И вот тут-то к нему за стол и подсел обходительный господин в зеленом сюртуке. Хороший человек и приятный собеседник. И предложил он развлечься. В картишки перекинуться по маленькой. А то скучно же. И купец наш, простая душа, согласился.

Кузнецов слушал меня с каменным лицом.

— В ресторации при Клубе Приказчиков есть ширма такая приметная, — продолжил я. — С китайскими узорами. А за ней прячется дверь в особую комнатку. Где тихо, никто не мешает, конферансье с фантами этими дурацкими не пристает. И стол с зеленой суконной скатертью. Сначала нашему купцу повезло, он сграбастал весь банк, вот только играли по маленькой, так что банк был невеликим. Домой бы пора уже было уходить, но компания такая хорошая, деньги, опять же, выигранные. Не жалко. Монетка за монеткой денежки вернулись в чужие карманы. Купцу посочувствовали и милостиво согласились дать отыграться. И денежек ссудить, можно вот хоть сейчас расписочку. И нотариус тоже очень кстати на огонек заглянул. Что-то вы побледнели, Константин Егорович, — я пододвинул гнутый венский стул и сел напротив него. — Узнаете историю?

— Голенев, ты сказал? — хрипло спросил Кузнецов. — Ты что ли сын Ильи Голенева?

— Это не имеет сейчас значения, Константин Егорович, — я покачал головой.

— А что имеет? — спросил он.

— Сумеем мы с вами договориться или нет, — ответил я, пристально глядя ему в лицо. — Или вы останетесь тем, кого они разорили и держат на поводке, или станете свидетелем, который поможет их ударить.

Глава 2

Кузнецов на меня не смотрел. Он сгорбился и уперся взглядом в свои меховые чуни.

Молчание затягивалось.

— Давайте я вам помогу, — сказал я. — Вы хотите закрыть свой долг долей Ведерникова. Но они не оставят вам лавку, там на вывеске нет даже вашего имени. Вы отдадите долю покойного, потом свою, потом долговую книгу, потом товар. А когда всё закончится, вы останетесь человеком, который подделал волю мёртвого компаньона ради чужой карточной ямы. И из наследства, оставленного вам предками, не останется вообще ничего.

— Я ничего не подделывал, — глухо рыкнул Кузнецов, не поднимая головы.

— Конечно, не подделывали, — усмехнулся я. — Ведь тогда вы были бы мошенником. Вы просто принялись торопливо вывозить товар, устроили суету возле лавки еще до смерти вашего компаньона, бросились менять вывеску на «Торговый дом Морозова», пока пристав не явился. Зачем вам доля Ведерникова именно сейчас? Ведь лавка прекрасным образом работала, приносила прибыль…

Кузнецов вздрогнул и опустил плечи еще ниже. Он был сломлен еще до моего прихода. Но не мной, а подонками, которые устроили в Заволжске свою долговую карусель. Но это не отменяло того факта, что он собирался обобрать вдову своего покойного компаньона, так что мне не было его жаль.

— Вы ещё можете выбрать, кем будете в суде, — сказал я. — Главным хищником или человеком, которого посадили на долг и заставили присвоить чужое.

Кузнецов снова дернулся, выпрямил плечи и посмотрел на меня тяжелым взглядом. В глазах загорелся отблеск злого огонька.

— Да что ты можешь в этом понимать, мальчишка?! — язвительно воскликнул он. — Пугать судом он меня вздумал! Вдова твоя все равно проиграет, это дело верное. А если будешь совать нос в купеческие дела, то его могут и прищемить… Так что ступай-ка ты отсюда подобру-поздорову, малец…

— Я могу сейчас встать и уйти, — спокойно произнес я. — Возможно, у вас получится выиграть в этом суде. И вдова вашего компаньона вместе с его детьми останется нищей. А вы вручите все активы вашей семьи и имущество вашего друга проходимцам, которые вас обдурили. И останетесь ни с чем. Уверены, что именно такой победы вы хотите?

Кузнецов снова сгорбился и опустил взгляд. Лоб его прочертили глубокие морщины.

— Я вам не враг, Константин Егоровоч, — сказал я. — А те, кто держат вас за глотку — не ваши друзья. И забрав у вас все, до копейки, они не остановятся.

Кузнецов снова посмотрел на меня. Взгляд его был потухшим, как у побитой собаки.

— Ты думаешь, они порвут бумагу, если я покаюсь? — горько усмехнулся он. — Да они меня самого порвут.

— Вам нужно не каяться, — сказал я. — Вам нужна другая бумага. Ваша расписка. И люди, которые видели, как она появилась.

— А кто меня тогда защитит? — спросил Кузнецов. — Может быть, ты?

Я уже видел таких людей. Сломленных, загнанных в угол. Уверенных в том, что враги всемогущи, что никто им не поможет. Сдавленных не только унизительным долгом, но и стыдом за то, что этот долг появился.

— От всего защитить я вас, конечно, не смогу, — сказал я. — Но если вы останетесь один, вас сожрут тихо. Выдоят до последней копейки и выкинут, как пустую оболочку. Но если в деле Ведерниковой вы заговорите, то появится шанс разорить это мошенническое гнездо. Если вы промолчите, они продолжат резвиться. И подминать под себя других. Подгадывать момент, подливать выпивку, подсовывать нужные бумаги на подпись в момент слабости.

Я сделал паузу, глядя Кузнецову в глаза.

Он все еще сомневался. В его глазах сквозили боль, стыд и тоска.

— Покажите мне расписку, — сказал я.

Кузнецов напрягся, взгляд его резко вильнул в сторону. Он сжался, как будто в ожидании удара.

— Я молчал, чтобы не мешать отравленным мыслям крутиться в его голове. И мысли эти явно причиняли ему боль.

Он поднялся. Шаркая ногами, как старик, подошел к богато украшенному комоду, выдвинул средний ящик, запустил руку под стопку белья. Пальцы его отчетливо дрожали. Он извлек тонкую картонную папку, с трудом справился с тесемкой, наконец в его руках оказался лист бумаги.

Он подошел ко мне тяжелой походкой. И протянул документ. Но тут же отдернул руку, едва я попытался его взять.

— Так читай, из моих рук! — глухо сказал он.

Я пробежал глазами текст. Тот же почерк. Так же формула.

«В лето одна тысяча восемьсот восемьдесят восьмое, марта третьего, заволжский купец второй гильдии…»

«…занял у мещанина Мазурина С. Н. Три тысячи рублей серебром на хозяйственные нужды…»

«Деньги сполна получил при подписании бумаги при двух свидетелях».

«…может истребовать возвращения в любое время…»

— Убедился, что бумага эта меня в кандалах держит? — спросил Кузнецов. — Не верну сам, так приставы явятся и все опишут и опечатают.

— Свод законов Российской Империи не защищает кредиторов, которые знали что дают деньги на азартную игру, — сказал я. — Промолчите, и государственная машина вышибет из вас долги в угоду мошенникам. А не побоитесь признать, что дали слабину перед шайкой, то и других бедолаг защитите. Константин Егорович, будь это обычная игра между двух купцов, когда один выиграл, другой проиграл, я бы к вам не пришел. Но там не было честной игры. В той комнате не было ни единого случайного человека — и нотариус, и свидетели, и сдающий. Это все были подставные лица, единственной целью которых было склонить вас поставить подпись на этом документе. Вы стали жертвой мошенников. Которые знали, что за бумагу заставляют вас подписывать.

Кузнецов держал перед собой бумагу и пробегал глазами по строчкам.

Какое-то время он молчал.

— Мне надо подумать… — произнес он.

— Давайте заключим… — начал я. — … нет, не сделку. Временное соглашение. Товар, что вы вывезли со склада вашей с Ведерниковым лавки, вы не сбываете спешно. Вы встретитесь с Александром Сергеевичем Полотно, поверенным Прасковьи Андреевны. Покажете эту бумагу и расскажете все честно. А в суде дадите показания, что долг возник в результате карточной игры, но оформлен был как простой заем. И подтверждаете, что доля Ведерникова была нужна для покрытия этого долга.

— Мне надо подумать, — глухо повторил Кузнецов. — Я должен это все обдумать на трезвую голову.

— Сколько времени вам нужно для принятия решения? — спросил я.

— Я… я не знаю, — споткнувшись, ответил он.

Я уже много раз видел это выражение лица. Почти детское «пусть я зажмурюсь, и весь этот кошмар, который я же сам и устроил, как-нибудь сам собой рассосется».

Возможно, Кузнецов и не был плохим человеком. Да, он стал жертвой хитрых жуликов, крутящих мошенническую схему. Но это никак не отменяло того, что он собирался поступить с вдовой как последний подонок.

— Чем больше вы будете думать, тем больше эти жулики заработают, — сказал я.

— Ладно! — резко и раздраженно ответил он. — Ладно… Твоя взяла, малец. Я встречусь с этим твоим Александром Сергеевичем и покажу ему расписку. Но в руки не отдам, ясно? Только расскажу, как дело было. И спрошу, сможет ли он так повернуть дело в суде, чтобы…

— Товар, — жестко напомнил я. — Вы вывезли со склада товар, который вам полностью не принадлежит.

— Не стану я трогать этот товар, — глухо произнес он. — Даю купеческое слово.

— А что насчет показаний в суде? — спросил я.

— Мне надо подумать… — снова сказал Кузнецов. — Крепко-крепко подумать.

В этот момент в коридоре раздались уверенные шаги.

Кузнецов спешно сунул бумагу в ящик комода и, как застуканный за чем-то неприличным мальчишка затравленно оглянулся. Почти прыжком вернулся обратно в кресло.

Дверь скрипнула. И на пороге показался Сычев.

— Константин Егорыч, доброй ночи, — сладким голосом протянул он. — А что это вы в клуб не захаживаете, мы без вас заскучали…

— Недосуг было в клуб ходить, — с ленцой и вальяжно ответил Кузнецов, натянув на себя роль загулявшего купца. Даже почти достоверно получилось, тоскливой обреченности побитой собаки в лице его стало незаметно.

Я отступил в угол, натянув посильнее сенькин картуз. Сычев, заметив меня, замолк в недоумении. Снова повернулся к Кузнецову.

— Письмецо вам велено доставить, Константин Егорович, — сказал он. — Спешное, даже до утра не терпит.

«Крепко же они взяли Кузнецова за горло, раз Сычев этот в его особняк как к себе домой заходит», — подумал я, сделав медленный шаг к выходу.

Сычев резко обернулся и ухватил меня за рубаху.

— А ну-ка стой, малец! — скомандовал он. На мое лицо упал свет, и Сычев меня узнал.

Тут же убрал руку и расплылся в дежурной своей улыбочке.

— Молодой барин? Это что еще за маскарад? — произнес он чуть напряженно. — Надо же, как судьба-то нас стала часто сталкивать…

— Судьбе не откажешь в чувстве юмора, — спокойно ответил я.

— Но смеяться над ее шутками, боюсь, придется кому-то одному, — с ноткой угрозы заметил он.

— Совершенно с вами согласен, — ответил я, не отводя взгляда.

И тут в глазах Сычева кроме угрозы мелькнуло еще кое-что. Тревога. Страх?

Он резко отвернулся от меня и склонился к Кузнецову.

— Не самое лучшее время вы выбрали, чтобы стать затворником, — проговорил он. — Знаете же, о тех, кто отсутствует, люди черте что могут насочинять.

Он бросил на колени Кузнецова сложенную вчетверо бумагу и шагнул к двери.

Посмотрел на меня еще раз. Пристально, будто с сомнением.

На пороге оглянулся и тихо сказал, обращаясь к Кузнецову.

— Долги, Константин Егорыч, они тишину любят. От шума они портятся. Или кого-то портят.

И его удаляющиеся шаги застучали по коридору.

Лицо Кузнецова побледнело. Он посмотрел на меня.

— Если ты меня обманешь… — тихо проговорил он.

— Если я вас обману, вас всё равно съедят, — усмехнулся я. — Если не обману, у вас впервые появится шанс кусаться. Что передать Александру Сергеичу? Когда ему к вам зайти?

— Пусть завтра с наступлением темноты приходит, — после короткого раздумья ответил Кузнецов. Потов вдруг нахмурился. — Нет, завтра не годится. Послезавтра.

— Лучше не тянуть с этим делом, — заметил я.

— Послезавтра, — твердо сказал Кузнецов. — Ежели поторопимся, то головы может твой Александр Сергеич не сносить.

Лицо его на секунду исказила болезненная гримаса. Явно его не голова Александра Сергеевича сейчас волновала.

— Договорились, — я кивнул.

Кузнецов шумно выдохнул, несколько раз сжал и разжал кулаки, будто у него закостенели пальцы. И на дне его глаз впервые за все время нашего разговора затеплилась искра отчаянной надежды.

Темными улицами я возвращался домой, несколько раз угодил ногой в лужу, чуть было в овраг не свернул случайно. Тихонько перемахнул через забор внутреннего двора, крадучись пробрался к себе в комнату. Соблазн спрятать продрогшее тело под одеяло был огромен, отложить запись на утро. Но я привык записывать все по горячим следам. К утру подробности могли и выветриться из памяти.

Над «люциферчиком» взвилось чадное пламя, огонь свечного огарка выхватил из мрака сероватые доски стола.

Я собрался с мыслями, раскладывая бумаги.

Сделал несколько быстрых заметок.

«Кузнецов — не верхний, его крепко держат за горло долговой бумагой»

«Мазурин С. Н. — держатель долга».

Перенес в заметки формулу долговой расписки и фамилию нотариуса.

Открыл свой личный-публичный дневник.

Излил на бумагу обиду на Сергея Аполлоновича, не забыв подлить меда Павлу. Мол, молодой помощник присяжного поверенного больше достоин быть начальником, его острый ум и проницательность мне по нраву, жаль только, что ровней он меня не считает… Добавил несколько фраз про свою «Т» Потом закрыл дневник и убрал его в положенное место.

Придвинул к себе записи по моему делу.

Подчеркнул жирной линией фамилию Мазурин.

Кто же ты такой, неведомый подрядчик, легко и непринужденно ссужающий крупные суммы денег?

Везде он засветился, прямо и швец, и жнец. Сразу много ниточек, и все к нему ведут, должен быть заметной фигурой в городе, надо навести о нем справки.

Что-то знакомое было в этой фамилии… Словно я уже слышал ее раньше, только вот в этой ли жизни?

Утомленный мозг пока что не спешил давать ответ на этот вопрос.

Неприятно было другое — Сычев видел меня у Кузнецова. И это ставит его под удар. Мошенники могут как-то на него надавить.

Или…

Я еще кое-чего не знал. Опознал ли Сычев во мне того мальчишку, который сопровождал Панкрата сегодня? Лицом он никак этого не выдал. Да и мало ли мальчишек таких вот в Заволжске?..

Обычно подобные мошенники гораздо менее опасны, чем хотят показать. Да, они умело манипулируют чувствами своих жертв, прогибают их, запугивают, угрожая туманной расправой.

Но далеко не всегда они действительно способны на смертоубийство.

Правда в этом «далеко не всегда» случаются и исключения. Которые лучше не отбрасывать и держать в голове.

Утром у колонки меня уже ждал Федька, прямо-таки подпрыгивающий от нетерпения.

— Барин, я вчерась навестил тетку Марфу! — заявил он.

— Это тетка Марфа тебе штаны разорвала? — спросил я, плеская себе в лицо ледяную воду из колонки.

— Да не, это псина, — махнул рукой Федька, все еще улыбающийся до ушей. — В том доме, ну, где Сычев… — он понизил голос до шепота. — Там псина кудлатая, а я ее не сразу заметил!

— Я же тебе наказывал, в дом не влезать! — нахмурился я. — Будешь так самовольничать, к делу больше не подпущу!

— Да я осторожно! — замахал руками Федька. — Мне же Марфа сказала все! А Сычева я сначала повел, увидел, что тот в клуб намылился, и шасть туда! Надо же было осмотреться, что там и как! Акромя этого хлыща там в доме все равно никого нет!

— Откуда знаешь? — спросил я.

— Так Марфа мне все обсказала же! Я к чему и веду! — Федька вытаращил глаза. — Это дом Митрофана, рыбака старого! А в прошлом месяце Митрофан энтот уехал! Сказал, что в Петербург подался!

— Старый рыбак? — усмехнулся я.

— Да он не старый, просто бирюк, — объяснил Федька. — Бобылем всю жизнь жил, лодка у него еще справная. И вот говорят, что к нему кто-то явился и дом энтот вместе с лодкой и купил. И деньжищ отвалил кучу. Вот тот и намылил лыжи в Петербург. А я через забор залез, а меня псина эта хвать за штаны! Но я все равно успел кое-что заметить. Лодочный сарай поправили недавно. Дверь новая, крепкая, замок висит амбарный.

Тут во двор вышел один из мужиков, и Федька примолк.

«А молодец Федька, — подумал я. — Интересную информацию к размышлению раскопал. Получается, что у Сычева этого в случае чего имеется путь к отступлению».

Я склонился к Федьке и зашептал на ухо:

— К сараю больше не лезь, но поищи того, кто видел, как Митрофан этот уезжал.

Федька кивнул, надувшись от важности.

В конторе к началу рабочего дня был только Александр Сергеевич. Который расхаживал взад-вперед, шевелил губами и активно жестикулировал. Ни Павла, ни Сергея Аполлоновича не было.

— А, это ты Аркадий, — кивнул мне Александр. — А я тут речь для суда репетирую. И вот что тебе сказать хочу… — он понизил голос, будто кто-то мог нас подслушать. — Пусть твою таблицу эту Сергей Аполлонович с Павлом и назвали детской забавой, но с ней ведь все ловчее получается. И с мысли не собьешься, и повернуть в случае чего известно куда, только я думаю, что если мы хотим присяжных на свою сторону склонить, то нужно больший упор делать на то, что Прасковью Андревну Ведерников любил и обожал. И детишек своих. Я беседовал вчера с Натальей Парфеновой, супругой соседа Ведерниковых, так вот она…

— У меня есть новости, Александр Сергеевич, — сказал я. И коротко рассказал ему о долговой расписке Кузнецова.

— Вот оно как, значит, — нахмурился Александр и сел на стул. — Вот только не знаю, друг мой, хорошо это теперь или плохо. Получается, ежели Кузнецов на суде заговорит, то надо будет так дело повернуть, чтобы его самого мошенником не объявили.

— Он согласился с вами встретиться, вот вы можете его и подготовить, — сказал я. — Чтобы не ляпнул, что подпись подделал, чтобы долю Ведерникова присвоить и с долгом рассчитаться. Пусть упирает на то, что в горячке друг подписал бумагу, а Кузнецов в смятении чувств даже ход бумаге дал, но одумался.

— Одумался… — буркнул Александр. — А чем вот ты думал, когда сам к нему в ночи пришел? Один, без свидетелей…

— Победителей не судят, — усмехнулся я.

— Так-то оно так, но… — Александр покачал головой. — Ох, Аркашка, нарвешься ведь однажды…

— Давайте лучше про дело думать, — сказал я. — Вы же речь репетировали, давайте я побуду за присяжных, заодно слабые места поищем.

— И то верно, — кивнул Александр, выпрямился и откашлялся. Разложил на столе по порядочку все документы и заметки.

Говорил он неплохо. Уверенно, спокойно, обстоятельно. Плавно переходил от одного к другому, не давил на эмоции, не фонтанировал громкими фразами.

Очень грамотно обходил тему возможной подделки подписи.

В общем, поворачивал это дело очень человечной стороной.

Красивая была речь, грамотная. И стиль у Александра определенно имелся.

Но вот эта человечность, боюсь, и была его слабым местом. У речи не хватает зубов, нам недостаточно чтобы присяжные пожалели вдову. А в идеале надо чтобы они поняли, кто и зачем хотел оставить вдову без лавки.

— В университет тебе надо поступать, Аркадий, — сказал вдруг Александр Сергеевич после того, как мы немного поспорили о вызове свидетелей. — Я раньше не замечал за тобой таких острых рассуждений, но чует моя душа, ты далеко пойдешь…

— Надо, Александр Сергеевич, — согласился я. И решил закинуть осторожную удочку, раз уж у нас случился такой доверительно-профессиональный разговор. — Только вот с моим аттестатом зрелости…

Я многозначительно замолчал. Прямые расспросы о прошлом Аркаши звучали бы, мягко говоря, странно. Но мне все равно следовало найти зацепки к его прошлому. А образование в эту эпоху, да и в любую другую, было явно не последним делом. Судя по разговорам в конторе, что-то с моим аттестатом было не так. Но вот что именно? Аркаша дворянин, он должен был учиться в гимназии. Ему семнадцать, значит как минимум несколько лет он должен был там проучиться. Откуда же был яд и сарказм Павла?

— Ну и подумаешь! — пожал плечами Александр. — Ты же не кухаркин сын, тебя и без аттестата зрелости зачислят. В группу недорослей, конечно, но ты быстро схватываешь, так что недолго там пробудешь.

Ах, как велик был соблазн спросить, что случилось с моим аттестатом напрямую!

Но тогда пришлось бы отвечать на неудобные вопросы на тему, что стряслось с моей памятью.

— Эх, — вздохнул я. — Хотел бы я, чтобы аттестат у меня все-таки был…

— А я, между прочим, говорил Сергею Аполлоновичу, что он зря тебя из гимназии забрал допрежь экзаменов! — сказал Александр Сергеевич. — Но боюсь, мне не все тогда рассказали, да? Что ты там натворил хоть в Симбирске?

Глава 3

— Что, Аркашка, язык проглотил? — раздался от входа язвительный голос Павла. — Стыдно рассказывать-то?

Павел Ефимович вошел в контору, снимая мокрый плащ. Еще с ночи зарядил дождь, смывая с улиц остатки снега. Ну и попутно превращая их в грязевое месиво.

Я повернулся к Павлу и внимательно изучил его лицо. Он прищурился и криво ухмылялся. Он явно был в курсе, что именно произошло в гимназии. И ему даже не терпелось об этом рассказать. Надо только его чуть-чуть подтолкнуть к этому.

Так что я сделал гордый и независимый вид и буркнул недовольно.

— Ничего мне не стыдно, — отвернулся и направился к книжному шкафу. Снял с полки десятый том свода гражданских законов и сделал вид, что внимательно его изучаю.

— Ой-ой-ой, смотрите, как он зазнался… — засмеялся Павел Ефимович. — Не стыдно, говоришь?

— Павел Ефимович, да отцепитесь вы от Аркаши, — с укором проговорил Александр. — Совсем парня затюкали, вздохнуть спокойно не даете…

— Ничего, ему полезно, — назидательно хмыкнул Павел Ефимович. — Умничает много, как тогда, в Симбирске.

— Да при чем здесь умничаю-то? — возмутился я, чтобы не дать Павлу свернуть на какую-то другую тему.

— Ха, а что при чем? — Павел уселся прямо на стол с торжествующим видом. — А кто спорил с Карлом Густавовичем? Да когда Сергею Аполлоновичу рассказали о том, что ты натворил, он хотел под землю провалиться!

— Вам-то откуда знать… — не поворачиваясь, тихо проговорил я.

— Так я же тоже там был, или у тебя память отшибло? — фыркнул Павел. — И все видел. Да там вся гимназия готова была рукоплескать стоя, когда мы тебя забрали. И Карл Густавович сказал, что очень надеется, что ты не вернешься. Но ты, конечно же, этого не слышал, да?

— Ерунда, не так все было, — твердо ответил я.

— А как было, по-твоему? — всплеснул руками Павел. — Или ты думаешь, что твои дружки-подпевалы по тебе сильно скучали? Да им всыпали по первое число, они о тебе и думать забыли сразу же. А экзамен ты бы все равно провалил. Потому что в гимназии учиться надо, а не устраивать… вот это…

— Вы так говорите, будто только я один виноват, — хмыкнул я.

Чтобы человек рассказал все, что знает, можно даже не задавать ему вопросов. Только поддерживать разговор общими фразами, делая вид, что ты знаешь, о чем он говорит, просто не согласен с ним. И тогда он начнет спорить. А Павлу явно не терпелось поделиться.

— Нет, вы только на него посмотрите, Александр Сергеевич! — Павел ткнул в мою сторону пальцем. — Он еще спорит со мной. Вот сами посудите, Александр Сергеевич! Если бы вы в гимназии постоянно спорили с учителем, а потом еще и судом ему принялись угрожать, это как называется, а?

— Не понимаю, что значит, судом? — спросил Александр Сергеевич.

— Да то и значит, — пожал плечами Павел Ефимович. — Сергей Аполлонович когда в тот раз за ним приехал, то из кабинета директора его пришлось волоком вытаскивать. Потому что он упирался и кричал, что Карла Густавовича засудит за его махинации. А потом еще и Сергею Аполлоновичу выговаривать пытался, что его без аттестата оставили. Да не дал бы тебе никто аттестат, Аркашка! Карл Густавович сам нижайше просил, умолял, можно сказать, чтобы тебя не возвращали. Потому ты теперь и письмоводитель, чтобы дисциплине научился и старших уважать. Так-то…

— Раз я судом угрожал, значит был повод… — многозначительно проронил я.

— У судей других дел-то нет, кроме как разбирать суд гимназиста о несправедливой оценке, ага, — язвительно сказал Павел.

— При чем здесь вообще оценки? — возмутился я и посмотрел на Павла.

— Ну да, оценка ни при чем, а Карл Густавович — немецкий шпион, — Павел засмеялся.

— Так и говорите, что не знаете ничего, — хмыкнул я.

— Да уж побольше твоего знаю! — отозвался Павел. — Просто тебе было стыдно признаться, что ты не выучил, поэтому тройку схватил. Вот ты и придумал, что тебя специально утопили. Как же, круглый отличник, а тут тройка. Конечно же, это потому что Карл Густавович шпион…

Павел начал повторяться. Значит источник этой информации иссяк. Не сказать, чтобы он был особенно обильным, но кое-какие важные выводы из разговора я сделать сумел.

Во-первых, Аркаша хорошо учился.

Во-вторых, в гимназии имела место какая-то темная история. Вряд ли про шпионов, хотя я бы не стал заранее сбрасывать это со счетов.

В конфликте участвовал еще некто Карл Густавович, который поставил Аркаше тройку.

Было ли правдой то, что Сергея Аполлоновича упрашивали не возвращать меня обратно — не факт, но надо иметь в виду и проверить.

Как неплохо было бы уточнить еще и то, какие обвинения выдвигал Аркаша против своего учителя, угрожая тому судом.

В любом случае, это был полезный разговор.

Во всяком случае, он расставил по местам кое-какие вещи, которые показались мне странными. Например то, что когда я сменил Аркашу в его голове, никто как будто и не удивился изменению в поведении. Память его мне досталась куцая, только кусочки эмоций и обрывки. Похоже, за этот год в конторе, совместными усилиями Сергея Аполлоновича и Павла, Аркашу морально практически уничтожили. А с моим появлением Аркаша отчасти стал похож на прежнего себя. Поэтому Сергей Аполлонович и принялся снова пытаться ставить меня на место…

— Аркадий, ты опять витаешь где-то в облаках, — раздался над моим ухом голос Александра Сергеевича. — Ты слышал, что я тебе только что сказал?

— Нет, Александр Сергеевич, — я честно покачал головой. — Задумался, простите.

— Я сказал, что мне нужно, чтобы ты сходил к Григорию Марковичу и снял заверенные копии с нескольких документов, — сказал он. И тут я обратил внимание на тонкую картонную папку в его руке. И на то, что я все еще держу десятый том свода гражданских законов Российской Империи.

Перечитал строчки, по которым до этого бездумно скользил глазами, занятый своими мыслями.

«Предприниматели всякого рода торгово-промышленных действий … обязаны предварительно брать установленные на производство оных свидетельства и билеты».

Надо же, как своевременно свод законов напомнил мне о более насущном в данный момент вопросе, чем мутная история про Аркашу и гимназию.

Разумеется, с ней тоже нужно разобраться.

Тем более, что в этой теме наконец-то появились подвижки, и стало понятно, в каком направлении копать.

Но было сейчас дело и поважнее. Которое отличнейшим образом можно совместить с заданием Александра. У меня имелась фамилия нотариуса, заверившего и расписку Панкрата, и расписку Кузнецова. А нотариус — это лицо официальное, так что найти его особого труда не составит. Вот и наведу справки у Григория Марковича.

— Да, Александр Сергеевич, — с готовностью ответил я. Захлопнул книгу, вернул ее на полку и забрал папку с документами.

— Вот деньги на оплату. И возьми мой плащ, на улице дождь, — сказал Александр. — Смотри, чтобы чернила не расплылись!

Я вышел в прихожую, снял с вешалки широкое пальто из ткани с какой-то пропиткой, не то масляной, не восковой. Сунул папку под сюртук для верности, и обулся еще и галоши поверх сапог.

И когда вышел наружу, порадовался такой предусмотрительности Александра. Лило не то, чтобы как из ведра, но очень уверенно так. По улице мимо конторы текла уже целая река. Прохожих на улицах практически совсем не было, как и извозчиков, подвод и прочих транспортных средств. Я поплотнее запахнул плащ-пальто. Александр был выше ростом, так что меня оно укутывало практически до пят.

Натянул капюшон до носа и двинулся в сторону Мещанской улицы, к дому нотариуса Пильмана.

Прошлый наш визит в этот дом был спешным, я бы даже сказал, стремительным. И дальше двери мы не заходили.

В этот раз я нырнул под козырек крыльца, перевел дух и осторожно приоткрыл дверь. Изнутри пахнуло натопленным теплом, густым запахом сургуча и старой бумаги. Я осторожно распахнул плащ, стряхнул с него капли воды, повесил его на вешалку. Огляделся. Кроме меня в прихожей сидел только один бородатый купчина весьма старомодного вида и нервно теребил в руках картуз.

Пожалуй, нотариальные конторы — это нечто мало меняющееся со временем. Я присел на венский стул, и приготовился терпеливо ждать своей очереди.

Через некоторое время из кабинета вышел хмурый заспанный приказчик с картонной папкой в руке. Купчина торопливо вскочил и, оттолкнув приказчика, ринулся в кабинет.

Но пробыл там недолго, буквально через минуту он вылетел наружу, красный как рак, еще больше всклокоченный и злой.

— Черт знает что! — фыркнул он. — Пошлины дерут совершенно не по-божески…

Настала моя очередь.

Я приоткрыл дверь и проскользнул внутрь. Пространство кабинета перегораживала деревянная стойка, до блеска отполированная локтями посетителей. За стойкой — царство Григория Марковича. Сам же он сегодня выглядел гораздо более презентабельно, чем в тот день. Седые волосы аккуратно приглажены, строгий вицмундир, на носу — тонкие очки в золоченой оправе. Вдоль задней стены от пола до потолка высились открытые стеллажи. Но это не полки, а словно огромный улей из множества ячеек с картонными коробками и сшивками. На корешках — номера реестров. Над головой нотариуса, на самом видном месте, — большой золоченый орел. Под ним — зерцало Петра Великого, напоминание о законе.

— А, Аркадий Ильич! — с порога узнал меня нотариус. — Что за дело вас ко мне привело?

— Александр Сергеевич велел снять копии с документов, — сказал я, выкладывая на стойку картонную папку и деньги.

— Что ж, это-таки по моей части, — кивнул Пильман и повернулся к склонившемуся над конторкой помощнику. — Алеша, займись. А вы ожидайте, Аркадий Ильич, ожидайте…

Тощий Алеша с длинным лошадиным лицом бросил на меня невыразительный взгляд и забрал папку. Пальцы его все были в фиолетовых пятнах от чернил, совсем как мои.

— Григорий Маркович, а можно вам вопрос задать? — спросил я после минутной примерно паузы. В кабинете нотариуса время текло по-другому, вся суета как будто оставалась за дверями.

— И-таки о чем же вы хотите меня спросить? — снова поднял на меня взгляд Пильман, смахивая незаметную пылинку с темно-зеленого сукна своего вицмундира.

— О вашем коллеге по фамилии Кутяпов, — сказал я.

— Молодой человек, — укоризненно покачал головой Пильман. — В вашем возрасте уже пора бы знать, что для светского развлечения вроде сплетен существуют иные заведения, вроде салонов, клубов, или, на худой конец, трактиров.

— Я бы рад был поучаствовать в подобном светском развлечении, — в тон ему ответил я. — Но мне достаточно будет адреса.

— Надеюсь, это-таки не значит, что Александр Сергеевич сошел с ума и решил обратиться к этому посрэннику… — подозрительно прищурился Пильман.

«Это искаженное слова „посредник“ или какой-то корпоративный внутренний термин? — подумал я. — Впрочем, судя по пренебрежительному тону, вряд ли это что-то хорошее…» — Ни в коем случае, — мотнул головой я. Но уточнять, по какому делу мне нужен этот нотариус я не стал.

— Что ж, я-таки поверю вам на слово, — Пильман снова покачал головой. Ловко выдернул одно из стальных перьев из мраморной подставки, обмакнул его в монументальную латунную пепельницу в форме грифона и быстрым росчерком написал адрес. Посыпал свежие чернила золотистым песком, после чего поднялся и положил листок передо мной.

— Но учтите, юноша, если я узнаю, что вы-таки замыслили получить совместно с Кутяповым какой-то гешефт, я решительно перестану вас уважать, да-с! — сказал он.

Я взглянул на адрес. На мое счастье, идти было недалеко, Кутяпов тоже квартировал на Мещанской. Значит есть шанс, что промокнуть все-таки не успею.

Или дождь закончится, пока я дождусь своих документов.

Спустя примерно час я получил обратно свою папку. Мимоходом бросил в нее взгляд. Так и есть, Александр Сергеевич заказал копии всех документов по делу Ведерниковой. Предусмотрительно.

Я поблагодарил нотариуса, натянул снова плащ и вышел обратно на улицу. Дождь слегка приутих, превратившись в мелкую промозглую морось, словно весь Заволжск накрыло холодным и мокрым одеялом. Стараясь обходить лужи, я двинулся на поиски этого Кутяпова.

Удалось мне это не с первого раза, крыльцо выходило не на улицу, а в какой-то незаметный переулок, пробираться по которому мне пришлось держась за забор, иначе я рисковал утопить галоши в огромной и очень глубокой на вид луже.

Скромная табличка «Кутяпов В.С, нотариус» была полустершейся и не сразу бросалась в глаза. Я открыл дверь и вошел. Сразу в глаза бросился резкий контраст с приемной Пильмана. Здесь все выглядело как обычные сени, стены которых спешно и не очень ровно затянули тканью. За внутренней дверью раздавались негромкие голоса. Я хотел постучать, даже занес руку, но замер.

— …войдите в мое положение, — убеждал один голос, мужской, вкрадчивый.

— Очень хорошо вас понимаю, — раздался второй, чуть скрипучий, как будто с виноватыми нотками. — Но и вы должны меня понять. Меня за такое по головке не погладят, а при моем бедственном положении…

— А ежели вот так на это посмотреть? — снова заговорил первый.

— Хм… Хм… Знаете, ваши аргументы почти растопили мое сердце, — это снова был второй, виноватый. — Почти. Вы понимаете, о чем я?

— Ох, извините… Но на прошлой неделе… — вкрадчивый голос будто удивился.

— Тяжелые времена, знаете ли, — начал извиняться второй голос. — Петля нужды все туже затягивается. Впрочем, ежели сие вам не под силу, то…

Как интересно. На той стороне двери имело место грубейшее должностное преступление. Впрочем, ничего удивительного. Чистый на руку нотариус никогда бы не стал подписывать заемы на азартные игры. Мало того, что сами азартные игры противозаконны, так еще и фальсификация цели заема — это прямое нарушение обязанностей нотариуса. Уголовное преступление, если я не ошибаюсь.

Я не мог не воспользоваться такой ситуацией и решительно распахнул дверь.

— Господин Кутепов, мне срочно нужно… — громко выпалил я и замер на пороге, как будто удивившись, что здесь есть кто-то еще. Кабинет был крохотным, гораздо меньше, чем у Пильмана. Здесь тоже имелся стеллаж с ячейками, вот только двуглавый орел изрядно выцвел и покосился. Да призма зерцала правосудия была задвинута в дальний угол.

— Что вам здесь нужно?! — неприязненно спросил мужчина в мокром пальто и цилиндре, спешно сгребая со стола купюры.

— Спешное дело, совершенно не терпит отлагательств! — уверенно заявил я. — Прямо-таки дело жизни и смерти. Или, если говорить более четко, от трех лет тюрьмы или ссылки в Сибирь. Если вы понимаете, о чем я.

Я пристально посмотрел на хозяина кабинета.

Он был довольно молод для нотариуса, лет сорок, может. Но выглядел не очень хорошо — кожа желтоватая, под глазами набрякли мешки. Мундир натянулся на вздувшемся животе, хотя сам он был скорее сухощавый.

— Семен Андреич, может быть вы… — нервно сжавшись и все тем же извиняющимся тоном проговорил нотариус.

— Черт знает что! — возмутился посетитель и стремительно шагнул к выходу. Забыл наклониться в низкой двери, цилиндр слетел с его головы и подкатился ко мне под ноги. Он снова дернулся, поднял цилиндр с налипшей на него мокрой соломой. И мы остались с Кутеповым вдвоем.

— Кто вы такой? — спросил нотариус. Тон его, меж тем, нисколько не изменился. Он вроде бы выражал возмущение, но все равно как будто извинялся.

— Неважно, кто я, — усмехнулся я. — Важно, понимаете ли вы, что случится, если я вдруг решу передать содержание разговора, который я только что слышал, в соответствующий надзорный орган.

— Это совсем не то… — нотариус побледнел.

— Не то, что я подумал, разумеется, — кивнул я. — Но на ваше счастье, у меня и правда к вам дело. И мы вполне можем оставить в тайне ваши маленькие шалости.

— Послушайте, юноша… — заныл нотариус. — Я человек маленький, у меня четверо детей… Старшему сыну нужно оплатить университет, дочерям нужно приданое…

— Вам знакома фамилия Мазурин? — спросил я, проигнорировав причитания.

— Я не имею право разглашать… — узловатые пальцы нотариуса крепко сжали толстенную регистрационную книгу.

— Вы позволите? — я протянул руку и похлопал ладонью по обложке.

Нотариус тяжело вздохнул и разжал пальцы. Я придвинул к себе его священный документ и принялся листать, водя пальцем по строчкам, заполненным разборчивым каллиграфическим почерком.

Хм.

— Судя по записям, этот Мазурин — ваш самый частый клиент, — сказал я. — Больше тридцати записей… Заемы, подряды, поставки. Как выглядит этот человек?

— Я… Послушайте, юноша, пожалейте моих детей… — заныл нотариус.

— Если вы просто ответите на мои вопросы, с вашими детьми все будет в порядке, — сказал я. — И в отличие от предыдущего посетителя, я не требую от вас нарушения закона.

— Разглашение… — замямлил он.

— Взятка и подлог, — напомнил я. — Как выглядит Мазурин? Кто это такой?

— Я… Я понятия не имею, — признался Кутяпов. — Все документы составляли его доверенные лица.

— Но здесь это не отражено, — я похлопал рукой по регистрационному журналу.

— Послушайте, я человек маленький… — снова заныл Кутяпов.

Я покачал головой. Как такой человек вообще умудрился стать нотариусом? Жалкий неуверенный человечек.

Но тут я перехватил его взгляд. И он не был ни чересчур напуганным, ни затравленным, ни беспомощным.

Ах вот оно что!

Это вовсе не зашуганность. Это стиль такой. Отточенный, артистичный.

Очень удобно таким вот виноватым тоном вымогать взятки.

— Давайте ближе к делу, — остановил я его поток жалоб. — Вы ни разу не видели самого Мазурина в лицо?

— Ни разу, — помявшись, подтвердил нотариус.

Я снова опустил глаза в книгу.

Пролистал ее. Первая запись с Мазуриным появилась в феврале прошлого года. А до этого не было ни единой.

— И откуда он взялся, вы тоже не знаете? — спросил я.

Кутяпов покачал головой.

Врет?

Уверенным в нем быть нельзя. Записи его тоже явно не образец правды. Однако какую-то информацию они все же содержат.

Например, можно с уверенностью утверждать, что Мазурин этот появился в Заволжске примерно год назад…

— Надеюсь, вы понимаете, что в наших интересах не выносить подробности нашего разговора за пределы этой комнаты, — я улыбнулся и подмигнул.

И вот тут, кажется, Кутепова все-таки проняло. Он побледнел, снова схватил свою книгу, захлопнул ее и прижал к себе. А вот глаза стали злыми, холодными и колючими.

— Ты пожалеешь, мелкий мерзавец… — едва слышно, почти одними губами прошептал он. Но достаточно громко, чтобы я услышал.

— Вы что-то сказали? — я приподнял бровь.

— Нет-нет, ничего, — нотариус снова натянул маску жалкого и во всем виноватого человечка.

На самом деле его книга еще кое-что мне дала, только я не стал никаким намеком показывать это в разговоре. Там имелась одна запись, о какой-то туманной поставке в мастерскую портного Миллера. Нет гарантии, что этот Кутепов тут же не побежит жаловаться своим приятелям-мошенникам на обнаглевшего юнца. Незачем наводить их на хорошего человека…

Дождь припустил с новой силой, так что по улице пришлось перемещаться перебежками. Это было неприятно с одной стороны — пальто это было только условно непромокаемым. По шву оно пропускало воду, и я уже чувствовал затылком ледяные струйки. Но что было хорошо, так это то, что погода почти всех разогнала по домам.

Почти.

Оглядываться я все же не забывал.

Рослый тип, закутанный в макинтош, выскочил из того же проулка, что и я. И повернул в том же направлении.

Совпадение?

Несложно проверить. Я свернул к Базарной площади, уверенно пошел к ней, потом резко изменил направление, перешел на другую сторону, осторожно наблюдая за тем человеком.

Он повторил мои маневры один в один.

Чтож, самое время воспользоваться одним из потайных проходов, которые мои пацаны мне принесли.

Если дойти до угла, то там будет непонятный уродливый деревянный сарай, сбоку которого калитка. Если о ней не знать, то заметить сложно. Но там дальше проход сквозь небольшой садик, потом между двумя складами, потом повернуть и вдоль каменного забора захиревшего купеческого особняка. И оказываешься на совсем другой улице.

Я скользнул в калитку, отскочил, затаился за углом и подождал. Может удастся разглядеть лицо того, кто меня преследовал.

Ну и заодно убедиться, что он точно шел за мной, и это не моя разыгравшаяся паранойя.

Макинтош в растерянности замер. Бросился в одну сторону, потом в другую. Покрутил головой. Капюшон упал с его головы.

Незнакомое лицо. Не видел раньше. Надо запомнить на всякий случай.

Я спокойно прошел тайной тропой, и уже новым маршрутом отправился к Миллеру.

В мастерской Миллера царила суета. Его помощник спешно расставлял повсюду тазы и ведра под струи воды, льющие с потолка, а сам портной торопливо перекладывал рулоны ткани, мотки тесьмы и прочие вещи с полки в угол. Единственный угол, который остался сухим.

— Аркадий, ну что же вы стоите?! — воскликнул Миллер, едва я успел появиться на пороге. — Не видите, у нас потоп!

Я скинул мокрое пальто и бросился помогать спасать ткани, выкройки, корзины с нитками и прочий швейный скарб.

— Ррррасписку! — раздался из-под мокрого покрывала хриплый голос попугая. — Должооок!

— О, Господи! — Миллер поднял взгляд к потолку. Который тоже его не порадовал. — Аркадий, если вы не заберете эту проклятую птицу сегодня же, клянусь, я сверну ей шею…

Решение, куда временно пристроить попугая, пришло мгновенно.

— А я как раз за этим и пришел, — чуть слукавил я, чтобы не расстраивать портного. — Но у меня есть еще один вопрос… Однажды вы подписывали договор с неким Мазуриным…

— О, Господи… — повторил Миллер и сел на единственный оставшийся сухим стул. — Вы знаете, как сложно у нас достать импортные анилиновые красители? Только немецкий анилин дает тот роскошный, холодный черный оттенок без рыжины, модный и стойкий, не выгорающий после первой же прогулки под солнцем. Малюсенького пакетика фуксина или кристаллов анилиновой соли хватает на десяток сюртуков…

Миллер говорил вдохновенно, как будто речь шла о чем-то для него очень важном. Впрочем, почему «как будто»? Миллер явно был из тех, кто нашел свою работу-призвание.

— Только вот акцизы невероятно дорогие, разориться можно, — вздохнул Миллер. — Вот я и поддался на уговоры, когда появилась возможность получить краситель обходным путем…

— Так вы видели этого Мазурина? — спросил я.

— Мазурина? — нахмурился Миллер. — Нет, не видел. Мы общались исключительно в переписке, через его доверенное лицо.

— А его фамилия случайно не Сычев? — спросил я.

— Нет, это была женщина, — покачал головой Миллер.

— И имя доверенного лица в бумаге не отражено? — уточнил я, уже подозревая ответ.

— Аркадий, вы же умный человек, неужели мне придется объяснять вам такие простые вещи? — с укоризной посмотрел на меня Миллер. — Я не горжусь подобными сделками, однако официальными путями необходимые мне для работы расходники приходится ждать порой очень долго…

Я вышел от Миллера, обнимая завернутую в покрывало клетку с попугаем. Как мог прикрыл несчастную птицу полами пальто, не хватал еще, чтобы живая улика простудилась. И помчался, перескакивая через лужи на Ильинку, к дому Ведерниковой.

В этот раз горничная пустила меня без второго слова, едва я откинул капюшон. И провела в кабинет.

Прасковья Андреевна сидела за столом, перед ней были разложены многочисленные бумаги, а сама она с сосредоточенным видом что-то писала.

Когда я поздоровался, она подняла голову.

— Аркадий Ильич? — спросила она собранным и сосредоточенным тоном. — У вас какие-то новости по нашему делу?

— Скорее вопрос есть, — сказал. — Мне нужно узнать, какая женщина могла быть доверенным лицом Мазурина?

Глава 4

— Мазурин, вы сказали? — на лице Прасковьи Андреевны отразилось недоумение. — Но я не знаю никакого Мазурина…

Недоумение было искренним. Вдова явно слышала фамилию впервые. Собственно, я этот вопрос напрямую задал не то, что ожидая прямого ответа. В деле вдовы фамилия «Мазурин» всплыла только в заемной расписке Кузнецова. Другое дело, что если судить по количеству расписок с этой фамилией, этот человек должен быть заметной фигурой. А значит вдова, которая так или иначе вращалась в купеческих кругах, могла знать этого человека.

Либо…

Либо его вовсе не существовало. Такая версия тоже имела право на существование. И на нее работало как раз то, что все документы от имени этого человека подписывались доверенными лицами. Что сказали и нотариус Кутяпов, сомнительный источник информации, и портной Миллер, в словах которого у меня пока что не было повода сомневаться.

— Возможно, в бумагах мужа есть эта фамилия, — задумчиво проговорила вдова и посмотрела на стол. — Понимаете, Аркадий Ильич, после нашей последней встречи я решила, что мне придется со всем этим разобраться. Горе горем, но мне нужно детей поднимать, да и вообще… Ну, вы понимаете… Я думала, что будет сложно… Что я ничего не пойму, но, знаете, это оказалось даже интереснее, чем бульварные романы! Вы знаете, я ведь всю жизнь считала, что бакалейная торговля — это скука смертная: свешать, завернуть, отпустить. А это… это, я вам скажу, чистая стратегия! Вроде шахматной партии, только фигуры — мешки с мукой и бочки с селедкой.

В глазах вдовы загорелся азартный блеск, который не очень вязался с ее скорбящим и тревожным в последнее время образом.

— Вы только посмотрите на эту прелесть! — воскликнула она, приподняв со стола вексельную книгу. — Это не просто долговые расписки, а почти живые деньги, которые можно переучесть в банке! А это! — ее изящный палец коснулся потрепанного журнала, расчерченного таблицей. — Я нашла его старую тетрадку за 82-й год, когда путину планировали. Он ведь не просто закупал товар в Нижнем на ярмарке и вез сюда. Он вычислил, видимо, чутьем, что если весной взять у рыбинских купцов партию снетков и судака, когда они в цене падают из-за боязни распутицы, и дать им вексель сроком не на три месяца, а на шесть, под будущий урожай зерна, то можно получить оборотного капитала вдвое больше против наличных денег. И при этом все остаются в выигрыше! Это не просто честность, это… это высшая математика какая-то!

Я слушал, не перебивая. Она делилась своими впечатлениями от нового для себя дела с таким огнем и энтузиазмом, впервые открыв для себя новое дело. И в глазах ее вместо тревоги и тоски теперь ясно читался острый ум, внимательность и деловая хватка. Теперь, глядя на нее я понимал, что она готова не только защищаться, но и действовать.

— Я правильно понял, что Иван Трофимович занимался не только лавкой? — уточнил я.

— Вы знаете, что он никогда не не брал казенных подрядов? — понизив голос, спросила она. — Говорил, что там «откаты» и что «мараться не хочет». Но я нашла бумаги по поставкам провианта для арестантских рот и земской больницы. Там цена твердая, спрос постоянный. Я намерена, не откладывая, как только сойдет лед, лично нанести визит председателю земской управы. Не клянчить, а предложить честную цену и отменное качество. Времена меняются, одной лавкой на углу сейчас не выжить…

— В вас произошла удивительная перемена, — заметил я. — Вы уверены, что фамилия Мазурина вам не попадалась?

— Вы, пожалуйста, не смотрите на меня так, будто я с ума сошла с этими бумажками, — немного виновато улыбнулась она. — Можно сказать, это вы мне пример подали. И заронили мысль, что мне надо не страдать и плакать, а брать дело в свои руки. Раз уж даже вы, такой юный и… простите только ради бога, я не в упрек. Но вы не побоялись в опасные дела пуститься, чтобы бумаги добыть. То мне сидеть на месте и убиваться тоже не след.

Я не перебивал. Наверняка ее энтузиазм новичка еще столкнется с суровой реальностью, когда ей придется биться об стены нравов провинциального купечества. Но это будет потом, сейчас я не собирался ее осаживать.

— Ах да, Мазурин… Я еще не все изучила, конечно, но как ни пытаюсь, не могу вспомнить никого с такой фамилией, — она нахмурилась и покачала головой. Потом посмотрела на меня. — И еще мне хотелось разобраться… Помните, вы меня спросили про Кузнецова тогда? Всегда ли он был нечистым на руку? Я сколько думала, сколько в бумагах по лавке смотрела… И не смогла найти ничего подобного. Иван Трофимович с Константином Егоровичем, можно сказать, на почве честности и сошлись. Вот разве что, когда он заболел, Ваня-то… Вот тогда Кузнецова будто подменили разом. Замкнулся, смурной ходил. Видать, момент эти жулики подгадали подходящий, чтобы с пути его сбить и расписку эту проклятую написать.

— Рррррасписку! — раздался скрипучий голос Проки из-под покрывала. — Сычев! Неси рррасписку! Должоооооок!

— Ох, батюшки! — вдова испуганно побледнела и схватилась за сердце.

— Не волнуйтесь, Прасковья Андреевна, — поспешил успокоить я вдову и сдернул с клетки покрывало. — На самом деле это и есть дело, по которому я пришел. Познакомьтесь, это Прока. Несчастная птица некоторое время обитала в Клубе Приказчиков, и является уликой по нашему с вами делу.

— Сычев, неси! — заголосил попугай и после паузы добавил. — Прока хороший!

— Ах, какая прелесть! — вдова с умилением посмотрела на попугая, примерно с таким же, с каким совсем недавно разглядывала вексельную книгу. — Может быть, он голодный? Приказать принести зерна или еще чего?

— Думаю, это было бы неплохо, — кивнул я и жестом остановил ее, когда она вскочила. — Подождите! Я бы хотел, чтобы вы придержали птицу у себя, — сказал я. — Ему нужен уход, забота и общение. К сожалению, он не мог оставаться в том месте, где я его нашел. Забрать его к себе я не мог, а у вас большой дом, где есть возможность спрятать такую экзотическую птицу. Если вас это не очень обременит…

— Да что вы, Аркадий Ильич, я с радостью! — воскликнула вдова. — Детишкам, опять же, в радость будет…

— Только вы постарайтесь до поры этого питомца не афишировать, — предупредил я. — Некоторым людям может не понравиться, что Прока до сих пор жив. Вы же понимаете, что сейчас он важная улика, которая связывает Сычева, долг и расписку?

— Ах! — вдова прижала руки к груди и глаза ее наполнились жалостью. — Накажу детям, чтобы не болтали… Послушайте, у меня к вам есть еще одна просьба… — вдова прикусила губу, будто смущаясь. — Понимаете, я тут набросала небольшой план действий… Не ругайтесь только, что поперек батьки в пекло лезу. Пока тяжба идет, товар портится. Я хочу сама немедля отправиться в пакгаузы и осмотреть, как там идут дела? Но это все не по вашей части… Но может вы мне поможете доверенность оформить, чтобы я своим именем могла векселя подписывать? А ежели Гаврила-приказчик скажет еще хоть раз, что «барыне не след такими делами заниматься», уволю в сей же миг, я ведь теперь хозяйка!

— С удовольствием вам помогу, Прасковья Андреевна, — кивнул я и придвинулся ближе к столу.

От вдовы я вышел черным ходом, проскользнул через проулок, вывернул на портовую и спешным шагом отправился в контору. Проверив предварительно, нет ли за мной слежки. Дождь к этому моменту закончился, но небо все еще хмурилось. Прятавшиеся до обеда по домам горожане спешили по своим делам. Я шел по улице и обдумывал разговор с вдовой. Мазурин этот явно был не из круга общения ее мужа. Собственно, теперь сама собой напрашивалась версия, что никакого Мазурина вообще не существует. Он призрак. Фикция. Это пока что рабочая версия, и ее нужно проверить.

На своротке близ Солянки, аккурат между конторой и домом доктора Лебедева, я остановился и спешно шмыгнул под укрытие высокого крыльца скобяной лавки. У запертой калитки дома напротив стояли Сычев и Марья, дочка Лебедева. Сычев явно был увлечен разговором, так что меня пока что не заметил.

— …наконец оставите меня в покое! — донеслась до меня фраза Марии. Лицо ее было сердитым, совсем как в тот раз, когда она застала меня у стола своего отца. Но при этом она оглядывалась вокруг, будто ей было стыдно, что кто-то заметит ее неловкое положение.

— Марья Николавна, ну почему вы так суровы? — сладким голосом разливался Сычев, а по губам его гуляла гадкая улыбочка. — Я же к вам со всем сердцем, со всей приязнью… Пошто опять подарок мой не приняли? Или не нравится? Так вы только скажите, я для вас и звезду с неба достану!

— Я не собираюсь принимать от вас никакие подарки, — негромко, но твердо ответила Мария.

— Ну пусть не подарки, — Сычев придвинулся ближе к ней и схватил ее за руку. — Ежели бы вы согласились со мной погулять…

— И гулять я с вами не собираюсь, — Мария попыталась вырвать руку, но Сычев держал крепко.

— Марья Николаевна, это уже невежливо в конце концов, — с упреком и даже некоторой угрозой проговорил Сычев, притягивая девушку еще ближе. — Вы разве не помните, что ваш отец…

— Оставьте в покое моего отца! — Мария рванулась, сумела, наконец, вырвать руку из цепких пальцев Сычева и бросилась от него прочь. И в противоположном направлении от своего дома. Сычев нехорошо рассмеялся и двинулся за ней следом. Вальяжной походкой типа, уверенного, что никуда девушка от него не денется.

Я натянул капюшон бесформенного дождевого пальто и припустил следом за Марией. Повернув за угол, я поравнялся с ней и коснулся ее плеча.

Она дернулась, будто я тронул ее горячей кочергой. Во взгляде ее отразились последовательно ярость, страх, а после — недоумение, когда она меня узнала.

— Что…? — начала она.

— Сюда, скорее! — прервал ее я, мотнув головой вправо. Там была одна из гришкиных «захоронок». За доской в заборе небольшой закуток, где если сидеть, пригнувшись, то с улицы заметить было нельзя. Зато через щель открывался отличный вид на весь перекресток.

Колебалась Мария всего секунду. А потом решительно поднырнула под доску. Я следом.

Сычев появился как раз в тот момент, когда я поставил качающуюся доску на место.

Удобство захоронки было так себе. Там было тесно, в углу еще не стаявший снег лежал черной кучей. А из мокрой земли торчали голые прутья каких-то колючих кустов.

Сычев остановился аккурат напротив нас и принялся крутить головой, разыскивая Марию. Мы сидели молча, тесно прижавшись друг к другу. Не от великих чувств, просто по-другому тут было не поместиться.

Плечом я чувствовал, что Мария напряжена и вздрагивает каждый раз, когда взгляд Сычева поворачивался в нашу сторону.

Потом лицо его стало недовольным, он зло сплюнул и направился куда-то к центру города.

— Ты за мной следил? — прошептала Мария, подозрительно прищурившись.

— Можете мне не верить, но я просто шел мимо, — ответил я. — Случайно стал свидетелем разговора и подумал, что вам нужно укрытие.

Щеки Марии ярко вспыхнули. Она отвернулась.

— Не подумайте про меня ничего такого, — сказала она, напрягшись еще больше. — Папенька говорит, что я должна быть приветливее с этим… типом. А меня с души воротит. Я же понимаю, что он не сватается вовсе! А ежели бы и сватался, то что с того? Он мерзкий скользкий тип, мне с ним даже через порог разговаривать противно…

На меня она не смотрела, плечи ее вздрагивали, будто ей очень хочется заплакать, но она сдерживается. Говорила она быстрым громким шепотом, слова лились из нее как будто помимо воли.

— Вы, должно быть, подумаете, что я жалуюсь… — она снова вздрогнула. — Но я не жалуюсь, не думайте, что мне нужна какая-то защита!

Будь я прежним собой, из другого времени, я бы сейчас обнял девушку, погладил по спине и попытался успокоить. Но подобный жест от Аркаши да еще и в это время точно не подействует так, как мне хотелось бы.

Так что я не шевельнулся. Просто сказал спокойным тоном.

— Вам не в чем оправдываться передо мной, — сказал я. — Кто угодно может попасть в неприятную ситуацию, когда нуждается в защите.

Тут она наконец повернулась и посмотрела на меня долгим внимательным взглядом. Глаза были красные, но слез в них не было.

— Ох, простите, — сказала она. — Я просто должна была сказать «спасибо», а не болтать тут черт знает что.

— Давно он вас преследует? — спросил я.

— Где-то с февраля, должно быть, — ответила она, чуть подумав. — Аккурат с того дня, как он впервые к отцу пришел. С жалобой какой-то пустячной. А потом взялся каждый день ходить. С разговорами каким-то к отцу приставать, от работы отвлекать…

— А почему отец его не выставил? — спросил я.

— Если бы я знала! — вздохнула Мария. — Отец каждый раз после его визитов морщился, будто что-то кислое съел. И это странно, потому что вообще-то он человек резкий, третьего дня приказчика одного с лестницы спустил, когда тот взялся права качать да рецепт требовать.

Мария говорила, не глядя на меня. Лицо ее было задумчивым, даже озадаченным. Словно ей давно хотелось обсудить это все с кем-то, вот только собеседников подходящих не было.

— Как будто этот Сычев чем-то отца держит, — сказала Мария и сжала пальцы в кулаки. — Да чтоб ему сквозь землю провалиться, этому Сычеву! Меня батюшка с поручением отправил к аптекарю, а я тут сижу, прячусь. А он велел лекарство срочно принести!

— Думаю, что опасность миновала, — сказал я. — Если хотите, могу вас проводить до аптеки.

— Вот уж нет! — воскликнула Мария, но потом сразу смутилась. — Вы не подумайте чего, просто… Ну, разве вы меня сможете защитить от Сычева, ежели он на улице опять попадется? Только хуже сделаете. И не защитите, и Сычев этот еще меня и ославит на весь город как гулящую…

— Вы правы, — кивнул я, — Давайте сделаем так. Сейчас я выйду на улицу и проверю, здесь ли он еще. И если путь свободен, дам вам знак.

Она ничего не ответила, опять наградив меня долгим внимательным взглядом.

Потом кивнула.

Я осторожно выбрался из нашего укрытия, вышел на середину улицы и огляделся. Капюшон я скинул, чтобы не мешался. И тут же из-за поворота показался Сычев и стремительными шагами направился ко мне.

— Не слишко ли часто, молодой барин, ты стал мне на пути попадаться? — сквозь зубы прошипел он, ухватив меня пальцами за воротник пальто. Я не стал вырываться и убегать, намеренно остался стоять на месте, чтобы Марии из укрытия было хорошо видно нашу беседу.

— Не понимаю, о чем вы говорите, — намеренно громко сказал я. — Я по конторским делам ходил, а тут вы на меня налетели.

— Не ври мне, гаденыш, — свистящим шепотом проговорил Сычев, склоняясь ко мне так близко, что ноздри защекотал едкий запах его одеколона. — Думал, что я тебя в этой хламиде не узнаю? Говори, где девчонка спряталась?!

— Не понимаю, о чем вы говорите, — снова повторил я. Сычев огляделся по сторонам, выпустил мое пальто, сделал вид, что отряхивает. Чтобы со стороны показалось, что взрослый дядя приводит в порядок расхристанного мальчишку.

— Ты бы, Аркадий Ильич, эти свои игры бросил, — взяв себя в руки и вернув на лицо гаденькую улыбочку, сказал он. — А будешь лезть не в свое дело, не ровен час и нос прищемить могут. А то и еще чего ценного не досчитаешься…

Он круто развернулся и своей вечно вихляющей походкой направился в сторону Базарной площади. Поскользнулся на краю грязной лужи, едва удержал равновесие, забрызгав штанину. Зло огляделся вокруг и пошел еще быстрее. Я проследил, как он скрылся за дверью чайной и вернулся к забору.

— Теперь он точно ушел, — тихо сказал я. — Можете выбираться, Марья Николаевна.

Девушка выбралась из укрытия, отряхнула и поправила платье и посмотрела на меня.

— Спасибо вам, Аркадий Ильич, — сказала она. Но бежать не спешила, будто хотела еще что-то сказать.

Я молчал и не торопил ее.

— Вот еще что… — наконец решилась она. — Может быть, для вас это важно будет… В тот вечер, когда отец писал выписку по делу Ведерникова… Я сказала, что это неправильно. Что в журнале ведь иное записано. А он… Он сказал, что журнал он править и не будет. И что ежели поверенный грамотный будет, то увидит, что надо. А ежели нет, мол, то так тому и быть, он, мол, все, что мог сделал.

Глаза Марии горели отчаянно, она шагнула ко мне и на секунду сжала мою руку. Потом отвернулась и почти бегом умчалась в сторону аптеки.

«Ежели поверенный грамотный…» — мысленно повторил я.

Получается, я в этой выписке что-то пропустил? Или доктор имел в виду именно то, что я заметил? Что выписка на бумаге новой написана?

С этими мыслями я и поспешил к конторе.

— За смертью только его посылать, — язвительно фыркнул Павел, едва я переступил порог. — Что же ты не до вечернего звона-то к нотариусу ходил?

— Очередь была, — не задумываясь, соврал я. И выложил перед Александром Сергеевичем папку с копиями документов.

— Лучше бы вы, Александр Сергеич сами пошли к Пильману, — заметил Павел. — Он ведь ваш приятель, глядишь и без очереди бы дело обошлось.

Павел встал, потянулся, как будто устал от непосильной работы. И направился к буфету.

— Александр Сергеич, будете кофий? — сказал он. — Сергей Аполлонович сегодня уже не появится, можно лишнее усердие и не проявлять.

— Вот документы, — сказал я, пододвигая папку ближе.

— Благодарю вас, Павел Ефимович, — громко сказал он, развязывая завязки. — Но кофий после обеда предпочитаю не пить. Плохо это в моем возрасте, опять буду ворочаться до рассвета…

Говоря это, он разложил документы по двум стопкам. В одну оригиналы, в другую копии. И папку копий незаметно подвинул мне.

— Придержи у себя, Аркадий, — шепотом сказал он. — На случай, ежели вдруг что случится…

Без второго слова я взял бумаги и быстро сунул их в потайной карман своего сюртука.

Мне не терпелось сказать Александру про выписку доктора, но при Павле этот разговор вести не хотелось. Тем более, что Александр только что прямым действием продемонстрировал свое ему недоверие.

— Ах да, Александр Сергеевич! — вдруг «спохватился» Павел. — Вы же не видели еще свежий номер «Сплетника»?

— Не имел чести, — холодно отозвался Александр.

— Меж тем, поговаривают, что вы там настоящий гвоздь программы! — Павел засмеялся. — Мол, учинили громкий скандал у лавки, как будто вы не уважаемый поверенный, а заправский базарный хам. Мол, и городового обложили, и жителей окрестный насмешили…

Александр Сергеевич промолчал.

— Скажите спасибо, что Сергей Аполлонович у нас не любитель светской хроники, а то бы он вам уже нагоняй устроил по первое число, — Павел снова вернулся на свое место, держа в руке с оттопыренным мизинчиком фарфоровую чашку. — Не бойтесь, я ему не скажу.

— Даже и не думал бояться, — все с той же прохладной температурой ответил Александр.

— Кстати, раз уж такое дело… — интонации Павла стали приторными. — Александр Сергеевич, можно вас на правах, так сказать, добрых отношений попросить о небольшом одолжении? Вы не ссудите мне небольшую сумму наличными? Совсем пустячную, всего четыре рубля пятьдесят копеек…

— Ежели для вас это пустячная сумма, Павел Ефимович, то я вам даже немного завидую, — хмыкнул Александр Сергеевич и склонился над своими бумагами.

— Ну Александр Сергеееееич, я же знаю, что вы человек бережливый, — заныл Павел. — А я в обмен на это клянусь ни слова не проронить при Сергее Аполлоновиче про «Сплетника»…

— Вы можете ронять хоть сколько слов, Павел Ефимович, — пожал плечами Александр. — Но к вашим темным делишкам я не хочу иметь отношения!

— Да с чего вы взяли, что это темные делишки! — возмутился Павел. — Это дело полностью верное!

— Азартные игры никого еще до добра не доводили, — усмехнулся Александр.

— Так кто говорит об азартных играх?! — всплеснул руками Павел. — Я же не дурак, чтобы сам за стол садиться…

— Разговор окончен, Павел Ефимович, — отрезал Александр. — Слышать про это больше ничего не желаю.

Павел отодвинул от себя чашку и встал.

— Ну раз вы сегодня не в духе, пойду я, пожалуй, тетушку навещу, — сказал он. — Надеюсь, вы не наябедничаете на меня Сергею Аполлоновичу, что допрежь нужного часа из-за стола встал.

Павел накинул пальто. На пороге обернулся.

— Хотя с вас станется, — язвительно сказал он и вышел.

— Вот дурак-то ведь, а, — вздохнул Александр. — Неймется ему опять в какую темную историю вляпаться.

— Александр Сергеич, — сказал я. — Бумага от доктора может оказаться недействительной!

— Мы ведь уже говорили об этом, — нахмурился Александр. — Что можно ходатайствовать об ее исключении, поскольку она внесена в дело уже после…

— Возможно, там есть не только это, — сказал я. — Давайте еще раз внимательно ее перечитаем! Если если мы выведем из дела эту выписку, это может перевернуть весь день смерти Ведерникова!

От автора:

Оказавшись в теле 16-летнего парня в августе 1941-го, я имею лишь несколько месяцев, чтобы предотвратить разгром нашего партизанского отряда. Читать: https://author.today/reader/588415

Глава 5

Александр Сергеевич немедленно достал из папки оригинал выписки доктора, и принялся жадно изучать ее глазами. Я стоял у него за плечом, и тоже смотрел на бумагу. Но читать таким образом было неудобно, так что для начала я ожидал вердикта Александра, а уж потом хотел внимательно изучить документ самостоятельно. Выписка была длинной, велеречивой, в манере Лебедева и изобиловала латинскими терминами вперемешку с словесными кружевами.

Александр дочитал, а затем в недоумении посмотрел на меня.

— Аркадий, я не понимаю, почему ты решил, что в этом документе, есть какая-то ошибка, — сказал он. — Откуда у тебя такая информация?

— Позвольте, я перечитаю! — Я выхватил бумагу из его рук и впился в текст. Читал, внимательно, по словам, стараясь не пропускать термины на латыни и велеречивые обороты, которым доктор был изрядно склонен. Итак, что же он хотел сказать этим «ежели поверенный грамотный»?

Внимательно, читай, внимательно!

Александр Сергеевич встал, махнул рукой и сказал:

— Аркадий, брось, мы и так уже почти уверены в том, что эту бумагу мы можем исключить. Во-первых, она написана поздним чиасом, а во-вторых, бумага эта, как ты сам, сказал…

— Подождите! — воскликнул я, и хлопнул по столу ладошкой, — Вот оно, Александр Сергеевич! Как мы могли не обратить внимание?! Смотрите сюда! — и я принялся водить пальцами по строчкам. — Вот здесь, вот здесь, вот здесь… Он, нигде, заметьте, нигде, ни в одном месте, не ссылается на свой журнал! Он пишет много терминов, много описаний, и в конце, вот тут, перед последним сложным, длинным предложением, пишет следующее: «Я могу быть точно так же твердо уверен в своих словах, как могу быть убежден в точности человеческой памяти».

Александр удивленно вскинул брови и снова забрал у меня выписку.

Перечитал еще раз. Вдумчиво и внимательно.

— Вот ведь прохвост, а! — с некоторым даже восторгом произнес он. — Подстелил-таки соломки!

— Это ненастоящая выписка, — усмехнулся я. — Доктор скормил Сычеву отписку. Ни словом не ссылается на свой журнал, который, как ни крути, первичный документ. Но если бы мы не обратили на это внимание, то суд мог ее и принять.

— Но ежели настоять на истребовании его журнала, то Лебедев сошлется на эту свою фразу насчет памяти, разведет руками и скажет, что память человеческая несовершенна, о чем он и сообщил в своей выписке, — Александр снова засмеялся и посмотрел на меня. — Как ты додумался до этого?

— Честно говоря, мне подсказали, — вздохнул я. — Сам я, признаться, был почти уверен, что доктор в сговоре с этими мошенниками.

— Кто подсказал? — требовательно спросил Александр.

— Один хороший человек, — уклончиво ответил я. Не то, чтобы я не доверял Александру. Просто это наше дело, которое сначала выглядело прямым и однозначным, поворачивалось то одним боком, то другим. И выкладывать все сведения мне не хотелось.

— Видать, действительно человек хороший, — вздохнул Александр, собирая в папку документы. — И главное, что эти сведения разбивают единственное твердое свидетельство противной стороны. И встреча с Кузнецовым таким образом видится мне чистой формальностью.

— Только будьте осторожнее, Александр Сергеевич, — сказал я. — Наши противники могут сообразить, что проигрывают. И… И что-нибудь предпринять.

— Обещаю поостеречься, — с некоторым легкомыслием ответил Александр и засобирался домой.

Когда я пришел ужинать, на кухне крутилась только Таська. Дворня уже поела и разбрелась по своим делам — кто к семье, кто на прогулку, кто в кабак. Даже Пелагея оставила свое царство. В чем-то даже непривычно было ее здесь не видеть.

Таська усадила меня за стол, налила большую миску грибного супа с перловкой, вынула из печи теплые еще остатки пирога с капустой, налила в кружку сбитня и уселась напротив меня.

Некоторое время она молча смотрела, как я ем. Но она так ерзала, будто ей не терпится что-то мне рассказать.

— Выкладывай, Настасья, — усмехнулся я. — По глазам вижу, что у тебя есть какие-то новости.

— Ой, барин, да какие там новости! — сморщилась она. — Стыд один только…

— Мы же с тобой заговорщики, — подмигнул я. — Какой еще может быть стыд?

Таська покраснела и закрыла лицо ладошками.

— Матушка меня вчерась пытать взялась, — наконец сказала она. — Что да как, мол, у вас с барином. Целовались ли уже? Не позволил ли ты чего… эдакого.

— И что ты ответила? — с любопытством спросил я.

— Что мы ничего такого, гуляли, разговаривали, — замялась Таська. — Но матушка тогда еще больше насела. Мол, выдерет меня как сидорову козу, если буду завираться. А я тогда в рев и говорю, что, мол, не вру я. А матушка тогда давай причитать, что я или дура бесталанная, или вру безбожно. И что она-де, Сергею Аполлоновичу пообещала, что все у меня в подробностях вызнает. За ухо меня взяла и говорит: «Говори, валял тебя уже Аркашка?!»

— Сергею Аполлоновичу, говоришь? — прищурился я. Вот это был уже интересный поворот. С чего бы это Сергею Аполлоновичу интересоваться моей личной жизнью?

— Да матушка у меня час выпытывала, на все лады хозяина поминая, — Таська сморщилась. — Такую стыдобу спрашивала, ужас! И так, и эдак. Потом вроде отстала, а когда спать стали ложиться, по новой все началось. Мол, ежели мне не расскажешь, то хозяин будет расспрашивать, и тогда мне вообще не поздоровится. А я уперлась. Нет, говорю, ничего такого барин не позволял. Мы только за руки держались. Или… Или может быть надо было сказать, что… Ну… Что у нас… это…

Таска покраснела теперь уже до кончиков ушей, вжала голову в плечи и сморщила нос.

— Все правильно ты сказала, — кивнул я.

Но ситуация и впрямь любопытная. Мне казалось, что женить на мне Таську было исключительно инициативой хваткой Пелагеи. Которая решила, что плохонький барин для ее дочери отличная партия. И устроила свою маленькую интригу. А теперь вот выясняется, что хозяина это дело интересует чуть ли не больше, чем ее саму.

Даже странно.

С одной стороны, это могло объясняться тем, что Павел доложил Сергею Аполлоновичу о романтичном содержимом моего личного-публичного дневника, и вдвоем они разгадали нехитрый ребус на букву «Т».

С другой, у этого могло быть и иное объяснение.

Какое?

Я пока не знал. Но на всякий случай стоит иметь в виду, что наш с Таськой «роман» находится под довольно пристальным вниманием.

— Ты все правильно сказала, — снова повторил я. — Помнишь же, что завтра вечером у нас с тобой урок? Задания выполнила?

— Да, — с энтузиазмом кивнула Таська и тут же похвасталась. — А я когда на базар ходила, уже вывески по буквам начала разбирать! Некоторые слова только меня пугают. Как это… «то-ва-ри-ще-ство». Длинные слова мне пока что трудно даются. А вот «чай» или «блины» я уже слету понимаю!

— Скоро умные книжки читать начнешь, — подмигнул я и встал. — Спасибо, Настасья, очень вкусный ужин.

Я вернулся в свою комнату и разложил на столе бумаги. Следовало зафиксировать то, что произошло за день.

Итак, из важных вещей сегодня я узнал, что Мазурин вполне возможно вообще не существующая персона. От его имени все время действуют поверенные, чьи имена никак не отражены в расписках и договорах. И в ответе за это — не вполне чистый на руку нотариус Кутяпов. На вид, человечишко жалкий, но я бы не стал обманываться на его счет.

Мазурин… Фамилия эта вновь показалась мне знакомой. Где-то я определенно ее слышал. Вот только в связи с чем и когда? В этой жизни или в прошлой?

Из хороших новостей — вдова оказалась вовсе не беспомощной домохозяйкой, а принялась с жаром разбираться в делах покойного мужа. И обнаружила, что у того в активах не только лавка. Посмотрел на нее другими глазами — не как на беспомощную и безутешную женщину, а как на яростного борца за будущее. Свое и своих детей.

Попугай Прока обрел новый дом, и теперь я был за него относительно спокоен. Он важная улика, связывает Сычева, расписки и долги. Одного свидетельства экзотической птицы, конечно же, недостаточно, но вкупе с остальными уликами это может оказаться той самой решающей соломинкой, которая все переломит.

Выписка доктора — это фикция, о чем сам же доктор иносказательно нам сообщил. А я, к некоторому своему стыду этого сразу не заметил. Меня, конечно, извиняет то, что в медицинских терминах я не силен…

В любом случае, журнал первичный документ, а выписка — пересказ. Если доктор не ссылается на журнал, значит, он заранее оставил себе путь к отступлению.

Главный момент — доктор не в сговоре с Сычевым. Сычев держит его на каком-то крючке, который самого доктора тяготит. Нужно разобраться с этим. Встретиться с доктором и узнать, не могу ли я ему помочь освободиться от этого крючка.

Завтра первым делом пойду к Лебедеву. Сначала дам ему понять, что я в курсе. Потом выясню кто именно держит за горло.

Я открыл свое дело и задумался.

Дело Ведерниковой и мое все больше сплетались в единый узел. Мазурин не входил в круг знакомых Ведерникова, однако появляется на долговой расписке Кузнецова.

А также в качестве подрядчика в документах о моем имуществе. Существует этот человек в реальности или нет — на самом деле несущественно. Существенно то, что этой фамилией свои махинации прикрывают другие люди. Один из них Сычев. А кто еще?

Я записал, что Сергей Аполлонович проявил неожиданный интерес к моим «отношениям» с Таськой. Поставил три знака вопроса.

Открыл личный-публичный дневник, вздохнул, поднял глаза к потолку, призывая романтичное вдохновение. Следовало оставить явную улику. Какую-то фразу, по которой я пойму, что Сергей Аполлонович осведомлен об этом моем творчестве.

Написал:

«Думаю о нашем свидании с „Т“ завтра вечером. Надеюсь, наше тайное уютное гнездышко еще долго останется тайным, летом там будет чудо, как хорошо».

Подумал и добавил:

«Как бы про нас не прознал СА…»

Пожалуй, достаточно. Я сложил документы обратно в положенные места, задул свечу и растянулся на своем сундуке-кровати.

Проснулся я еще до рассвета. Слегка продрог, несмотря на одеяло. Но все же ощущения были совсем не такими кошмарными, как в первые дни. Ел я за Аркашку все, до чего мог дотянуться, тело больше не ощущалось чахлым и немощным. Матрас бы еще неплохо заполучить… Можно снова найти Софью Ильиничну, вдруг ей опять потребуется помощь грамотного человека. Можно урвав свободную минутку послоняться по базарной площади и потратить часть денег из того выигрыша, что вручил мне Панкрат. Но такой маневр был рискованным. В моей комнате регулярно шарят, появление хорошего матраса непременно вызовет вопросы… Впрочем, можно поступить как Таська в своем амбарном укрытии — соорудить соломенный тюфячок. Завернуть к статьевщику Стукину, сторговаться за потертую ткань какую…

С этими мыслями я размялся, вышел в пустой двор, тщательно умылся ледяной водой. Судя по звукам, доносившимся из кухни, утро Пелагеи уже началось, но для завтрака час еще очень ранний. Кроме того, я ощутил нечто давно подзабытое — молодое и здоровое тело Аркаши бурлило энергией, которая требовала выхода.

«А выйти ли мне на утреннюю пробежку по примеру адептов здорового образа жизни?» — подумал я. Сегодня распогодилось, небо было ясным, за ночь даже заморозков не было, вода в лужах даже не покрылась корочкой.

Я направился внутренними переходами к парадному выходу из дома. Возможно, пробежка — это будет нечто слишком привлекающее внимание. Но пройтись определенно стоило. На ходу отлично думается, кроме того, пока есть время, можно потратить его с пользой, а именно — изучить и получше запомнить город. Как показали вчерашние события — знание укрытий бывает очень полезным.

Однако выйти я не успел.

Когда я подошел к двери, с улицы раздался скрип колес пролетки и тихое ржание.

Я шагнул в сторону от двери и осторожно выглянул в окно. Кого это принесло в столь ранний час?

Из пролетки выпрыгнул Сергей Аполлонович. Довольно бодро для своих лет.

Вчера его супруга и дети изволили отбыть в гости к родственникам в Симбирск. И после этого самого хозяина до самого вечера не было видно. Возможно, он их провожал и только сейчас вернулся?

За окном раздался чувственный грудный смех. Из пролетки к Сергею Аполлоновичу склонилась женщина. Рука ее с длинными изящными пальцами коснулась его седеющих волос.

— …вы же знаете, что я от вас без ума, Дарья Павловна, — не сводя глаз с женщины, проговорил Сергей Аполлонович. — Однако же нам не след шуметь в этот ранний час.

— Вы такой проказник, Сережа, — кокетливо отозвалась женщина. Лица ее мне пока что не было видно, только волну темных вьющихся волос. Прямо-таки верх неприличия в это время. Распускать волосы на людях считалось чуть ли не верхом неприличия.

— Дарья Павловна, мое сердце изнывает от боли, когда нам приходится расставаться, — с поэтическими интонациями сказал Сергей Аполлонович. — Как жаль, что судьба оказалась столь жестока, что предопределила нашу встречу так поздно…

— Вы говорите такие грустные вещи, Сережа, — тут женщина отбросила волосы в сторону. Она не была юной девушкой, как мне сначала показалось по голосу и манерам. Ей было, наверное, лет тридцать. Но она была красива той яркой и хищной красотой, которая магнитом притягивает к себе внимание. Она не была аристократически изящной, даже наоборот. Похожа на цыганку, но одета в обычную одежду служанки или горничной. Но руки при этом были ухоженные, словно она никогда не занималась никаким домашним трудом.

— Ругать судьбу нехорошо, Сережа! — сказала она и погладила Сергея Аполлоновича по щеке. Лицо его в этот момент расплылось в счастливой улыбке. Он поймал ее кисть и покрыл пальцы поцелуями. — Судьба позволила нам встретиться. Вы должны благодарить ее за это…

— О да, Дарья Павловна! — с чувством воскликнул Сергей Аполлонович. — Мог ли я надеяться…

— Но вы все же меня обижаете, Сережа, — изобразив глубокую скорбь, сказала женщина.

— О, нет, даже в мыслях не было обидеть вас, мой ангел, — Сергей Аполлонович подался вперед и встал на цыпочки, чтобы оказался лицом к лицу со своей тайной пассией.

— Разумеется, я не тешу себя надеждой, что когда-нибудь смогу войти в ваш дом, не таясь, — тихо и грустно проговорила она. — Это делает мне больно… Но боль эта ничто по сравнению со счастьем быть с вами… Хоть иногда…

— Вы так восхитительны, мой ангел… — прошептал Сергей Аполлонович.

— Ах, как бы мне хотелось всегда иметь при себе нечто, что напоминало бы мне о вас долгими одинокими вечерами, — чарующий голос женщины действовал на Сергея Аполлоновича гипнотически.

— Да, мой ангел, — проговорил он и тут же принялся суетливо шарить по карманам. Сжал в руке свои именные золотые часы, как будто задумался. Но потом решительно отстегнул их и вложил в изящную ладонь своей собеседницы.

Та немедленно сжала их в руке и счастливо засмеялась.

— Ради бога, тише, Дарья Павловна… — пробормотал словно опомнившийся от наваждения Сергей Аполлонович. Затем подошел к извозчику. — Доставишь даму в дом Морозова. И чтобы не болтал мне, понял?

Извозчик буркнул что-то неразборчивое. А я поспешил убраться из прихожей, чтобы не столкнуться с Сергеем Аполлоновичем.

«Вы такой проказник, Сережа, — иронично подумал я. Но мысли тут же стали серьезнее. — Он сказал, доставить ее к дому Морозова. То есть, к моему дому, в котором сейчас проживает этот Морозов».

Но это была другая женщина. Не та, которую я видел с заезжим купчиной в тот раз.

Пожалуй, настало время внимательнее присмотреться к обитателям принадлежащего мне подворья.

За завтраком я шепнул Федьке, чтобы он собрал парней как можно быстрее. Тот понятливо кивнул и утек со двора так быстро, что никто даже сообразить не успел.

Моя команда явилась меньше, чем через четверть часа. Мы забились в свой тайный закуток.

— Значит так, парни, — начал я. — Задание опять будет серьезным, так что никакой самодеятельности, ясно? На рожон не лезть, глаза не мозолить. Даю задачу всем сразу, чтобы могли друг друга подстраховать, в случае чего.

Парни кивнули. Глаза у них тут же азартно загорелись. Ничего тут не попишешь, они подростки. И при слове «опасность» осторожнее не становятся. И все же отправлять на дело их было безопаснее, чем кого из взрослых. Хотя бы потому что оборванцев мальчишек мало кто воспринимает всерьез.

— Значит так, Гришка, — я повернулся к Щуру. — Обойдешь подворье на Марьином спуске. Следить внимательно, кто туда входит, кто выходит. Сколько всего людей там сейчас проживает. Ежели тайный вход найдешь, вообще будет замечательно.

Гришка Щур кивнул.

— Теперь ты, Витька, — настала очередь Куницы. — Проследи за этим Морозовым. Куда ходит, с кем говорит, чем занят весь день.

— А ежели он из дома весь день носа не покажет? — уточнил Куница.

— Тогда с Гришкой общее задание делайте, — сказал я. — Ты у нас художник, ежели нарисуешь, что внутри подворья заметили. Или вдруг ты портреты можешь… Можешь людей рисовать?

— Попробовать могу, — серьезно кивнул Куница. — Но я когда Марфу Коробицыну нарисовал, она потом полдня за мной с метлой гонялась. Говорит, что не такая она вовсе…

— А я что же?! — взвился Сенька. — Про меня ты опять забыл?!

— Для тебя Сенька, ответственное задание, — сказал я. — Ты у нас парень общительный, так что ступай на Базарную площадь и поспрашай там, что болтают о том, что за женщина с Морозовым приехала. Понял?

— Понял, — Сенька надулся. Не то от гордости, не то от обиды. Не то пополам от того и другого.

— Федька, ты будешь за смотрящего, — сказал я. — Следи, чтобы никто на рожон не лез и в неприятности не впутывался. И если кто-то вдруг попадется, мчи сразу ко мне, буду выручать. Все поняли?

— Поняли, — сказал Гришка Щур, остальные кивнули.

— К вечеру жду вас с отчетами, — сказал я и первым выбрался из закутка.

И направился в контору. Павел, против своего обыкновения, не отпустил никакой язвительной колкости в мой адрес. Он сидел с похоронным видом, раскрыв перед собой номер «Губернских ведомостей».

— Да как же это, Александр Сергеич? — простонал он и с тоской посмотрел на меня. Скривился, словно собирался заплакать.

— Что случилось, Павел Ефимович? — невозмутимо спросил я. — Неужели помер кто?

— Каторга случилась, вот что, — огрызнулся Павел. — Ад и геенна огненная.

— Не преувеличивайте, Павел Ефимович, — произнес Александр, повесив пальто на вешалку.

— Да вы только посмотрите на это! — Павел драматично заломил руки и зачитал. — «В честь Благовещения Пресвятой Богородицы, в день 25-го марта, присяжный поверенный Емельянов С. А. принимает лиц недостаточного состояния безвозмездно по гражданским делам и ходатайствам от 10-ти утра до 3-х пополудни». Хотел же еще с утра сказаться больным, а теперь баста… Сергей Аполлонович меня уже видел… Явился ни свет, ни заря…

— Павел Ефимович, принимать неимущих — это почетная обязанность любого присяжного поверенного, — с назиданием произнес Александр Сергеевич.

— Повинность это почетная, а не обязанность! — простонал Павел Ефимович. — Вн они уже у крыльца толпятся, что б им пусто было. До десяти утра еще целый час, а они налетели, как вороны голодные!

— А вы, между прочим, зря так убиваетесь, — сказал Александр. — Дела подобного рода дают нам бесценный опыт. Кроме того, среди них попадаются настоящие бриллианты, выиграв которые можно получить неплохую прибыль…

— Скажете тоже, бриллианты! — фыркнул Павел Ефимович. — Ежели Сергей Аполлонович подобный бриллиант заметит, то тотчас себе заберет. А нас с вами оставит с голодными сиротами да пьяными рабочими разбираться…

— Кто-то сказал о бриллиантах, Павел Ефимович? — раздался с лестницы голос Сергея Аполлоновича.

— Да вы не так расслышали, Сергей Аполлонович, — немедленно переобулся в прыжке Павел Ефимович и вскочил. — Мы с Александром Сергеичем просто план строили, как бы нам из сегодняшнего дня побольше прибыли извлечь.

— Ну-ну, Павел Ефимович, — Сергей Аполлонович рассмеялся. Вид он имел цветущий и весьма счастливый. — Много там людей, говорите, ожидает?

— Да целая тыща… — вздохнул Павел.

— Так давайте впустим их пораньше, нешто мы звери какие? — гостеприимно развел руками Сергей Аполлонович. — Раньше начнем, раньше закончим. Верно, Аркаша?

Он посмотрел на меня с видом крайне дружелюбным и подмигнул.

— Кстати, Аркаша, ты бы проследил, чтобы у нас на плите кипятку все время было в достатке, — мягко, совсем даже по-отечески сказал он. — Люди из дальних окраин с раннего утра шли, замерзли поди…

«Вы такой проказник, Сережа», — невольно вспомнил я и, подавив смешок, направился в наш хозяйственный закуток. Наполнить чайник и дров подбросить.

Приемная быстро заполнилась гомонящей пестрой толпой. Кто-то был с узелком, кто-то с торбой, парочка женщин явились с младенцами на руках. Контору заполнили запахи конского пота, навоза, сырого сунка, квашеной капусты, свежего хлеба, дубленой кожи… Как будто весь город концентрированно собрался у нас в конторе. И расселся кто на венских стульях, а кто прямо на полу.

Небогатая публика торопилась изложить свои горести, не соблюдая никакой очереди. Я носился с чайником, наполняя кружки кипятком и проводя к столам то одного просителя, то другого. Дела по большей части были тяжелые. Крестьянская вдова из дальней слободы, у которой мужа забил местный кулак-”мироед», а дело замяли, списав на пьяную падучую. И надел норовят отрезать в его пользу. Молодой мастеровой с покалеченной рукой и жалобой на англичанина-промышленника, который выгнал его без содержания, сославшись на халатную небрежность. Унтер-офицер в отставке, повздоривший с местным исправником в кабаке. И исправник повернул, мол, дело так, что это он напал на власть, и теперь ветерану русско-турецкой войны грозит тюрьма. Юная девушка в очках с жалобой на начальника почтово-телеграфной конторы, который делал ей непристойные предложения, а когда она отказала, уволил, якобы за потерю казенного пера…

Времена меняются, а подобные дела остаются прежними. Люди приходят в поисках справедливости. С надеждой, словно мы суд последней инстанции.

Впрочем, были тут и другие «экземпляры». Справный мужик с сытой и наглой мордой, локтями пробивший себе дорогу прямо к Сергею Аполлоновичу. Мол, жена-крокодилица в суд на него подала, дескать, бьет.

— Поможите письмо в Сенат составить, а то совсем от рук баба отбилась!

— Сегодня прием по гражданским делам, уважаемый, — мягко ответил Александр Сергеич. — И для не имеющих возможности оплатить наши услуги.

— А нешто я имею?! — взвился мужик, сжимая кулак, размером с мою голову. — Письмо мне составь только, да я пойду! Только хорошенько составь!

— Давайте я вас провожу к выходу, — спокойно сказал я, держа в руке чайник с кипятком.

— А тебя, малец, не учили, не лезть, когда взрослые разговаривают?! — мужик грозно замахнулся.

Я изобразил испуг, отшатнулся и плеснул на колени мужика кипятком. Тот вскочил, громко ругаясь. Чей-то младенец тут же заорал. Остальные мужики повскакивали со своих мест.

— Черт знает что, а не контора! — зло дернулся мужик и ринулся к выходу.

Проблемы лились потоком. Составить прошение, оформить письмо, написать ходатайство.

И так по кругу.

— …это не по нашей части, уважаемый, — услышал я резкий голос Сергея Аполлоновича, таща очередной наполненный водой чайник к плите.

— Да как же не по вашей? — всплеснул руками неприметный мужичок, который сидел сейчас перед Александром Сергеевичем.

— Так не по нашей, — отрезал Сергей Аполлонович. — Александр Сергеевич, приглашайте следующего просителя.

Я насторожился. Как-то слишком резко Сергей Аполлонович решил вмешаться.

— Подождите, но я же вам говорю! Я хочу на Морозова этого в суд подать! Он у меня лошадей купил, акциями расплатился, а на бирже меня на смех подняли, мол, фальшивку мне всунули… Так как же… — мужик хмурил реденькие брови и размахивал какими-то пестрыми бумагами.

— Говорю вам, ошибка это какая-то, — Сергей Аполлонович снова повелительно махнул рукой, предлагая посетителю покинуть контору. Всеволод Саввич почтенный человек, не стал бы он фальшивку всовывать.

— Да какой еще Всеволод Саввич! — возмутился проситель. — Когда тот был Мирон Захарович!

— Начальник сказал, что вашим делом мы заниматься не будем, — развел руками Александр Сергеевич.

Проситель нахмурился, но спорить не стал. Встал и поплелся к выходу.

В моей голове тут же вспыхнуло несколько мыслей.

Этого человека обманул Морозов, а Сергей Аполлонович, услышав эту фамилию, немедленно дал ему от ворот поворот. Нельзя его так просто отпускать!

Я спешно поставил чайник на плиту и бросился за ним.

Поймал уже на крыльце.

— Подождите! — я придержал его за рукав. — Давайте я вам помогу. Расскажите мне про ваше дело!

От автора:

Инженер из XXI века попадает в тело подмастерья эпохи Петра I. Вокруг – грязь, тяжелый труд и война со шведами. А он просто хочет выжить и подняться.

https://author.today/reader/438955

Глава 6

— Ты? — мужичок нахмурил реденькие брови. Оглядел мой латаный сюртучок, поморгал на сапоги, которые все еще имели приличный вид. Снова глянул в лицо. — А ты чьих хоть будешь?

— Аркадий Голенев, — представился я. — Сын Ильи Голенева, присяжного поверенного. День сегодня суматошный, вот хозяин и ярится. Но вы можете изложить дело мне, вдруг я все-таки смогу вам помочь. Говорите, Морозов этот лошадей у вас купил?

— Купил, — буркнул мужичок, облокотившись на перила. — Облапошил меня токмо. И опозорил еще… Тройку отличных орловских рысаков! А ентот Морозов мне сует свои бумажки с орлами. Вот енти вот самые. А я сначала говорю, мол я в энтом не понимаю, мне б деньгами лучше. Так там еще один подскочил, задом вихляет, щербатый такой. Мол, бери, мужик, дело верное! На бирже тебе за них еще больше серебра отвалят! Ну я поверил и взял…

— Щербатый, говорите? — прищурился я. — Улыбался все время гаденько?

— Вот-вот, барин, лыбился как медом намазанный, — вздохнул он. — А я-то уши развесил…

— И что случилось дальше? — спросил я.

— Я, барин, в конюшне всё разумею, а там… пришел я в это, как его, здание-то, где деньгами швыряются. Биржа, говорят. Зашел — Боже упаси! Шум стоит, как на ярмарке в Полтаве, кричат, руками машут, но в загородке. Все в сюртуках, как тараканы шуршат, и всё чего-то пишут в книжечках.

Я к одному, степенному на вид: так, мол, и так, продать желаю. Он глянул на мою бумагу и как засмеется, да нехорошо так, сквозь зубы: «Ты, говорит, деревня, где репу сеял, этой бумагой? Это, говорит, не акция, а рвань коридорная». Я ему про Морозова, а он мне: «Твой Морозов, видать, сам эти бумажки в ватерклозете печатал и сушил на веревке. Проваливай, пока городового не кликнул!» Так я и ушел, барин. Ни денег, ни лошадей, ни уважения…

— Как выглядел этот ваш Морозов? — спросил я.

— Да как выглядел… обычно выглядел… — засомневался мужичок. — Усищи у него такие пышные, рыжие. И краля еще с ним была, на цыганку похожая. Зубами сверкала и наклонялась вот эдак… Тьфу, срамота сплошная!

Мужичок причмокнул. Потом снова вздохнул.

— Пойду я, — он понурил плечи. — Начнут меня вот эдак выспрашивать, допытаются, что я перед тем, как акции эти взять, в кабаке полугар глушил, так еще и из суда выгонят…

— Нет у нас такого закона, что разрешает пьяных обирать, — я снова придержал его за рукав. — Подадим-ка мы с вами прошение прокурору окружного суда. Ваш Морозов совершил деяние, предусмотренное статьей 1152 Уложения о наказаниях: подделка ценных бумаг российских компаний. Это каторжные работы или арестантские роты. А чтобы вам впредь наука была: лошадь меняют на вексель или на звонкую монету, но никак не на акции общества Урюпинской железной дороги, учрежденной вчера в трактире.

— И что, думаете выгорит дельце? — спросил мужичок.

— Ежели с Морозовым этим лицом к лицу встретитесь, опознать сможете? — вопросом на вопрос ответил я.

— Усы у него приметные, — проговорил он.

— А ежели наклеенные усы? — уточнил я.

— Виноват, барин… — он понурил плечи. — Я же все больше на кралю эту его пялился… Так что, не видать теперь мне прошения к прокурору?

— Отчего же? — я присел на крыльцо и положил на колени папку. — Улики у вас на руках имеются, лошадей у вас увели. Только подавать бумагу вам самому придется, я пока что по молодому делу не имею права поверенным выступать.

Я составил исковое заявление, тщательно переписав себе в заметки имя и адрес этого мужичка.

Иван Силыч Репейников, Рябиновая улица, дом с зеленым забором близ часовни.

Я приблизился к нашему закутку и услышал, как Сенька тихо переругивается с Витькой.

— …а чего бы он спрашивал за сестру-то? Он про енту кралю спрашивал! — возбужденно шептал Сенька.

— Тебя вообще не просили в дом соваться! — бурчал Витька. — А краля твоя — это ееная горничная!

— Да как же, горничная! — возмутился Сенька. — Руки как у барыни! А как зыркнет, так хоть стой, хоть падай!

— Ты Сенька, помалкивай лучше! — огрызнулся Федька. — Я тебе тогда еще сказал…

— О чем спорим? — спросил я.

— Да он опять… — начал Витька, но Сенька ткнул его в бок, и тот замолчал.

— Докладывайте толком, — сказал я. — Гришка, давай ты. Что выяснил?

— В доме я видел самого купчину того, Морозова, стало быть, — он загнул один палец. — Дворника еще, сердитый очень, хотел меня турнуть, но я убег вовремя и больше на глаза ему не попадался. Так, значит, жена его…

— Не жена она ему ни разу! — влез Сенька.

— Молчи… — цыкнул Витька.

Я поднял ладонь, призывая парней к порядку. Кивнул Гришке.

— Ееная служанка, — Гришка загнул очередной палец. — И мужик, здоровый такой, кучер, наверное.

— И все? — удивился я. — А готовит им кто? За домом следит?

— Так то пришлые все, — сказал Гришка. — Отсюда ходют, от Емельянова, стало быть.

— Хорошо, продолжай, — нахмурился я.

— Еще был кто-то… — с сомнением сказал Гришка. — Но я лицо не успел разглядеть. Значить, сначала этот Морозов, купчина пузатый, на двор вышел распоряжаться. Как раз подвода подошла, с емельяновскими мужиками. Он командовал, что куды нести. Белье, в бельевую, бакалею на склад… А потом оне уехали, а Морозов этот в дом зашел. А потом меня дворник чуть не турнул, и я отбежал. И аккурат в этот момент из ворот мужик какой-то вышел. Только без пуза, Морозов-то пузатый, его бы я сразу заметил. А этот — шасть, в переулок. Я за ним. А его уже и след простыл. Тоже одет по-богатому. И усы у него еще рыжие. Кто таков — не знаю.

«Снова рыжие усы!» — отметил я про себя.

— Хорошо, Гришка, — я кивнул и вложил ему в руку монету. Повернулся к Кунице. — Теперь ты, Витька.

— А что я? — Витька пожал плечами. — Морозов этот из дома носу, считай, не казал. Так что я просидел за сарайкой, ожидаючи. Вот, нарисовал чего… — он вытащил из-за пазухи несколько смятых бумажек. — Вот тут, значит, задняя калитка. А вот тут — проход через задний двор склада.

— А это кто? — спросил я, указав на женский портрет. Как улику этот портрет прилагать, конечно, нельзя. Но схвачено было талантливо. И в женщине узнавалась та самая барышня, с которой сегодня утром миловался на пороге Сергей Аполлонович.

— Горничная это, — сказал он, бросив взгляд на Сеньку. — Во дворе она долго крутилась. Потом извозчик приехал, и она уехала.

— Да не горничная она никакая, говорю вам! — снова с жаром влез Сенька.

— Подожди, дойдет и до тебя очередь, — остановил его я. — Продолжай.

— Вот это — мужик тот, ну, большой, — сказал Куница, показывая на рисунок суровой рожи в нахмуренными кустистыми бровями и бородой.

Хм… Не фотография все-таки…

Но все же похож на того мужика в армяке, которого я у отца Василия видел. Что ящик с чаем и свечами принес. Впрочем, уверенности тут не было. Все же бородатые мужики в Заволжске — явление нередкое.

— А это… — Куница перевернул бумажку. Там была женщина. Та самая, которую я видел с Морозовым, когда крутился рядом со своим подворьем. И которая меня явно узнала, когда увидела. И испугалась.

— Барин, ты нас проверяешь опять? — с вызовом спросил Сенька.

— Даже и не думаю, — качнул головой я. — Витька, у тебя все? А того, который с рыжими усами ты не видел?

— Неа, — Витька вздохнул.

— Хорошо, — я кивнул и вручил Витьке монету. Повернулся к Сеньке. — Давай, твоя очередь. Выкладывай!

Сенька шмыгнул носом и посмотрел на Витьку. Тот насупился.

— Что молчишь? — спросил я. — Не в свою очередь влезал, а как до тебя дело дошло, примолк?

— Злиться ты будешь, барин, — шмыгнул носом Сенька.

— Злиться я буду, только если ты выдумывать начнешь, — спокойно сказал я. — А правду говори, на правду злиться не буду.

— Они твою сестру гулящей называют, — Сенька снова шмыгнул носом и бросил на меня осторожный взгляд.

«Какую сестру?» — чуть не спросил я, но вовремя сдержался.

— Кто называет? — спросил я вместо этого. — И по какой причине?

— Да кумушки на Базарной, — сказал Сенька. Анька, говорят, Голенева, совсем стыд потеряла, память отца позорит. Немужняя с мужиком чужим в доме живет.

— Чужим мужиком — это подразумевает, что у Морозова какая-то другая жена имеется? — спросил я.

— Неа, — мотнул головой Сенька. Потом поправился. — Не знаю. Как слышал, так и передаю. Но ее там плохими словами называли всякими. Ежели надо, могу пересказать…

— Не надо, — я покачал головой. — Дальше говори. Что с этой горничной? И зачем ты в дом лез?

— Да не лез я в дом! — возмутился Сенька. — Так, пришел подсмотреть токмо… На Ильинке один мужик сказал, что знатная краля, мол. Вот я и пошел подсмотреть…

— И как? Подсмотрел? — уточнил я.

— А то! — Сенька улыбнулся от уха до уха. — Ох, какая… Я бы на такой враз женился!

— А ты посватайся, авось не турнут! — поддел его Федька. — Не барыня, чай…

— Да не горничная она никакая, говорю вам! — Сенька шмыгнул носом. — Она по-дому по-хозяйски ходит. И Аньку… Анну Ильиничну то есть, шпыняет.

— Сам видел? — уточнил я.

— Не, — мотнул головой Сенька. — Кумушки на Базарной говорили, что, мол, Анька горничной своей, Дашке Никифоровой, много позволяет. Что та ей уже на шею села, пороть за такое надо. А сам я видел только как она у зеркала крутилась и господское платье примеряла.

Сенька причмокнул губами. Совсем как давешний мужичок-проситель.

— Так, давайте подытожим, — сказал я. — В доме на Марьином спуске живет Морозов, Анна Голенева, бородатый мужик, горничная Дарья Никифорова, дворник.

— Дворник, скорее всего, не в доме, а в дворницкой, — вставил Сенька.

— И неизвестный мужчина с рыжими усами, — закончил свою мысль я. — И кроме главного входа имеется два запасных выхода. И про мою сестру на Базарной говорят, что она гулящая, потому что немужняя с мужиком живет. Все верно?

— Вроде того, — неуверенно кивнул Федька.

— Хочешь что-то добавить? — спросил я.

— Ну… Анна-то в прошлом годе в Петербург уехали, — сказал он. — Может не она это? Просто девка какая-то, на нее похожая…

— Да как же не она! — взвился Сенька. — Все говорят…

— Хорошо, Федька, твоя взяла, формулировку поменяем, — кивнул я. — Женщина, как две капли воды похожая на Анну Голеневу.

— Да почему же… — начал возмущаться Сенька.

— Метрики ее ты видел? — спросил я. — То-то. А на Базарной много чего болтают. Но ты свои деньги заработал. Хоть и надо бы тебя за самоуправство оштрафовать.

Сенька с готовностью протянул руку, чтобы схватить монету. Но я не отпускал, глядя ему в глаза.

— На сегодня заработал, — сказал я. — Будешь в следующий раз своевольничать, получишь половину. Понял?

— Понял, — хмуро протянул Сенька. — Не буду больше.

— Слово даешь? — прищурился я, все еще держа монету.

— Даю… — Сенька шмыгнул носом.

Я усмехнулся и отпустил монету. И она тут же исчезла где-то в складках сенькиной одежды.

Я быстро черкнул на обрывке бумаги:

Дарья — любовница? горничная?

Женщина похожая на Анну кто?

Рыжие усы — это Морозов или другой?

Морозов — купец или нет?

Спрятал в карман и рисунки Куницы, и свою записку.

— Ну все, орлы, пора нам разлетаться, — сказал я. — Вы отлично сработали в этот раз. Связь держим через Федьку.

Таська уже ждала меня у амбара, почти подпрыгивая от нетерпения.

— Барин, а можно меня грамоте как-то быстрее научить? — спросила она, когда мы взбирались по лестнице.

— Что это тебе так не терпится? — спросил я.

— Я вчерась с Софьей Ильиничной говорила, — вздохнула она, усаживаяь на матрас. — А она говорит, что взяла бы меня в обучение ежели б я хотя бы по складам читать умела. А то матушка меня уже поедом ест… И в избе, и на кухне спасенья от нее нет. А перейду в домашнюю прислугу, так хоть днем буду сама по себе.

— Надо тебе букварь какой добыть, — задумчиво сказал я. — Или азбуку. Тогда дело живее пойдет.

— Софья Ильинична говорит, что в школу бы мне записаться, но матушка ни в жисть не отпустит, скажет, навыдумывала тут всякого… — вздохнула Таська.

— Ладно, давай приниматься за дело, — сказал. — Все буквы выучила?

— Да-да-да! — энергично закивала Таська.

— Давай проверим, как ты их сможешь прочитать, — сказал я и достал заготовленный заранее лист бумаги с написанными на нем печатными буквами словами.

Таська действительно оказалась очень способной ученицей, схватывала буквально на лету. И мысль про учебник теперь не давала мне покоя. Все же у меня было недостаточно опыта в обучении первоклашек чтению и письму.

Мы так увлеклись, что не услышали, как внизу открылась дверь амбара, и как поскрипывала под осторожными шагами лестница.

— Батюшки, стыд до какой! — раздался над нами воющий голос Пелагеи. — Таська, бесстыдница! Опозорила меня!

— Матушка?! — Таська вскочила, и тут же покраснела до ушей. Правда, скорее от гнева, чем от стыда.

— Так вот значит как выглядит ваше уютное гнездышко… — с ехидной брезгливостью в голосе проговорил Сергей Аполлонович, возвышающийся у нее за спиной.

Ага, стало быть, ловушка сработала.

Во всяком случае, моя. Сергей Аполлонович только что признался, что мой дневник он читал, по крайней мере в пересказе.

Но в его глазах я тоже кое-что заметил. Злорадный блеск. Господин присяжный поверенный, очевидно, тоже готовил мне ловушку. Вот только в чем она состоит, я пока не понимал.

— В чем дело? — спокойно спросил я.

Пелагея принялась тоненько подвывать, схватила Таську за руку, рывком подняла и оттащила от матраса, на котором мы сидели, в сторону.

— Таська, стыд-то какой! — снова запричитала она. — Вот ведь голова твоя непутувая, да кто ж тебя теперь порченую-то взамуж возьмет?!

— Матушка, что вы такое говорите?! — взвилась Таська, вырвав руку. — Ничего такого не было! Молодой барин меня грамоте только обучал!

— Молчи, бесстыдница! — Пелагея замахнулась на Таську, но та ловко увернулась. — Как у тебя еще совести хватает рот открывать?! А вы, молодой барин?! Да я же к вам с открытым сердцем, сиротинушку пожалела, как вы мне отплатили?!

— Не смейте, матушка! — взвизгнула Таська. — Барин ни в чем не виноват!

— Дурища ты гулящая! — снова завыла Пелагея. — А когда в подоле принесешь, что делать будешь?! Да как я соседям в глаза-то смотреть буду теперь?!

Красная до кончиков ушей Таська сжала кулаки и смотрела на мать исподлобья.

Та не унималась и продолжала на разные лады выть и причитать о судьбе ее загубленной, стыдобушке и горемычной судьбе матери-одиночки.

Я же все это время внимательно наблюдал за Сергеем Аполлоновичем. Тот изображал укоризну, но кивал на каждую фразу Пелагеи с одобрением.

Сцена эта явно была проговорена заранее и срежиссирована.

Интересное дело складывалось. Стало быть, когда Пелагея принялась подкладывать под меня Таську, это все же была не только ее инициатива. Господин Емельянов тоже приложил к этому руку. Причем сцену эту заранее продумали так, что было совершенно неважно, в каком виде застали нас Пелагея с Сергеем Аполлоновичем. Вопли про «стыд и позор» последовали бы в любом случае. Хотя мы с Таськой были полностью одеты, и никаких общественно-предосудительных действий не совершали.

Но для чего было это все?

Сергей Аполлонович решил, что в последнее время я стал отбиваться от рук и много своевольничать? Решил зайти с другой стороны, чтобы обрести еще один рычаг давления на опекаемого?

Значит в какой-то момент сцены должна была наступить развязка. И тогда Сергей Аполлонович озвучит условия.

«Ага, вот оно!» — понял я, когда Пелагея перестала на все лады костерить беспутную Таську. Она повернулась к Сергею Аполлоновичу и бухнулась перед ним на колени.

— Сергей Аполлонович, отец родной, не губи девчонку, — завыла она, явно переигрывая. — Ведь я же верой и правдой уж сколько лет… И мать моя вашему батюшке на кухне служила. Нешто оставите девку на произвол судьбы?!

Сергей Аполлонович приосанился, прочистил горло и тихо проговорил, не глядя на меня:

— Нда, Аркадий Ильич, не ожидал я, что вы вот эдак отплатите за все добро, с которым к вам отнеслись, — он подпустил в голос досады и оскорбленной невинности. — А Пелагея, между прочим, всегда вас жалела. Говорила, мол, негоже сиротку в строгости воспитывать… Не досмотрел я, признаться, mea culpa*…

— Так делать-то что теперь? — все еще валяясь в ногах у Сергея Аполлоновича, спросила Пелагея.

— Будто вы не знаете, что в таких случаях делают, — хмуро отозвался Сергей Аполлонович. И в глазах снова сверкнуло злорадство. — Неспешным пирком, да за свадебку…

— Ох, Сергей Аполлонович, отец ты наш родненький… — запричитала Пелагея. — Да нешто Таська Аркашке ровня? У нее и приданого-то всего ничего…

— Ровня, не ровня, — хмыкнул Сергей Аполлонович. — Раз головой своей не умеет думать о последствиях, придется ему скоренько взрослым становиться. Сказал бы, чтобы впредь неповадно было, да Таську твою обижать не хочется. Хоть и дура-девка, но не заслужила она…

— Да что вы такое говорите тут, Сергей Аполлонович?! — взвизнула Таська. — Вы что, хотите меня за барина взамуж выдать?! Не хочу я взамуж! Я хочу в школу записаться! Не слушайте вы ее, не было ничего!

— Молчи, дура! — прошипела Пелагея. — Беспутница бесстыжая, зенки свои спрячь лучше, голос тут она свой поднимает!

И вот тут картинка наконец сложилась. Стало понятно, чего именно добивался Сергей Аполлонович, устроив весь этот спектакль со слезами, воплями и заламыванием рук.

Он собирался женить Аркашу на любой случайной девушке не ради получения инструмента давления. Просто женившись, я стану совершеннолетним. И его опека надо мной тотчас завершится. А на голову молодого и неопытного Аркашки рухнут те самые документы, согласно которым он всем должен.

— Нет, — спокойным голосом сказал я. — Никакого брака не будет.

— Да как ты смеешь вообще голос свой тут подавать! — Сергей Аполлонович грозно свел брови. — Привыкли, Аркадий Ильич, что за вас все дела делаются, но настоящая жизнь устроена иначе! И за свои поступки придется отвечать самому!

— Вы прекрасно видели, чем именно мы занимались, — сказал я, указав на свечу и листки бумаги с написанными считалочками и пословицами. — Но все равно устроили здесь этот спектакль.

— Какой позооооор, какой стыыыыыд! — завыла Пеагея.

— Настасье не в чем стыдиться, кроме того, что она стремится к грамоте и знаниям, и хочет добиться большего, чем всю жизнь быть кухонной прислугой, — сказал я.

— Немедленно замолчи! — рявкнул Сергей Аполлонович. — Я знаю, что я видел! И ты женишься на Таське, как твой опекун я тебе приказываю! Раз испортил девку, значит пойдешь под венец. Точка.

— Как сказал бы в этом месте судья, вы забыли добавить «по вашему мнению», — сказал я, не меняя спокойных интонаций. — Я верно понял, что вы собираетесь принудить меня к заключению брака на том основании, что я зачал Настасье ребенка?

Таська опять вспыхнула до ушей и закрыла лицо руками. Я положил руку ей на плечо и легонько сжал, чтобы как-то поддержать. Ей сейчас было много хуже, чем мне. Ее наивностью воспользовались как разменной монетой, устроив этот мерзкий спектакль.

— Аркадий Ильич! — возмущенно всплеснул руками Сергей Аполлонович.

— Поскольку вы застали нас вовсе не в момент соития, стало быть вы не можете быть уверены, имела ли на самом деле место та связь, на основании которой вы требуете заключения брака, — сказал я. — Более того, Настасья прямым текстом выразила свое нежелание вступать в брак…

— Аркашенька, да как же так… — Пелагея тяжело поднялась на ноги. — Мы ведь к тебе всегда добром и лаской… Лучшие куски сохраняли… Да Таська для тебя…

— Матушка, я не хочу взамуж! — снова выкрикнула Таська. — И ничего я не порченная, что вы все выдумываете?!

— Настасья, ты не будешь против осмотра у доктора? — спросил я. — Чтобы он подтвердил твою непорочность?

— Чего? — Таська захлопала глазами. — Этот доктор что ли мне под подол будет заглядывать?!

Она чуть истерично захихикала. Я снова легонько пожал ее плечо. Это была гадкая история, и способов разрушить его план у меня было не так много.

— Что это вы такое придумали, Аркадий Ильич?! — снова грозно нахмурился Сергей Аполлонович.

— Медицинское освидетельствование невинности, — сказал я.

— Ничего подобного не будет! — рявкнул Сергей Аполлонович. — Как твой опекун…

— Вот именно, — кивнул я. — Вы мой опекун, а не мой хозяин. Вы считаете, что между мной и Настасьей существует половая связь. И на основании этого требуете, чтобы я женился. Мы с Настасьей эту связь отрицаем. И согласны пройти медицинское освидетельствование. Настасья, ты ведь согласна?

Та сморщилась, снова покраснела, но уверенно закивала. Сообразительная девчонка. Понимает, что выбора ей особого не оставили.

— Я сказал, ничего такого не будет! — отрезал Сергей Аполлонович.

— Раз вы отказываетесь от квалифицированной помощи в разрешении противоречия, я буду вынужден обратиться в дворянскую опеку, — я пожал плечами. — И подать жалобу на то, что опекун склоняет меня к неравному браку. И потребовать назначить медицинское освидетельствование, которое подтвердит нашу с Настасьей невиновность…

На упоминании дворянской опеки лицо Сергея Аполлоновича дернулось. Ему явно не приходило в голову, что в этой ситуации Аркаша возьмется упорствовать.

На лице его на мгновение появилась яростная гримаса, но потом он взял себя в руки. Все же, не истеричка какая, присяжный поверенный.

— Что ж, Аркадий Ильич, раз вы намерены на весь город ославить не только мое доброе имя, но и имя вашего покойного отца, — ледяным тоном произнес он. — Мы устроим вам освидетельствование…

Устраивать из этой гадкой истории мне не хотелось самому, прежде всего из-за Таськи. Можно было выбрать меньшее зло.

— Шум можно и не поднимать, — сказал я. — Вы забываете, что кроме добрых имен, которые вы упомянули, имеются еще и интересы девушки. Ничего не мешает нам провести освидетельствование прямо сейчас. В срочном порядке. Как думаете, доктор Лебедев не откажется нас принять?

_________________________

*mea culpa (лат) — моя вина

От автора: Пари с генералом, война с дядей за наследство и запуск типографских станков. Корсет и предрассудки — не помеха для той, что не боится испачкаться в краске! https://author.today/reader/552993

Глава 7

В воздухе пахло талым снегом, речной сыростью и навозом. Фонарщик только начал свой обход, и улица тонула в сизых, густых сумерках, подсвеченных лишь желтоватыми прямоугольниками окон в доме напротив. Под ногами хлюпала каша из подтаявшего льда и грязи.

Я шагал впереди, держа на вытянутой руке фонарь. Рядом со мной, стараясь на отставать, шла закутанная в пуховый платок Таська. А следом за нами, придерживая бобровый воротник, — Сергей Аполлонович. Изредка он негромко ругался сквозь зубы на распутицу, темноту и ноющее колено. Причитающей Пелагее он приказал остаться дома.

Близ своротка на Солянку он ускорился и поравнялся со мной.

— Аркадий Ильич, побойтесь Бога, — негромко сказал он. — Мало того, что вы заставляете меня месить грязь в ночи, так еще и устроили такое кощунство! Вы понимаете, что подвергаете девушку унижению?! Девичья честь ведь не шутка!

— Честь — это категория нравственная, — бросил я через плечо, не сбавляя шага. — А девственная плева — анатомическая. Я всего лишь предлагаю разделить эти понятия с помощью протокола, заверенного доктором.

Напоминать еще раз про дворянскую опеку я не стал, угроза оказалась достаточно весомой, будучи сказанной единожды, чтобы Сергей Аполлонович разом переменил тактику с «хозяина положения» на «жертву обстоятельств непреодолимой силы».

Я поднялся на крыльцо Лебедева первым и постучал. Шаги за дверью раздались не сразу.

— Аркадий Ильич, все же уже поздний час… — тихо проговорил Сергей Аполлонович.

В этот момент за дверью раздались неспешные шаги, и дверь распахнулась. На пороге стоял доктор Лебедев собственной персоной. Лицо усталое, уголки губ опущены. Теплый домашний халат наглухо застегнут, на голове — старомодный ночной колпак. В руке он держал свечу.

— Господин Емельянов? Господин Голенев? — он слегка приподнял бровь, выражая удивление. — Чрезвычайно польщен вашим поздним визитом, однако прием на сегодня окончен. Ежели у вас ничего срочного, вынужден просить вернуться завтра к девяти.

— Меж тем, дело экстренное, Николай Степанович, — ответил я до того, как Сергей Аполлонович успел открыть рот. — Требуется судебно-медицинское освидетельствование. Вы здесь единственный дипломированный врач, кому я могу доверить тайну чести.

— Вот как? — теперь уже обе брови доктора поползли вверх. — Что ж, входите…

Он развернулся и проследовал в свой кабинет. Поставил свечу на стол, запалил керосиновую лампу и повернулся к нам. Таська испуганно вздрогнула и схватила меня за руку. Я легонько сжал ее пальцы, чтобы успокоить.

— Ситуация проста: меня обвиняют в интимной связи с этой девушкой. Я утверждаю, что связь невозможна физически, так как ничего не было. Девушка, — я кивнул на Таську, — тоже отрицает факт соития. Наш спор может разрешить только наука. Прошу вас провести гинекологический осмотр и дать письменное заключение о целостности девственной плевы.

— Аркадий, это неслыханно, — вполголоса сказал мне на ухо Сергей Аполлонович. — Вы подвергаете девицу такому стыду…

— Стыд — это когда без согласия, — возразил я. — Настасья, вы добровольно согласны на осмотр у доктора, чтобы снять с вас ложное обвинение в прелюбодеянии?

Девушка вскинула голову. Щеки ее снова вспыхнули, но глаза горели отчаянно. И смотрела она на меня, а не на Сергея Аполлоновича.

— Согласная я! — дерзко и громко заявила она. — Пущай глядит. Я греха за собой не ведаю!

— Странные дела творятся в Завожске, — покачал головой доктор. — Но что ж поделать, раз дело экстренное, и пациентка согласная, извольте. Настасья, проходите туда, за ширму. А вы присядьте здесь, посторонние к досмотру не допускаются.

Таська, гордо выпрямившись, прошла мимо Сергея Аполлоновича.

Тот ответил ей жалостливым взглядом, но сразу после глаза его похолодели.

— Николай Степанович, — негромко откашлявшись, сказал он. — Можно вас на пару слов?

— Как тут откажешь, Сергей Аполлонович? — с усталой иронией проговорил Лебедев. — Когда такой важный человек как вы просит о такой сущей безделице как пара слов…

Сергей Аполлонович взял доктора за локоток и отвел к столу.

Говорил он тихо и отвернувшись, слов мне слышно не было. Зато было видно выражение лица Лебедева. Тот поморщился, будто в рот ему попало что-то кислое. Потом поднял глаза к потолку.

— Вы мне не ответили, — Сергей Аполлонович чуть повысил голос, так что эту его фразу я услышал.

— Я врач, Сергей Аполлонович, и сделаю то, что должно, — вздохнув, произнес доктор и сделал шаг в сторону. Но Сергей Аполлонович продолжал держать его за локоть.

— Мне жаль, что я вынужден настаивать, — услышал я, но тут Сергей Аполлонович снова понизил голос, и слов стало не разобрать. Понятно было только то, что он пытается надавить на доктора и злится, что тот не проявляет горячего энтузиазма.

–…хочу всего лишь преподать самоуверенному юнцу урок… — донеслось до меня.

Выражение лица доктора снова стало кислым. Он посмотрел на меня исподлобья.

— Николай Степанович, — громко сказал я. — Раз уж такая оказия, можно попросить у вас конфиденциального совета по медицинской части?

— Действительно, отчего не воспользоваться оказией? — иронично хмыкнул доктор. — Да и судебно-медицинское освидетельствование подождет, верно?

— Вопрос деликатный, мы можем ненадолго уединиться? — спросил я, не обращая на иронию в голосе доктора внимания. С его манерой общения я уже был знаком.

— Извольте сюда, — доктор провел меня в знакомую мне уже скрытую комнату, где еще гуще, чем в основном пространстве его кабинета пахло карболкой и йодэфиром.

— Ежели вы намерены упрашивать меня подтвердить вашу непричастность… — начал доктор.

— Прежде всего я бы хотел вас поблагодарить, — сказал я.

— Вот как? — иронично приподнял бровь доктор. — И за что же?

— За то, что вы не пошли на поводу у тех людей, которые требовали от вас лжесвидетельства. Также я хочу извиниться.

— И в чем же вы успели передо мной провиниться? — спросил доктор уже без иронии в голосе.

— В том, что я обманывался в вас, — сказал я. — Признаться, я был убежден, что вы в сговоре с теми мошенниками, которые намерены обманом присвоить себе имущество вдовы Ведерниковой. Я очень рад, что ошибся в вас.

— Молодой человек, не могли бы вы перейти к делу? — поджав губы, спросил доктор. — Признаться, у меня сегодня был тяжелый день, а так как я немолод… Что вам от меня нужно?

— Свою просьбу я уже озвучил, мне нужно, чтобы вы провели гинекологический осмотр девушки и выдали свой вердикт, — ответил я. — Но хотел бы задать вопрос. Может быть, ВАМ что-то от меня нужно? Кое-кто держит вас на крючке. Может статься, я смогу помочь вам освободиться от этой обузы.

— Видите ли, Аркадий Ильич… — доктор посмотрел на меня долгим и непонятным взглядом. — Кое-кто может и думает, что держит меня на крючке. Но на крючке таком может удержать только собственная нечистая совесть.

— Что вы имеете в виду? — спросил я.

— Это неподходящая тема для того, чтобы шушукаться о ней в ночи, — немного печально усмехнулся доктор. — Да и что вам за дело до моих неприятностей?

— Так вышло, что те, кто вцепился вам в глотку, это и мои враги тоже, — сказал я. — Так что в этом деле я имею еще и собственный интерес. Если попутно получится смыть пятно с вашей совести…

— Аркаааадий Ильич, — вдруг громко и с укоризной проговорил Николай Степанович. — Вам следовало прийти ко мне много раньше! И в положенное для приема время, а не пользоваться, как вы сказали, оказией.

Доктор глазами указал на ширму, на которой показался темный силуэт.

— Я надеялся, что все как-нибудь само… — подыграл я доктору. — Давайте тогда я запишусь к вам на прием, скажем, завтра…

— Прием начинается с девяти утра, — сказал доктор. — И позвольте мне уже приступить к моим обязанностям.

Мы вернулись в кабинет, Сергей Аполлонович же сделал вид, что не двигался с того места, где мы его оставили.

— А долго еще ждать-то? — спросила из-за белой ширмы Таська.

— Сколько потребуется, — отрезал Сергей Аполлонович и чуть нервно полез в карман за носовым платком. Вытер выступившую на лбу испарину. Лебедев подошел к рукомойнику и долго и старательно, несколько раз намыливал руки. Затем скрылся за ширмой.

Пока за ширмой шуршало платье, Сергей Аполлонович нервно стучал пальцами по столу и несколько раз вытирал с лица и шеи пот. Хотя в кабинете было уже совсем не жарко. Процесс проверки длился недолго. Доктор показался из-за ширмы и остановился посреди кабинета. За ним следом показалась красная Таська. Она прикрывала лицо ладошками, но спину держала прямо.

— Итак? — нетерпеливо проговорил Сергей Аполлонович и с вызовом посмотрел на меня.

— Считаю своим долгом засвидетельствовать, — своим всегдашним монотонным голосом, но четко, как будто выступал перед судом, сказал Лебедев, — что девица Настасья, семнадцати лет, имеет ненарушенную девственную плеву. Следов недавнего совокупления или разрывов не обнаружено. Она является virgo intacta. В соответствии с законом, обвинение в блуде является ложным и анатомически невозможным.

— Как?! Но это невозможно! — воскликнул Сергей Аполлонович, хлестнув по доктору злобным взглядом. Но быстро взял себя в руки и ледяным тоном продолжил. — Сколько мы вам должны, Николай Степанович?

— Спасибо, не бедствую, — отозвался доктор. — Лучше девчонку в земскую школу отправьте. И на курсы акушерок. Стремление к знаниям поощрять нужно.

— Премного благодарен за советы, Николай Степанович, — Сергей Аполлонович фальшиво улыбнулся.

— Бумагу должным образом оформлю завтра, — монотонно проговорил доктор. — С Марьей вам в контору пришлю.

— Нет нужды, — махнул рукой Сергей Аполлонович. — Раз вы уверены, что девица… гм… невинна, то незачем бюрократию разводить. Зачем девчонку зря позорить?

— Зря позорить, говорите? — прищурился я. — Николай Степанович, вы все же оформите документ, подтверждающий, что девушку зазря оговорили. А я как раз к вам зайду… по моему деликатному вопросу и сам заберу.

Лебедев устало кивнул.

— Ежели у вас нет больше ко мне никаких дел, вынужден просить вас оставить меня, — сказал доктор. Голос его звучал глухо, где-то даже обреченно. Не только как у человека, уставшего после тяжелого рабочего дня. Он как будто только сейчас осознал, что за отказ Сергею Аполлоновичу его ждут тяжелые последствия. Не знаю, в чем именно он оступился, на что Сычев его поймал и чем удерживал, но я определенно должен с этим разобраться! Завтра первым же делом навещу его. Как бы только не опоздать с этим…

Обратный путь прошел в молчании. И в том же порядке — я шел впереди, Таська шагала рядом со мной, крепко сжимая мою руку и вздрагивая от ночных звуков. Следом, кутаясь в пальто, двигался Сергей Аполлонович. Спиной я ощущал его яростный взгляд. Но пока что он помалкивал, держал лицо. Чувствую, вскоре меня опять ждет серьезный разговор.

Когда мы дошли до дома, Таська нераборчиво пробормотала что-то на прощанье, и шмыгнула во двор. Мы с Сергеем Аполлоновичем поднялись на крыльцо. Он зазвенел ключами, продолжая хранить ледяное молчание.

Дверь едва скрипнула смазанными петлями, впуская нас в пахнущий старой бумагой, чернилами и сургучом мрак конторы.

— Послушай, Аркадий… — нарушил молчание Сергей Аполлонович. Таким голосом, который, как он считал, не сулил мне ничего хорошего. И от которого у прежнего Аркашки тряслись поджилки.

— Нет, это вы меня послушайте, — невежливо прервал его я. — Понятия не имею, какую там цель вы преследовали, когда устроили этот мерзкий спектакль. И не уверен, что хочу это знать. Но вы поставили под удар ни в чем перед вами не повинную девушку и впутали в эту интригу ее мать.

— Аркадий, да как ты смеешь говорить со мной в таком тоне? — возмутился Сергей Аполлонович. — Напомнить тебе, что ты несовершеннолетний, а я все еще твой опекун?

— Мое несовершеннолетие не делает меня слепым и глухим, — парировал я. — И то, что я вижу и слышу, никак вас не красит.

— А что я, по-твоему, должен был подумать?! — Сергей Аполлонович всплеснул руками, по всей видимости, решив сменить тактику, раз прямое давление не сработало. — Пелагея явилась ко мне, вся в слезах, мол Аркашка девчонку обрюхатил, стыд-то какой! Что, по-твоему, я должен был подумать?! Пелагея служит мне верой и правдой уже много лет!

Как опытный адвокат врать с невозмутимым лицом Сергей Аполлонович умел. Не знай я всех обстоятельств, сейчас бы даже его оскорбленную невинность за чистую монету принял. Но знал я тоже гораздо больше, чем озвучивал.

— Вы не извинились, — сказал я.

— Что? — нахмурился Сергей Аполлонович.

— Вы не извинились перед девушкой, когда доктор сказал, что она невинна, — четко проговорил я.

— О, Господи, и только-то?! — фыркнул Сергей Аполлонович и всплеснул руками. По глазам было видно, что он испытал нешуточное облегчение, и его пошатнувшаяся реальность, в которой его переиграл какой-то недоросль, вернулась в прежнее равновесие. — Хорошо, Аркадий, завтра же утром я сам зайду на кухню и принесу Таське свои извинения за то, что ей пришлось пройти через эту стыдную процедуру…

— Нет, — я покачал головой.

— Что еще? — нервно дернулся Сергей Аполлонович.

— Этого недостаточно, — сказал я. — Кроме извинений вам придется сделать для девушки еще кое-что.

Сергей Аполлонович замер, раскрыв рот.

— Вы отправите ее в земскую школу, — продолжил я. — И переведете с кухни в ученицы Софьи Ильиничны. Грамоту она быстро освоит, она очень сообразительная девочка.

— Да ты… ты в своем уме?! — выпалил Сергей Аполлонович, и лицо его пошло красными пятнами. — С чего ты взял, что имеешь право у меня хоть что-то требовать?

— Вы такой проказник, Сережа… — не удержавшись, прошептал я едва слышно. Но судя по побледневшему лицу Сергея Аполлоновича, он расслышал, что я сказал. Зрачки его резко расширились. Рот беззвучно открывался и закрывался. Пару секунд я молча наблюдал за ним. Я не собирался его шантажировать. Просто очень уж хотелось показать ему, что ощущает человек, когда с ним играют в мерзкие игры.

— Я не требую ничего для себя, — сказал я. — Но вы собирались очень гнусно обойтись с девушкой, которая ни в чем перед вами не провинилась. И я считаю будет справедливым, если вы загладите свою вину перед ней чем-то более существенным, чем голословные извинения.

— Хорошо, Аркадий… Ильич, — по лицу Сергея Аполлоновича было видно, сколько моральных сил уходит у него на то, чтобы не броситься на меня прямо сейчас с кулаками. А еще в глазах притаились тревога и страх. И боялся он явно не меня. А кого-то другого. Может быть, того, кто дергает его за ниточки, оставаясь в тени?

— Я отдам Настасью в земскую школу, а ежели захочет, то курсы акушерок тоже оплачу, — с трудом, будто выдавливая из себя каждую букву, проговорил Сергей Аполлонович. — Девушка действительно… ни в чем… не виновата.

— Вот и славно, — сказал я. — Если у вас нет ко мне других вопросов, то я пойду. Спокойной ночи.

Я развернулся и направился в свою комнату. Уже из-за двери я услышал, как что-то со звоном и треском разбилось. Словно кто-то швырнул в стену фарфоровый кофейник.

Я подошел к двери своей комнаты и понял, что все еще злюсь. Теперь, после всей этой ситуации с Таськой, мне больше не хотелось просто полностью вернуть свои права и получить обратно наследство, образование и положение в обществе. Мне хотелось размазать этих мерзавцев. Распутать этот гадючий клубок зарвавшихся мошенников, уверовавших в то, что они в этом тихом провинциальном городке могут творить, что хотят, подличать, шулерствовать, плести свои интриги и потирать ручки.

Нет, теперь мне хотелось самолично проследить за тем, как они строем в кандалах отправятся на каторгу.

«Мне надо проветриться…» — подумал я и, не заходя в свою комнату, вышел в темный внутренний двор. Я присел на ступеньку, чувствуя, как разгоряченное от эмоций лицо обдувает промозглый мартовский ветер. Я даже не был уверен сейчас, что эта ярость, которую я испытал, была моей собственной, а не отголоском мыслей и чувств прежнего Аркашки. Впрочем, это было неважно.

В этом вопросе мы с ним думали одинаково.

Ночной Заволжск в этой части был тихим. Кабаков и трактиров на нашей улице не водилось, так что разухабистая песня взрезала ночную тишину с удвоенной пронзительностью.

— Из-за острова на стрежень, на простор речной волны… — не в лад орали два пьяных голоса. — Выплывают расписные острогру… ик… грудые… Ха-ха-ха-ха!

Раздался треск соседнего забора и новый взрыв пьяного хохота.

— Слыш, острогрудые… Вот умора! — этот голос мне был хорошо знаком. — Ба! А куда ты… ик… меня привел? Это же моя контора! Нееееет, браток, сюда я до завтрашнего полудня ни ногой…

— Пппппполудня? — спросил второй голос. Незнакомый. Но тоже мужской, говорил кто-то одних лет с Павлом. — А тебя хозяин… ик… не заругает, ежели ты в полдень заявишься?

— А хозяаааааин… Хозяин меня… заругает! — с трудом проговорил Павел. И забор снова затрещал, едва выдерживая вес нетрезвого тела. — Только меня в это время на работе не будет. Потому что я буду спааааать…

— Слышь, Пашка! А я тебя все спросить хотел, — заплетающимся языком спросил второй. — А ты чего на него вообще до сих пор горбатишься?

— Горбачусь… А я не горбачусь! — запальчиво ответил Павел. — Я там штаны… ик… протираю. Жду, когда пять лет опыта накапает, и я смогу… ик… на эту… как ее… прошение в коллегию… ик…

— Между прочим, с тебя за сегодняшнюю гульбу еще семьдесят копеек, — почти внятно проговорил собутыльник Павла.

— Я… ик… потом отдам, — тут раздался плеск, а потом отчаянная ругань Павла. Очевидно, он на ногах не удержался и плюхнулся со всего маху в лужу.

— Ты и с прошлой еще не отдал, — не обращая внимание на беду Павла продолжил его собеседник. — У тебя, что ли денег нет?

Павел продолжал крыть на чем свет стоит эту лужу, которая посмела появиться у него на пути.

— Все-таки дурак ты, Пашка! — продолжил его приятель. — Я же тебе еще когда сказал, что клуб этот игорный — вернейшее дело. Вот посмотри на меня! Думаешь, мы сегодня на какие шиши гуляли?

— На… ик… какие? — глухо спросил Павел.

И вот тут я прислушался внимательнее. Даже поднялся с крыльца и подошел к забору, чтобы ни слова не пропустить из того, что наговорит эта пьяная парочка.

От автора:

Он строил атомные станции в 21 веке и попал в прошлое за полгода до Второй Мировой. А что, если и тут построить реактор? И бомбу… Раньше всех в мире. Читать тут – https://author.today/work/614315

Глава 8

— Ты, главное, кого попало не слушай, — назидательно начал самодовольную пьяную речь собутыльник Павла. — Они наболтают тебе… Чистоплюи, подумаешь…

— Да ззззнаю, знаю я все, — судя по звукам, Павел пытался безуспешно найти равновесие при помощи забора. Забор был явно против и угрожающе трещал. — Ах ты ж пропасть…

Снова раздалось громкое «плюх».

— Думаешь, я сегодня выиграл? — продолжал пьяное бахвальство приятель. — Неееет! Мне, если хочешь знать, сроду карта никогда не шла!

— Да не сыпь ты мне соль на рану, ей-богу! — взмолился Павел. — Без тебя я все это знаю… Помоги лучше…

— Ты мне, друг мой Павел, лучше вот что скажи… — сменил тональность разговора его приятель. — Та барышня, с которой я тебя третьего дня видел… эта, как бишь ее…

Слушать про барышню мне было совершенно неинтересно. А пьяные разговоры, если их не направлять, чаще всего заходят совершенно не туда.

Собирался просто тихонько послушать, но уж очень интересную тему затронули эти двое. Придется вмешаться.

Я тихонько перемахнул через забор, отбежал вдоль дома под прикрытием чахлых прутьев, которые летом станут пышными кустами. И неспешным шагом двинулся к Павлу, барахтающемуся в луже, и его приятелю, который пока что безуспешно пытался его из этой лужи достать.

— Ох, Павел Ефимович! — я всплеснул руками, избразив удивление, и бросился к ним. — Да как же вас так угораздило-то?

— Аркашка?! — сфокусировал на мне нетрезвый взгляд Павел. — А ты что здесь… ик… Только чур Сергею Аполлоновичу не говорить, а то он… ик…

— Пойдемте, я вам почиститься помогу, — я ухватил Павла за мокрый и грязный сюртук.

— Мне надо… ик… домой, — вяло отбивался Павел.

— Да какое вам домой? — с укоризной проговорил я. — Вы же на ногах не держитесь… Давайте сюда… — Я повернулся к его приятелю. Лицо незнакомое, одет щегольски, явный последователь столичной моды. Кто-то из местной «золотой молодежи». — Помогите мне его дотащить, я калитку открою…

С грехом пополам, пару раз уронив, мы дотащили его до нашего забора, той его части, который использовала дворня, чтобы с клиентами и гостями не пересекаться.

— Дальше я уже справлюсь, — сообщил я приятелю Павла. И тот, явно обрадовавшись, что ему больше не придется возиться с грязным и мокрым Павлом, спешно ретировался.

— Эх, устроит вам опять господин Емельянов выволочку, — проговорил я. — Придется потом опять перед ним на цыпочках ходить.

— Цыц, Аркашка! — зашипел Павел. — Без тебя тошно…

— А сюртук-то как испачкали, — я принялся с показным усердием хлопотать вокруг него. Пустил воду в колонке, та тугой струей ударила Павлу в плечо.

— Ой-ой, холодно-то как… — он захныкал почти по-детски.

— Эх, Павел Ефимович, умеет вы все-таки жить на широкую ногу, — я изобразил горестный вздох. — Видать удача сегодня на вашей стороне была…

— Ничего-то ты Аркашка не понимаешь… — с пьяным самодовольством заметил Павел. — Удача… она того… этого…

— Видно вы смогли наконец попасть в тот игорный клуб, — продолжил я.

— Ты, Аркашка, сам не знаешь, о чем говоришь, — стуча зубами, проговорил Павел. — Ежели бы я в тот игорный клуб попал, то… ик…

— В игорный клуб же мало попасть, там выигрывать надобно, — аккуратно направил его нетрезвые мысли я.

— Дурак ты, Аркашка, не надобно там выигрывать, — заявил Павел.

— А что тогда надобно? — спросил я.

— А надобно… ик… надобно… бумагу подписать, ежели какой проигравшийся в бутылку полезет, — сказал Павел. — Или, там, в заемной расписочке свидетелем выступить…

— Так это же разве законно? — спросил я.

— А законно разве, когда ты за стол сел да проигрался в дым, на судью кивать и говорить, мол, что с Пушкина долг получи?! — возмущенно заголосил Павел. — Нет, ты мне скажи, Аркашка, вот ежели ты, такой в законах подкованный! Когда ты за стол садишься, то выигрыш тебе вынь да положь, а как проигрался, так за закон прятаться? Нет, дружочек, надо отвечать за свои слова… Вот мы… они… ик… и выступаем… в защите.

— Кто это «вы»? — спросил я.

— Ну… в игорном клубе… — сказал Павел и уронил голову на грудь.

Так, кажется, я понял, что там за схема в этой «китайской комнате». Людей с деньгами туда приводят без всяких «вступительных взносов», как тогда с Панкратом вышло. Привечают, наливают, расшаркиваются. За стол садят, словно игра по-настоящему идет. А такие вот как Павел и его приятель туда вхожи только за «мзду». Чтобы они там крутились и создавали впечатление, что игорный клуб настоящий. И выступали свидетелями, когда требуется. А играли с «ходячими кошельками» не они, а настоящие шулеры. Игроки «раздевали» гостей, а «клубные тусовщики» оказывались тут как тут, когда дело доходило до расписки. За что держатели клуба с ними делились денежкой.

Хм. Умно.

И со стороны клуб выглядит многолюдным, и имена свидетелей в расписках разные…

Павел своими пьяными высказываниями подтверждал мои догадки. Я же, направляя его вопросами и одобрительными восклицаниями, как-то более или менее почистил его сюртук и штаны. А потом помог ему добраться до кухни. Пелагея внешнюю дверь не запирала, только внутреннюю, чтобы кто подгулявший ночью в ее царство продуктов питания не забрался. Но даже в кухонных сенях было тепло, так что спящий Павел не замерзнет насмерть. И даже может воспаление легких не схватить.

Я уложил его почти бесчувственное тело у стены. Пожелал удачи Пелагее, которая с утра найдет такой вот «подарочек». Но она у нас дама сердобольная, поможет ему в чувство прийти.

Я прикрыл дверь и вернулся к себе.

Запалил огарок свечи, достал бумагу, обмакнул перо в еще раз обдумал то, что услышал от Павла. И также и то, что сказал мне Гришка.

Чем больше я погружался в эту историю, тем больше становился масштаб. Казалось, что группа мошенников — это большая и организованная банда, с массой подручных во всех слоях населения. С множеством рук-голов-ног… Щупалец, оплетающих этот городок.

Такое создавалось впечатление.

И оно было обманчивым.

Умело пущенной пылью в глаза.

Это вовсе не делало группу мошенников менее опасной, недооценивать их точно не следовало. Но границы ее определенно сужались. Однако сила этих мошенников не в их численности, а в умении заставлять других работать на себя.

Кузнецов не был с ними в сговоре. Из него сделали марионетку заемной распиской.

Доктор не был с ними в сговоре. Его поймали на компромат. И пытаются сделать еще один источник давления из его дочери.

Отец Василий не был с ними в сговоре. Его подкупили.

Пономарь не был с ними в сговоре. Его припугнули.

Сергей Аполлонович?

Я записал его имя, подчеркнул одной чертой. Потом второй.

В сговоре ли вы с ними, господин присяжный поверенный? Или умелые кукловоды просто подобрали к вам ключик? Впрочем, тут явно имеет место не случайная оплошность, как в случае с доктором. Даже если мошенники держат Сергея Аполлоновича на поводке, то поводок этот достаточно длинный и извилистый. И многие вещи Сергей Аполлонович делал по своей воле. Без указки…

Однако, если поводок все же имеется, то нужно его вычислить.

Картина вырисовывалась четкая, но опасная. По всему выходило, что я играю против совсем даже небольшой группы людей. Крохотной даже.

Сычев.

Морозов.

Никифорова.

Мазурин? Тот тип с рыжими усами?

Анна Голенева? Какое отношение она имеет к этому всему? Лицо этой женщины было печальным и даже несчастным. Но выражение лица не улика и не факт, к делу его не пришьешь, в суде не предъявишь.

Судя по документам Кутяпова, расписки на фамилию Мазурин появились около года назад.

Значит возьмем за рабочую гипотезу, что именно тогда мошенники в Заволжске и появились. И за год развернули здесь целый преступный синдикат. Подкупая, обманывая, подсаживая, собирая компромат.

Охотничий азарт щекотал и подстегивал, теперь я подобрался довольно близко.

Но как раз это и означало, что действовать следовало очень осторожно. Прямо-таки ювелирно. Мне совершенно не хотелось, чтобы вся эта банда, почуяв опасность, собрала манатки и растворилась где-то в необъятных просторах Российской Империи.

Ну да, тройка орловских рысаков, лодочный сарай на отшибе. Пути к отступлению они явно заранее продумывают. Унюхают опасность — и поминай как звали. Вынырнут в другом городке, под новыми личинами, и снова начнут свои игры…

Нет, действовать нужно не так… Нам ни в коем случае нельзя допустить, чтобы прямо в зале суда дело переквалифицировали в уголовное.

Дело вдовы нужно выиграть так, чтобы обойти все острые углы и раньше времени не спугнуть этих жуликов. Пусть спишут это на случайное стечение обстоятельств, осечку только в одном своем преступном проекте. Тем временем мне нужно постараться тих и аккуратно «отсечь» те щупальца, которые возможно. Снять с крючка тех, кого они держат угрозами и компроматом.

И начну я с доктора. Который сам уже принял решение сорваться. Моя задача — сделать так, чтобы эти мошенники жизнь ему не испортили. Завтра нужно во что бы то ни стало узнать, на что его поймали.

Я собрал свои заметки, разложил их по местам, задул свечу и забрался под одеяло. Думал, что не смогу уснуть от всех этих мыслей. Однако, напротив. Провалился в сон, едва приняв горизонтальное положение.

И разбудил меня ворчливый голос Пелагеи, которая еще затемно вышла во внутренний двор, громыхая ведром.

Когда я явился на завтрак, как ни в чем не бывало, то обнаружил там сидящего за столом Павла. Тот имел вид растрепанный, но чистый. Перед ним на столе стояла миска с кислыми щами и банка с рассолом. Сюртук его, тщательно почищенный и даже заштопанный, висел возле печки, прилаженный на перекрестье из ухвата и деревянной лопаточки.

— Сам себе наложишь, у меня руки заняты, — не глядя на меня, буркнула Пелагея.

Возражать я не стал, взял из стопки чистую глиняную миску, открыл чугунок, наполовину полный ячменной каши, сдобренной конопляным маслом. Развернул чистую тряпицу, отрезал себе пару ломтей теплого еще хлеба. Зачерпнул кружкой ароматный сбитень. И сел напротив Павла.

Тот хмуро посмотрел на меня. Судя по его пустому взгляду, вчерашний наш разговор он не запомнил. Глаза в красных прожилках, на дне их плещется похмельная боль пополам со стыдом.

— Хороший вечер вчера видать был, да, Павел Ефимович? — спросил я. Хотелось удостовериться, насколько тверда его память.

— Ох, Аркашка… — мучительно вздохнул Павел. — Даже не спрашивай. Вот не поверишь, даже не помню, как здесь оказался… Неужто так работать хотелось, что я прямиком из трактира сюда пришел?

— А я всегда говорил, что вы далеко пойдете, — льстиво подмигнул я. — Раз даже в бессознательном положении вас в контору тянет.

Павел хмуро посмотрел на меня, словно хотел проверить, не сарказм ли.

Ни единой искры в его красных глазах не зажглось. Похоже, и впрямь не помнит, как здесь оказался.

Что ж, раз не помнит, значит и не разболтает раньше времени, что наговорил.

К началу рабочего дня Павел не просто пришел в чувство. В нем еще взыграло чувство вины, пополам с похмельной гиперответственностью. Так что он занимался не тем, чем обычно — в смысле не сидел со скучающим видом, иногда изображая чрезвычайную занятость, и не торчал часами возле буфета.

Александру же Сергеичу эта его активность категорически не нравилась. Несколько раз он пытался начать со мной разговор о своей вчерашней встрече с Кузнецовым, и каждый раз рядом оказывался Павел, светящийся живейшим интересом.

А говорить при Павле Александр явно не хотел.

Так что он ерзал, как на иголках, трепал завязки папки и то и дело поглядывал на часы.

Сергей Аполлонович с самого утра вполне предсказуемо не появлялся.

К полудню Александр не выдержал.

— Так, Аркадий, — строго сказал он. — Для тебя есть срочное задание.

И споткнулся, словно не мог придумать, с каким поручением меня выпроводить из конторы.

— Это про сшивную книгу господина Крачкова? — пришел я ему на помощь, назвав первую пришедшую в голову фамилию.

— Да, верно! — закивал Александр. — Заберешь копии у переписчика и доставишь… ну, ты знаешь куда.

— Что еще за господин Крачков? — тут же сунулся с вопросом Павел.

— Председатель клуба заводчиков ангорских кроликов, — быстро ответил я. — Внезапный свидетель по нашему делу.

Александр фыркнул и прикрыл рот рукой, сдерживая смех. «Ангорских кроликов? — светилось в его глазах. — Серьезно?!» Я пожал плечами, мол, импровизировал, так уж получилось.

Уже перед дверью Александр сунул мне в руку записку.

Я выскочил из конторы и до перекрестка практически добежал. Потом перешел на шаг и развернул послание Александра.

На клочке бумаги было торопливо написано:

«Встретимся в чайной г-жи Лузенковой» через час».

Через час. Торчать в Гостином дворе все это время бессмысленно. Вполне могу успеть пообщаться с доктором.

Я свернул в сторону Солянки и припустил бегом, перескакивая через лужи и уворачиваясь от неспешных прохожих. Вдыхая весенние запахи мокрой земли, дубленой кожи и печного дыма. Заволжск все больше становился «моим». С каждым днем я запоминал все больше деталей. На углу Мещанской и Солянки — бородатый торговец с лотком. Собака, виляющая хвостом возле дома с красной крышей. Спящий извозчик в пролетке, запряженной косматой лошаденкой. Каменные дома, деревянные дома. В голове все четче проявлялись маршруты и адреса.

И ноги уже сразу несли меня куда надо.

В приемной у доктора на мою удачу было немноголюдно. Мария сидела напротив сгорбленной бабули и старательно объясняла ей, когда и как принимать пилюли. А в отдалении от них сидел смурной оболтус лет двадцати. И судя по выражению лица, пытался сформулировать какую-то здорово стыдную проблему.

— Доктор Лебедев у себя? — спросил я у Марии.

Она кивнула и снова вернулась к разговору с бабулей.

Я вошел в знакомую приемную. Доктор сидел за столом и сосредоточенно что-то писал.

— Добрый день, Николай Степанович, — сказал я.

— Секунду, — доктор не отрывался от своего журнала. — Ваша выписка готова, ежели вы изволите чуть-чуть подождать, когда я закончу запись…

— Я пришел не за выпиской, — сказал я. — Точнее, не только за ней.

— А зачем же? — приподнял бровь доктор. — Разве вы вчера ясно не дали мне понять, что этот документ вам непременно нужен…

— Очень нужен, — подтвердил я. — Но меня гораздо больше интересует другой документ.

— Ваш интерес, молодой человек, вещь несомненно ценная, однако я буду премного вам благодарен… — монотонно, в своей манере, завел доктор.

— Николай Степанович, я знаю, что Сычев на чем-то вас подловил, — сказал я. — И также я знаю, что вам не нравится делать то, что он от вас хочет. Но я не смогу помочь, если не буду знать, где именно искать и что.

— Аркадий Ильич, я взрослый человек, — чуть прохладным тоном сказал доктор. — И я в состоянии как справиться со своими проблемами сам, так и сам ответить за свои ошибки.

— Николай Степанович, не будет никому добра в Заволжске, если вас лишат лицензии и отправят в ссылку, — сказал я. — Город останется без доктора, а судьба вашей дочери будет… Нет-нет, извините, я не хотел сказать ничего оскорбительного или надавить на больное.

На моих словах про дочь, глаза доктора сверкнули яростью. Но говорить он ничего не стал, а продолжил писать.

— Вы считаете меня неопытным юнцом, — сказал я. — И правильно делаете, в общем-то, я ведь такой и есть. Но подумайте на секунду, а что если я все-таки способен вам помочь? Я не благотворитель-энтузиаст, у меня есть свои резоны хотеть вырвать ядовитое жало у ваших кукловодов.

— Кукловодов, вы сказали? — хмыкнул Лебедев и кисло улыбнулся. — Это чертовски меткое слово. Будем считать, что вы меня убедили. Пойдемте со мной.

Лебедев сначала подошел к двери и закрыл ее на щеколду, затем провел меня в свой рабочий закуток за ширмой. Сел за стол, выдвинул нижний ящик, методично выложил оттуда стопку тетрадей, коробку и несколько склянок. Поддел пальцами ложное дно. И извлек оттуда лист бумаги, исписанный его почерком.

И молча протянул мне.

Я взял его в руки и принялся внимательно читать.

«…производил наружный осмотр тела, извлечённого из реки Волги близ городской пристани…»

«… лицо несколько вздуто и обезображено, однако черты, по свидетельству опознавателя, мещанина Карманова, родственника покойного, сохранили достаточное сходство для положительного утверждения личности…»

«…Внутренний осмотр не производился за очевидною ясностью причины смерти и отсутствием со стороны полицейского чиновника заявления каких-либо подозрений. О чём и составлен настоящий акт в двух экземплярах, один для приобщения к делу, другой для выдачи заинтересованным лицам для представления в страховое от огня и жизни общество „Якорь“.”

Читал я внимательно, не пропуская ни единого слова, памятуя о том, как изящно наш доктор умеет прятать суть за цветистыми формулировками.

Суть документа понятна — это было акт, свидетельствующий, что этот самый Карманов утонул без вмешательства посторонних людей. И имелись еще несколько подписей. Конкретно — три. Никифорова Д. П, действующая от имени мещанина Мазурина. И поверенный по этому делу, некто Емельянов С. А…

Я посмотрел на доктора, нахмурился, еще раз перечитал бумагу.

— Я по глазам вижу, что вы поняли, как обстоят дела, — как всегда монотонно и без выражения проговорил доктор. Забрал у меня бумагу, вернул ее под второе дно, потом педантично сложил на свои места все предметы, которые до этого извлек из ящика.

Мозг мой тем временем лихорадочно работал.

Ясно, на что поймали доктора. Сычев в своей манере влез ему под кожу, убедил, что, мол, бумажка — чистейшая формальность, Карманов утоп пьяный, а у вдовы — семеро по лавкам, если ждать, пока официальные инстанции пошевелятся, полгода пройдет, а кушать все хотят. Черкни, доктор, акт по-быстрому… Казалось бы, мелочь. Вот только любой мало-мальски опытный адвокат превратит эту мелочь в скандал до небес, начав с некомпетентности доктора и заканчивая работу за взятку.

А поверенным был как раз именно он.

Поверенным…

— Кажется, я знаю, с чего начать, — сказал я медленно. — Это не уничтожит саму нитку… зато, возможно, не даст Сычеву дернуть за нее когда ему захочется.

— Спасибо, что не лжете мне, молодой человек, — Лебедев посмотрел прямо на меня. — Мои дела совсем плохи, верно?

— Не очень хорошо. Эта бумага, к сожалению, попадает под действие статьи 362 уложения о наказаниях, — сказал я. — Звучит как «должностной подлог с корыстной целью». Карается лишением всех прав, состояния и ссылкой на каторжные работы на срок до шести лет. Очень серьезное положение. Но небезнадежное.

— И что же вы намерены делать? — спросил доктор.

Я молча покачал головой и улыбнулся. Доктор понимающе хмыкнул.

Я посмотрел на часы.

— Мне пора идти, — сказал я. — Я зайду к вам завтра и скажу, получилось у меня или нет. Или объясню, к чему вам готовиться.

Когда я вышел в прихожую, взволнованного парня уже не было, но все стулья были уже заняты. Пока мы говорили, к доктору выстроилась очередь. Мария переходила от одного посетителя к другому и записывала их имена и жалобы.

Коротко кивнула мне и вернулась к своему занятию.

Сычев действительно поймал доктора на очень крепкий крючок. И то, что доктор внезапно с этого крючка сорвался, доказывает только одно — однажды он дал слабину, но вот все остальное оказалось ему поперек совести. Настолько поперек, что он не побоялся идти против прямого указания. Несмотря на висящий у него над головой дамоклов меч…

Подобный документ при правильной подаче поставит крест на его практике и его репутации. Да что там! Всей его жизни придет конец! Прямой выгодополучатель — неуловимый или несуществующий Мазурин. Стало быть, можно смело добрасывать еще пару лет за сговор с мошенником. Самый легкий вариант — явка с повинной до открытия дела.

Но там тоже не шоколадно, прямо скажем. Местных судей я пока что не знаю, возможно, судья примет во внимание, что Лебедев в Заволжске единственный хороший врач, и дело обойдется церковным покаянием. Но рассчитывать на это я бы не стал.

Но вот что я мог сделать первым делом, так это отсрочить появление самого «дела».

С этими мыслями я подошел к Гостиному двору.

Открыл стеклянную дверь в чайную, вошел внутрь и попал в облако совершенно неожиданного аромата. Здесь пахло не просто чистотой, а прямо-таки маниакальной чистотой. С ноткой мяты, лаванды и ванили. И над всем этим витал горьковатый запах настоящего китайского чая. У меня даже голова закружилась от такой неожиданности.

Я так засмотрелся на огромный пузатый самовар и стеклянные витрины с возвышающимися в них невиданными каким-то десертами, что не сразу заметил Александра Сергеевича.

— Аркадий Ильич! — окликнул он, привлекая мое внимание. — Я здесь!

Александр Сергеевич сидел за угловым столиком у окна, перед ним стояла фарфоровая чашка и блюдце с сухим печеньем и засахаренными фруктами.

Я огляделся еще раз. Но теперь уже цепким профессиональным взглядом.

Заведение не пустовало. Из десяти столиков восемь были заняты. Один из пустующих был рядом с нами. Плюс здесь было сравнительно тихо, а значит подслушать наш разговор не составит никакого труда.

— Мы сбежали от Павла, чтобы тот нас не подслушал, — сказал я, усаживаясь. — Но здесь ушей еще больше. Вы так уверены в местной публике?

От автора:

Хирург-микробиолог попал в Петербург 1904 года. Там еще лечат кровопусканием, магнетизмом, золотыми уколами, радоновыми ваннами… Пора что-то менять!

https://author.today/reader/563514

Глава 9

— Ох, Аркадий, мы с вами словно заговорщики какие, — Александр принужденно засмеялся, но потом лицо его стало серьезным. — Я хожу в это заведение, потому что публика здесь собирается исключительно праздная. И лица сплошь одни и те же. Так что…

Он развел руками и склонился ко мне.

— Если быть честным, я и от Павла не стал бы таиться, — понизив голос, проговорил он. — Но он же дурак безголовый, сболтнет что-нибудь где ни попадя, и пиши пропало…

— Настолько серьезным вышел ваш разговор? — спросил я.

— Пожалуй что, — кивнул он. — Кузнецов настроен рвать и метать. Мол, надо взять этих мошенников за глотку, и ради такого дела он даже своей репутации не пожалеет, готов выложить все, как было. Я, признаться, даже не ожидал такого боевого настроя.

— Надо бы его притормозить, — я покачал головой.

— Но зачем? — удивленно вскинул брови Александр. — Наш главный оппонент готов заговорить в суде без обиняков, расписку мне отдал даже… Для чего его притормаживать? Да при этих условиях мы не просто выиграем дело! Скорее всего, судья немедленно переквалифицирует гражданский процесс в уголовный.

— Вот именно, — кивнул я. — И нам с вами это совершенно невыгодно.

— Я не понимаю, — Александр побарабанил пальцами по столу. — То есть, я понимаю, что нам это было невыгодно, если бы обстоятельства расписки всплыли до суда. И мне пришлось бы передать это дело Сергею Аполлоновичу… Но ежели переквалификация произойдет в зале суда, то наш с вами процесс будет уже решен в нашу пользу. Кроме того, мы ведь обнаружили мошенников, почему теперь вы против того, чтобы они получили по заслугам?

— Потому что если переквалификация произойдет в зале суда, они как раз не получат по заслугам, — сказал я.

— Объяснитесь, — потребовал Александр Сергеич.

— Извольте, — отозвался я. — Давайте посмотрим на наш расклад. У нас имеется некая группа мошенников, которая вынудила Кузнецова подписать заемную расписку, посадив того на долг. Оборотных средств расплатиться с долгом у Кузнецова нет, зато подвернулся способ расплатиться с долгом, заполучив и продав за бесценок совместную лавку с Ведерниковым. Который, в измененном состоянии сознания, подписал дарственную, забыв о своей жене и детях.

— И что из сказанного является аргументом в пользу не поворачивать процесс в уголовный? — нахмурился Александр Сергеевич.

— Теперь представьте наших мошенников, устроивших из Клуба Приказчиков фабрику по производству долгов, — продолжил я. — Сейчас они чувствуют себя в безопасности, подают местной «золотой молодежи» входные билеты, и живут припеваючи. Как вы думаете, что произойдет, когда судья стукнут молотком и заявит, что мошенников должно арестовать?

— Исправник должен будет явиться к ним и объявить, что… — начал Александр Сергеевич и замолчал. — Ах вот вы к чему ведете…

— Если их не арестуют прямо в зале суда, — сказал я. — а они ведь вряд ли туда явятся, верно?

— Верно, — кивнул Александр и прикусил губу.

— Так вот, если их не возьмут под стражу сразу же, то у них появится фора в несколько дней, — продолжил я. — Чтобы собрать вещи, схватить то, до чего могут дотянуться и исчезнуть из Заволжска. Скорее всего, их объявят в розыск, отправят розыскные листы в губернию и дальше.

— Волокита будет недели две в лучшем случае, — сказал Александр. — И то, если повезет.

— Достаточно времени, чтобы свернуть свою лавочку и скрыться в неизвестном направлении, — усмехнулся я. — Кроме того, если Кузнецов прямо в зале суда возьмется клеймить и обличать жуликов, то фактически единственным обвинением для них будет — запрещенные карточные игры и махинация с заемными бумагами. Такое дело против Кузнецова и Павел наш может выиграть. Даже пьяным в дым он подвел такую идейную базу под то, что если сам за стол сел и сам проигрался, то изволь платить по счетам, а не за судейскую мантию прячься. Присяжные от умиления бы разрыдались.

— Но что ты предлагаешь? — спросил Александр.

— Победить в нашем деле, никак не задевая деятельность мошенников, — сказал я. — В этом случае они просто не получат своего выигрыша с Кузнецова, но повода сворачиваться у них не будет. А у нас будет время собрать больше доказательств их мошенничества. Наше дело не должно их спугнуть.

Я видел, что Александр колеблется. И его сомнения были понятны. Ведь если Кузнецов начнет свой крестовый поход на мошенников прямо в зале суда, то наша победа в деле Ведерниковой становится почти гарантированной. Если же нет, то… возможны варианты, как говориться. Кроме того, это потребует от нас кое-каких усилий, чтобы убедить Кузнецова попридержать коней.

Но тут имелся еще один момент. Игорные аферы — это была только часть деятельности банды, которая нам противостоит. Та часть, которая касалась дела Ведерниковой. Но была ведь и другая. И про это расследование, которое касалось моего, точнее аркашкиного наследства, Александр был не в курсе. И я не собирался прямо сейчас его в это посвящать.

— Значит, мне следует еще раз поговорить с Кузнецовым, — Александр наконец кивнул, приняв мою аргументацию. — И подготовить его. Но что в этом случае он должен сказать?

— Ничего, — я покачал головой. — В этом деле он ответчик. Когда мы выведем бумагу доктора, главная улика противоположной стороны будет исключена, суд признает расписку недействительной, как написанную, не приходя в сознание.

— И в чем тогда выгода Кузнецова? — спросил Александр. — Ведерникова получит лавку, а он, получается, останется на растерзание жуликов.

— В том, что мы не оставим это дело, когда суд закончится, — сказал я.

— Чтобы добиться справедливого наказания для мошенников? — покачал головой Александр.

— Именно так, — кивнул я.

— Эх, молод ты еще, Аркадий, — усмехнулся Александр. — Ты предлагаешь нам выполнять работу полиции. Кто нам заплатит за это?

— Вы сказали, что Кузнецов настроен воевать, — сказал я. — Это ведь значит, что он хочет, чтобы преступники понесли наказание, а не разбежались как тараканы?

— Ох, уж эти мне твои сочные сравнения, — засмеялся Александр. — Но подметил ты верно, он спит и видит, чтобы жулики, которые его обобрали, строем в цепях на каторгу отбыли. Но тут есть один момент…

Александр замолчал и развел руками.

Ему не хотелось в очередной раз произносить вслух, что он всего лишь помощник присяжного поверенного, а значит не сможет выступать в суде по этому процессу.

— Можно выиграть, не выступая в суде, — сказал я. — Если я верно помню, законом никак не регулируется частная сыскная деятельность.

— Но это звучит как авантюра! — воскликнул Александр.

— Нисколько, — я покачал головой. — Кузнецов наймет нас в частном порядке, мы соберем доказательства, подготовим его к суду и повернем все так, чтобы у мошенников не было возможности скрыться.

— Но это работа полиции, — не очень уверенно возразил Александр. Но на лице его наконец-то появилось то выражение, которого я ждал. Его глаза заблестели от азарта.

— А еще это громкий процесс, — добавил я, чтобы подтолкнуть его азарт. Давайте, Александр Сергеевич! Где ваши амбиции? Вы учились на юридическом, у вас уже много лет практики, неужели вам не хочется покинуть уже унизительную для вашего возраста и опыта должность помощника присяжного поверенного!

— А знаешь, Аркадий… — сказал наконец он. — Это звучит очень дерзко и где-то даже сумасбродно. Но мне нравится. Пожалуй, я навещу еще раз господина Кузнецова и постараюсь убедить его не махать шашкой раньше времени…

В контору мы явились порознь. Я прошмыгнул черным ходом на кухню, чтобы получить свою порцию разваристого рассольника и кусок пирога с капустой. От долгого разговора в чайной у меня разыгрался аппетит, а как я уже успел заметить, обращаться со своим новым молодым телом мне следовало с вниманием. В голодном и замерзшем теле все еще нет-нет, да и просыпались упаднические рефлексы прежнего Аркашки. Мне же сейчас нужно было, чтобы я был собран, сосредоточен, и чтобы ни одна мелочь не ускользала от моего внимания.

Быстро опустошив свою тарелку, я направился в контору и занял свое место. Сергей Аполлонович, склонившийся за своей конторкой, в мою сторону даже не взглянул. Павел скрипел пером по бумаги, даже язык от усердия высунул. Александр Сергеевич сидел за своим столом и листал один из томов свода гражданских законов.

Хлопнула внешняя дверь, раздались четкие и уверенные шаги. И передо мной возник сухощавый человек с желчным выражением лица и в форменной фуражке.

— Здесь ли принимает господин Емельянов? — сухо спросил он у меня.

— Да, все верно, — кивнул я.

— Околоточный надзиратель Воронин, — представился он таким же сухим тоном. — Извольте принять извещение из Окружного суда. Предупреждаю сразу, ежели откажетесь, то мне должно будет составить об этом акт за подписями двух свидетелей.

— Не отказываюсь, — сказал я. — Мы как раз его ждали.

— Это меня не касается, — надувшись от важности, проговорил Воронин. — Извольте расписаться вот здесь…

Ни Сергей Аполлонович, ни Павел, ни Александр даже не шевельнулись. Принимать корреспонденцию было моей обязанностью. Вот я и выполнял. Воронин плюхнул передо мной шнуровую книгу и ткнул желтоватым пальцем в строчку, где мне нужно было поставить свою подпись. После чего вручил мне плотный конверт, запечатанный сургучной печатью. На конверте было крупно и разборчиво написано: «Извещение о дне слушанья дела».

И внизу была еще приписка: «Неявка истца в суд влечет за собой оставление иска без рассмотрения».

Околоточный надзиратель забрал свою книгу, выпрямился, приосанился, словно хотел всем продемонстрировать важность своей миссии. И, чеканя шаг, покинул контору.

Продолжая соблюдать весь положенный ситуации церемониал, я подошел к конторке Сергея Аполлоновича и положил перед ним конверт.

— Это Александру Сергеевичу, — мельком глянув на него, бросил Сергей Аполлонович. — Мне недосуг с каждой повесткой тут разбираться.

Александр Сергеевич, чуть волнуясь, вскрыл печать, извлек голубоватый лист гербовой бумаги. Часть букв была напечатана типографским способом, но большая часть вписана чернилами от руки.

Я читал повестку через его плечо.

«…Вследствие поданного Вами, действующим на основании доверенности вдовы Ведерниковой П.А…»

«Окружный Суд сим извещает Вас, что слушание вышеозначенного гражданского дела назначено к разбору на Пятницу, 30-го Марта 1888 года, в 10 часов пополуночи».

«К сему надлежит Вам представить подлинные доказательства и свидетелей, буде таковые имеются».

Александр многозначительно посмотрел на меня и одними губами проговорил.

— Зайду к Кузнецову сегодня же.

Технически, у нас все было готово. Не было повисших хвостов, которые нужно было спешно подбирать, и незаткнутых дыр. Мы уже не раз и не два все проговорили, стратегия была готова. Но извещение о дате все равно заставляла мое сердце биться чаще. Прямо сейчас подобный же пакет должен был получить и Кузнецов.

Было немного удивительно, что суд назначили так быстро. Но ничего сверхъестественного и подозрительного, все-таки Заволжск — маленький уездный город, вряд ли суд завален работой до следующего Рождества.

— Павел Ефимович, подойдите ко мне, — негромко проговорил Сергей Аполлонович, все еще не поднимая глаз от своей конторки. Вид у него был непроницаемый, что было, впрочем, неудивительно. После нашего последнего с ним разговора у него было над чем поразмыслить.

Впрочем, у меня тоже. Так что когда Павел изволил оторвать свой ленивый зад от стула и подойти к своему начальнику, я внимательно прислушался.

— Павел Ефимович, через час я отбываю, и до завтрашнего обеда меня не будет, — сказал Сергей Аполлонович. — Извольте выполнить то, о чем мы с вами имели разговор.

— Не извольте сомневаться, Сергей Аполлонович, — приторно отозвался Павел. — Все будет сделано в точности.

— Чтобы до последней буквы! — чуть повысив голос, сказал Сергей Аполлонович.

— Даже мушиные какашки скопирую, — заявил Павел.

Но Сергей Аполлонович даже не улыбнулся.

— Я не подведу, — уже более или менее нормальным тоном сказал Павел. — Сию же секунду отправлюсь в архив. До утра буду сидеть, ежели потребуется.

— Смотри мне! — Сергей Аполлонович грозно сверкнул глазами. — Чтобы когда мы с супругой вернемся, все было готово!

Сердце мое забилось быстрее. Значит сегодня ночью Сергея Аполлоновича не будет в доме. Такую возможность ни в коем случае нельзя упускать!

С одной стороны, я здорово рискую, конечно. Все же сначала следовало все хорошенько подготовить, провести в жилой части дома Емельянова хоть некоторую разведку. Но если завтра его семья возвращается, значит именно сегодня ночью самый безопасный день, чтобы тихо пробраться в кабинет Сергея Аполлоновича.

Само по себе это действие предосудительное, конечно.

Но я не собирался добывать там улики, чтобы предъявлять их потом в суде.

Мне отчаянно была нужна информация.

Расстаться добровольно с которой Сергей Аполлонович точно не пожелает.

Во-первых, мне нужно знать, на каком этапе находится дело Лебедева. Собрался ли Сергей Аполлонович уже дать ему ход?

Во-вторых, мне нужно было выяснить, в каких отношениях все же Сергей Аполлонович находится с Сычевым и всей остальной бандой. И существует ли поводок, на котором они его держат. Или он добровольно с ними с сговоре.

Ну и третье, но не менее лично для меня важное — это информация обо мне самом. Сергей Аполлонович предоставил мне имущественный отчет. Но это явно были не все документы Аркаши. Существовали же метрики, свидетельства, само завещание, в конце концов. И чтобы как-то планировать свою дальнейшую жизнь, мне было бы неплохо в этим всем пакетом документов ознакомиться.

После ужина я вышел на парадное крыльцо конторы и сел на ступеньки. День сегодня был солнечный, крыльцо даже немного прогрелось. В воздухе даже почти не ощущалось стылой мартовской промозглости. Как будто весна уже полностью вступила в свои права. Я бы, конечно, не обманывался на этот счет. Лед на Волге пока еще не вскрылся, а погоды весной переменчивые. Сегодня солнечно, а завтра может все снегом завалить. Так что я воспользовался возможностью подышать свежим воздухом. И заодно хорошенько обдумать свою тактику сегодня ночью.

Насколько я успел узнать, прислуга отправляется спать примерно через час-полтора после того, как господин Емельянов засыпает. Это примерно одиннадцать вечера. Лестница на хозяйскую часть не запирается, однако сам кабинет Сергея Аполлоновича вряд ли будет открыт. Навыками взломщика я не обладаю, значит мне понадобится ключ. Либо… я поднял голову и посмотрел наверх. Вот окно кабинета, выходит прямо на улицу. Если забраться на козырек крыльца, а потом аккуратно пройти по приступочке, то…

Нет. Я решительно отбросил эту мысль. Я не взломщик и не ниндзя. И никогда им не был. И уж точно не мог рассчитывать на то, что в молодом теле Аркашки вдруг ни с того, ни с сего проснутся рефлексы и навыки, которые позволят мне не только вскарабкаться на высокий козырек, но и потом еще извлечь без единого звука стекло, а после — вернуть его на место.

Мне следует поступить иначе.

В этот момент дверь тихонько скрипнула, и на крыльцо выскочила Таська. Только я даже не сразу ее узнал. Одета она была теперь в темное форменное платье и передник. Рыжие волосы тщательно зачесаны под белый кружевной чепец. У нее даже осанка изменилась.

— А я вас в окно увидела и сразу вышла! — улыбаясь во весь рот заявила она. — Ой, я же такая радая теперь! Смотрите, какое у меня платье!

Она покрутилась, демонстрируя свою форму. Синее саржевое платье поднялось колоколом.

— А чепец! — Таська счастливо засмеялась. — Он пока что колется с непривычки, но такой красивый! Я прямо барышня в нем!

Таська радостно щебетала, рассказывая про свои перемены в судьбе. Про свой новый распорядок дня, про премудрости, которые ей только предстоит освоить. Что зеркала, оказывается, нужно не просто тряпкой протереть, а сначала льняной салфеткой в каком-то хитром растворе, а потом еще замшей до блеска натереть.

— Софья Ильинична меня сегодня в свою каморку за буфетной завела и цельный час рассказывала, какая тряпочка для чего, и в каком порядке надо складывать, — Таська болтала, то активно жестикулируя, то разглаживая свое платье. Потом склонилась ко мне и перешла на шепот. — А еще, барин, представляешь, умора! Софья Ильинична мне говорит: «Встанешь завтра раненько, до рассвета, и тихо, как мышка, пройдешь в гостиную и камин затопишь! Только смотри, чтобы ни одна искорка на ковер не попала!» А я, простая душа, ей и говорю: «А как же я в гостиную-то? Запертая дверь же, это мне сначала что ли вас будить надобно?» И тут она говорит: «Меня будить не надобно, а ключи в хитром месте хранятся. Вот тут в буфете ящичек для тряпок, для серебра, для зеркал, для мебели… Руку под низ просунешь, там связка ключей и будет». А я говорю, а отчего же так? Мол, ключи же ценность великая, а ну как воры какие найдут… А она говорит, что воры прежде искать в стенном шкафчике будут, а в тряпки кто полезет-то?

— И ты мне этот секрет вот так запросто выбалтываешь? — усмехнулся я.

— Так я же говорю — умора! — фыркнула Таська. — Какой же это секрет, когда все в доме знают, где ключи искать, чтобы Софью Ильиничну не будить? Такой вот заведенный порядок тут. Ежели бы матушка моя была на месте Софьи Ильиничны, она бы эти ключи, даже когда спит, из рук бы не выпустила…

Она говорила дальше, про хрусталь, про фарфор, про серебряные приборы, которые ей пока что трогать не полагалось, но когда-нибудь придет время…

Потом она плюхнулась на ступеньку рядом со мной.

— Ох, барин, я так вам благодарна, если бы вы знали! — она зажмурилась. — Я даже не знаю, как бы вам отплатить… Вот ежели вам потребуется какое поручение хитрое выполнить, навроде тех, что вы федькиным мальчишкам раздаете, то…

— Нет, Настасья, — я покачал головой. — Даже не думай об этом!

— Вы что, думаете я не справлюсь? — она захлопала глазами. — Не дурее уж Федьки-то…

— Не в этом дело, Настасья, — мягко сказал я. — Поручения хитрые — дело не только опасное, у них могут и последствия быть. А у тебя только что новая жизнь, считай, началась.

— Ой, да! — Таська всплеснула руками. — А еще Сергей Аполлонович сказал, что на той неделе в земскую школу меня запишет! Чтобы я и читать, и писать научилась правильно! И прочую науку. Вот только как бы мне тебе пригодиться, ума не приложу…

— Не суетись, Настасья, — засмеялся я. — Будет у меня своя контора, возьму тебя к себе на работу.

Глаза Таськи заблестели еще ярче. Она крепко сжала руки на груди и снова зажмурилась.

— Ой, я такая счастливая, ужас просто… — проговорила она. — У меня же теперь даже комнатка отдельная есть! И… — потом она резко вскочила и принялась разглаживать и отряхивать платье. — Вот я недотепа! Софья Ильинична сказала, что господа любят, чтобы горничные опрятными были. Чтобы никаких складочек не было… Все, бежать мне надобно!

Таська замерла передо мной, будто ей хотелось от переизбытка чувств мне на шею броситься. Но не решилась. Подхватила платье и скрылась в доме.

Я проводил ее взглядом и вернулся к своим мыслям не сразу.

Усмехнулся.

Даже в мыслях у меня не возникло воспользоваться Таськой, когда она предложила. Не хватало еще подставлять девчонку. Важный секрет она мне, конечно, выболтала по простоте душевной.

«По простоте ли?» — мелькнула мысль. Я покрутил в голове идею, что Таську могли подослать, чтобы она между делом мне рассказала, где ключи, а на самом деле там…

Что?

Капкан волчий?

Нет, если каждой тени опасаться, то можно так никогда ни на что и не решиться.

Я выскользнул из своей каморки после полуночи и, касаясь стены, вернулся по коридору к конторе. Основная дверь заперта, буфетная, рядом с которой располагалась каморка Софьи Ильиничны, тоже. Наощупь я нашел дверной проем, аккуратно приоткрыл дверь буквально на миллиметр. Петли были отлично смазаны, так что дверь открылась без единого звука.

Шаг. Еще шаг. Совсем крохотный. Здесь внутри должны быть сложены всякие шумные предметы, вроде швабр, щеток и ведер. Не хватало еще уронить это все…

Так, вот и комод. Я ощупал его сверху донизу, аккуратно потянул верхний ящик. Коснулся пальцами содержимого. Наткнулся на что-то твердое и холодное.

Не тот.

Вернул ящик на место.

Теперь следующий.

Уже теплее. Что-то бархатистое и мягкое, похожее на замшу. Придерживая стопку, я просунул ладонь под низ, стараясь не нарушить порядок…

Глава 10

Пальцы коснулись холодного металла. Связка ключей была громоздкой, на большом кольце. Я видел этот «аксессуар» на поясе Софьи Ильиничны. Теперь надо извлечь его из-под разнотекстурных тряпочек для разных поверхностей максимально осторожно. Я ощупал пальцами стопку. Запомнить визуально, как именно все лежало, у меня возможности не было. Но в любом случае следовало постараться, когда я верну ключи на место, никто, включая саму Софью Ильиничну, не заподозрил вмешательства.

Есть.

Но несмотря на то, что я двигался максимально медленно и осторожно, ключи на кольце тихонько звякнули. Я замер, прислушиваясь. Дом оставался погруженным в тишину.

Ключи были разными. Большими и толстыми, явно для амбарных замков. Миниатюрными, от шкафчиков и шкатулок. Всего ключей было десятка полтора. Я перебирал их в пальцах, напрягая память. Так, замочная скважина кабинета Сергея Аполлоновича выглядела как изящная розетка желтого металла, а сама прорезь закрыта тонким лепестком изящной работы. Скорее всего, это новомодный «английский» замок. Значит ключ должен быть плоским и довольно изящным.

Подобных ключей на связке было два. Один побольше, один поменьше.

Хорошо. Если предположение верно, значит мне не придется стоять перед дверью в кабинет и перебирать все подряд ключи.

Я аккуратно переместил ключи на кольце так, чтобы зажать в кулаке только эти два. Подумав секунду, я сунул в карман одну из аккуратно сложенных тряпочек. Ту, что лежала сверху.

И двинулся к лестнице наверх.

У подножья на несколько секунд замер, перевел дыхание и сосредоточился. Я много раз слышал, как по этой лестнице спускаются. Что это значит? Значит некоторые ступеньки имеют обыкновение скрипеть под тяжестью человеческого тела.

Чтобы не провоцировать их на этот звук, мне надо держаться поближе к стене.

Я пошевелил пальцами. По полу гуляли зябкие сквозняки, а мои тощенькие шерстяные носки не очень хорошо от них защищали.

Волновался ли я?

О, да. Все же подобные действия не были для меня чем-то само собой разумеющимся.

Но в то же время я понимал, что ничего особенно сверхъестественного в них нет. И если действовать продуманно и осторожно, то никакой опасности нет. Даже в случае, если кто-то из слуг вдруг проснется и поймает меня на «господской половине» я всегда могу изобразить либо приступ лунатизма, либо, что будет выглядеть куда более реалистично для прежнего образа Аркашки — начать давить на жалость, поведать слезную историю о том, как холодно и промозгло в моей комнате. И что я собирался всего лишь пробраться в спальню и умыкнуть что-то теплое.

Впрочем, надеюсь, ни того, ни другого мне делать не придется.

Я поставил ногу на первую ступеньку. Практически впритык к стене.

Тишина.

Следующий шаг.

Еще один.

С улицы донеслись отдаленные крики и шум. Где-то явно завершалась веселая попойка. Или только начинался домашний скандал. Но в нашем доме все еще стояла гробовая тишина.

Второй пролет.

На втором этаже меня обняли запахи лаванды, старого дерева и домашнего уюта. Стало чувствительно теплее. Ноги мои ступли на мягкую ковровую дорожку. Кабинет Сергея Аполлоновича — третья дверь налево. Сразу после двойной двери в гостиную.

Я пересек коридор, оказавшись у противоположной стены. Пальцы мои снова коснулись стены. Я двигался медленно, не наступая на середину половиц, чтобы те не скрипели.

Есть. Вот и бархатная портьера, прикрывающая нишу входа в кабинет.

Звук скрипнувшей двери в другом конце коридора прозвучал оглушительно. Я спешно юркнул за бархат и прижался к двери спиной в узком пространстве между дубовой дверью и бархатным пологом.

В щель между полом и шторой проник неяркий трепещущий свет.

Тихие шаги, приглушенные дорожкой.

Свет стал ярче.

Потом стал удаляться. Судя по тихому бормотанию, по коридору шла женщина.

Софья Ильинична? Таська? Или одна из горничных?

Сложно сказать… Но что можно было сказать точно, ночная прогулка не была вызвана тревогой. Возможно, это был плановый обход. Или женщине захотелось пить.

«Или нечто третье…» — подумал я, когда в тишине дома раздался тихий шепот, потом смешок. Тихонько скрипнула дверь. Кто-то шикнул. Потом до меня донеслось довольно четкое:

— Да брось, Маруся, господ дома нет, кто нас услышит?

«Что ж, не у меня одного имелись тайные планы на эту ночь», — иронично подумал я. По крайней мере, теперь можно не дожидаться шагов обратно и приступить уже к главной фазе операции «проникновение в кабинет Сергея Аполлоновича».

Ключ подошел со второго раза. Хорошо смазанные петли открылись без единого звука. Я скользнул внутрь и плотно прикрыл дверь за собой.

Скинул с плеча свое тощее одеяло. То самое, под которым спал Аркашка до моего появления. Свернул жгутом и подоткнул в щель под дверью. Чтобы снаружи не было видно света.

Сделал несколько вдохов и выдохов.

Сунул руку в карман штанов и извлек свой подсвечник-лепесток. В идеале, конечно, было бы идти «на дело» с более совершенным фонарем, с задвигающейся дверцей и стеклянными стенками. Но у меня особо не было времени на сбор инвентаря, так что пришлось довольствоваться тем, что есть. Буду внимательно следить, чтобы свеча не оставила следов.

Чиркнул и завонял «люциферчик». Я сморщил нос. Надеюсь, запах серы выветрится до приезда Сергея Аполлоновича.

Круг света выхватил гнутую резную ручку кресла, латунные накладки на письменном столе, пестрый ворс дорогого ковра на полу.

Я еще раз огляделся. Теперь уже новым взглядом — как человек, которому нужно найти в этом царстве книг и документов пополам с домашним уютом что-то вполне конкретное.

Насколько я успел изучить Сергея Аполлоновича, тот не был параноиком, двинутым на собственной безопасности. Скорее наоборот. Была в нем изрядная доля самоуверенности и собственной безнаказанности. Так что вряд ли его кабинет представляет собой секретный квест с множеством тайников, перемешанных с ловушками для возможных любопытствующих.

Так что если подойти к вопросу последовательно и методично, то в конце концов я найду, то, что ищу.

Я зафиксировал главные точки для осмотра, по значимости с моей точки зрения.

Ящики письменного стола.

Секретер с откидной крышкой.

Книжный шкаф. Возможно, где-то среди книг есть «секретка», это довольно модный тайник. Если останется время, имеет смысл поискать.

Несколько картин. На первый взгляд, ни за одной из них не должен был скрываться сейф, но…

Приступим. Времени у меня не так уж и мало, чтобы торопиться. Но и не так много, чтобы слишком долго размышлять.

Я поставил лепесток с трепещущим огарком свечи на свободную поверхность стола.

Запомнил расположение всех предметов — письменный прибор, пресс-папье, фарфоровая статуэтка пастушки, стакан с карандашами.

Часть ящиков были заперты, судя по замочной скважине, ключ от них общий. Если мне не повезет, то ключ Сергей Аполлонович носит с собой.

Если же повезет…

Последовательный осмотр — процесс довольно однообразный. Сначала внимательно смотришь, как именно все лежало. Прежде чем взять предмет, фиксируешь точно место. У меня для этих целей имелась с собой нитка. Техника несложная. Прежде чем взять папку или книгу, кладешь вдоль нее нитку. Потом по нитке возвращаешь обратно.

Нужный мне ключ нашелся под чернильницей. Третье место, где я его искал.

Я не пытался вникнуть во все дела Сергея Аполлоновича. Это была не та ситуация, чтобы досконально изучать все, что мне попадалось. Все предметы и бумаги, которые я брал в руки или просто осматривал, я прежде всего пропускал через фильтры того, зачем я сюда пришел:

«Имеет ли это отношение к Сычеву, Морозову и прочим мошенникам?»

«Имеет ли это отношение ко мне?»

«Имеет ли это отношение к делу доктора Лебедева?»

Первый улов мне попался в главном ящике стола. Это было письмо незнакомым почерком, просмотрев которое мельком, я выхватил фамилию «Голенев» и принялся читать. Автор письма в числе жизненных подробностей незнакомых мне людей предупреждал Сергея Аполлоновича, что скоро в Заволжск вернется Никита Кочкин, старый аркашкин дружок. И чтобы Сергей Аполлонович проследил, чтобы эти двое снова не сошлись, а то потом, мол, последствия будут.

Я старательно записал имя и фамилию своего «дружка». Больше в столе не было чего-то, относящегося к одному из трех интересующих меня вопросов.

После чего привел стол в порядок, чтобы он выглядел так же, как и до моего вмешательства. Забрал нитку, осторожно, чтобы не плеснуть, переместил подсвечник.

Настала очередь секретера. Я тихонько открыл крышку и пристально все осмотрел.

Ага. А вот здесь у нас как раз рабочий беспорядок!

Уже теплее, много теплее! Сейчас главное не спешить и соблюдать методичность.

Похоже, господин присяжный поверенный много писал, но работу свою не закончил.

В мусорной корзине несколько смятых листов. Их тоже надо посмотреть, но чуть позже.

Сначала незавершенная работа. И главное не торопиться.

Я положил нитку вдоль самого верхнего листа.

Это было незаконченное исковое заявление. Точнее, черновик заявления — сначала в качестве истца выступал сам Емельянов, потом фамилия была зачеркана. И в столбик написано несколько других фамилий.

Следующий лист.

Письмо, опять же незавершенное. Черновик.

Имени адресата нет, но вот содержание…

Сергей Аполлонович писал неизвестному, что доктор определенно зарвался, его следует проучить, иначе он испортит все дело.

Много исправлений, некоторые обороты зачеркнуты, словно Сергей Аполлонович старался подобрать слова, чтобы оправдаться.

Еще одна бумага.

Снова незавершенный документ. На сей раз в страховое общество «Якорь». Сергей Аполлонович сухо и казенно интересовался, была ли получена страховая сумма по случаю мещанина Карманова.

Адрес страхового общества имелся, это близ пристани, практически на берегу.

Логика действий Сергея Аполлоновича, в целом, уже вырисовывалась. Но чтобы подтвердить подозрение, нужно глянуть, что там у него в мусорной корзине.

Я присел и взял верхний ком бумаги. Здесь я уже не сильно осторожничал, мусор этот уже завтра утром покинет кабинет, когда горничная будет делать уборку. Разве что надо все же не шелестеть.

Я развернул первый ком бумаги.

Потом второй.

Потом третий.

Все это были черновики послания одному и тому же человеку — Всеволоду Саввичу Морозову.

Сергей Аполлонович несколько раз начинал письмо. В разных тональностях и выражениях пытаясь донести мысль, что доктор зарвался и его следует проучить. Однако избегая при этом описывать детали того, в чем именно он «зарвался».

Я сложил комки бумаги обратно в корзину и проанализировал все, что увидел.

Сергей Аполлонович явно не может дать делу доктора старт, пока не получит на это команду сверху.

Кроме того, он боится открыть причину, по которой доктора следует наказать.

И разрешения он ждет от Морозова, а вовсе не от Сычева, который, собственно, доктора на крючок и поймал.

Но при этом Сергей Аполлонович самостоятельно хочет выяснить, получена ли уже страховка.

Я снова поднялся, дословно переписал черновик искового заявления. Тихо чертыхнувшись на свой затупившийся огрызок карандаша. Но нести на это дело чернильницу в любом случае было бы большой ошибкой. Слишком уж легко в такой обстановке случайно наделать клякс.

Вернул документы на прежние места.

Крышка секретера с тихим стуком встала на место.

Напольные часы пробили четыре, напомнив мне о том, что пора закругляться.

Понятно, что обыск был неполным. Кабинет Сергея Аполлоновича наверняка таил еще множество нужных мне тайн и секретов. Но сейчас я узнал достаточно, чтобы начать действовать.

Еще раз окинул взглядом комнату, чтобы убедиться, что все вещи стоят на своих местах. Достал из кармана тряпочку, протер чернильницу, латунные ручки письменного стола, ручку двери. Возможно, это была ненужная предосторожность, но все же…

Я задул свечу, от которой почти ничего не осталось.

Подождал некоторое время, чтобы дать горячей жидкости застыть.

И двинулся в обратный путь.

Убрал из-под двери свернутое одеяло.

Почти не дыша отодвинул задвижку. Приоткрыл дверь и прислушался.

В доме царила тишина. Ни звука, ни шороха. Даже шепотков Маруси и ее таинственного любовника слышно не было.

Вставил ключ в замочную скважину, повернул на два оборота. Извлек ключ.

От напряжения плечи уже ныли, а пальцы слушались все хуже. Тихий звон тяжелой связки ключей звучал, казалось, настолько громко, словно кто из пушки стрелял.

После каждого звука я замирал, готовый немедленно прижаться к двери.

Однако обошлось.

Ступая по краю мягкой ковровой дорожки к лестнице, я обдумывал свои дальнейшие действия.

Прежде всего, мне следовало также узнать, получена ли страховая выплата. Это был важный момент в деле доктора, от этого зависело очень многое. Если выплата уже получена, то акт освидетельствования становится мошенническим документом с целью получения выгоды.

Если же нет, то…

Предательски скрипнула половица. Я снова замер. До лестницы оставалось всего несколько шагов.

В глубине коридора тихо открылась дверь. Под прикрытием этого звука я быстро пробежал остаток коридора и спустился вниз.

Замер, прислушиваясь. Отблески свечного пламени, тихие шаги.

Удачно тебе добраться до своей постели, Маруся.

Крадучись, я вернулся к каморку экономки. Нащупал нужный ящик, приподнял стопку тряпочек и аккуратно положил связку ключей на место. Закрыл ящик.

Перевел дух. Сосчитал мысленно до десяти.

Осталась финишная прямая — вернуться в свою комнату и лечь спать. Следовало, конечно, записать по горячим следам всю новую информацию. Но от моей свечи ничего не осталось.

Так что придется отложить это ответственное дело до рассвета.

А завтра первым делом сходить к Егору Савельичу, купить у него новую свечу. И обзавестись коробком нормальных спичек, которые не так легко загораются, конечно, но и не распространяют вокруг себя удушающий серный дух.

«По всему выходит, что эти „кукловоды“ не просто наладили здесь свой криминальный мирок, — подумал я, лежа с открытыми глазами. — Они как будто что-то готовят. Что-то более масштабное, чем подсаживание местных купцов на долги и выкруживание чужого имущества…»

Это пока были только догадки. Как будто кусочки информации вдруг начали складываться не просто в цельную картину, а предстали частью чего-то большего…

«Главное не забыть эти мысли после пробуждения, — подумал я. — Кроме того, если мои догадки верны, то результат сегодняшнего разговора Александра Сергеевича с Кузнецовым становится не просто важным, а чертовски важным!»

Полночь того же дня, близ дома Кузнецова

Александр Сергеевич остановился, чтобы поплотнее запахнуть свое пальто. Со стороны реки тянуло стылым ветром, где-то вдалеке подгулявшие мужики на три голоса горланили «Хас-Булат удалой! Бедна сакля твоя…»

Помощник присяжного поверенного усмехнулся. После такого трудного разговора он и сам был бы не прочь опрокинуть чарку-другую.

Уламывать Кузнецова пришлось долго. Тот был подозрителен и настроен весьма агрессивно.

И убежден в том, что его пытаются провести.

Пришлось проявить прямо-таки чудеса дипломатии…

Нет, определенно рюмочка коньяку перед сном будет не лишней. Александр Сергеевич представил, как открывает резную дверцу буфета, как вынимает граненую хрустальную пробку, как смотрит на просвет сквозь янтарную жидкость, которая при покачивании оставляет на хрустале маслянистые разводы.

Губы сами собой расплылись в улыбке.

Определенно, это дело станет его звездным часом. Сколько уже лет он занимается всеми этими прошениями от обиженных приказчиков да составлениями исков на опротестование грошовых завещаний?

«Настало время показать всем, на что я на самом деле способен, ” — подумал он и уверенно зашагал в сторону своего дома. В ту сторону, где подгулявшие мужички как раз спорили о том, какой куплет песни следовало петь следующим.

Две темные тени отделились от забора и последовали за ним. Близ перекрестка с Рябиновой Александр Сергеевич замешкался, обходя обширную лужу.

И в этот же момент ему на затылок опустилось что-то тяжелое.

— Крепче держи! — раздался сдавленный шепот. Александр Сергеевич не успел удивиться. Он только начал оборачиваться на шум, и в этот же момент сознание провалилось во мрак.

Две пары рук подхватили обмякшее тело и поволокли его к забору.

— Бутылку давай!

— Так она же у тебя!

— Вот пропасть…

Тихий хлопок вынимаемой пробки.

— Рот ему держи… Да не дергай ты…

Жидкость с бульканьем полилась на лицо бесчувственного Александра Сергеевича. Заливая шейный платок и воротник пальто.

— Да всю лей, не жмоться!

— Не учи ученого!

Тихий язвительный смех.

— Потащили его.

— Тяжелый, гад…

— А портфель! Портфель его где?

— Выронил, должно быть… Поищи давай!

Захрустел ломающийся лед, раздалась тихая ругань.

— Да тише ты!

— Нашел!

— Давай, потащили…

— Здесь бросим.

— Да ну, околеет еще…

— Да и шут с ним. Подумаешь, напился пьяный, в луже поскользнулся, башку разбил.

— Не хочу я грех на душу брать, ты же знаешь…

— Тьфу, пропасть…

Неподалеку раздалась трель свистка городового.