Адепт Тёмной Луны

Глава 1

На горизонте отгорал закат. Последний ореол кровавым диском цеплялся за сухие зубья невысоких холмов. Под ними ниткой петляла тропинка, утекая куда-то в лес, названия которому местные так и не удосужились дать. Человек, ведший под уздцы страусовую лошадь, остановился у самой кромки леса, казавшейся в наступающей тьме жуткой чёрной стеной. Животное недовольно фыркало, переминаясь с ноги на ногу — дневной переход дался ему куда тяжелее, чем хозяину, который, постояв, двинулся дальше, потянув за собой строптивое животное. Шагал он размеренно, текуче, ни на секунду не сбивая темп. В мертвенном лунном свете то и дело мигало лезвие грубого топора, когда покрытый мхом валежник преграждал путь животному, начавшему спотыкаться едва ли не на каждом шагу. Наконец, не выдержав, птица протяжно взвыла и демонстративно уселась на землю, уложив голову на зелёную подушку из опавших листьев и кукушкиного льна*. Мужчина остановился, застыл над измождённым животным и одним движением вогнал топор глубоко в засохшее дерево. Не сказав больше ни слова, он молча снял с пояса кожаный бурдюк и, ухватив голову скакуна, принялся поить его. Птица глотала зелье охотно, даже жадно, и раздражённо курлыкнула, когда хозяин отнял чудный напиток.

— Больше нельзя, Сорро. — мягко произнёс он, почесывая млеющему животному бурые перья на голове. — Нам нужно продолжить путь. Сейчас отдохни. Силы тебе понадобятся завтра. Ла ведает, как далеко мы оторвались.

Птица нахохлилась, словно высказав недоверие. Оно и не мудрено — за прошедший день они проделали путь, который в ином случае делается за два полных перехода. Высказать своё возмущение этой безумной гонкой Сорро уже не успела — зелье взяло своё и она, коротко вздохнув, тут же безмятежно уснула. Человек, похлопав её по холке, пружинисто вскочил на ноги, словно и не было трёхдневного забега с Огненными Ястребами, загонявшими свою жертву всё дальше в глубь охваченных войной земель.

Сбросив на землю заплечный мешок, он с невероятной лёгкостью перешёл на быстрый шаг, вскоре оставив за спиной временный лагерь. Если торговцы не лгали, где-то должен протекать достаточно крупный ручей, пройдя вверх по которого можно наткнуться на деревеньку, где чтят давние законы гостеприимства, принимая всякого, кто попросит ночлега и миску похлёбки.

Ручей он учуял, а после и услышал — спустя полчаса напряжённой прогулки. Напряжённой, потому что привычно кишащий жизнью лес будто вымер. Даже сверчки — и те не заводили своих скрипящих концертов, лишь изредка разбавляя вязкую тишину испуганным попискиванием. Его опасения подтвердились, когда сквозь деревья до него донёсся запах старой крови. Первые нотки разложения, почти неслышные для человеческого нюха, неприятно резанули нос, заставив мужчину раствориться в тенях. Кто бы не уничтожил поселение — сделал он это недавно и достаточно шумно, чтобы распугать даже падальщиков, хотя, возможно, все они перекочевали на недавнее поле брани, где еды хватало на всех. При мысли о недавней бойне, мужчина чуть нахмурился — открывшаяся ему картина чем-то повторяла ту трагедию войны, что разыгралась в трети дня езды галопом отсюда.

Поселение раскинулось на большой поляне, рассекаемое журчащим лезвием ручья, резво несшим свои воды в реку. Увы, не только их. Взгляд путешественника коснулся тёмного разбухшего горба, слабо покачивающегося в такт течению. Труп. В слабом свете луны он приобрёл черно-зеленоватой оттенок, маслянисто блестя гниющими ранами. Во тьме никто не разглядел движений странника, но прохладный поток тут же отреагировал на жест заклинателя, легко подняв заключённое в водные объятия тело и бережно опустив его на измятую траву у берега. Заклинатель легким мановением воли отпустил воду, позволив ей привычно течь своим руслом, и принялся внимательно изучать несчастного.

Для таких как он — тьма не помеха, а союзник.

Бледноватый диск луны выхватил на секунду длинные тонкие пальцы, казавшиеся мертвенно бледными пауками, снующими по убитому с пугающей резвостью. Обыскав труп и не найдя ничего ценного, мужчина быстро потерял к нему интерес, успев отметить про себя, что бедолагу не просто зарубили, а прожгли в нём сквозную дыру, обуглив рёбра до угольной черноты. Остальные тела, так и не тронутые зверьём, находились в самой разрушенной деревеньке, из которой уцелела только пара приземистых халуп с земляной крышей.

Нападение было внезапным — многие жители были убиты прямо за своими занятиями, а те, кто попытался дать отпор подручным дрекольем, теперь голышом раскачивались на суках деревьев, глядя в пустоту ночи провалами выклеванных глаз.

Окажись здесь другой человек, он бы тут же дал дёру, когда мертвец произвольно качнулся (хотя ветра не было в помине), и уж точно этот кто-то не стал бы выбирать себе место для ночлега посреди покойников. Он уже приближался к зияющему провалу в стене, как вдруг остановился, мгновенно собрав на кончиках пальцев едва заметно подрагивающее водное лезвие. На самой границе восприятия едва слышно, словно дыхание, билось чьё-то сердце. Слишком слабо для здорового человека, но достаточно, чтобы погруженное в спячку тело не погибло, почти мгновенно позволяя атаковать слишком доверчивого или добросердечного человека.

Ни тем, ни другим он не себя не считал. В его руках хрусталём поблёскивали водяные клинки, запросто перерубавшие даже прочнейший метал, когда он неслышной тенью подобрался к предполагаемому месту засады. Холодный разум, уже просчитавший множество вероятностей, нашёл идеальное решение — спровоцировать незадачливого убийцу перед самым его логовом и покончить с ним одним быстрым движением до того, как его сердце успеет ударить в пятый раз.

План был обречён на провал с самого начала. Чуть позже он по привычке примется искать допущенную в умозаключениях оплошность и, не найдя таковой, спишет всё на случайность. Однако откуда выхолощенному в стенах святилища разуму было знать, что иногда «случайности» и «исключения» — всего лишь очевидная вероятность, которую не всегда замечаешь.

Сейчас же, глядя на распростёртое тело, нанизанное на обломок шеста точно бабочка, он подумывал о том, как порой Хозяйка Судеб любит пошутить. Увы, юмор этот выше понимания смертных и часто не несёт ничего, кроме едкой насмешки над их слепыми потугами управлять собственной жизнью. Особенно это заметно, когда в руки убийцы Она заботливо вкладывает чужую жизнь, чья нить должна оборваться по злой прихоти тех, кто сильнее. Вот только… ему не должно быть дела до чужой жизни, убеждал он себя, всё ещё не решаясь переступить порог разрушенного дома. Он ожидал увидеть на месте этого слабого стука что угодно и кого угодно, но только не тщедушное тельце девчонки на холмике из опаленной земли, словно преподнесенный Хозяйкой дар.

Одно движение — и жизнь потечёт привычным чередом, унося его поступок прочь в прошлое.

Один шаг — и назад дороги не будет.

Лез зашумел внезапно. Спящие великаны проснулись, стряхнув с себя немую оторопь, и поприветствовали его. Однако шелест листьев и короткий перестук веток не был порождением разгулявшегося ветра, как могло показаться постороннему. Ибо в шепоте рощи странник чётко услышал слова, произнесённые достаточно давно в том месте, откуда всё началось.

«Все мы ветви одного древа…»

«И от одного питаемся корня…» — одними губами ответил странник, вслушиваясь во внезапно обрушившуюся тишину, а после вновь взглянув на медленно умирающую девчонку. Память услужливо подсунула картины собственного прошлого, не забыв вернуть ощущение полной беспомощности и страха перед неминуемым, а также дрожь от голоса, ответившего на стоящий в его глазах вопрос. Почему. Ответ, который он тогда услышал, показался ему странным.

Теперь же — жутким.

— Да будет так. — Коротко произнёс он. Лезвия у рук дрогнули и плавно изменили свою форму, превратившись в два слабо мерцающих элипса, нежно обнявших ладони. Чувство подлинной силы бодрящей прохладой циркулировало по нему, готовое в любое время изменить форму и направление только по одному мановению воли. Хвала Луне он не обделён её милостью и сможет сполна вернуть долг, которого предпочёл бы не брать.

***

К Сорро он добрался уже далеко за полночь, когда ясный диск луны заслонили грозовые тучи. Где-то вдалеке трепетали лиловые молнии и грозно вздыхал ливень, медленно подбираясь к границам лесного царства. Внутреннее чутье, которое его почти никогда не подводило, настоятельно советовало забрать птицу с собой и укрыться в разорённом селении — стихия разбушевалась не на шутку. В какой-то мере он был рад этому: после таких гроз отыскать его следы станет невозможно даже для ищеек из Ястребов, а маги огня не высунутся без крайней нужды из тёплых палаток, только и делая, что кляня погоду.

Страусовая лошадь продолжала безмятежно спать в том месте, где он её оставил, нисколько не беспокоясь о новом соседе, облюбовавшем её бок. Уголок рта странника чуть дёрнулся — птиц-игуан он не жаловал, предпочитая ничем не выделяться, когда приходилось заглядывать в города. И если мужчина с раненой девочкой вполне мог сойти за вдовца, бежавшего с разорённых земель, то злопамятный пернатый попутчик привлекал слишком много внимания. Тем более, что чашу своего милосердия он, казалось, исчерпал почти до дна и теперь собирался избавиться от птицы.

Не удалось.

Попугай-игуана, почувствовав неладное, мгновенно проснулся, стрелой взлетев на дерево, и принялся жалобно скулить, переходя на низкие гортанные звуки. Странник коротко вздохнул и, мягко потрепав скакуна по шее, принялся рыться в притороченных мешках, пока проснувшаяся Сорро вяло крутила головой, изредка чихая, когда очередная тяжелая капля попадала ей в нос. Наконец, он извлёк плотную кругловатую лепёшку и, разломав на две части, скормил обеим птицам. Не обращая внимания на голодное рычание приблудыша, рвавшего пресный хлеб как злейшего из врагов, он молча направился к неприметной тропке, ведя под уздцы Сорро.

Вот теперь с него точно хватит. Никакой дух не посмеет упрекнуть его, что он пролил кровь животного по злобной прихоти сердца. В подтверждение его слов небо пересекла алая трещина, словно сокрушившая невидимую границу, удерживающую ливень в тяжелых свинцовых чертогах. Сорро гаркнула, косясь на хозяина чёрным глазом — мокнуть она не любила и не хотела, предпочитая отсиживаться под водным куполом, который хозяин поднимал только тогда, когда мир полностью заслоняла серая бахрома воды. Вопреки её ожиданиям, капли начали растекаться невидимой плёнкой, едва ли не сразу, как на них обрушился дождь, пока они не скрылись под прозрачной сферой воды, надёжно оберегающей их от непогоды.

Деревня ей не понравилась. Здесь тянуло гарью и смертью, сама земля пропиталась болью и страхом павших. Сорро дёрнула было узду, но рука хозяина властно прервала этот жест неповиновения в самом зародыше, заставив её идти дальше к неприметной норе под перекошенным зданием. Неразличимый взмах — и стены плывут морщинами грязи, открывая просторный зёв, ведущий в небольшую комнатушку с остатками мебели. Единственную уцелевшую лавку занимала девчушка, чьи родители, скорее всего, не были коренными выходцами из Царства Земли — её выдавали точёные, где-то даже острые черты лица и смолянистые волосы, волной разметавшиеся на тоненьком матраце, набитом соломой.

— Знакомься, Сорро. Девочка-неожиданность. — Глухо произнёс он. — Тебе туда.

Он коротко кивнул на невысокий холмик тряпок, сваленных в кучу в самом дальнем углу. Птица разочаровано шмыгнула и принялась укладываться на лежанку, то и дело задевая головой низкий потолок их убежища, в котором было скорее тесно, чем уютно. Сквозь щель, служивавшей им крохотным окном, изредка влетали брызги дождя, оседая на осколках древесины прозрачными жемчужинками, что тут же включались в хоровод водных шариков, бегущих между пальцев мага. Несмотря на усталость и подступавшую дремоту ему надлежало закончить начатое упражнение, и тут его внутренний наставник оставался непреклонен. Только когда между пальцами в безумной пляске переплелось почти две сотни капель, заклинатель прервал тренировку, сжав воду до крохотной сферы. Достаточно «развернуть» её в сторону противника чуть сбавив давление в одном участке, и вырвавшаяся струя навылет пробьёт одоспешеного воина. Одна беда — применять эту технику нужно буквально в шаге от противника, иначе толку от удара будет как от укуса комара-долгоносика. Последние, попрятавшись в щели перед дождём, уже начали вылезать, учуяв тепло и кровь и напрочь отняв сон.

Взгляд заклинателя ещё какое-то время буравил вращающуюся сферу перед глазами, нисколько не обращая внимания на копошащихся насекомых, что надоедливыми точками мельтешили в комнатушке. Так продолжалось несколько минут, пока апатично подрагивающий ком воды не взорвался на десятки тоненьких ледяных игл, в одно мгновение прервавших жизнь почти всех кровососов. Сдавлено пискнул ближайший к заклинателю, когда капля крови в его теле начала вырываться наружу под воздействием магии. Насекомые не умеют кричать, но сейчас, чувствуя, как нутро разрывает само себя под ударом чужой воли, крохотная искорка духа вопила в ужасе. Жизнь из него вырвали одним движением, оставив только скрюченную оболочку, что теперь с беззвучным стуком упала на грязный пол среди таких же высушенных тел.

В холодном взгляде мелькнуло удовлетворение. Идеально. Над рукой парили две сферы. Одна — сияющая белая, отсвечивающая мертвым ледяным блеском, и другая — тёмная, с угрожающим красным отливом. Вечный танец двух крайностей, ни одна из которых не ведёт к совершенству, хотя является его воплощением. Кулак сжался, сминая порождённую магией аномалию и обращая её в безвредное облачко слегка буроватого тумана, тут же отправленного прочь в окно. На незаметно подрагивающие пальцы он взглянул с отстранённым раздражением — так смотрят на инструмент, что недостаточно хорошо выполняет свою работу. Впрочем, всему своё время думал он, плотнее укутываясь в плащ. Если для улучшения навыков потребуется нечто большее, чем десяток-другой москитов — так тому и быть.

Глава 2

В лесу занимался серый рассвет. Призрачная мгла сочилась между деревьев, холодными объятиями касаясь каждой травинки. Где-то вдалеке одиноко ухнула птица, однако её клич утонул в безмолвии чащи, затерялся среди влажных руин. Стихия почти закончила начатое захватчиками, обрушив остатки домов и превратив их в кучи грязи и обломков. Над крышами немногочисленных уцелевших зданий курился сизый дымок, распространяя запах сыроватых дров и незатейливой похлёбки. Рядом с маленьким костерком переминалась страусовая лошадь, вдыхая крохи тепла, которые давал огонь. Медный котелок задорно дрожал, пыхая ароматным паром всякий раз, когда странник помешивал варево. Впервые за последние несколько дней ему удастся поесть горячего и плевать, что на маленький пир ушли остатки сушёного мяса и какие-то крохи съестного, завалявшиеся в сумке.

Бросив напоследок щепоть сушёных трав и последний раз перемешав, он аккуратно налил содержимое котелка в щербатую глиняную чашку. Зайдя в тесное убежище, милостью урагана почти превратившееся в пещеру, он тут же наткнулся на пару внимательных фиалковых глаз. Девочка, пусть и привыкла к полумраку, разглядеть его лица не могла. «И к лучшему» — заключил про себя он, осторожно присаживаясь возле неё. Каким бы могущественным не был целитель, после таких ран человек будет слаб, точно котёнок, и настолько же пуглив.

— Пей. — Без лишних предисловий, он протянул ей похлёбку.

Она хотела было что-то спросить, но едва не выронила чашку, плеснув горячей жидкости ему на руки. Тот даже не скривился. Аккуратно приподняв легкое тельце, он бережно поднёс посуду к серым губам. Девчонка пила мелкими осторожными глотками, то и дело морщась от резкого вкуса. Заметив, что её губы зашевелились в беззвучной благодарности, он быстро оборвал её.

— Не говори, дыши спокойно, по возможности — медленно. Мне удалось восстановить целостность лёгочной ткани, однако понадобится ещё несколько сеансов, чтобы исключить любую возможность осложнений. Никаких резких движений. Слева от тебя погремушка. Схватит нужда — дашь знать через неё. — На последних словах худое лицо девочки залила краска, и она непроизвольно отвернулась. — Через два часа отправлюсь на охоту и запру тебя здесь. Предвосхищая ненужные вопросы: первое, не могу сказать, выжил ли кто-нибудь. Второе, ты была найдена вчера, но с момента нападения прошло около полутора суток, поэтому то, что ты к тому времени была ещё жива — настоящее чудо. Третье, моё имя тебе ничего не даст. Я исполняю… чужую волю, и, когда ты окончательно поправишься, мы расстанемся. На этом всё.

Он поднялся, забрав чашу из слабых рук. Решения не скрывать правду он принял ещё вчера, когда обшаривал трупы в поисках ценных вещей, которые солдаты упустили. Однако мародёры поработали на славу — ему досталась пара десятков медных грошей да разодранный кулон с дешёвыми бусами. В конце концов, считал он, мёртвым ни к чему деньги, а выжившей девчонке — надежды, мол, где-то там есть отец и мать, что ждут не дождутся своё чадо. Таких, как она, тысячи — и все они либо оседают в крупных городах, добывая себе на жизнь самыми низкими занятиями, либо становятся разбойниками и бандитами, оканчивая жизнь на суку или в овраге. Оплакивают их, как правило, только вши.

При мысли о последних он твёрдо решил вымыть девчонку сразу же, как закончит с охотой и разделкой дичи, благо после вчерашнего лес понемногу начал приходить в себя и где-то в ветвях пару раз слышалось быстрое хлопанье крыльев. Подстрелить кого-то он не надеялся, но в его арсенале находилось средство куда мощнее трофейного лука, а потому голодным он спать не ляжет. Стоило подумать о еде, как живот скрутила болезненная судорога, напомнившая, что холить в первую очередь надо себя, тем более, что похлёбка в котелке уже остывала, явно теряя во вкусе.

До самого часа отбытия на охоту девчонка никак не давала о себе знать, безропотно принимая лекарства и питьё, только слабо попыталась сопротивляться, когда ему пришлось вынести её за пределы лагеря. Весь обратный путь она безмолвно плакала, чем вызвала у него нечто похожее на раздражение с примесью снисходительного понимания. Он знал по себе, как нелегко принимать такую помощь и какого чувствовать себя безвольным мешком мяса и костей, когда ещё в абстрактном вчера был в полном здравии. Однако без крайней нужды стирать за ней исподнее он не собирался.

На промысел он отправился чуть позже заявленного времени, предварительно проведя быстрый сеанс исцеления, чем снова поразил и смутил бедолагу. Попытка прикрыть «непотребство» закончилась для неё несколькими болезненными ударами костяшек пальцев в плечи, что вызвало паралич обеих рук.

— Никогда не мешай мне. Если что-то делается — это продиктовано необходимостью, а не прихотью. Поэтому, даже если придётся резать живого человека, и будет необходима твоя помощь — ты её окажешь. Даже если этот человек — ты. К твоему счастью, — поспешил успокоить её он, увидев, как бледное лицо стало почти белым, — едва ли сейчас придётся заниматься чем-то подобным. Паралич пройдёт через час, так что спи. Вернусь — накормлю. На этом всё.

Она явно порывалась что-то сказать, но, натолкнувшись на брошенный через плечо взгляд, проглотила вопрос, только беспомощно наблюдая, как связка досок закрывает вход. Затем снаружи раздалась возня и просветы в досках исчезли, оставив её одну во мраке. Безымянный, как Суин успела заметить, прекрасно обходился без света и, по-видимому, не собирался показывать ей случившееся, даже накрыв голову тряпкой, когда выводил её. И эта неизвестность пугала её не меньше, чем то, что и как он говорил. Слова об уничтожении деревни сперва повергли её в шок, заставив сердце раненой пташкой забиться в груди. Она не застала самого нападения. Все её воспоминания крутились вокруг резкого крика и оглушительного взрыва, швырнувшего её в какую-то бездну до того, как она упала, а дальше — звенящее ничто.

Против воли глаза сдавили слёзы, и она коротко всхлипнула, почувствовав, как засаднило в груди. Война всегда была где-то далеко за Каменным фортом, который солдаты врага никак не могли ни взять, ни обойти. По крайней мере, так говорил останавливающийся у его отца солдат. В такие моменты мать всегда велела ей отправиться в свою комнату, оставив разговор о войне мужчинам, хотя Суин была готова поклясться, что все эти беседы порядком её пугали. «В обороне нам нет равных» — любил повторять отец по вечерам, когда они собирались за ужином и речь плавно переткала в уже всем знакомое русло: «А не стоит ли переехать, пока не поздно?» Отец считал, что они всегда успеют, мать — что готовиться нужно уже сейчас, чтобы при первой же опасности покинуть деревню с самым необходимым. В конце концов, всё откладывалось до следующего раза, когда «узнаем свежие новости».

Жизнь показала, как они заблуждались. Боги, как они заблуждались!

Воспоминания о семье кнутом хлестали по остаткам её самообладания, давая выход так долго сдерживаемым слезам. Её уже не заботили предостережения страшного безликого мага, не волновала тупая боль в правом лёгком — весь её мирок сузился до тех счастливых и спокойных мгновений, когда они были вместе. И тем страшнее казалась мысль, что ничего из этого уже нет и, что ужаснее, возможно, не будет никогда. Суин гнала от себя эти мысли, однако они, словно стая голодных псов, продолжали рвать её разум, вызывая новый приступ плача, который она уже не могла сдерживать. Накопленные страдания выплеснулись одним сплошным криком, что время от времени проваливался до почти беззвучного стона, а затем снова взлетал на высоты, когда ей начинало не хватать воздуха. А потому она чуть было не задохнулась, когда на лицо ей выплеснули, казалось, целый чан воды. Нехватка воздуха вырвала из её груди хриплый кашель, пока чьи-то сильные руки удерживали её в одном положении. Когда её взгляд чуть прояснился, она с удивлением посмотрела на яркую щель в заваленном проходе. Переведя мутный взгляд на размытую фигуру рядом, она с примесью страха и облегчения узнала своего угрюмого спасителя.

— Признаю. Я ошибался. — Начал он, со звоном ставя ведро на пол и бросая ей какую-то тряпку. — Мне стоило добить тебя из милосердия, а не тратить время и ресурсы на лечение, если ты сама решила покончить с собой с помощью истерики.

Суин дрожала, слабыми руками вытирая остатки воды. Но озноб колотил её по иной причине. Голос. Он был до предела спокойным, словно скованная льдом река. И под этой толщей таилась какая-то пустая, зловещая бездна, в которой прямо сейчас шевельнулось что-то очень нехорошее. Злость. Однако злость эта была направлена не на неё, Суин, нет! Этот человек (и человек ли?) злился на что-то иное, что-то, что ускользало от её понимания.

— П-п-рос-ти-те, … госпо-д-дин. — заикаясь, пролепетала она, только зажмурившись, когда с неё стащили мокрое бельё и затем спеленали, точно ребенка, в сухие простыни.

— Избавь меня от беспомощных извинений. Моя работа испорчена. Не настолько критично, чтобы погибнуть от собственной глупости, но достаточно, чтобы потратить моё время и задержать здесь настолько, что шансы нас обнаружить становятся угрожающими. Разве не было сказано: «Не говори, дыши спокойно, по возможности — медленно»?

— Д-да, б-было. — Выдавила Суин, продолжая мелко дрожать, хотя тепло уже ласкало кожу.

— Вопрос не подразумевал ответа. Открывай рот только для приёма пищи. Если поняла — прикрой на секунду глаза… Приемлемо. Кричать можешь, если почувствуешь себя в разы хуже или если что-то будет угрожать твоей жизни напрямую. Всё остальное остаётся по-старому. На этом всё.

Суин чуть снова не всхлипнула, однако тут же одёрнула себя. Как бы унизительно не звучали его слова, сквозь них проглядывалось разумное зерно. И что намного хуже — последствия её затянувшейся истерики уже сейчас давали о себе знать ввинчивающей болью при каждом вдохе. Она не решалась пожаловаться, решив, что потерпит до вечера, но едва не вскрикнула от неожиданности, когда заклинатель мягко, точно кот, опустился рядом с ней. Однако теперь, казалось, в нём не осталось и следа от былого себя. Прикосновения, до этого больше похожие на ледяную хватку, вдруг стали лёгкими, словный лунный свет, и дарили успокаивающую прохладу – ту, что так жаждет измученный зноем путник. Девочка зажмурилась, отдаваясь новому чувству. Засевшие страхи медленно отрывались от души, словно комья грязи в проточной воде. В исцеляющем потоке растворялась гниль укоренившихся страхов; оставались только нежные касания огромной реки, заботливо уносившей её прочь от всех горестей и забот…

— Исцеляя дух, помоги телу справиться, и позволь ци течь своими путями. — Сквозь бесплотную глубину донёсся до неё обрывок речитатива заклинателя воды, но теперь в его голосе не чувствовалось и крохи былого льда, только успокаивающее журчания слов, чей смысл она уже не улавливала. Увы, чудесная невесомость пропала, оставив напоследок лёгкий бриз непередаваемо приятных ощущений. Сказка оборвалась всего одним взглядом. Колючим, изучающим, но только не добрым. Суин отвела глаза, предпочтя гору грязных тряпок этим тёмным омутам без дна.

Он ушёл, не проронив и слова, оставив её одну с запоздалой мыслью, что стоило поблагодарить его хотя бы кивком или взглядом. Ей всегда казалось, что она понимала людей и не совершала ошибок в общении с ними. В её деревне не было никого, с кем бы она состояла в ссоре — любой конфликт затухал как-то сам собой, не заходя дальше нескольких окриков, да недовольного хмыканья. Однако Безымянный был чужим, возвышаясь над её миропониманием ледяной кручей в поддёрнутой дымкой дали. Рядом с ним она непроизвольно сжималась до крохотного огонька под суровым северным ветром, по непонятной причине не задувшим его сразу.

Под свои раздумья она сама не заметила, как провалилась в сонную негу. Из объятий сна её вывела чья-то рука, до боли зажавшая рот, наряду с шумным щекочущим дыханием у самого уха. Где-то рядом раздался подозрительно знакомый писк — и Суин вяло начала понимать, что её вовсе не пытаются убить. Лёгкие, готовые вот-вот разорваться от сжигающего их крика, нещадно болели, но она заставила себя медленно выпустить воздух, вслушиваясь в непроницаемую темноту.

Снаружи однозначно кто-то был: сквозь заслонки доносились короткие переругивания, к которым присоединялись утробные фырканья каких-то животных.

— Да заткни ты уже эту скотину! — проорал чей-то озлобленный голос. — Или на мясо пусти.

Суин ответа не услышала, а на вопросительный взгляд в ту сторону, где, по её предположению, должен был сидеть заклинатель воды, тот почти неслышно прошептал:

— Солдаты Народа Огня.

По телу Суин прошла дрожь, которую так и не отнявший ладони маг точно почувствовал. На секунду Безымянный убрал руку, и она тут же втянула затхлый воздух. Тот ударил в нос сладковато-гнилостным душком, едва не вынудившим её расстаться с завтраком прямо в постели. Единственное, что сейчас её волновало — откуда доносится этот ужас и как дышать так, чтобы не хотелось выскочить наружу. Поэтому лёгшую ей на лицо тряпицу она приняла как величайший дар, тут же плотно прижав к лицу. Это едва ли спасло положение, однако Суин решила, что запах сырой тряпки предпочтительнее того, что забил собой всё помещение.

— Ни звука. — Прошипел в ухо заклинатель, пока она прилаживала маску к лицу. — Обнаружат — перекатывайся вправо и лежи там. Они здесь надолго не задержаться.

«Что захватчики здесь забыли, если уже побывали тут?» Эта мысль билась в ней, разгоняя по жилам холодную от страха кровь. Воображение рисовало красочные картины, как красная рука отодвигает нехитрую маскировку и перед солдатом открывается жалкая картина: маг воды почти без воды и слабая девчонка у его ног. А дальше обжигающая смерть или удушающее рабство. Ну или — и тут она не могла отказать своей фантазии — Безымянный запрятал в этой дыре пару бочек с водой и выбьет из них всю дурь, как только они сюда сунутся. Хотя, и Суин это прекрасно понимала, лучше бы их просто здесь не было. Ровно как и мерзкого запаха, забивающего нос и застревающего в горле тошнотворным комом даже сквозь маску.

Пока девочка предавалась своим размышлениям, солдаты подошли к их нехитрому схрону настолько близко, что она могла слышать почти каждое их слово.

— Вот же больные ублюдки. — Выругался кто-то, прервав резко воцарившееся молчание.

— Ястребы?

<tab>— Ясное дело! Ну, может… не, эти вроде далековато. Хотя…

<tab>— Так птички должны только сегодня-завтра в лагерь явиться! Вон, говорили…

<tab>— Ястребы — птицы вольные. Уйдут в глубокий рейд и ищи их потом с огнём с твоим «должны», «говорили».

<tab>— Торговки базарные! — гаркнул уже знакомый голос, — Бошек отрубленных не видели? Или на потроха не насмотрелись? Сказано — проверить всё, будет проверено всё. Даже, Ли, если придётся ковыряться по уши в дерьме.

<tab>— Ком-мандир, — чуть запинающимся тоном произнёс совсем юный голос. — Ястребы оставляют разодранные тела своих врагов. В таких вот… ямах, домах.

<tab>— Вот и убедись, солдат, что это так. Слава Ястребов обгоняет своих хозяев. Ли, Сайго, проверьте этот дом, затем, те развалюхи по левую сторону… улицы. Ищите неровности, свежую землю, следы от костров, дерьмо скотины. Короче, всё, чего здесь быть не должно. В домах могут быть подвалы. Их проверить. Кайро, просто подумаешь о выпивке — и будешь чистить выгребные ямы неделю. Трупы собрать в центральном здании. Потом — сжечь. Джаи, Джонг, обыскать развалины по правой стороне. Остальным — взять деревню в кольцо. Выполнять, желтомордые.

Суин тихо застонала. Запах сдавливал горло горькой удавкой, а с каждым ударом топора, из-за которых содрогалось дерево, становилось дурно вдвойне. Маг же, напротив, сохранял поразительное спокойствие, будто его совсем не волновало, что они оказались в ловушке, а ведь железное позвякивание топора звучало уже над самой головой.

Влажный, чавкающий хруст сминаемых костей заставил её невольно содрогнуться. В памяти всплыл мясник Хао, разделывающий тушу свиньи огромным ножом, а также запах выпущенных на воздух внутренностей, которыми разило за версту. Только в её деревне не стало крупных животных, почти сразу после переезда. Понимание происходящего обрушилось на неё вместе с новым ударом топора, повторившим звук и воскресившим в памяти тот ужас и отвращение, что она испытала.

— Вот же срань! Тьфу. — За стенкой послышалось яростное сплёвывание, а затем кто-то начал судорожно полоскать рот.

— Охоч до новых ощущений? — ехидно поинтересовался гулкий бас и Суин тут же представила себе его обладателя — огромный детина, за которым легко укроется средненький бычок.

— Пошёл ты! Кха, ну и запах.

— Ты б рот пошире открыл — узнал какого на вкус… Привыкай, мелкий, к работе во благо своей страны. Но на морду напяль что-то и рот не разевай.

— У меня труп в завале был. Голову ему расквасил. Дерьмо, весь в этом…

— Это не дерьмо ещё, парень, — со знанием дела протянул его собеседник, хэкая на каждом взмахе, — дерьмо будет, если нас погонят на зачистку, а там грязоеды… Сверху!

Последнее слово он проорал так, что услышала его не только Суин, но и все солдаты в деревне. Только в отличие от его напарника, она не видела, как отсыревшая балка, поддерживающая скат крыши, вдруг охнула и с надсадным звуком подломилась. Она не видела, как безусый мальчишка широко распахнутыми глазами смотрел на несущуюяся на него массу влажной земли и острых обломков деревянного каркаса. И ни одна живая душа не могла знать, что несчастный Ли кричал, не в силах вытолкнуть из онемевшего горла и звука, ибо в тот роковой момент его тело ему не принадлежало.

По спине Суин пробежала слабая дрожь от удара, а мгновеньем позже грохот звоном отозвался в ушах. Снаружи тут же что-то закричали, им надрывно подвывал ещё живой Ли. Не успела Суин оправиться, как где-то прогремел не то взрыв, не то камнепад. Послышалась отборная ругань и земля вновь застонала от удара. Влажная маска соскочила от тряски и Суин тут же скрутилась в рвотном позыве, вжимая тряпицу в лицо и стараясь не вдыхать отравленный воздух. От него уже раскалывалась голова, а съеденный завтрак грозил не только испортиться прямо в желудке, но и немедленно покинуть его, стоит только перестать сглатывать мерзкий ком, гуляющий по горлу вверх-вниз. Она посмотрела на то место, где должен был находиться маг, однако там стояла молчаливая тень, сквозь крохотные, толщиной с волосок просветы, рассматривающая творящийся снаружи хаос.

А посмотреть было на что.

<tab>Последние бомбы, доставшиеся ему вместе с луком слишком самонадеянного Ястреба, сделали своё, в прямом смысле, чёрное дело — наполовину каменное здание, больше других уцелевшее в недавних событиях, нашло свой конец. Огромной силы взрыв одной вспышкой расколол непрочный фундамент, мгновенно убив неосторожного солдата и тут же вызвав обрушение стен. Стоящие рядом вояки не увидели ни самого взрыва, ни гибели своего товарища — только летящие камни и ползущие на них остатки здания, что грозились похоронить их под тоннами камня и породы.

<tab>Конечно, будь солдаты опытнее, они с лёгкостью заметили бы закопченные бока некоторых булыжников, улетевших дальше, чем того можно ожидать от магии, но в шестнадцатом отряде людей, побывавших в настоящем бою, попросту не было. Единичным исключением был командир, что пытался привнести в напуганное стадо хоть какое-то подобие порядка, а заодно понять — что же произошло и как реагировать дальше. Пинками, матом и угрозами ему удалось привести в чувство запаниковавший десяток, когда из леса донёсся утробный звук боевого рога. Спустя минуту ему ответил второй, потом третий. Это окончательно добило боевой дух солдат. Он уже хотел проорать «Стоять!», однако понял, что в этом просто нет необходимости. Никто не побежал. Вспотевшие руки сжимали древки коротких копий, ища в них стремительно исчезающую уверенность. Бледные лица смотрели на его шрамы, пытаясь словить малейший намёк на приказ, чтобы в его исполнении хоть на секунду избавиться от пожирающего изнутри чувства страха. На него смотрели мальчишки, из-под скорлупы юношества которых уже проглядывали первые черты настоящих воинов.

Прикажи он — и они останутся здесь. Навечно. Ничего не изменится для войны и армии. Только двадцать шесть семей лишатся своих сыновей. Трое — отцов и мужей. Всё как обычно. Он глубоко вдохнул. Как и всегда перед отдачей приказа, будто ища в этом вдохе то мужество, что позволяло ему отправлять и вести на смерть.

«Занять круговую оборону!» — непреклонно велел устав; голосом, которым он говорил всякий раз, когда должна пролиться кровь. Но произнёс он совсем иное:

<tab>—Рядовой Джаи, где…? — обратился он к плюгавому юнцу, что тут же сгорбился от вопроса, опираясь всем тело на копьё и мелко трясясь. — Ясно. Сайго, докладывай.

Здоровенный амбал Сайго, что легко гнул железные прутья в кренделя, только процедил сдавленно:

— Рядовой Ли попал под завал. Он жив, но достать его не получится. Кайро погиб сразу, как только вошёл в каменное здание. Джонг убит камнем. Джинг, — он механически провёл по лицу, размазывая остатки бурой массы по щеке, — погиб.

— Маг земли?

<tab>— Нет… Не знаю, не уверен, господин. Если да — нас прекратили атаковать сразу после диверсии. Я его не видел.

«Четверо, — пронеслась мысль, — если считать Ли, которого придётся добить»

— Отряд. — Повторный звук рожка раздался ближе, однако как-то дольше обычного. — На север. Сайго – Ли на тебе. Выполнять!

Он не рассуждал, совершал ли он ошибку, отдав приказ об отступлении, практически — бегстве. Его волновало только то, успеют ли они добраться до чащи до того, как их настигнут. Вокруг него метушились солдаты, вскарабкиваясь по четверо на спины носорогов и тут же направляясь на край деревни. Кто-то попытался оттащить погибших, но одного окрика хватило, чтобы смельчак тут же рванул на спину своего ревуна. За ним последовали оставшиеся. Последним шёл Сайго. Глядя на его неровную походку и трясущиеся руки, командир мысленно ему посочувствовал. И не потому, что знал, как невыносимо в первый раз лишать жизни своего напарника и товарища. Знание было мёртвым звуком, выхолощенным до пустоты.

«Нам не стереть это со своих рук, Сайго. Мы может только пытаться прочувствовать муки, через которые они бы прошли, чтобы заглушить собственные. — Беззвучно утешал своего неофициального заместителя человек, которого все за глаза называли Носорогом. — Мы можем только надеяться, что нам не придётся повторить их судьбу, а если так станется – отвернуться, зажмуриться, чтобы наши глаза не выжгли в их душе клеймо, которое они пронесут до своей могилы».

Они покинули разрушенное селение через несколько минут после тревоги, оставив потенциальным мстителям только пустующие развалины да несколько трупов. Возникшая было мысль отправить разведчика тут же оказалась задавленной более «весомыми» доводами — в летучие отряды набирали опытных следопытов и безжалостных вояк, а в его отряде не было никого, кто обладал достаточными навыками маскировки, чтобы тягаться в этом с мастерами земли. Находясь уже далеко за лабиринтом северной чащи, он бросил последний взгляд в сторону укрытой лесом деревни, проговаривая про себя слова, которые напишет семьям погибших — ещё один маленький груз, который он перекладывал на других.

Дёрнув поводья, он погнал свой отряд — как можно ближе к ближайшей заставе и как можно дальше от очага человеческого горя, крохотной каплей теряющегося в бурлящем океане, в котором он уже провёл тридцать лет своей жизни.

Рука потянулась почесать шрам, что тянулся от виска к подбородку и терялся в острой чёрной бородке, выгибающейся подобно рогу. Короткое и болезненное напоминание о том, что однозначность установок в войне, где ты захватчик — удел слепцов, глупцов или фанатиков. «Мы встретимся на поле брани», — прозвучали когда-то слова, брошенные человеком… очень близким человеком. «Всё останется, как есть, и мы запрёмся, как земляные царьки, в собственном уютненьком мирке, либо изменим. Изменим всё. Изменимся все. Ты либо примешь это, либо мы встретимся на поле брани…».

Они не разу не виделись с тех пор, однако от того битва между ними не перестала быть менее кровопролитной. Как сказал один древний мудрец из его народа: «Нет битвы более разрушительной, чем та, что идёт внутри нашего сердца». И он проигрывал эту битву самому себе.

Когда вдалеке показались ворота лагеря, в нём вновь проснулось чувство, серными парами отравляющее душу. Чувство непонятной тревоги и неудовлетворённости, бессильной злобы и чего-то ещё, чьё дыхание было неуловимым, но не менее разрушительным, ржавым налётом осело где-то глубоко, заскрежетав по стене его воли. И мерзко завыло, когда глаза различили на алых воротах чёрный символ пламени, въевшийся в память и ставший частью этого мира, что медленно обращался в пепелище.

И те, кто сейчас стоял у ворот, делали всё, чтобы мир превратился в него как можно скорее.

<tab>Он знал каждую деталь их экипировки: от драконьих мангустов, глядящих на отсветы пожарищ немигающим взглядом янтарных глаз, до красно-коричневых куяков и стилизованных под ястребиные головы шлемов — достаточно, чтобы в них легко узнавался символ, однако не терялась функциональность. И, конечно, главный элемент их образа — снисходительно презрение, сочившееся из каждого движения и въедающееся в кожу до зуда.

Чуть заметный кивок при встрече, как бы говоривший: я бы предпочёл тебя не замечать, но правила превыше отвращения. Носорогу понадобилась вся его выдержка, чтобы, поравнявшись со всадником, не заехать по наглой усатой роже. Во-первых, ещё до того, как он успеет замахнуться, его прошьёт десяток стрел — и плевать, что совсем рядом дозорные и его отряд, а во-вторых…

— Капитан Шуан! Разрешите говорить.

...всё же не пристало встречать родного сына подобным образом спустя почти пять лет разлуки.

Глава 3

Протяжным стоном отдался в руинах далёкий рёв убегающих носорогов, погружая деревню в мёртвый покой и тишину. Хотя царящая в таких местах тишина — это не отсутствие звуков, а неразличимая какофония шумов, в которой легко может затеряться шорох шагов и шелест листьев, что прилипают рыжеватыми лоскутками к сожжённым скелетам домов и рябыми пятнами остаются на трупах, часть из которых свалена в центре, а часть — наблюдает за разрушенными домами мёртвым взглядом с высоких деревьев.

Но тишина оставалась недолгой гостьей в этом месте. Под невидящим взглядом мертвых стенка одного из домов вдруг вздрогнула и тут же с резким сухим хлопком взорвалась осколками дерева и комьев грязи, открывая тёмный зёв нехитрого убежища. В проёме тут же показался мужчина в грязно-сером плаще и с натянутым на голову капюшоном. Рывком вытащив свёрток, он тут же развернул наспех собранные пелёнки, выпуская девчонку из суконного плена. Пошатываясь, та на четвереньках поползла прочь, по дороге стягивая с себя маску.

Только оказавшись на разрушенной улице, она позволила себе сделать вдох и тут же зашлась в приступе кашля. После заточения, длившегося невесть сколько часов, свежий воздух врывался в грудь ледяным нектаром, разом смывающим удушье, но оставляя после каждого вдоха гнилую нотку смерти. И тем не менее, она жадно вдыхала его, пытаясь отползти как можно дальше от чудовищного места, но сил ей хватило ровно на то, чтобы ничком лечь на первой же земляной насыпи, в которую превратилась обвалившаяся крыша.

Суин вдруг вспомнила надсадный звук стонущего дерева, короткий крик и удар, сотрясший землю. Опасливо покосившись на завал, она, памятуя о том, что где-то здесь может валяться труп, осторожно отползла назад. Когда вокруг неё сомкнулась пара уже знакомых рук, она чуть вздрогнула — скорее по привычке, чем от неожиданности. Всякий раз, когда Безымянный дотрагивался до неё, по телу проходила какая-то прохладная волна, заставлявшая кожу непроизвольно покрываться мурашками, оседающими тревогой в том месте, где касались его руки. В нём неуловимо чувствовалось что-то чужое, затаившееся под маской привычного. Что-то, что роднило его со странным событием её детства, когда, глядя в маленький пруд под полной луной, она, в отличие от стайки других ребятишек, увидела не серебреное блюдце ночного светила, а что-то совсем другое, настолько же непонятное ей, насколько и знакомо-забытое. Суин подтянула под себя коленки, обхватила их руками и внутренне сжалась. Тогда она ничего не сказала матери, однако та всё равно как-то узнала об этом, хоть её друзья и клялись, что ни словом не обмолвились о произошедшем.

Девочка мотнула головой. Всякий раз стоило вспомнить о матери, об отце, о друзьях, как в неё словно впивались ржавые зубья, рвавшие до боли в груди. Но теперь…Суин растеряно захлопала глазами, подтягивая слабое тело на руках, и кое-как прислонилась к стене. На месте прошлых переживаний царила… тишина. Вся её прошедшая жизнь вдруг обрела какую-то противоестественную ясность и последовательность; впрочем, она была не набором ярких воспоминаний, что эхом отзывались в душе, а кем-то рассказанной историей, не вызывающей ничего, кроме усталого зевка. Суин растеряно моргнула, даже не обратив внимание на приближающегося Безымянного. Она было попыталась обратиться к пережитой боли, растеребить старые раны чтобы просто удостовериться, что в глубине её души есть не только равнодушная отстранённость, но… ничего. Пусто. Почувствовать что-то ещё она не успела. Подбородок резко дёрнулся в железных пальцах, и перед ней возникло его лицо.

— Смотри в глаза. — Властно приказал голос, вдруг обрётший пугающую глубину.

И Суин посмотрела.

Её мать говорила, что сквозь глаза можно увидеть то, что скрывается за человеком, понять, каковы его мотивы, узнать, чего жаждет его душа. Суин относилась к этому как к сказке, на вроде тех, что стоит избегать маленьких чистых прудов, окружённых буйной растительностью или тёмных подземных озёр, ибо оттуда может вынырнуть Тот, Кто Носит Чужие Лица. Однако мифическое чудище всегда оставалось непонятной сказкой, в отличие от того, кто стоял перед ней.

И всё же, повстречай она это чудовище, она была уверена — у него были бы ЭТИ глаза и ЭТО лицо. Бледное, как иней, и словно бы высеченное искусным резчиком изо льда – такое же холодное и упрямо-равнодушное. И на этой безжизненной пустоши, чуждой человеческим страстям, застыли две тёмные бездны. Глаза, смотревшие на неё, были иссиня-чёрными, ещё более темнеющими к зрачку и в этом взгляде, непроницаемом, как океанская пустота, читалось нечто, что заставляло её инстинкты буквально вопить о бегстве. Все её переживания и сомнения вдруг обрушились каскадом тёмной волны, пробрав до костей, и затем провалились в невесомое ничто, оставляя только затухающий отблеск чего-то светлого, спускающегося прямо к ней из, казалось, давно позабытого прошлого…

Краски мира вернулись одной ослепительной вспышкой, тут же истлев до состояния пастельных сумерек. Она вновь полулежала, прислонившись спиной к стене, однако вместо жуткого лица-маски на неё смотрела любопытная мордашка её питомца.

— Вей! — слабо улыбнулась она, потрепав попугая-игуану по холке. Тот радостно защёлкал что-то на своём птичьем, под конец тирады повернув голову в сторону её опекуна. Безымянный же как ни в чём не бывало стоял чуть поодаль, наблюдая за прибывающими солдатами, почти сливающимися в полумраке с лесом. Суин обеспокоено посмотрела на него, пытаясь угадать, что же он предпримет. Заметив на себе взгляд, он, не поворачивая головы, быстро заговорил:

— Я Фанг, торговец сладостями из Восточного предела. Приезжаю сюда не часто, причина — я родственник твоего дяди по отцу и раз-два в году приношу с собой письма. Прибыл за два дня до нападения. Твоя любимая сладость — дженомитовая крошка и леденцы из неё. Любимый цвет — синий. Ты родилась на пятый день второго цикла весны. Запомни это и именно так отвечай на вопросы, если нас разлучат, а тебя заставят говорить. В остальном изображай измождённую напуганную девочку, говори мало, лучше — молчи и стони. Теперь заползи в какую-то дыру и сожмись до комочка. Жди, пока тебя найдут. На этом всё.

Суин не успела ничего спросить или хотя бы удивиться этой речи, как расслышала топот множества ног. Скрючившись, она юркнула в ближайшую дыру, спрятавшись в чьём-то перевёрнутом сундуке с остатками одежды. Попугай-игуана, решивший не терять больше из вида свою хозяйку, последовал за ней, деловито заглядывая в каждую щель и копошась в осколках посуды, в обилии разбросанных по всему помещению. «Ищет съестное», – вяло подумала она, но куда больше её мысли занимали слова «родственника». Смысла в этой лжи она не видела, ведь даже ей понятно, что деревня в руках своих же солдат, которые и должны оказать им помощь. Жизнь, однако, поспешила в очередной раз напомнить, что на мнение девочек, не вылезавших из своей норы годами, ей плевать.

— Брось копьё и назовись. — Голос, раздавшийся буквально в десятке шагов был резким, скрипучим и до чесотки неприятным. Суин обратилась в слух, стараясь уловить ответ «Фанга» и с трудом смогла разобрать лишь сдавленное «прошу». Контраст с тем, как он разговаривал до этого, был настолько разительным, что от удивления она даже привстала, тут же треснувшись макушкой о край крышки. Поморщившись, она забилась поглубже в сундук, продолжая вслушиваться в разговор:

— Бо, Хао, проверьте нашего «торговца». Остальным — прочесать территорию.

— Но, господин! Нам нужна помощь! — вяло попытался отнекиваться тот, попытавшись ухватиться за уздцы, за что тут же получил древком под колено. Сдавленно ойкнув, «Фанг» рухнул на землю и покорно принялся ждать, пока два воина спешно его обыскивали. Вскоре, на землю перед командиром с металлическим звоном плюхнулся столбик мелких монет, перевязанных нитью, пара мятых бумажек, которые, по словам «торговца» были письмами, какие-то дешёвые бусы на шнурке и коробочка с дженомитовыми леденцами синего цвета. Последняя находка вызвала удивление даже у командира. Подобное лакомство было не из дешевых, тем более, сейчас, когда несколько месторождений оказались на захваченной территории. Хмыкнув, он спешился, жестом велев поднять «торговца» на ноги.

— Возможно, ты говоришь правду, купец. — Начал он, увидев, как напрягся в дюжих руках пленник. — Но… назови свою деревню, как давно ты сюда приехал, имя старосты, имена детей твоего ближайшего соседа и когда день рождения твоей матери… Вопросы посыпались на торговца как камнепад, и тот секунду только ошалело смотрел на своего пленителя, вжав голову в плечи. А потом начал отвечать, иногда сбиваясь с дыхания и нервно моргая всякий раз, когда перед его носом проносилась глыба размером с голову. Командир повторил вопросы, задав их в ином порядке и добавив несколько уточняющих, однако всё с тем же результатом — Фанг нервничал, сбивался с мысли, но продолжал повторять одно и тоже из раза в раз. На последний вопрос: когда произошло нападение и кто за него ответственен, он затруднился ответить, сказав, что во время нападения был в здании вместе девочкой, из-за чего и спасся. Булыжник с грохотом опустился на землю у самых ног торговца, брызнув на того крошкой грунта и заставив отпрянуть. Дав знак своим людям, он развернулся спиной к пленнику, бросив на землю коробку с леденцами, тем самым, ставя точку в допросе. Выудить из него хоть что-то полезное не удалось. Подбежавшего к нему воина он встретил привычно хмурым взглядом.

— Что ещё? — Тао нашёл девочку. Спрашивала этого. — Короткий кивок в сторону торговца, который уже пытался заговорить с кем-то из его бойцов, хотя явно его побаивался.

— Мы допросили её. Суин. Многое не вытянули, ей явно больно говорить. Сказала, что он заезжает сюда редко, но всегда привозит её сладости… леденцы, кажись. Работает листоношей и торговцем где-то на востоке, точнее назвать не сумела. Я сдал её на попечительство Тинг.

— Леденцы синие? — вдруг спросил командир, резко остановившись. Взгляд ядовито-зелёных глаз впился в лицо адъютанта.

— Что? — растерянно моргнул тот.

— Леденцы. Синие? — чеканя каждое слово, повторил он.

Адъютант неуверенно кивнул. На секунду взгляд командира чуть потеплел, и он посмотрел на подбегавшего к Суин торговца уже без той презрительной злобы, что охватила его, когда он впервые увидел этого Фанга. По крайней мере, приятно хоть иногда ошибаться в людях, размышлял он, вытаскивая из перекидной сумки небольшой свёрток. Погладив шею скакуна, он направился к купцу, вовсю расспрашивая о чём-то Тинг. Та, найдя отдушину для своей болтливости, всячески ему потакала в этом деле, напрочь забыв, что ещё совсем недавно здесь хозяйничали солдаты Народа Огня. От одной мысли о последних приподнятое настроение тут же улетучилось, и когда он вручил, или точнее, всучил свой подарок в руки опешившего Фанга, то не произнёс ни слова, хотя уже заготовил несколько фраз. Торговец растеряно поблагодарил его, но он даже не стал его слушать.

Оперевшись о край сломанной балки, он молчаливо наблюдал, как его люди стаскивают останки погибших в одну могилу. Это место смердело смертью, смердело войной и ублюдской жестокостью неуловимых Ястребов. Когда они услышали сигнальный рожок, в сердце каждого воина загорелась надежда, что вот он — шанс поквитаться с ненавистным врагом, однако они опоздали, только и сделав, что спугнули стервятников. Его до сих пор мучил вопрос — кто подал сигнал пропавшего отряда «Зелёного знамени», пусть неровно и надрывно, ниже чем следовало, словно из последних сил, но до ностальгической боли верно? Мягкая ладошка дотронулась до его лопатки, заскользив ниже по спине. Ему не нужно было даже оборачиваться, чтобы узнать стоящего за спиной. Во всём отряде только один человек мог позволить себе такое.

Тинг.

Маленькая женщина с копной задорно торчащих в разные стороны каштановых волос смотрела на него с детской непосредственностью, мягко и чуть виновато улыбаясь. — Это не они, Лу. Но даже так, мы сегодня сделали доброе дело. Возможно, впервые за всё это время.

— Она посмотрела на Фанга, бережно взявшего на руки девочку, и улыбнулась чуть шире. На худых бледных щеках заиграли ямочки, а голос стал совсем уж тихим.

— Быть может, им повезёт больше…

— Повезёт. Торговцы до омерзения живучи. А нам нужно выдвигаться. – Сухо отрубил он, с неохотой убирая руку Тинг. — Стервятники наверняка основались где-то неподалеку, раз решили нагрянуть сюда. Пощипаем их немного.

— Ты неисправим. — Вздохнула она, легонько ткнув кулачком по пластине доспеха.

— Война неисправима, Тинг. Если ты не подчиняешься её правилам, ты погибаешь. Тебе-то этого не знать. Не всем везёт, как этим. — Он указал подбородком на удаляющиеся фигуры двух спасённых, а затем развернулся к стоящим на почтительном расстоянии воинам. Те, кто не следил за лесом, старательно делали вид, что каждый из них поглощён своим занятием и нисколько не замечает неуставного диалога. Усмехнувшись себе в усы, Лу хотел было уже объявить сбор, как перед ним будто из-под земли вырос адъютант.

— Что ещё? — в привычной для себя манере спросил он, однако разочарованно-апатичный настрой сдуло как туман, когда паренёк доложил:

— Командир! Центральный дом взорван. По словам Тао, кто-то расширил щель между полом и стенами, пробил ниши в ключевых опорных точках и заложил бомбы так, чтобы взрыв был направлен внутрь фундамента, из-за чего здание рухнуло как… — Адъютант замешкался, пытаясь подобрать слова и перевести дыхание.

— Как будто это сделали маги земли. — Закончил за него командир, покосившись в сторону торговца, баюкающего на руках девочку. За ворот словно вылили ушат холодной грязи, скользкой сыростью расползшейся по телу. Двое уцелевших в один голос твердили, что не выбирались из убежища как минимум сутки и оснований им не верить почти не было. С другой стороны, между появлением стервятников и нападением прошло немало времени, во время которого чудом выжившая парочка была предоставлена самой себе. От мыслей и вариантов, заполонивших его голову, захотелось что-нибудь сломать, чтобы хоть как-то унять мерзкое чувство, что затопило каждый уголок разума. Лу сжал кулачище и задумчиво потёр костяшками лоб, пытаясь удержать при себе приказ трясти торговца и девчонку до тех пор, пока они не вспомнят даже предродовые муки.

— Тинг… отправишься присмотреть за ними, когда они учалахают отсюда. — Наконец, произнёс он. — На Лао ловушки. Сбор через пять минут. Выполнять. Он резко развернулся на пятках, молча пройдя мимо помрачневшей женщины. Она прекрасно знала, что спорить не только бесполезно, но и попросту вредно. Однако её свободолюбивая натура всё равно противилась приказу, прекрасно осознавая, что вскоре они помчаться дальше, разнося смерть в каждый уголок захваченной территории, мстя за павших и умножая их число в бесконечных стычках, лишь изредка останавливаясь в таких вот местах, где такие же, как и они — потерявшие всё и готовые на всё — присоединяться к ним, чтобы продолжить этот вечный круг. Тинг вздохнула и направилась к страусовой лошади. Торговец покинул их, только когда передовой отряд вернулся, радостно потрясая копьями. В тусклой полутьме леса никто не смог бы разглядеть пятен свежей крови на концах остриев, но притороченная к седлу голова в рогатом шлеме яснее любых слов сообщала, что «охота» была удачной. Тинг отвернулась, не желая смотреть на варварский, по её мнению, ритуал. Первый раз, когда голова вражеского командира оказалась насажена на заостренный шест, её чуть не стошнило. «Око за око» — так сказал Лу, поддерживаемый возгласами тогда ещё многоликой толпы.

«Да, — думала Тинг, окинув взглядом раззадоренный кровавым действом отряд, прежде чем скользнуть в объятия леса — раньше нас было больше. Кто остался из тех, кто подобрал её тогда обожжённой, забитой до полусмерти? А сколько из них уцелеет в следующей схватке?» Однако мысли о прошлом мгновенном растворились в душноватом море влажной листвы и в коротких перекличках редких птиц. Листья, жидкими островками разбросанные под кустарниками и на тропинках меж мощных стволов, иногда скрывали глубокую цепочку отпечатков ног — любой опытный следопыт сразу бы понял, что человек явно тащит что-то или кого-то на спине. Тинг вспомнила, как перед уходом Фанг приспособил огромную корзину под носилки для девочки и, наспех подлатав дыры тряпьём убрался прочь — подальше от опьянённых жарким вином из горечи и острой потребности в насилии. И женщина едва ли могла его винить — в конце концов, простому торговцу, хорошо если перебивающемуся с меди на серебро, не пристало долго водиться с теми, кто привык проливать кровь чаще, чем пить воду.

Ровно, как и бесследно исчезать.

Тинг натянула поводья, заставив скакуна недовольно всхрапнуть. Следы обрывались. Просто, без изысков и каких-либо попыток сбить следопыта с толку. Женщина спешилась и даже вернулась назад, теша себя мыслью, что Фанг где-то провёл её, свернув за какой-то куст, но, даже попытавшись отыскать затерявшиеся следы, она неизменно возвращалась к сетке переплетённых корней покосившегося лесного гиганта и к двум впадинам, нагло зияющим прямо в десятке шагов от огромного ствола.

— Ну не допрыгнуть до ствола с такой ношей. А запрыгнув, куда деваться? Ствол гладкий. — Пробормотала Тинг. Стоило пройти чуть дальше, где листья лишь изредка закрывали землю, как путь пересекала широкая рана оврага, дно которого ещё блестело от влаги и уж точно сохранило бы отпечаток, даром, что листвы здесь немало. Тинг хмыкнула, привычным движением убрав непослушную прядь за ухо. Изначально она восприняла приказ Лу как ещё одну попытку убрать её с глаз долой от всего того, что потом будет разъедать её изнутри кошмарами и муками совести, или же попросту уберечь от зазубренных стрел всадников народа Огня, но теперь она всё больше сомневалась, что торговец так уж прост и робок, как хотел показаться, и, что вероятно, сомнения Лу имели если не основания, то право на существование.

— Кто же ты на самом деле? — обращаясь к кроне многовекового дерева, спросила она, словно там находился её собеседник. Ответом ей послужил долгий вздох ветра, застрявшего в широкой листве. Против воли она вдруг улыбнулась. Не робкой, усталой улыбкой, словно дырявой ширмой прикрывающей всю неприглядную наготу из накопленной боли, а той, что встречают край огненного диска после затяжной бури. Той, с которой смотрят на старый ларец, без особых надежд, однако с каким-то трепетным ожиданием чего-то невероятного, но тёплого и такого нужного.

Тинг подставила лицо слабому порыву, исчезнувшему так быстро, что любой другой засомневался бы, не почудилось ли ему это движение воздуха. Её догадка была фантастической, почти нереальной, но от этого ещё более желанной. Под ногами зачавкала грязь, когда она подошла к оврагу. Здесь воздух не так задыхался в непроглядных чащобах и не терялся в густых кустарниках, почти свободно летя куда-то вдаль. Она знала, что он её не услышит, что, скорее всего, он уже далеко, но в ней накопилось столько слов, которые она хотела сказать, и ей столько нужно было поведать, что дай она себе волю, этот поток бы не скоро иссяк. Однако она сказала всего четыре:

— Доброго пути и попутного ветра.

Зашумевшей за спиной всеми ветвями великан вызвал у неё ещё одну улыбку. В отряде всегда помнили эти улыбки, мягкие и обезоруживающие, и никто никогда не видел её проливающей слёзы. Но видел лес. Видел, как уже уезжая прочь, блестящие от влаги глаза бросили долгий пронзительный взгляд на дерево, под которым оборвалась цепочка следов, возможно, самая важная в её жизни. Умей деревья говорить так, чтобы их могли слышать люди, они поведали бы Тинг, что её ощущения не совсем обманывают её, что брошенные слова достигли адресата и что в тот бесконечно долгий миг её взгляд не остался без ответа.

Но в нём не нашлось бы того, что она так искала.

— Во мне не осталось ничего, что я мог бы отдать другим, маленькая женщина. — Возвращая далёкий взгляд, произнёс Безымянный.

Он видел её неказистую фигурку на другом краю оврага, скрываясь в густой растительности, и резанувшая по духовному восприятию боль теперь отдавалась во всём теле. Именно поэтому он не любил густых лесов, чьи корни переплетаются с корнями Древнейшего, даруя возможность видеть людей в глубине их переживаний и самому ощущать их. Оставался лишь вопрос, как подобная этой несчастной вообще уцелела и прибилась к тем, чьих взглядов почти наверняка не разделяла. Впрочем, это не его забота. Его забота лежала в корзине и беззаботно спала, умудрившись как-то пронести в корзине своё премерзкое создание, по недоразумению носившую кличку Вэй. Он бы куда охотнее выкинул капризное животное или пустил бы его в дело, однако Сорро, похоже, успела привязаться к мелкому поганцу и теперь жалостливо смотрела то на свернувшийся зеленый комочек на груди у девчонки, то на его лицо, на котором явно не читалось радушие.

— Только потому, что ты помогла мне, Сорро. — Наконец, произнёс он, про себя признавая, что захоти он действительно избавится от животного, то уловка не в меру разумной птицы его бы не остановила. Как и всё остальное до этого. Он оглянулся, словно желая удостовериться, что окружающие его деревья сохраняют своё привычное состояние, а не безмолвно наблюдают за исполнением старых долгов и ходом его мыслей. Древнейший, забери его Болото, часто ставил в тупик своими действиями, то десятилетиями никак не давая о себе знать, то едва ли не вживую указывая смертным, где он видит необходимость их вмешательства.

От того, что его жизнь отчасти являлась воплощением воли Древнейшего, у него сводило внутренности, будто он глотал одну из тех дрянных настоек, что вливали в него, когда отпечаток его ноги был с его собственную ладонь. Недалёкие создания, подобные той, которую он сейчас спешно тащил сквозь лес, обычно называли этот период самым счастливым и беззаботным из возможных. Он не осуждал их заблуждения, как не осуждают и беззаботность во многом бесполезных домашних питомцев; что только и знают, как проживать однообразную жизнь, наслаждаясь мелочами, которые отвлекают их от того жалкого состояния, в котором они оказываются, стоит только привычному порядку вещей вдруг измениться. Воспоминания о «доме», как принято называть в царстве Земли место, в котором ты вырос, всё чаще посещали его — даже прожив не одну зиму, холодность которых он не признал бы и под пытками, ему местные обычаи и нравы казались чужды. Даже принципы магии и философия земной тверди ему оставались ближе, чем тот уклад, который вели местные жители, большинство из которых были больше похожее не на несокрушимые скалы, а на рыхлую почву или спёкшиеся комья грязи, рассыпающиеся в песок, стоит только сжать посильнее. Его последний, с позволения сказать, наставник говорил, что в людях важно видеть не наличие определяющего элемента, а свободный дух, изменяющийся подобно ветру от столь многих переменных, что его полная суть становиться буквально непостижимой. Но сама мысль о непознаваемости вызывала в нём чувство саднящего отвращения, поскольку в его понимании соответствовала слабости разума — первейшего из оружия любого мыслящего.

Впрочем, причины, побудившие медленно тающего изнутри старика бороться за его жизнь, выходили за рамки его понимания, да и, наверное, не только его. И сколько бы раз он не спрашивал, неизменно получал одно и тоже: «Я не могу дать тебе ответа — поскольку ты услышишь только ту часть, что сможешь и готов услышать. Остальное — уйдет в воздух, и ты останешься на месте, обманутый правдой, что уступает в ценности лучшей из возможной лжи».

Получив подобный ответ в третий раз, несмотря на все ухищрения в формулировках, он вынужден был признать факт, ставший первым шагом к постижению ответа — его знаний недостаточно, чтобы уловить мотив, побудивший забытого всеми старика вступиться за его жизнь. За прошедшее время вопрос, донимавший его, успел не то чтобы забыться — такого с ним отродясь не случалось, а скорее, уйти на самый дальний ряд необходимого. Вполне вероятно, что он бы и не вернулся к нему ещё довольно долго, если бы не одно шестнадцатилетнее «но», давшее знать о своём пробуждении резким тычком по спине и последовавшим невнятным копошением из стороны в сторону. Не совсем ожидавший такого поворота Безымянный покачнулся, пообещав себе, что в следующий раз свяжет или, как минимум, обездвижит девчонку. Быстро сбросив корзину на мох, он мрачно взглянул на пытающуюся вынырнуть из неудобного убежища девчонку. Та, переворачиваясь, умудрилась запутаться в собственных конечностях, и теперь напоминала перевернутого на спину жука, беспомощно дрыгающего лапками. Улыбку, однако, это зрелище у него не вызывало. Выдернув застрявшую девчонку, имени которой он даже не хотел знать, он задумчиво смотрел, как та вываливается на мягкий ковер, с упоением дыша влажным воздухом. Ещё один вопрос, который требовалось решить прежде его личного — куда девать эту егозу и с чего бы Древнейший дал знать о себе именно сейчас, а главное — для чего ему это… эта.

Древний дух, как и всегда, был точен в изъявлении своей воли, никак не дав знать о своих планах, касаемо спасённой, чем-то более содержательным, чем редкий шум деревьев без участия ветра. Хотя, возможно, он просто был не в состоянии понять, о чём шепчутся далёкие дети Древнейшего, а это неизменно возвращало его туда, где всё и началось, от чего его мысли тут же перетекали к ответу наставника, что порождал ни одну загадку. Загадки, на которые нет ответа, он ненавидел. А потому, дождавшись, когда девчонка отдышится, бесцеремонно запихнул её обратно в корзину. Он не собирался пускаться в объяснения, что лечить ей простуду, разыскивая каких-то лягушек или выискивая у корней старых деревьев ещё не отцветший муравьиный клюв* он, быть может, и станет, но тогда остаток их путешествия она проведёт в полубессознательном состоянии. Ну и следовало бы вытрясти из неё всё возможное, что касалось связи её или её семьи с миром Духов, а кашляющая, хлюпающая носом и бредившая от жара она едва ли сможет ответить на интересующие его вопросы, представляя собой одни сплошные хлопоты. Хлопоты он тоже ненавидел. Слишком много бесценного времени они отнимали. Подумав о времени, он посмотрел на шагающую рядом Сорро. Та, перехватив взгляд, поспешила замедлить шаг, всем своим видом показывая, как она устала.

Птица прекрасно понимала, что хозяин смотрел на неё не с досадой от того, что ему приходится тащить ношу, а просто прикидывал, сколь долго можно позволить ей отдыхать после пряток и забегов, дабы поскорее переложить груз со своей спины на неё. Сорро, как и любое другое умное животное, превосходно умело отлынивать от работы, памятуя, тем не менее, о черте, переходить которую чревато. Она на всю жизнь усвоила урок, когда после соревнования мастеров единоборств в одном из городов, она решила проверить терпение хозяина, отказываясь везти лишние пару корзин с каким-то скарбом. Боль, взорвавшаяся во всём теле сотней острейших иголок, заставила её раз и навсегда уяснить, что после слова «Немедленно» выполнять команды стоит сиё же мгновенье, а ещё лучше — не доводить игру до того момента.

Знай Безымянный, о чём думает его хоть и верное, но слегка своенравное животное, он бы в очередной раз уверился бы, что порой мысли хозяина и питомца, неразрывно связаны. Тот по-своему памятный бой оставил его с треснутыми рёбрами и огромным синяком на весь бок, однако вырученные деньги с турнира и небольшая партия незаконного груза позволили ему, наконец, обзавестись необходимыми средствами для приобретения книг. Его всегда удивляло то, как за горсти цветного металла или камней люди расставались с источниками таких знаний, за которые он бы убил, почти не раздумывая. Особенно если от последствий можно убежать, либо если эти последствия можно и вовсе устранить. Часть из добытых им сокровищ имела долгий и грязный след, от которого тянуло кровью, пролитой им, когда он посчитал их прежнего обладателя слишком слабым, беспечным или недостойным. И тем более ему стала неприятна мысль, что из-за девчонки драгоценные часы истратятся на неё, а не на новую главу «О свойствах материалов и их испытании водой, огнём, воздухом и землей» или на новый свиток о магии воды, часть которого ему пришлось дорисовывать самому. Мысли его тут же вернулись к более насущным вопросам, когда густые заросли начали редеть. Толстенные стволы, между которыми низко стелились чахлые кустики, как-то незаметно начали истончаться и расходиться, порой даже открывая голубоватую мозаику неба. Редкие облака, мелькавшие между этими осколками, не внушали надежд на завтрашний день, а значит, приходилось думать о ночлеге среди людей или, по меньшей мере, в более-менее сохранившемся доме. Снова бестолковые вопросы, пустые разговоры и горькие вздохи о нелёгкой судьбе, так ещё с риском того, что какие-то залётные отряды нагрянут в деревню, и тут цвет знамён мало что решал — некоторые «защитники» грабили крестьян не хуже захватчиков, готовые сравнять с землёй любое хозяйство за малейшее неповиновение.

Оставив позади пущу и выйдя к опушке, он почти сразу же наткнулся на широкую тропу, разбитую телегами и многочисленными следами ног. Чуть поодаль валялось сломанное колесо, а ещё в сотне шагов — гружённая добром телега. Предчувствуя неладное, он осторожно сбросил корзину и, наказав девчонке сидеть тише мертвых, отправился вдоль тропы, прячась за деревьями. Чувства вели его безошибочно. Легко и ловко, как ручей между камней, он беззвучно пробирался краем тропы, отмечая про себя то примятую широкими лапами траву, то мелькавшие в траве бугры, из которых торчали сломанные прутики стрел. Вот рваной раной сверкает юное деревце у обочины — листья уже подёрнулись поволокой увядания, скрыв от посторонних глаз маленькое тело. Чуть поодаль, обугленными остовами скрючились ещё двое. От них уже не исходило тепло, но тонкий запах жаренного мяса и гари раздражал ноздри, стоило подойти чуть ближе.

Телеги, что перекрыли торёнку, будто разметала буря, щедро рассыпав их содержимое на многие метры вокруг. Изредка в покосившихся чёрных останках сизой струйкой вилась дымка, похожая на погребальные благовония, раскуренные над десятками погибших; собранные в одном воплощении скотской безжалостности.

Тела людей, порубленные и рассечённые, собрали в одной куче и, недолго думая, подожгли. Огонь, частью слизав ткань и плоть, опалил и закоптил лица, превратив их в жуткие гримасы — многие ещё были живы, когда огонь пожирал их одежду и волосы, но не могли пошевелиться под массой тел или из-за ран. Равнодушно перевернув одно из тел ногой и бегло осмотрев широкую рану, идущую от плеча до груди, он вернул труп в исходное положение. Его куда больше заинтересовали десять шестов, на которых развесели трупы девятерых мужчин и одной женщины. Трое начисто лишились рук, двое больше напоминали кое-как привязанные половинки тела. Оставшиеся пятеро болтались искалеченными обрубками, демонстрируя иные увечья. У женщины, начисто отсутствовало горло, открывая зияющую рану, а откинутая назад голова только усиливала сходство с какой-то потусторонней ненасытной тварью.

Не нужно обладать гениальным умом, чтобы понять – оставленное таким образом послание было предупреждением, неким напоминанием о прошлом. И оно нашло своего получателя. Вот только тот почти не изменился в лице, растянув тонкие губы в хищном оскале. Те, кто оставили это послание, считали, что говорят с ним на том единственном языке, который понятен каждому. Понимали ли сами отправители, что сказали ему куда больше, чем хотели и чем следовало? Едва ли.

Безымянный вздёрнул подбородок — и тотчас, повинуясь его воле, тела на шестах вздрогнули и рванули к нему, замерев в паре метров над землёй. По телу разливалась приятная истома, как и всякий раз, когда он прибегал к этому Искусству в полной мере. В ушах упорно нарастал многоголосый хор, тянувший монотонную мелодию, с которой его народ нёс смерть своим врагам. Он взывал к чёрно-белой Маске и к рвущейся наружу силе, клокотавшей в нём, как штормовой океан — к единственному жесту, что предварял кровопролитие.

Короткий кивок.

Тела безвольными мешками плоти валяться в общую кучу, оставив только застывшее лезвие из застоявшейся крови. Багровый клинок выгибается дугой и быстрее любой стрелы устремляется к покосившимся шестам, оставляя на их месте обрубки. Плавное движение рук, разглядеть которое не легче, чем форму волны, будто обводило присутствующих на совете. Кровяной сгусток распадается туманом, оседая почти невидимыми каплями на телах. Безымянный неслышно выдохнул. Развернулся и, не оглядываясь, помчался тенью обратно. Перед ним мелькали деревья, но он видел вздёрнутые к ночному небу копья, готовые испить крови. От быстрого бега в ушах пел ветер, однако он продолжал слышать песнь. Он не разомкнул губ, ни единого звука не вырвалось из его рта, но в его памяти то и дело всплывали строчки, звучащие голосами, которые он когда-то знал и с которыми сражался бок-о-бок: — Туи нам укажет путь, верным своему предназначенью, не забыть нам нашу стезю. Грохот битвы и океана нам поют заодно, кровью врагов напоим его, яростью и кошмаром полна наша слава, наших врагов ждёт пустота… Он не закончил — не позволил подхватить себе мотив. Час чёрно-белой Маски ещё не пришёл.

Глава 4

— Потому что я не собираюсь ждать, пока наших солдат мордуют какие-то дикари!..

Носорог выпрямился в жёстком кресле, стараясь даже вздохом не выдать своего состояния. Разговор, длящийся битый час, намертво приковал его к жёсткому креслу, что превратилось за это время в пыточное сидение.

— Командующий Аен Рао прочитал Ваш доклад, капитан Шуан. В его повторном изложении нет необходимости. — Превосходно отлаженным голосом отвечал Носорог, стараясь не скатиться на мат и не выгнать сынка драить выгребные ямы. — Моя позиция в этом вопросе не повлияет на командующего.

— Разумеется. — Капитан Ястребов склонил голову в глубоком кивке. Не из уважения или согласия — он опасался, что вспыхнувшее на секунду раздражение не укроется от его отца, волею случая возвысившегося до неожиданных высот.

Оба — и отец, и сын — как бы далеки не оставались друг другу, понимали, что беспардонно лгут. Понимали, однако упорно не желали даже подойти к той стене непонимания, что выросла между ними за эти годы, и щедро выливали друг на друга официозные помои, не значащие ровным счётом ничего. Попытавшийся первым нарушить эту игру в слова неизбежно проиграет в глазах другого, раз и навсегда позволив навязывать себе инициативу. Один был слишком честолюбив, чтобы признать верховенство отца-неудачника, другой — слишком упрям, чтобы согласиться уступить дорогу легкомысленному, по его мнению, юнцу, который ещё, вдобавок, был его вылитой копией в юности; только в разы более испорченной, столичной гнилью.

— Итак, если это всё, — сделав попытку в третий раз закончить неприятный разговор, Носорог встал, вынуждая чуть побелевшего капитана последовать его примеру.

— Нет. — Стоявший напротив капитан спокойно встретил взгляд отца, грозящий прибить его к стене. — Я не сдвинусь с этого места, пока не…

– Пока не «что»… капитан? Вы свободны. Желаете, чтобы я приказал вышвырнуть Вас отсюда, как нашкодившего щенка? Уверен, честь…

— Честь? — прошипел Шуан, сжимая кулаки. Между пальцами всё сильнее струился черноватый дымок. — Никто, кроме нас, не знает, что такое слово «честь». Вы увязли в этом болоте и этих лесах с «Зелеными Знамёнами», боитесь нос из лагеря показать. Пока мы сражаемся за Вас…

Докончить он не успел. Тяжёлый ореховый стол с грохотом отлетел в сторону; бумаги рассыпались во все стороны.

— Сражаетесь за нас, …капитан? — рыча процедил Носорог. — Капитан, что под «честью» подразумевает слово! Слово, которым он прикрывается, чтобы оправдать то дерьмо, которое ты творишь и которое творят твои полоумные дружки!

— Ты не только трус, но и предатель… — протянул Шуан, и в раскосых глазах что-то потухло. Однако на месте воцарившейся на мгновенье пустоты тут же зажёгся новый огонёк. Гнев и ярость. Чувство превосходства, что уже обратило один народ в пепел.

Шуан, помолчав с секунду, продолжил, уже нисколько не скрывая злобы. — Тебе плевать на тех, кто отдал свои жизни за процветание нашей страны и нашего народа! Тебе плевать на тех, кого убивают эти дикари! Тебе плевать на всех, кроме себя!

Носорог оступился. Тяжело, грузно сделал шаг вперёд. Потом ещё один, и ещё... На лице играли желваки. Гадёныша хотелось придушить на месте, прямо сейчас! И без разницы, что будет потом — нужно выкорчевать этот плод его ошибок раз и навсегда. Да, раз и навсегда.

— Предатель? Трус? — он не говорил — выплавлял слова в воздухе, наступая на своего сына. Мгновение — и он пинком отбросил мешавший стул, подаривший капитану несколько лишних мгновений. — И от кого я это слышу?

Тот не стал отвечать. Молча вытянул кинжал, приготовившись пустить его в ход, сразу же, как только его не отец – противник – сделает ещё шаг. Ещё один, потом ещё…

Удара он не заметил. Просто в какой-то момент клацнули зубы, в глазах вдруг потемнело, а голова резко задралась вверх, пока сознание медленно соскальзывало в пустоту. Кинжал выпал из ослабевшей руки, а сам он начал заваливаться назад.

Упасть ему не дали — чья-то рука ухватила его за шиворот, но только затем, чтобы впечатать в стену, выбив дух. Он попытался вдохнуть, однако с тем же успехом он мог бы попытаться сделать это с железным ошейником на шее.

— Я раньше тебя отдал этой стране всё, что только мог! Даже больше, чем мог — чем следовало! И теперь ты, её выкормыш, смеешь обвинять меня, МЕНЯ, в трусости?! Да плевать на меня — ты харкаешь в лица, на могилы тех, кто прибирает за вами, пока Вы, ублюдки, развлекаетесь! МЫ — не ВЫ, погибаем в засадах уцелевших, принимаем на копья ещё мальчишек, мстящих за павших. Но мне плевать на них! Это война! Но мне не плевать на наших крестьянских мальчишек, погибающих от рук их сверстников! Мне не плевать на их отцов, которые погибают, потому что на секунду, слышишь капитан, на секунду задумались и увидели в мчащемся юнце не врага, а просто ослеплённого яростью мальчишку! Такого же, который бегает у них дома! Знаешь скольких не Я — Мы, как народ, как страна, потеряли за все время моего назначения командиром «стервятников»? Сто сорок человек. И я не считаю тех, кого пригоняли мне из штрафных частей — преступников, зарвавшихся мародёров — они лучше подходят для этой работы! Выгребать за скотом, вроде тебя! — Носорог резко замолчал, переводя дух, и рявкнул зло: — Пшёл вон!

Капитан хотел что-то возразить — губы попытались прошипеть то ли ответ, то ли проклятье, но ни слова не вырвалось из его рта. Его ухватили за шкирку и одним мощным броском выкинули из кабинета, хлопнув дверью. Пришедшие на шум солдаты тут же поспешили ретироваться — встречаться с командиром «залётных птиц» после выволочки ни у кого желания не возникло. В конце концов, рассуждали они, в кое-то веки начальник поставили их на место.

Тот же заперся в кабинете, удерживая навязчивое желание что-нибудь сломать. Он прекрасно понимал, что сорвался на пустом месте. Просто семена, которые посадили вещатели в военной школе проросли и дали свои плоды, с которыми он не желал мириться. А вот они могли гордиться своим результатом, хотя куда больше в этом им помог он сам — ничего не противопоставляя в ответ. Носорог прожил и пережил достаточно, чтобы перестать обвинять всех вокруг — людей или ситуации — в своих бедах и неудачах. Неудача с его сыном всецело лежала на нём и его нежелании видеть очевидное.

— Прости, Улия. — Пробормотал он, ставя на место стол, и собирая разбросанные бумаги. – Я снова всё сделал не так.

Наведя первичный порядок и осмотрев дело рук своих, он произнёс уже громче:

— Он это заслужил. Я – тоже.

Скрип потайной дверцы, раздавшийся за его спиной, он принял с обречённым спокойствием.

***

Сверкнула синяя плеть — и насупленные небеса тут же разразились сильным плачем. Крупные капли забарабанили по деревьям, зашуршали мокрым жемчугом по листьям и устремились вниз, к стремительно остывающей земле. Там, под толстым слоем дёрна поверх дубовых жердей, расположилось трое. Один — мужчина, чей возраст сердобольная старушка, принявшая его, так и не смогла определить. Вторая — девочка, хотя по мнению этой же старушки, скорее девушка, что лежала под тёплым одеялом и с интересом рассматривала непривычную обстановку и, в частности, следила за третьей особой в этом крохотном царстве уюта и тепла. Миниатюрная старушка, улыбающаяся почти совсем беззубым ртом, заботливо поправила ей тюфяк, служившей подушкой.

— Ты, главное, поправляйся поскорее, — шептала она, чуть шепелявя. — Оно-то как бывает — живёшь, горя не знаешь, а тут раз, — на этих словах по крыше точно ударили невидимым молотом. Гул разошёлся по всей землянке, заставив старушку втянуть голову в плечи. Та скосилась на молчаливого опекуна — в то, что это её отец она бы вжисть не поверила. Он сидел, прислонившись к стене, и продолжал читать, казалось, нисколько не беспокоясь, что гроза бушует прямо над их головами. По мнению Хайгал, он был… странным.

Старушка вручила очередную чашку пышущего паром супа девушке и, кряхтя, осторожно опустилась на оббитую шкурой лавку.

— Ты хорошо её лечил, как там тебя… — начала она, пытаясь привлечь его внимание.

Не отрываясь от чтения, он чуть кивнул, однако не рассеяно, как заметила Хайгал, а как-то неестественно выверено. Собственно, поняв, что путник не сильно-то склонен к разговорам, она как час узнавала его через маленькие штрихи жестов. И увиденное настораживало.

— Из какого ты племени? — спросила она, когда девочка, выпив пряную жидкость, заснула.

Её визави одним движением захлопнул книгу и также быстро отложил её в сторону. На старушку он не смотрел, и это ей тоже не нравилось — его взгляд остался прикован к темноте, что отступала только перед пыхтящей печкой и одиноким светильником, который тот и использовал для чтения.

— Ты его не знаешь, милая женщина. — Ответил он, когда старушка уже начала думать, что он не собирается говорить. — Оно далеко отсюда.

— И не потешишь меня, старую, рассказом?

— Нет. Плохо, когда путник приносит несчастья в дом, где его приютили.

Старушка хмыкнула и почесала высушенными пальцами морщинистую щёку. За всё время, проведенное здесь, он старался говорить как можно меньше. Но, что куда больше настораживало старую Хайгал — так это манера речи незнакомца. Он никогда не говорил «Я», не обращался ни к кому по имени и сам так и не назвался. В деревне, которую разрушили убийцы из народа Огня, её называли мудрой не только из-за возраста и знания трав, но и из-за феноменальной внимательности к деталям, нисколько не притупившейся с годами.

— О доме не беспокойся, путник. Уж лет сто, а его никто — ни злостный дух, ни дурной человек — сам-то и не нашёл. Добрые духи хранят его.

— Знаю. — Коротко ответил он, не переставая пялиться в темноту. — Они здесь.

Хайгал недовольно насупилась. Её считали колдуньей в основном из-за того, что её жилище, без её на то желания, могли искать при свете дня хоть с фонарём — и прошли бы мимо, даже наступив на крышу, а ведь она не то чтобы незаметна. Этот же припёрся, будто шёл по торной дороге, да не один, а с девушкой в корзине, которую тащила птица. Последнюю пришлось затолкать в курятник, к вящему её неудовольствию, которое тут же пресеклось одним лишь брошенным хозяином взглядом.

Уже тогда Хайгал поняла, что гость её необычный, а когда, после первых приветствий и беглого осмотра пострадавшей, спросила, как получилось, что почти смертельная рана затянулась так быстро, он бесхитростно ответил, что на то была милость Луны. Опешившая сначала от такого пояснения, она быстро поняла, что гость её из водного племени — только там настолько чтят ночное око. Однако больше ничего ей вытянуть не удалось. Изредка он отвечал что-то, не с неохотой, а будто по капли цедя воду, но потом надолго замолкал, углубившись в чтение.

— Ты видишь их? — спросила она, когда воцарившееся молчание стало невыносимым даже для неё, отшельницы.

— Они не любят, когда их видят. Или смотрят.

Старуха кивнула, будто соглашаясь, и засеменила к котлу. Ответ ей ой как не понравился. Украдкой поглядывая на гостя, она незаметно запустила руку в неприметный кармашек, и, вытянув горсть коричневого порошка, тут же сыпнула её в чан.

— Не многие сейчас чтят духов, как то было прежде. Забыли, боятся, разрушают их обиталища. — Проскрипела она, всё больше чувствуя, что разговор напоминает сражение с водой: сколько не бей — проку никакого.

Снова выверенный кивок, от которого по её сгорбленной спине пробежали десятки ледяных муравьев — он не отличался от предыдущего ровным счётом ничем.

— И ты, значит, — новый вопрос застрял у неё в горле. Путник смотрел прямо на неё, не отрывая взгляда тёмных глаз на пустом лице. Нет, вдруг дошло до неё, не лице — маске, которую кто-то натянул поверх него, чтобы прикрыть то, что скрывалось за ней.

Быстрее, чем можно было от неё ожидать, она выхватила пучок трав над потолком и, сунув в пламя, выставила перед собой, как клинок.

— Кто ты? Именем Ночного и Дневного Ока, отвечай! Если дух — уходи туда, откуда явился и отпусти тело, что захватил. Если человек… — она не закончила. Не хотела даже думать о том, что могло превратить человека в… ТАКОЕ.

— Старые женщины мудры. — Он поднялся. Плавно, текуче, будто волна. — Я ищу мудрость и знания. Ты можешь мне их дать. Назови, что хочешь получить взамен, и Я сделаю всё возможное, чтобы исполнить твою волю.

Тлеющие травы наполнили землянку резким ароматом, от которого начала кружиться голова, однако старуха даже не думала их бросать, незаметно, как она думала, перемещаясь к спящей девочке.

— Я похоронила внуков… Безликий. Я слышу шёпот духов громче день ото дня. Не долог час — я отправлюсь к ним. Я не знаю, ЧТО ты, но у тебя нет ничего, что бы ты мог дать мне взамен.

— Ты можешь отправиться к ним раньше. — Ровным голосом ответил тот, от чего-то шагнув назад — подальше от начищенного серебряного блюда, служившего зеркалом.

— Угрожаешь?

— Называю возможность.

— Не мне бояться своего конца, Безликий.

— Нет. Но тебе жалко умирать. Твоя жизнь — помощь другим. Иначе этой девочки и меня бы здесь не было. Духи могли не знать, кто Я, могли не сказать. Но они шептались о ней. — Безымянный чуть повернул голову в сторону мирно сопящей Суин. — Правда всплывёт, мудрая женщина. Но к тому времени жизнь той девочки за твоей спиной может иссякнуть. Нельзя хорошо защитить, не зная, кто враг.

— Я скажу тебе, кто её подлинный враг. Ты. Тебя направляет чужая воля. Будь она твоей — ты бы прошёл мимо, даже если бы она молила о помощи. Но никакая воля не длиться вечно. Исполнив волю, ты бросишь её… если не погубишь. С тобой она погибнет и зачахнет... Нет, ты не получишь и капли из того, что мне ведомо.

— Капли текут своим чередом, мудрая женщина, как и всё в этом мире. Реки питаются ручьями и ключами, что бьют из-под земли. Океан питается каждой рекой, какой бы мелкой она ни была и возвращает отнятое дождями и грозами. Они даруют жизнь лесам и полям, питают реки, проникают в почву, усиливают ключи и истоки. Круг повторяется. Твои знания — ручей, который может подарить жизнь ей и другим. Так ты поступала всегда — даровала кров и жизнь всякому, кто к тебе обращался. Если ты умрёшь сейчас — твои знания истлеют, не будет никого, кому бы они помогли. Ты сожалеешь об этом. Вероятно, боишься этого. Ты прикипела к этому месту как дерево, которое оберегает твой дом и хранит тебя. Когда твой конец настанет, знания останутся здесь, в корнях. Но они могут пойти дальше по миру. Подари мне их, и они попадут к тому, кто был бы сочтён достойным.

Старушка скривила рот в печальной улыбке, опуская тлеющий веник трав.

— Ивовой цветок (то же, что и олеандр), для чего он нужен, Безликий?

— Сильный яд. Замедлит и остановит сердце, перед этим отмучив желудок и печень. Желудок и кишки не держат своего содержимого. Смерть небыстрая, но мучительная. Умелыми травниками используется как средство от сердца.

— В этом и разница, Безликий. Там, где ты сначала видишь яд, я вижу спасение. Там, где ты сперва видишь средство смерти, я вижу способ исцеления. Не знаю, кто тот безумец, что обучал тебя искусству трав, но я не стану вручать тебе своё знание, даже если цена за это — сотни невинных. Ведь дав тебе его, ты загубишь им куда больше, чем спасёшь.

– В этом и разница, смелая женщина. Искусство, Знание, не делится на яд и лекарство. Намерения нельзя отделить от результата. Используется, что необходимо. Сейчас, в будущем, никогда — не имеет значения. Сейчас — мне необходимо исцеление.

– О, не сомневаюсь, Безликий. Быть может, была бы я помоложе, я бы купилась на такие речи…Но не сейчас… Всех, кого я вырастила, пожрала война…

— Не сомневаюсь, смелая женщина. Боль утрат мне известна. Война — тоже.

— Если и так, она прошла сквозь тебя, как сквозь песок.

— Боль, какова бы она ни была, — только капля, что питает океан, мудрая женщина. Она может даровать силы, если уметь ей распоряжаться.

— Боль не вещь, чтобы ей распоряжаться! — повысила голос старушка, даже распрямившись от гнева. — Как не вещь и жизнь этой девочки, за которую ты пытаешься выторговать у меня то, что я знаю! Ты ищешь не её спасения, ты ищешь знаний ради себя, ради своего пути, о котором духи испуганно шепчут. Такой путь — путь смерти, и мы идём разными дорогами, Безликий.

— Не вещь? — спросил Безымянный, хотя теперь скорее действительно Безликий — светильник догорел, и его фигура почти утонула во тьме. — У всякой вещи есть цена, о которой ты говорила, и если цена твоего знания определена в жизнях, то и жизнь — для тебя не более чем монета, которую выкладывают перед торговцем. Монеты продают и за них покупают, это их путь. Сколько монет нужно выложить, чтобы наши дороги пересеклись, мудрая женщина?

Старушка со стоном опустилась на лавку. Травы, отгоняющие недобрые силы, почти полностью потухли, так и не изгнав притаившееся во тьме чудовище в человеческом обличье.

— И как далеко ты готов пойти, Безликий, чтобы получить желаемое?

— Всему свой час, мудрая женщина, и свои средства.

— Ровно столько, чтобы я поняла, что ты не остановишься ни перед чем, чтобы получить желаемое.

— Дни твои сочтены. Сколько спасённых твоим Искусством живы? На дороге мертвецы. Две соседние деревни пусты. Кто помнит, что в глуши живёт знахарка, знающая тысячу трав для исцеления? Никто. Никто не вспомнит о тебе и о твоих знаниях. Никто не будет ими спасён. Никто. То, ради чего ты жила всё это время, унесла война. Ты живешь без цели и пользы, старая женщина. Ты умрёшь от этого скорее, чем тебя заберёт старость.

Хайгал отвернулась. С затаённой тоской она посмотрела на Суин, чуть подрагивающей рукой отбросив тёмную прядь с точёного личика.

— Жестокие слова… — произнесла она устало, гладя спящую девочку по голове кончиками пальцев. Та только сонно улыбнулась и поплотнее закуталась в одеяло. Бледно-зелёные глаза старушки потеплели, застыв с двумя крохотными слезинками на кончиках морщинистых век. «Прямо как младшенькая» — с щемящей сердце грустью думала Хайгал, вспоминая утерянные времена, когда улыбка была частой гостьей в этом доме.

— Правде не ведомы чувства, мудрая женщина. Правда: никто, кроме Безликого, не в состоянии передать твоё наследие дальше.

— Как и тебе, Безликий, как и тебе.

Он не ответил, будто растворившись в темноте.

— Я подумаю, Безликий. Подумаю. Только скажи, — она аккуратно налила в миску варева из котла, – как ты отогнал смерть от неё? От твоего ответа будет зависеть, смогу ли я согласиться с тем, что ты предложил… хоть немного.

— Твоё согласие уже созрело, хитрая женщина. Осталось дождаться, пока созреет смелость признать этот плод и сорвать его.

— Выскальзываешь, как рыба из рук. Грубишь. Темнишь. Слушать также будешь?

— Я прилежный ученик, мудрая женщина.

— А я не настолько выжила из ума, чтобы не заметить, что ты пытаешься уйти от ответа!

На этот раз Безликий молчал дольше, задумчиво рассматривая миску с едой, которую передала старуха. Ему не хотелось врать, однако и сказать всей правды он тоже не мог.

— Луна имеет иную сторону, мудрая женщина. Она не отделима от той, что указывает путь в ночи и танцует с Ла, укрощая его нрав. Она управляет сокрытым от глаз, соединяет жизнь и смерть в безупречной пляске. Там они неразделимы, как неразделимы воздух и небо. Я не отгонял смерть. Я позволил жизни бежать с ней наперегонки. Я возвратил духу бодрость, а телу — целостность. Как ему положено быть.

Старуха ничего не ответила, рассматривая свою миску с едой. Наконец, она подняла уставшие глаза на то место, где сидел её собеседник.

— Неделю назад мне было видение, Безликий. Мой дом стоял один посреди туманного острова. Вдалеке виднелись люди, они искали спасения, но не успевали добежать до меня, как бы я ни кричала, как бы не указывала к себе путь. Они исчезали в тумане, так и не услышав меня. Никто не пришёл. — Она говорила, делая большие паузы между предложениями, понимая к чему было то видение. – А потом был холод. Будто воздух обратился в ледяную воду, и стало почти невозможно дышать. Стало настолько темно, что я не видела даже своих рук. Не было ни верха, ни низа, ничего, на что можно опереться. А потом возникли… да, наверное, тени. Хищные, опасные, они рыскали рядом, готовые убить, если я пошевелюсь. Но потом… потом я заметила, что одна из них не абсолютна черна. Когда она подплыла поближе, на её лбу горела белое пятно. Прямо как Ночное око.

— Другие пятна? Рисунки? — глухо спросил Безликий, когда Хайгал замолчала, переводя дух.

— Что? — встрепенулась та. Прямо над ней возвышался Безликий, скрестив руки на груди. «И когда только успел?» — подумала она нервно.

— Аар-ларук…У тени были другие белая пятна, похожие на рисунки, продолговатые, но скруглённые? Похожие на волны?

— Не припоминаю. Я проснулась среди ночи, мокрая с головы до пят. Тогда духи шептали дольше и сильнее обычного, я уж было подумала, что всё, конец мой близок… Безликий, что это был за зверь? Чей он вестник?

<tab>Это были одни из тех немногих вопросов, которые она осмелилась ему задать. Она не стала спрашивать, почему, глядя ему в глаза, будто погружаешься в тёмный холодный омут без дна, почему духи не произносят его имени и… избегают его? Почему чувства, охватившие её во сне так похожи с теми, что медленно морозом заползают ей под кожу сейчас?

— Аар-ларук.

В бесчувственном голосе вдруг задребезжала такая боль, что старуха отпрянула, ошарашено глядя как подрагивают рядом с ним капли невесть откуда материализовавшейся влаги. Про ответы на свои вопросы она и думать забыла.

— Мне нужно ненадолго покинуть тебя, мудрая женщина. — Его голос вновь стал прежним — замерзшей гладью под морозным ночным небом. Растворились окружавшие его капли, исчез ломающий дух страх, Безликий вдруг стал… другим. По-прежнему чужим и пугающим, однако в пустой тени, как на беззвездном небе, вдруг задребезжал сияющий диск луны — иное, но умиротворяюще знакомое и привычное.

У самых дверей, он остановился, достал из кармана белую нить с костяной иглой и сделал несколько коротких стежков на кусочке черной ткани. Оглядел работу, и, быстро завершив короткий ритуал, повесил над дверью. Ночной воздух ворвался сквозь открытую дверь вместе с шумом ливня и громогласными раскатами грозы, которую Хайгал доселе не замечала. Дышать стало сразу легче — не то от притока свежего воздуха, не то… Старушка мотнула косматой головой, отгоняя нехорошие мысли, накинула плащ, и опершись на короткий посох, резво для её возраста направилась к выходу.

Зажжённый металлический фонарь — гордость её почившего сына — выхватил над дверью странный оберег. Очевидно, это не первый раз, когда неровные стежки ложились на потёртую чёрную ткань, образуя однообразные символы. Хайгал только задумчиво покачала головой — за свою жизнь она ни разу не видела ничего подобного ни у кого из племён воды, что порой приезжали издалека за товарами к океанским побережьям.

Она остановилась только на секунду, когда положила сухую руку на сук, служивший дверной ручкой. Она не знала, что задумал и что вытворяет сейчас Безликий, но где-то в самом глубине сердца примерно понимала, за чем он вышел в ночь под проливной дождь.

Дрожащий под ветром и ливнем лес, встретил её яркой вспышкой молнии и оглушительным грохотом, вынудившим старушку поплотнее закутаться в плащ. Фонарик отчаянно трепетал в руке, норовя выскользнуть из скользких похолодевших пальцев, однако Хайгал упорно продолжала идти в ночную тьму, ведомая незримым добрым помощником. Несколько раз ей приходилось перелезать через поваленные деревья, для которых сегодняшняя невзгода стала последней. «Какого!», — подумала Хайгал, пролезая под огромным стволом, перекрывшим ей путь, — «сколько лет стоял и хоть бы ему что... Покойся с миром, добрый великан. Недолог час, снова свидимся под твоими ветвями».

Дальше идти ей долго не пришлось. Она нашла Его на поляне. Его – потому что творящий там танец был не безлик и не безымянен. Он был танцем, Он был каждым из тех плавных движений, роднивших его с океанскими волнами, с рябью на реках и свободным плачем дождя. Там, на крохотной полянке, он не заклинал воду, подчиняя своей человеческой воле, но будто полностью стал ею, говоря с ней через движения настолько плавные и мягкие, что они стали неотличимыми от мановений самой воды, окружающей его со всех сторон всё более плотным кольцом.

Хайгал заворожено наблюдала за действом, чувствуя, как и её уносит гипнотический танец куда-то далеко; к холодным берегам океана, в бескрайние просторы стужи и кровавой охоты и в вечные чертоги огромной силы, таящейся в недостижимых для простого человека глубинах, спящей в огромных ледяных кручинах, манящей переменчивыми волнами и ледяными буранами.

Он не танцевал, он говорил и был тем, с чем говорил, пусть единственной, кто мог его увидеть и хоть как-то понять, была старая Хайгал, спрятавшая фонарик под полы плаща и внемлющая тому, что тот пытался поведать. Она не могла понять — это было невозможно, но чувствовала каждой каплей своей крови, отзывающейся на непонятное таинство.

«Аар-ларук» шелестел дождь, рождая в воображении старухи непонятную тень с причудливым узорами.

«Аар-ларук» глубинным эхом раздавался зов из круга воды, что обращалась в огромную тёмную сферу, превращающую заключённого в ней человека в неразличимый фантом, выхватываемый из тьмы вспышками молний.

«Аар-ларук» вздохнул лес, и воздух изменился. Пальцы вмиг закоченели, а в нос ударил ни с чем несравнимый запах океана.

Глупец тот, кто чует там только соль и холод! Там плескалась свобода и гремела воля. Там жила сила, столь могущественная, что люди в ужасе отворачивались от неё, спеша зарыться поглубже в землю, оказаться поближе к более знакомым рекам. Океан сурово смеялся штормами, обрушивая свои могучие длани на берег и всякого, кто осмелиться бросить ему вызов. Те немногие смельчаки или несчастные, которым доводилось узреть его дух во время ночного пробуждения, порой видели в огромных волнах, взмывающих к небу, чёрных призраков. Иногда, когда границу между небесами рассекала белая молния, перед поражённым взором мелькала мощная гибкая тень, исчезающая прежде, чем взгляд успеет превратить увиденное в уверенную действительность.

«Аар-ларук» — заревело эхо в небесах. Старуха моргнула и схватилась за сердце. В последней вспышке, осветившей частичку океана, там находилось двое — гибкая тень кружилась вокруг более маленькой, продолжая её вечный танец. Поддерживая и оберегая, даруя силы и даря то, что так жаждал его дух.

«Аар-ларук» — одними губами прошептала старуха Хайгал, по прозвищу Мудрая. Новая вспышка осветила поляну; в тёмной сфере было уже ничего не различить, но мудрая Хайгал знала, что на тот короткий миг, который требуется векам, чтобы смахнуть слёзы вечной разлуки, две тени были счастливы.

Глава 5

На первый взгляд этот человек не представлял собой хоть что-нибудь важное. На второй, третий и сотый — тоже. Поникшие перекошенные плечи, которые не могла скрыть даже коричневая туника, что болталась на худощавом теле, как нас скелете — не так рисует воображение одного из самых влиятельных кукловодов. Мало бы нашлось людей, знавших его ещё невзрачным юношей, служившим всего лишь мелким помощником при каком-то аристократе. Важный вельможа загадочно сгинул в первые дни войны при штурме Западного Храма, а что случилось с ним — знал только старший офицер, а ныне командующий силами прорыва. Аен Рао. Дракон Востока.

О новом командующем ходили самые разнообразные слухи, один противоречивее другого, но в одном сходились все: новый командующий производил на всех неизгладимое впечатление и умел подбирать себе помощников так, чтобы те терялись в его величественной тени. Как, например, его адъютант — лысый мужчина, с густой сединой в бороде и колючим взглядом, который больше всего напоминал северного грифа, готового вот-вот броситься на свою жертву. Его редко видели улыбающимся даже на высоких приёмах. Там его знали как исключительного вежливого, обходительного и никогда — весёлого.

Но сейчас мрачное выражение лица несколько разгладилось, приобрело какое-то слабое умиротворение, которое наступает, когда предаются приятным воспоминаниям. Обычно он позволял себе такую роскошь в тех исключительных случаях, когда за ним не следили или когда он находился рядом с теми, кому доверял. Уткнувшийся носом в бумаги начальник гарнизона идеально подходил под обе категории.

Последний, впрочем, точно не разделил бы благостного настроения адъютанта, мысленно костеря на чём свет стоит всех кукловодов. Последние несколько строчек обширного донесения он пропустил, справедливо полагая, что стандартные формы вежливости не заслуживают ни его времени, ни времени его почтенного гостя и… когда-то друга.

— И что мне прикажете делать, господин адъютант?

Вопрос он задал просто для проформы, чем тут же вывел того из созерцательного настроя. Адъютант картинно вздохнул, мгновенно выбесив Носорога, и ответил нарочито грустным голосом.

— Ты неисправимо прямолинеен, дорогой друг.

— Я тоже рад встрече, Кузон. Но меня уже тошнит от твоих ужимок.

— Вытворишь тот же номер, что и с сыночком — закончишь на плахе. — Тут же посерьёзнел он, откинувшись на спинку стула. И едва не грохнулся наземь, когда тот закачался под ним — сказался недавний полёт до стены. Носорог нагло ухмыльнулся, глядя как Хромой Ястреб пытается восстановить равновесие и с сожалением отметил, что даже в такой мелочи старый пройдоха сумел найти точку опоры.

— И что мне грозит в таком случае за… маленькую семейную разборку в рамках службы? — задал он справедливый вопрос, когда знакомые, однако уже чужие глаза впились в его лицо.

— Ничего. — Коротко пожал плечами тот. — Шуан не станет жаловаться — он просто будет мстить и стараться выставить тебя в таком свете, чтобы тебя либо казнили, либо убили…Сам знаешь, во время налёта стрелы летят во все стороны и одна может <i>случайно </i>попасть в кого не надо.

— Или меня <i>случайно </i>зарежут, да? — в тон ему ответил Носорог. — И избавиться от говнюка никак. А в свете того, что тут написано — короткий кивок в сторону кипы бумаг, — так его шайка ублюдков чуть ли не единственные, кто способны меня защитить от… этого?

— ЭТОГО. Всё с заглавной буквы, Джиан.

— Впечатляет. — Тоном совершенно обратным сказанному отрубил Носорог. — С экивоками, надеюсь, покончили. Ты парился в потайной комнатушке не для того, чтобы вручить мне эти сверхсекретные донесения и отчёты. Перестань юлить, как змей, Кузон, и пытаться направить разговор в нужное тебе русло. Ненавижу эти игры. Выкладывай, зачем ты здесь на самом деле. Быстро, чётко и по делу.

— Ты невыносим.

— В этом мы похожи, да. Будем и дальше трындеть ни о чём? Это не дворцовое расшаркивание высокородных засранцев. Быстро, чётко и по делу, Кузон.

— В таком случае, быстро, чётко и по делу сформулируй вопрос, Джиан Джун.

— Что тебе приказали передать устно?

Кузон сморщился, будто наступил в лужу грязи, и подумал, что кличка «Носорог» подходит начальнику куда больше, чем имя. Прёт напролом, не замечая подколов и ударов.

— Масштаб угрозы до сих пор не выяснили. Сейчас формируются отряды для обнаружения, поимки и ликвидации. Шпионская сеть пока не работает в полной мере, полученных данных катастрофически мало.

— Должны быть свидетели того, что он устроил.

— ЭТО, Джиан, ЭТО. В отчётах не приукрашивание — свидетелей нет. Россказни о духах, утаскивающих под воду солдат на переправе, в расчёт не берём. Призраки женщин, что соблазняют солдат ночью — туда же. Те, кто мог рассказать, что они повстречали — мертвы. Все, до единого. У тех, у кого уцелели лица... — голос его вдруг чуть изменился, будто знамя покачнулось на ветру. — Одним словом, у некоторых солдат не выдержало сердце и их выражения лица… это надо видеть, чтобы описать, Джиан.

— Про лица – подробнее.

— Особый двенадцатый отряд егерей. Слышал о них?

Носорог презрительно сплюнул на пол.

— Шуты, наряжающиеся в одежды кочевников и отлавливающие простофиль в их схронах. Дальше.

— Это не важно, Джиан. С их лиц сняли кожу. Точнее — содрали. В теле — ни одной целой кости. Что куда хуже, они все сломаны одинаково. В одних и тех же местах. Хирургически точно. Врачи думают, что они были ещё живы, когда их… ломали. Это не мальчики для битья, Джиан, там новобранцев нет.

Кузон замолчал, дав сказанному настояться в воздухе, но начальник гарнизона остался невозмутимым.

— Шуан легко отделался. Жаль.

— Напомню: на подходе был отряд Ястребов и два взвода верховых гренадёров, а дальше тянулись конные стрелки. Не будь их, неизвестно, чем бы всё закончилось. Возможно, мы бы не нашли даже тел. Отдельно отмечу — скорее всего, животных ЭТО убило в первую очередь, причём чем-то, что перерубило головы мангустам одним ударом, судя по срезам на шеях и позвонках. ЭТО всегда убивает ездовых животных в первую очередь

— Интересно другое. Насколько знаю, между нападением на авангард и прибытием основной массы войск прошло не так много времени. Кровь не успела даже свернуться или спечься на солнце, а ведь тогда ещё жарило. Учитывая, как гнали верховые, услышав рожок тревоги и ту дистанцию… Он вырезал десяток в течение нескольких минут. Или быстрее... А потом не только успел раствориться в воздухе, но и оставил прибывшим взрывные подарки. Отсюда следующий вопрос: среди его жертв до этого были инженеры, другие Ястребы или гренадёры?

Кузон почесал жёсткую бородку и затем твёрдо ответил:

— Нет. Ни у первых, ни у вторых не могло быть с ними контакта, рядом с местами происшествия они также не пропадали. С гренадёрами несколько сложнее. Они понесли значительные потери в лесах, часть пропала без вести, и ЭТО вполне могло иметь к этому отношение. Среди гренадёров ходили слухи об одержимости духом, когда часовые ночью пропадали с постов, уходя в лес, и не возвращались. Кстати, тот Ястреб, что вроде как выследил вроде бы убийцу авангарда, тоже пропал. Тело не нашли.

— Осталось только узнать у него, с чего он решил, что тот ездит именно на страусовой лошади и за каким лядом в одиночку попёрся проверять всадника на птице, да ещё на ночь глядя. На водопое, согласно отчёту Шуана, даже на момент прибытия было не менее двух десятков перепуганных птиц. И на них же ездит чуть ли не всё царство Земли.

— Может потому, что, вроде как, тот одинокий всадник был единственной живой душой на многие лиги вокруг? Беженцев с сожжённых деревень не учитываем.

— Может. Или может потому, что у Ястребов сильно засвербело в заднице от того, что кто-то сотворил с ними тоже, что они делали с остальными, и ушёл безнаказанным. И им захотелось отыграться хоть на ком-то. Слухи об их похождениях не преувеличены, Кузон. Они привыкли нападать на беззащитных и ничего не получать в ответ…

Сказанная фраза вдруг зазвенела, как долгожданный аккорд, делающий мелодию завершенной. В кабинете резко воцарилось молчание, и двое мужчин переглянулись. Оба сейчас думали об одном и том же.

— Он должен выглядеть беззащитным. Некто одинокий, неприметный, выглядящий так, чтобы не вызывать ни малейшего чувства угрозы.

— Это слабо связано с тем ужасом, который отпечатывается на каждом лице погибшего. Они будто увидели демона или саму смерть.

Носорог протёр рукой лицо, будто стараяясь смыть с себя последнюю реплику.

— Без пафоса, Кузон. Я не девица на светском рауте, и давно не бледнею даже от вида вывернутых на изнанку трупов. Не пытайся меня впечатлить. Твое «ЭТО» — скорее всего, человек. Безумно опасный, хитрый, но — человек.

— Человек не может перебить в замкнутом помещении штурмовую роту и просто исчезнуть. Человек не может вырезать усиленную горную заставу ДВАЖДЫ (!) и исчезнуть без следа, человек…

— Да-да, — нетерпеливо перебил его Носорог, — человек не может похищать солдат из лагеря, разрывать людей и прочая. Я читал отчёты, Кузон, и понимаю, что твой командующий хочет окунуть меня в это дерьмо по самую макушку. И даже догадываюсь почему; можешь на меня не зыркать — у обезумевших крестьян взгляд пробирает сильнее. Скажи спасибо сраным «птичкам». Что до этого неуловимо убийцы, повторюсь — он должен выглядеть как человек, который не вызовет подозрений. Я надеюсь, что это человек, потому что, если какой-то идиот залез к духу и нагадил в его любимом святилище и тот теперь мстит — никакие мои полномочия и опыт не помогут.

— Джиан, мы не идиоты. Думаешь, мы не облазили местные библиотеки в поисках нужной информации?

— Нет. Вы их сожгли. И просрали поиски. — Равнодушно пожал плечами Носорог, наслаждаясь сменой выражения лица его бывшего друга. Морщины на лбу сначала вздымились от удивления и тут же упали вниз изогнутой волной: взгляд Кузона стал похож на взведенный лук, готовый в любой момент распрямиться в убийственном вердикте. Носорог это понимал, однако не мог не позволить себе упиваться ситуацией. Старого говнюка, как он считал, он всё же обыграл.

— Нет-нет, я не шпионил ни за кем специально. — Примирительно начал он. — Но если бы ты знал, как солдаты любят болтать о том, как они сожгли очередную библиотеку и как плохо, что негодный командующий не разрешил обращать весь город в пепел. Сетуют, что перекрытия в зданиях сделаны из негорючего камня. А ведь действительно: чего жалеть варварскую культуру. Сжечь! Книги, свитки тоже варварские!? Тоже сжечь! Люди-варвары?! И их туда же! Великим людям нужно много места! Целого мира может не хватить!

— Осторожно, Джиан Джун. — Голос Кузона стал тихим, и в нём не было и капли фривольности. Перед Носорогом сидел верный пёс, щерившийся в оскале за то, что некто чересчур наглый вдруг слишком приблизился к границам допустимого. Командир гарнизона спокойно выдержал направленный на него взгляд, чем ещё больше разозлил адъютанта. Последнюю фразу тот буквального выплюнул ему в лицо.

— Запомни, командир, твои слова могут истолковать… превратно. В любой момент времени. Измену тебе не простят… второй раз.

— Плохая угроза, адъютант. — На лице мужчины, сквозь морщины, прорвалась усмешка. — Я ни разу не предавал страну. Только себя. За это обычно выдают медали. Что до того «предательства»… ты сам знаешь, что то были клевета и навет, пусть и не на ровном месте. Но даже если бы я смог что-то поменять… Я бы не стал. Я никому не пожелаю такого выбора, что стоял передо мной тогда. Даже тебе. Впрочем, тебе-то не знать. Ты давно его сделал, в Храме. Какого жить с этим, Кузон? С понятным врагом, с верой в собственную непогрешимость? М? Какого жить, понимая, что твои дети будут жить на чужих костях?

Носорог не знал, чего хотел добиться этой явной провокацией. Огонёк скопившегося недовольства, получив воздух, вдруг вздыбился до самых границ его духа, превратившись в бунтующее пламя. Оно жгло изнутри горечью ошибок, питалось его болью от их осознания, и… освобождало.

Джиан Джун, верный сын своей нации, отдавший войне почти всё, что может отдать человек, вдруг осознал, что всегда хотел сказать эти слова. Не только Кузону, но каждому, кто пошёл по тому пути, по которому когда-то пошёл он сам. Однако себе — в первую очередь. Он в полной мере понимал, что задай ему кто-то этот вопрос — он бы немедленно вскочил и недоумок тут же лежал бы со сломанной челюстью и ожогом на пол-лица. Чего стоило убийственное спокойствие его давнего друга — он не знал. Поначалу.

— Твой сын. — Дошло до него. Огонь в глазах Кузона вдруг умер. На него смотрел почти мертвец. — И дочь… Соболезную.

— Заткнись, Джиан. Ни слова о них. Они погибли, как подобает воинам огня. С честью. — Мёртвым голосом ответил адъютант, вперив взгляд куда-то сквозь него в последней безнадёжной попытке не дать дремавшей боли вырваться за плотину контроля.

— С честью? — взревел Носорог, одним прыжком оказываясь возле опешившего от такой резкой смены поведения Кузона. Тот даже не успел возмутиться, когда его ноги заболтались над полом и в лицо ему продолжили орать: — С честью? Это всё, что ты можешь сказать о них? Так не говорят о своих детях! Слышишь! Так не должны говорить о своих детях! Они — твоя кровь, твой огонь, твой сын и твоя дочь! Они погибли от Его руки, верно? Верно?!

— Да, забери тебя бездна! — закричал в ответ адъютант, и голос его надломился. Карие глаза помутнели. Перед ним был уже не адъютант, а отец, похоронивший своих детей. — Да! Они отправились в патруль. Утром их нашли. Я не узнал её, Джиан! Ни его, ни её! ЭТО изуродовало их. Превратило в кровавые лохмотья! И бросило на дороге в кучу похожих тел. Как какие-то… тряпки. Просто перемололо отряд и… выплюнуло. У них не было лиц, Джиан. Ни у кого. Я опознал её по цепочке с портретом её жениха. Мой сын… сынок... я узнал его по родинке. На шее. У него не было лица. Просто… дыра. Я… видел его затылок изнутри.

Голос Кузона дрогнул, но он быстро взял себя под контроль и уже спокойнее продолжил, и в этот раз в нём говорила чистая, ничем не замутнённая ненависть.

—Я поклялся отомстить. Каждый, кто потерял там своих родных, не успокоится, пока ЭТО не погибнет. Клянусь всеми духами, всеми богами, забытыми и нерождёнными, ЭТО поплатиться. Чем бы ОНО ни было, ОНО поплатиться.

Носорог поставил адъютанта на землю, будто только сейчас заметив, что всё это время держал того навесу. А затем медленно сел на место, не зная, что и ответить. Медленно, будто нерешительно, взял в руки бумаги, на которых сухим канцеляритом расписывалась сотни таких историй, окрашенных кровью. Сколько похожих уже покоится в военных архивах? Сколько ещё осталось неописанных? Ненайденных? А сколько полок займут свитки с перечнем погибших, написанных неаккуратной цифрой в будущем?

Носорог, Джиан Джун, не знал. Но был уверен, что если он не примет участие в уничтожении непонятного мстителя, то, возможно, ещё несколько сотен, а быть может, тысяч солдат навсегда останутся на чужой земле, погибшие в войне, которую до конца не понимают и чьих последствий не осознают. Сыновья, куда лучшие, чем его собственный, отцы, куда достойнее его самого. Мужья, куда порядочнее его.

Перед глазами встал образ согнувшейся женщины. Не забранные в причёску каштановые волосы свисают неаккуратными прядями, пряча заплаканное лицо. Ещё одну его ошибку.

«Прости, Улия» — вновь подумал он, прикрыв глаза. — «Я вновь делаю всё по-старому. Из-за этого я потерял Тебя, Шуана… столь многих, что мне легче сказать, кто остался. Но я не хочу видеть их. Я знаю, они — другие. Не осталось никого прежнего. И как стало со мной, так будет и с каждым. Я устал, Улия. Но я не могу видеть пепел в глазах людей и знать, что моё нежелание или моя слабость стали тому виной. Меня не так воспитывали. Я не могу так, Улия. Прости. Я не вернусь. Никогда. Долг…», он запнулся. Слово, значащее больше, чем набор звуков, во имя которого он отдал слишком многое и, как оказалось, слишком дорогое. Бесценное.

— Долг… превыше всего. — Он не сразу осознал, что произнёс эти слова вслух. Сухие губы сжались в тонкую линию, силясь удержать воздух в лёгких и скрыть ту резь в сердце, что осталась на месте тех немногих нитей, что держали её образ.

Он развернулся. По-военному, скупо и решительно.

Минутная слабость ушла вглубь, спряталась под панцирем практичной бесчувственности. То немногое, что уцелело от него, стремительно уступало место привычному и необходимому на войне.

Заметив, что разбитая на осколки маска невозмутимости адъютанта вновь собирается воедино, он спросил, окончательно поставив точку в немом вопросе, который никто бы здесь не озвучил.

— Вы спрятали и сожгли тела. Ведь так?

— Да. — Кузон кивнул, то ли соглашаясь со сказанным, то ли из благодарности. — Всем запретили распространяться о случившемся. Официально мы ищем банду отморозков. Им дали название. «Свежеватели». Теперь о каждом подобном происшествии нужно докладывать непосредственно командующему, либо его адъютантам. Они курируют поиски.

Джиан грохнул кулаком по столу и нагнулся к Кузону, заставив того чуть отпрянуть.

— Именно поэтому ты явился сюда лично. Чтобы оказаться в самой гуще расследования. Не хочу знать, как ты этого добился и чего это тебе стоило. Но месть плохой советчик, Кузон. А здесь хватает проблем, помимо твоего убийцы, и они, в отличие от него, вполне рядом и ощущаются каждый день. Мне едва хватает солдат, чтобы уберечь обозы от разграбления. Зелёные знамёна допекли даже Ястребов. Ты можешь рассчитывать на меня, но вот проку от этой пользы будет немного. Только если ты не призвал сюда целую армию.

— Армия будет. — Морщинистое лицо Кузона прорезала злорадная усмешка. — Я немного преувеличил в своём отчете масштаб проблем на этом участке и сделал акцент на его стратегической важности. Командующий принял мои доводы. Сюда направляется три полнокровных полка из четвёртой дивизии и пять рот магов из особой третьей. В довесок идут пять взводов гренадёров, двенадцать отделений егерей и пять эскадронов конных стрелков. С ними два инженерных батальона. Вот тебе и армия. Не благодари.

Носорог кашлянул, чтобы скрыть своё удивление и по-новому взглянул на старого друга, которого, как он думал, хоть как-то понимал. «Что осталось в тебе, Кузон? Сможешь ли ты жить за тех, кого ты привлёк сюда, и кто никогда не покинет этих земель?». Вслух он произнёс совершенно другое:

— Впечатляющий контингент. Больше десяти тысяч человек под командованием…?

— Каджа Джонга. — Ухмылка Кузона стала ещё шире, будто он уже видел сожжённые трупы и пылающие города.

— Генерал Огня и Пепла. Не самая подходящая кандидатура, тем более что Аен Рао предпочитает города захватывать в целостности, а не повелевать золой и углями; насколько я знаю. — Носорог встал, разглядывая средней паршивости карту, большую часть которой занимал зеленоватые-бурые пятна — местные леса. — Думаю, он не знает, за чем мы охотимся. Тогда зачем он здесь?

— Его задача — переломить хребет вражеской армии, пока она разделена и засела в городах для донабора и обучения. Каменный Форт дался нам тяжелее, чем мы предполагали, да и, нанеся поражение армии землекопов, мы не смогли организовать преследования. Большая часть кавалерии была потеряна. Банды клефтов полностью лягут на нас. Его не интересуют кровавые маньяки, если они не мешают захватывать и сжигать города. Тебе, как командиру особого подразделения, дарована почти полная свобода действий. Опыта тебе не занимать, так что даже если заберёшь большую часть конных стрелков — возражать он не будет.

— Скорее, не посмеет, однако не забудет и припомнит. Мне хватает проблем с сыном, чтобы ссориться с генералом. Тем более — с таким.

— О своём придурке можешь не волноваться, если сильно надо — уберём и не пикнет. О генерале тоже не беспокойся. Он знает, кто за тобой стоит. — Кузон махнул рукой, осторожно поднялся, и прохромал к Носорогу. — Джиан, в случае успеха тебе будет даровано поместье возле столицы, чин полковника и ты до конца своих дней забудешь о войне. Все обвинения будут сняты, тебе возвратят все потерянные награды. Ты вернёшься домой, Джиан. В славе и в почёте. Смыв позор и…

Кузон хорошо знал его. Ему немногого стоило заранее заготовить эту речь и теперь говорить всё то, чего Джиан так сильно хотел услышать. Так он думал, до того момента, когда тяжёлая рука легла ему на плечо. Крепкие пальцы впились в больной сустав, заставив Кузона зашипеть от боли. Взглянув на чуть бледное и перекошенное лицо, до него с запозданием дошло: перед ним был Носорог. Не Джиан.

— Запомни, Кузон. — Он не шипел, не орал по своей привычке – он говорил приглушённо, чётко выговаривая каждое слово. — Никогда не называй моего сына придурком. Он дерьмовый человек, дерьмовый сын и не лучший командир. Но никогда при мне не смей называть его как-то ещё, кроме как по званию или по имени. Он мой сын. Сын Улии. Им он и останется до самой смерти. Моей или его — не важно. И никакой чин тебя не спасёт, если ты попытаешься сделать ему что-то. Это моя ошибка. Мне и принимать её последствия. Я желаю ему смерти в схватке с тем, кому его не одолеть, потому что лишь там он станет тем, кем должен быть, и кем я его не воспитал. Он избалованный недоумок, жестокий придурок и недалёкий идиот — сотню раз да. Но это мой недоумок, мой единственный идиот, самый ценный придурок, которого я бы придушил своими же руками, потому что никто иной не заслуживает этого права больше меня. Я его породил, Кузон. И, когда, не если, придёт время, я его убью. На агни кай, в битве или в потасовке — не важно. Я закончу его жизнь так, чтобы он умер, сражаясь. Это единственное, чему я ему хорошо обучил.

Он отпустил онемевшего Кузона, так и не заметив, как тот повёл плечом и как впервые за всё это время в его глазах поселился страх непонимания. Расчётливость вдруг судорожно забилась, натолкнувшись на переменную, которую не до конца понимала, ту переменную, что обрела старые, почти забытые черты.

— Я помогу тебе, Кузон. Не потому, что у меня нет выбора. Не потому, что иначе мне грозит плаха. И не во имя твоей мести, ради которой ты устроил… такое. А потому что таков долг каждого верного сына своей нации. Сделать всё, чтобы его жертвы не пришлось повторять остальным. Чтобы потомки могли смотреть на нас, и не отворачивать взгляда, стыдясь деяний предков и оправдывая нас приказами или тяжёлым временем. А если придётся…я сделаю всё возможное, чтобы страница позора закончилась на мне. Я хочу этого, Кузон. Всегда хотел.

Адъютант молчал. Его подмывало ответить: резко, ядовито-насмешливо, дабы выбить из головы будущего командующего всю дурь, однако он так и не смог подняться. Не из-за дрожащих мышц, не из-за внезапной слабости, расползшейся по всему позвоночнику. В какой-то момент в этом голосе, что доносился из-за широкой спины, ему почудился образ, почти стёртый из его памяти временем и войной. Образ мужчины, что смотрел на нескольких молокососов, взирающих на него с благоговением — живым воплощением идеала воина и мага огня. Тем, на кого они стремились быть похожи, не понимая, что просто стараются нацепить чужую личину, из которой неаккуратными острыми углами прорывается их подлинная личность. Чуждые, непонятные идеалы плохо сидят на лице, особенно, если время не располагает к их ношению в обществе. Так он думал до сего дня. Но теперь…

Носорог сказал явно не всё, что хотел. Его речи будто не доставало каких-то завершающих мазков, делающих его мотивы ясными. Но всё, что навсегда останется в стенах этой комнатки, шло из тех глубин сердца, которые открыты в детстве и в которые люди часто бросают грязь и мусор. Это не было игрой, пародией на всё то, что они делали в ребячестве, нет; это было чем-то неотделимым от самой сущности Джиана, Носорога, волшебного зверя из мифов, что заступает на дорогу опасности и упрямо сражается до тех, пор пока не погибнет. Благородный защитник, верный друг и надёжный товарищ, сила и опора в любой беде.

Адъютант встал. Осторожно, боясь потревожить повреждённую поясницу, распрямился, стараясь не замечать болезненного хруста позвонков и суставов.

И отдал честь.

Не привычный уважительный поклон старшего младшему, а тот старый, почти сказочный, с сомкнутым кулаком, идущим от сердца и взлетающим к солнцу. А затем, недолго думая, выложил на стол серебряную монету и не глядя на ничего не понимающего Носорога вышел, тихо претворив за собой дверь.

Джиан несколько минут смотрел на металлический кругляш, силясь уловить его значение. А потом вспомнил:

«Я стану лучшим воином огня, Кузон! — Шепелявя выпавшим зубом гордо заявил мальчуган лет пяти, нисколько не обращая внимание на грязные узкие улочки. — Прямо как Хиан Гао!

«Ха! Спорим на серебряник, что ты не станешь и вполовину таким, как Хиан Гао? А заберёт его тот, кто первый отдаст другому салют солнцу…»

— Клянусь солнцем, Кузон. — Одними губами прошептал Носорог, глядя на дверь, за которой тот скрылся. Осторожно взял монетку, подбросил в руке, поймал и зажал в кулаке.

И отдал честь.

Не привычный уважительный поклон старшего младшему, а тот старый, почти сказочный, с сомкнутым кулаком, идущим от сердца и взлетающим к солнцу.

То единственное, что помнит их, какими они были, и не осуждает за то, кем они стали.

Глава 6

Бойся, коль призрак рыщет за окном. Молчи, коль пробрался он домой. Умри, но слова не оброни.

Из детской присказки о Тех, кто приходит с Ночью.

Луна танцевала. Дрожала на чёрном полотне обычно спокойной реки; дробилась на мириады искрящихся жемчужин, мгновенно гаснущих в ночной тьме. Огромные массы воды вздымалась к самому ночному небу и падали ровными каскадами в самую бездну. Грохот и рёв воды были гимном, музыкой на сцене, окрашенной в ночь и демонстрирующей могущество Маски и того, что она воплощала.

Чёрная волна, схватилась с белой в причудливом танце, в той степени, когда части противоположного превращаются в продолжения друг друга. Маска запечатлевала превосходство и идеал, воплощая их в движении и форме. Безумие и Мудрость. Могущество и Контроль. Жизнь и Смерть.

Маска была безлика, безымянна, её форма расплывалась сквозь проносящиеся толщи воды, не давая ни смертному, ни духу зацепиться за её сущность. Она была образом, слишком обширным, чтобы вместиться в имя, слишком свободным, чтобы оставаться в единой форме... и слишком могущественным, чтобы позволить привычному диктовать ему условия.

Маска взмыла в воздух, окруженная водоворотом, слишком правильным и безумным, чтобы быть прихотью стихии. Всего несколько мгновений — и большая часть бассейна реки оказалась поднята в воздух, образуя вокруг личины арабеску перетекающих друг в друга потоков. На какое-то мгновенье волшебное великолепие застыло в воздухе — и ночь увидела Маску такой, какой она была. Ониксовый агат схватился в плавном противостоянии с лунным опалом, раскрывая миру истину, которой следовала Маска.

И которая была Маской. Последним, что видели многие — от таинственных духов до самых могущественных из людей. Но никто — ни дремавший лес, ощущающий присутствие Маски, ни сама Ночь, укрывшая свей глубиной мир — не содрогнулись, не отвернулись от Неё. Ибо то был Лик Терпения и Смирения — первые из даров Луны, первое движение в вечном танце. Первое, чем должны стать Маски в святилище, прежде чем столкнуться с мощью дикой и необузданной. Мощью, что никогда не может быть загнанной в границы, связанной в незыблемое понимание или скованной единой сутью. То первое, чем должна стать Маска, прежде чем её Сила иссохнет до беспомощной кротости.

Но сейчас... магия пела. Не надрывно завывая, ни безмолвно ропща в грубых руках смертных, а так, как поют в унисон с тем, кто ближе, чем брат, роднее, чем отца, и ласковее, чем мать. Магия рождалась, усиливалась вокруг Маски, обретая отголосок первичной Силы, что породила её, была биением её сердца. Маска чувствовала пробуждение, однако продолжала творить свой танец, рождавший песнь, волнами шепчущий во тьму о прибытие нового в этот мир.

Гул несущихся вниз тысяч тонн воды обратился в злой, рокочущий удар, разнёсший крик рождения по всей реке. Его эхо вскоре заплутало в лесу и ушло, растворилось в ночи, знаменуя окончание ритуала. Мерно текли воды, играя в свою тихую игру и унося застывшую Маску против течения, к чуждым для реки берегам. То были границы, клещами перехватившие проснувшуюся натуру, что теперь порывалась сбросить с себя оковы земной тверди, что уродливыми горбами возвышались на теле когда-то неделимого Отца.

Пожелтевшая трава, теперь окрашенная в безликую серость, шелохнулась и зароптала, когда тёмные бесформенные длани попытались схватиться за торчащие корни, стянуть понуренных деревянных стражей в тёмные воды и унести их прочь, как осенний сор. Желание вздыбилось облаком тёмного ила и оформилось в очередном плеске. Разлиться. Затопить. Охватить. Такова была суть дремлющего до сих пор в реке хаоса. Волна поднималась изнутри крохотной невесомой глобулой, распространяясь подобно заразе, протягивая тоненькие сяжки всё дальше, пока те не коснулись тёмной стены чужой воли.

Щупальца забегали по ней, норовя найти слабину, крохотное отверстие в сплошной стене окружающего мрака. И дёрнулись обратно, забиваясь поглубже, прячась в испуге от чудовища, что таилось за ширмой. От силы, идущей из тех глубин, где никогда не видно света ни Луны, ни Солнца. Маски.

Пробуждённый чувствовал, понимал, что не может умереть сразу, едва воплотившись под заботливым взглядом Матери и далёким роптанием Отца, но...

Маска обратила на него свой лик. И она обещала конец, возвращение в коматозный сон несуществования, стоит хоть капле упасть на чашу весов решимости. Плеск стал неслышным, дав понять Маске, что Воля услышана и привычный ход вещей не будет нарушен капризом новорождённого, если только не потребуется прямое вмешательство. Маска осталась бесстрастной, только чуть качнувшись в неразличимом для смертных кивке, выражавшим не то одобрение, не то равнодушное согласие. Река вынесла Маску на берег, чуть дальше, чем это сделала бы обычная волна, зашумев на прощание камышами.

Незримые мгновенья простояла Маска на берегу, не ощущая ни свежести ночного воздуха, ни прохлады, исходившей от осенних вод, а после исчезла среди деревьев, растворившись в белёсом предрассветном тумане, что протянул свои зыбкие руки на многие лиги вокруг. Топкое воздушное море вело его к месту, откуда он начал свой сегодняшний путь...

... К домику у корней Безымянный добрался почти перед самым рассветом, когда птицы уже вовсю перекликались между собой. Его всегда несколько интересовало (ибо удивление он считал уделом детей или слабоумных), как можно различить в этом многоголосье нечто полезное для себя. Старый монах, на просьбу обучить его этому искусству, всегда секунду молчал, будто провожая разговор пернатых, а затем загадочно отвечал: «По рекам не судят горы и не говорят об огне». На справедливое замечание, что горы вполне себе могут сами давать начало рекам и питать их, он только заливался хохотом, который затем довольно скоро перерастал в глубокий надсадный кашель. Настроение у него несколько падало, когда он задумчиво рассматривал мокроту, в которую вглядывался с затаённой опаской.

Сейчас на него похожим взглядом смотрела Хайгал, будто он только что сбежал из чумного посёлка. Правда, тот отшельник, в отличие от старухи-травницы, не махал перед его носом клюкой и не принюхивался, как пёс:

— Опять смердишь какой-то дрянью! Послала, что говорится, за травами! Чем от тебя несёт, спрашиваю?! Будто только из болота вылез... Да что ж с тобой делать-то теперь, м?! — поток брани лился до тех пор, пока в лёгких у «сварливой бабки», как её окрестила благодарная девчонка, не заканчивался воздух или фантазия. Свидетелем последнего он был лишь единожды, однако повторять свой подвиг не собирался. Не из-за того, что уставал от потока слов, которые даже не воспринимал, а из-за бездарно потерянных полутора часов. Вот и сейчас, стоило Хайгал набрать побольше воздуха, как перед носом у неё возникли пучки ещё свежих трав и кореньев, перевязанных джутовыми нитями.

— Чего сразу под нос тыкаешь, негодник? — пробубнела она, разбирая принесённое шишковатыми пальцами. Старуха придирчиво осмотрела каждый пучок, поочерёдно поднося их к бледным дорожкам лучей, что пробивались сквозь заросли.

— Ты умалишённый?! Кто ж собирает травы ТАК?

Претензия несколько выходила за рамки привычного недовольства и всё-таки подразумевала ответ. Его голос старуха не любила, да и сам он предпочитал не тратиться на слова, а потому отвечал по возможности кратко и тихо:

— Что именно не так, мудрая женщина?

Старуха возмущённо вздохнула, готовая высказать всё, что о нём думает, но только зло сплюнула, не удостоив ответом. И отвела взгляд. Её разбирала странная, неприятная дрожь всякий раз, когда она смотрела на него. Каждая мелкая чёрточка его лица, выделанная с той же дотошной аккуратностью, с которой он собрал всё необходимое, оставалась неподвижной. Всегда. Что бы не случилось.

— Заходи уже... Ох и выучили тебя, однако, на мою бедную голову... — она потрясла пучком растений и продолжила бубнить, чтобы хоть как-то отвлечься от прошибающего холодом взгляда, оседающего жёсткой крошкой где-то на дне сердца. — Стожильное чудовище...

Новое проклятие, касающееся даровитого ученика, ей в голову так и не пришло и она, махнув рукой, направилась в дом, успев рассовать его добычу по многочисленным кармашкам. Безымянный тенью двинулся следом, незаметно поправив маску под мешковатыми одеждами, когда они вновь оказались в тёплом, но душном помещении. К съестному духу примешивался тонкий запах сушёных кож и собранного разнотравья.

После бодрящей свежести рассветного леса, воздух под землёй напоминал исходящий паром кисель, который с трудом проталкивался в лёгкие, точно его насильно заливали из котла. Сейчас же бронзовый нечищеный пузан призывно дрожал на потрескивающем огне, не столько маня запахами съестного, сколько заставляя его возвращаться памятью в прошлое.

Выпитая в первую ночь похлёбка отправила его блуждать в царство духов, заменив привычную тёмную пустоту, что была ему вместо сновидений. Очевидно, что после той ночи старая женщина, наконец, увидела, ЧТО может принести с собой спящий разум из мира духов. Тем не менее, после случившегося он нарочито первым брал из казана свою порцию и, не отрывая взгляда от старухи, выпивал залпом. Та делала вид, что занята крошением лепёшек в свою нехитрую стряпню, но намёк понимала и с показным старанием демонстрировала все этапы готовки, чем жутко веселила девчонку. Та явно шла на поправку, чему откровенно была рада только Хайгал и, пожалуй, пернатое убожество, именуемое Вэйем.

Поток слов, который умудрялась протолкнуть изящная шейка девчонки, подхватывался попугаем-игуаной и с завидной регулярностью повторялся, часто смеша остальных своими фразами невпопад. На третий день их пребывания, заслышав неровные смешки за дверью и ощутив, как живот скрутило от зудящего чувства неприятия, он вернулся в лес, к реке, перед этим сложив добычу у порога, по привычке оставив на земле изогнутый символ, напоминающий острогу.

Он не ждал, что кто-то обратит на это внимание или поймёт. Не ждал и не хотел, однако в который раз продолжал неотступно следовать тому, что связывало его с его далёкой родиной, затерянной в океанских водах и жестоких льдах. Простые ритуалы, что наполняли его жизнь, служа не только таинством, но дисциплиной и постоянным напоминанием себе и остальным: Маски не дремлют. Он не дремлет. И пускай путь таких, как он, лежит мимо тепла костров, иногда, когда ночи особенно голодны, у самой границы умирающего отсвета огня охотники находили дичь, рыбу... и символ остроги подле них — увядающий отголосок того, что в Масках осталось что-то человеческое. Что «Белые Лица-Чёрные Шрамы» вестники не только горя.

Хотя... разве бывало иначе? После их прихода смех и радость смолкали надолго. Если не навсегда. Никто не смел поднять на них взгляда, не имел права пошевелиться, да и не смог бы, даже если бы захотел, поскольку в тот момент их дух и тело всецело находились во власти далёких призраков из святилища. Старейшины говорили, что их путь — зыбкая дорожка света на безграничной чёрной поверхности. Маски сохраняли молчание, не зная таких сравнений, будто с незримым высокомерием отрицая привычное простым смертным. Люди, нутром чуя иное, боялись поднять на них взор, желая одного — чтобы они исчезли надолго. Если не навсегда.

Их желания в той или иной степени сбылись, хотя едва ли его отсутствие, даже с учётом пребывания в мире духов, заметит кто-то, кроме тех, кого у обычных людей принято называть близкими. Возможно, им повезло вырваться раньше него или не совершить тех же действий, приведших к такому результату. Древнейший был подозрительно молчалив насчёт его давних спутников. Однако несколько дней назад он вновь изъявил свою волю, но на этот раз во вздохе высоких крон Безымянный ясно расслышал фразу, что укрепила его в своих подозрениях: девчонка связана с Миром Духов.

Никаких иных откровений не последовало, если не считать смутных видений, где он и его подопечная бежали с кем-то от лесного пожара. Не нужно быть Чтецом, чтобы понять, о чём Древнейший пытался предупредить своё орудие, а потому Безымянный, утопив поглубже некоторые старые обеты, с двойным рвением принялся за охоту. Но и это стало только началом. Хайгал, чьи запасы соли, специй и питательных корешков он опустошил едва не до конца, даже не возмутилась, только сопроводив возмущенный писк девчонки грустной беззубой улыбкой — она не понаслышке знала, что такое голодные часы в долгих переходах. Она позволила себе удивиться только раз, когда уже спустя пару дней он приволок несколько продымленных и чуть продубленных сыромятных шкур и принялся наспех их сшивать, убедив её также засесть за иглу*. В попытке хоть как-то им помочь, Суин металась между ними, получая окрики от Хайгал и молчаливое отторжение от Безымянного.

И это ранило её сильнее всяких слов. Впрочем, вскоре она убедилась, что убийственным может быть не только молчание. И имя этому — «Ач`эн нхал-эе**». Это произнёс он, когда она робко подсела к нему и протянула руку к бесхозному куску шкуры. Слова, которых она даже не поняла, кнутом хлестнули по сердцу, ранив саму её суть. Уходя прочь, она улыбнулась — вымученно, с трудом, словно извиняясь за дерзость. Он даже не взглянул на неё. В тот момент она почувствовала, как что-то в ней порвалось, вырываясь наружу частым вдохами, всё больше походившими на всхлипы. Но опомниться он ей не дал — стоило ей отойти в свой закуток, как на колени ей упала тяжелая миска с чем-то жаренным, и тяжёлый голос приказал:

— Растереть. Быстро. — И добавил затем безучастно: — Этим поможешь в подготовке.

Подготовке чего именно она толком не поняла, хотя Безымянный снизошёл до нескольких слов, самым понятным из которых были «сушенное мясо» и «еда». О том, что сушёное мясо она почти на дух не переносит, Суин тактично умолчала; так же, как не стала рассказывать Хайгал и о том, что видела краем глаза КАК ему удаётся так быстро справляться с заготовкой. И уж тем более она зареклась следовать за ним, когда, уже отходя ко сну, с холодеющим сердцем обнаружила в постели высушенный кусок кожи с остатками белой шерсти — точно такой же, какую она видела у зверька в руках Безымянного, перед тем как животное освежевали, распотрошили и высушили едва ли не на её глазах.

Старуха, то ли что-то заподозрив, то ли просто из неприязни и желания вытурить его из землянки, затребовала от своего ученика новых трав, нисколько не обратив внимания на возмущённый писк Суин, что дело к ночи, а сам он едва ли не спозаранку на ногах. Безымянный же в привычной безмолвной манере отправился в ночь, исчезнув будто призрак, оставив напоследок только короткий приказ — подготовить сумки с едой.

Теперь, вернувшись, он наблюдал неутешительную картину: девчонку вовсю пытавшуюся выдернуть из клюва своего питомца пресловутый брикет и неумело собранные на лавке кули, за которые в святилище он бы лишился возможности чувствовать руки до тех пор, пока сердце не ударит в четырёхтысячный раз. Что он ощущал тогда? Боль? Досаду? Злость? Память, никогда не отказывающая ему даже в незначительных деталях, отзывалась только онемением, тонким налётом холода, что терялся где-то в глубине.

«Тебе никогда не снять Маску...» — тлеющим шёпотом из прошлого доносился вкрадчивый голос того, кто разбирался в масках и лицах более других. — «Мы похожи. Ты. Я. Он. И ты. Ты и Она». Однако даже признанные мастера порой ошибаются. В этом он убеждался уже несколько раз. Воплощением просчёта вечного голоса из прошлого является то, что он стоит здесь и сейчас. Его же просчёт испуганно наблюдает за тем, как после мимолётной борьбы взглядов, мерзкая птица, трусливо ретируется под защиту такого же бесполезного ничтожества, а трофей в виде надгрызенного прямоугольника отправляется в чан. С таким уровнем подготовки у девчонки — путь будет требовать куда больше затрат и усилий.

***

Она явно ожидала порицания или раздражения, наверняка испытывала стыд — он слышал, как неровно задёргалось её сердце, когда он посмотрел на неё. Он не стал возиться с ней — прошёл мимо, сразу к котлу.

— Сумки разобрать. — Он наполнил свою миску. — Я пересоберу и обучу тебя. Выступим через три дня. На рассвете. Несешь половину еды.

— А? — обалдело захлопала та глазами. — Но...

— Сначала думай. Потом — говори. Не трать моё время.

Суин хотела было что-то возразить, однако её опередила старуха, обвинительно ткнув в него пальцем:

— Девочке и так досталось, бездушная ты скотина. Хватит обращаться с ней, как с животным. Я могу стерпеть твои осмотры, пусть даже меня выворачивает, когда ты обмацываешь каждую её мышцу и рассматриваешь зубы, будто она рабыня на торгах. Но прояви к ней хоть каплю сострадания!

Суин залилась румянцем, вспомнив вечерние сеансы, во время которых бывший «Фанг» постоянно повторял: «Превосходная работа», не уточняя, что имеет в виду.

— Нет. — Равнодушно отрезал Безымянный, закончивший трапезу и теперь подвязывающий пучки к потолку. — Ты мудрая женщина. Сострадание не защитит от голода, страха, стрелы, клинка, усталости. Или старости. Пощады не будет. Никому. Ни от кого. Никогда. Таков закон.

— Закон зверья. — Сплюнула та, затем разломала пресную лепешку и отдала половину девчонке. Безымянный никак на реплику не отреагировал.

— Мы идём лесами, мудрая женщина. Дороги полны тех, кто хуже зверья. Города, что стоят на путях, полны чудовищ с масками людей. Хищники, преуспевающие падальщики и косяки запуганных рыбешёк. Подобных тебе было немного. Сейчас их почти не осталось.

— А подобных Вам? — не удержалась Суин, но тут же закрыла рот рукой и вжалась в лежанку, когда этот лысый человек обернулся к ней.

— Не говори, если тебя не спрашивают. После завтрака подготовишь вещи, почистишь Сорро, поможешь мудрой женщине с травами. Закончишь — продолжишь толочь ягоды и поможешь по дому. Под вечер обойдешь столько раз вокруг двора мудрой женщины, сколько сможешь. В путешествии понадобятся сильные крепкие ноги. На этом всё.

— У меня имя есть! И я не дохлячка! — с какой-то обидой в голосе крикнула она ему вслед и сдавленно замолчала, когда тот бесшумно прикрыл за собой дверь. Он всегда говорил так, что первые мгновенья после приказа, она просто пыталась придумать ответ, который бы заставил его хоть немного задуматься над собственной бесцеремонностью, однако каждый раз опаздывала. Увы, этот момент она также упустила — и теперь ей ничего не оставалось, как спуститься и приступить к первому поручению. Хайгал только покачала головой и продолжила перебирать травы, что-то лопоча под нос о духах, помогающим всяким гадам, и о том, где она их видела в своей несчастной старости.

— Я всё никак не привыкну к нему. — Спустя десять минут нестерпимого для Суин молчания несколько фривольно начала она, надеясь вовлечь в разговор бабку. — Он странный. И страшный... немного.

— Угху. И привыкать не смей. — Не отрываясь от своего занятия, кивнула Хайгал, сосредоточено отделяя лепестки от чашелистика. — Такие, как он, благодетельствуют не по зову сердца. Нет его у них. Потому не пытайся в нём разглядеть несчастную долю — найдешь только кошмары на ночь. Он... не тот, за кого себя выдаёт.

Суин закатила глаза. Бабка повторяла это при любом удобном случае, чем изрядно её утомила, а тут ещё и нож, которым приходилось резать чудо-блюдо Безымянного, вдруг ни с того ни с сего пришёл в негодность.

— Моя жизнь и так обернулась сплошным кошмаром. Все, кого я знала — либо мертвы, либо исчезли. Мои родители... я могу только надеяться, что им удалось избежать такой судьбы. А мой спаситель больше похож на мертвеца, чем на живого человека. — Точильный камень оказался не по руке Суин, а потому продолжила она лишь спустя несколько минут: — Иногда мне кажется, что он даже не человек. Как не лягу — он не спит, как не проснусь — он уже на ногах. Даже привалы он будто делал не для себя, а для меня или птицы. Его ничего не волнует, он ко всему равнодушен. Так с людьми не бывает.

Хайгал, пронаблюдав за попытками Суин отточить нож, недолго думая, взяла её поручение на себя, рассудив, что так у девочки целее останутся руки, да и дело пойдёт быстрее. О погибших, скорее всего, родителях девочки, она решила промолчать.

— Так-то с людьми, девочка, не бывает. С людьми. А этот... не знаю. Но чую, как скорбь и боль ходят за ним по пятам. Они впитались в него, как рыбный дух в рыбака. Поверь моему чутью, девочка, какие бы ужасы мы себе не представляли, как бы к ним не готовились, в жизни оказывается всё многим хуже. И думается мне, он не спроста не ночует здесь же с той ночи, как... — Хайгал запнулась и замолкла на полуслове, вспомнив ритуал, что будто наяву вновь предстал перед глазами. Тень из её видений, заключённая в сферу из воды, и эхо, засевшее в костях, снова взывали сквозь далёкие раскаты и всепроникающий холод. И рокочущий шёпот, доносившийся из далёких глубин, продолжал твердить всё тоже: «Аар-ларук».

Тогда ОНИ почувствовали её, хотя дали уйти. Однако с тех пор из каждого тёмного угла ей мерещилась та самая тень, с призрачным белым рисунком, похожим на волну. И с каждым днём она билась о сумерки этого мира где-то на границе восприятия, будто рыба о лёд. И с каждым разом Хайгал всё чётче видела её, всё яснее различала плеск волн.

— Забудь, дитя. — Наконец, произнесла она, когда взгляд девочки из обеспокоенного стал тревожным. — Нас связывает договор. Да, как последних торгашей. Безликий будет беречь тебя; не только тело, но и дух. Он передаст миру всё то, что успела накопить моя старая голова, распространит те знания, что смогут даровать спасение. Я же обучу его этому. Взамен же...

Старуха крепче сжала нож и точило. Скрежещущие звуки, заполнившие всё пространство землянки, отзывались неприятным вибрирующим эхом, добавляя речи старухи какой-то болезненно-надрывный тон.

—...У народа Огня есть поговорка: твой — огонь, мой — дым. Что бы ни случилось, всё сотворённое или сказанное им должно уйти с тем, кто дал подобную клятву. Эта ноша тем тяжелее, чем больше приходиться утаивать, догадываться, не имея возможности сказать. Но пока я жива — данного слова не преступлю. Прости, девочка. Об одном помни, я никогда ничего не помышляла против тебя.

Нож выскочил из резко ослабевших пальцев, звякнул, прервав зловещую игру. Следом с мягким стуком по деревянном полу покатился точильный кругляш. Хайгал продолжила, выговаривая слова так, будто каждое из них весило, как глыба.

— Потому запомни, Суин, крепко запомни всё, что я сейчас скажу, дабы до конца своей жизни не быть связанным с этим чудовищем. Никогда не ныряй в тени мира духов, не ходи подле кристально-ясных озёр, избегай тех, чьи воды чернее земли. Никогда не смотри ему в глаза, не пытайся понять и почувствовать, что лежит за ними. Никогда не ходи следом за ним, если не позовёт, а если застанет тебя в пути туман, крепко обвяжись верёвкой, найди дерево или камень и попроси у них укрытия. Если уж застал тебя туман или закат в чистом поле — хоть руки раздери, но вырой нору, спрячься вровень с землёй и моли, чтобы не отпускала тебя твердь земная.

Последние слова она выговорила мучительной скороговоркой, но под конец силы будто оставили её, и Суин пришлось наклониться, чтобы расслышать последнее из сказанного.

— Да сберегут тебя Вечное Древо и Мать, его породившая. Прости, несчастное дитя, это всё, чем я могу помочь тебе.

Старушка тихо заплакала, вызвав у Суин укол вины. Она вдруг поняла, что всё это время обращалась с несчастной женщиной отнюдь не так, как того заслуживает почётная седина. Девочка осторожно подошла к ней, присела и мягко обняла.

— Мать мне говорила, — голос Суин чуть задрожал, — чтобы я не ставала причиной слёз. А я... простите меня, досточтимая Хайгал. Простите мою слепоту и неуважение. Из меня никудышная помощница и... Я... я и подумать не могла, что Вам приходиться терпеть ради меня.

Суин опустила голову, чувствуя, как у неё привычно перехватывает дыхания от волнения и стыда.

— Признаться, досточтимая Хайгал, до этого времени мои руки касались разве что шитья. Всё остальное делали слуги, а когда их не стало — моя мать. Моя достойнейшая мать говорила, что от работы грубеют руки и не для того мне были дарованы тонкие пальцы, чтобы я их губила всяким непотребством. Пока мы жили в городе, мне не приходилось думать, откуда берётся еда и чем достаётся чистота. Жизнь в деревне отличалась от той, что была в городе и, если бы не мой почтённые отец и мать, я бы не смогла продолжить занятие музыкой и танцами.

Заметив, что она захватила внимание Хайгал, Суин вдохновенно продолжила, совершенно забыв, что ещё недавно подспудно считала её чем-то вроде персонажа старой сказки, приятной, иногда сварливой служкой. Теперь она говорила с ней, как с простым человеком, которому можно излить свою душу. О том, что над старушкой уже довлеют тайны чужой жизни, она даже не подумала.

— Это вызывало смешки первое время. А потом был фестиваль духов, и он оказался намного лучше тех, что в городе. Там, в городе, то есть, люди не ищут близости и понимания. Им нужны дешёвая еда, выпивка и увеселения. Им не нужны истории, они не хотят слышать никого, кроме себя. Там я пела почти в пустоту. Здесь... здесь, впервые, когда я исполняла «Плач Журавлей», я видела слёзы в глазах людей. Я понимала, что смогла достучаться до их сердец, что история запала им в душу и теперь этот день будет связан с воспоминанием. Это высшая награда — никакое золото не способно купить то, что испытывает сердце в минуты своих порывов.

Суин смахнула выступившие слёзы, вспоминая день триумфа. Не её. Её чувств, того сказания, исполненного в пении и танце, на короткий миг захватившее всё население деревни. Именно в те моменты она чувствовала, что живёт, не проживает напрасно отмерянное ей, а совершает нечто такое, что оставит свой отпечаток в памяти каждого, что-то важное и весомое. Возвышенное.

Хайгал нежно взглянула на Суин. Лицо её посветлело, а непрекращающийся озноб вдруг отступил. Она улыбнулась, зажмурив слезящиеся глаза, как улыбаются тёплому закатному солнцу, подставляя своё лицо его уходящим лучам.

Сморщенные изработанные руки крепко обняли хрупкий стан девочки, стремясь и защитить, и не отпустить. Над дверью качнулся тёмный лоскут, блестя белыми нитями в полутьме. Тени зашептали всё громче. Неразборчивый речитатив, похожий на игру волн, вдруг стал обретать подобие ясности. Смысл извивался зловещим клубком, отравляя разум Хайгал отрывками её страхов и видений, обрушиваясь на её разум подобно штормовому валу.

— Спой мне, Суин. — Хайгал не узнала своего голоса, таким сиплым и изнеможённым он был. И сама не заметив, повторила вслед за нарастающим гулом голосов. — Спой, дитя Заката. Расскажи мне всё. Твой огонь... мой дым.

И Суин запела. Сначала чуть неуверенно, но со временем голос её набрал силу. Ту силу, перед которой не падаешь ниц, пока сердце сжимается до дрожащей песчинки в ожидании всесокрушающего удара. Ибо она была прозрачнее, чем осеннее небо, нежнее чем ладошка младенца и... сияла ярче, чем самое яростное солнце. Она не опаляла, но даровала уютное тепло, вдыхая жизнь, изгоняя въевшийся холод, нежно обнимая розовыми крыльями цвета заката, унося прочь и ввысь, туда, где под призрачными облаками её ждала стая журавлей.

— Уже скоро. — Сонно пробормотала Хайгал, впервые за последнее время засыпая со спокойной улыбкой на устах. А девочка продолжала петь, пока по её щеке катилась одинокая слеза, горящая в свете умирающего светильника подобно блику уходящего за океан солнца.

Глава 7

Он вернулся под вечер, всё тем же живым текучим шагом неслышно зайдя внутрь. Миг его появления Суин пропустила — вот дверца надёжно ограждает её от раскинувшегося саванна тёмной госпожи, короткий вдох воздуха у входа — и будто клок тумана заползает в землянку, обретая форму в ночной тьме. Догорающий жирник трепещет слабым голубоватым огоньком, готовый вот-вот потухнуть.

Суин постоянно уверяла себя, что холод, приходивший вместе с ним, и неровные корчи огня — это всего лишь плод её воображения или, на худой конец, проделки сквозняка, а не видимое доказательство её сна, посетившего её, когда она, измождённая разговором, уснула на лавке вслед за Хайгал. И это ещё одна причина, по которой она, вопреки указаниям, не спит в столь поздний час.

Тот сон не был из тех, что посещают праздный ум, лёгкою поступью уводя в неизведанные края. Вместо зыбких объятий он встретил её жёсткой хваткой, опутывающей, словно безумные корни. Сон был столь отчётлив, столь явен, что она не только видела, но и чувствовала, как с каждым вдохом холод заполняет всё её естество — вплоть до самого сердца, будто норовя убить.

А ещё она видела ИХ…

Несущиеся бесплотными тенями по белой пустоши, Маски мчались сквозь ночь — и их прикосновение обещало не гибель, но нечто намного хуже. Огонь в очагах умирал от их появления, прятался в углях, пока красноватый жар не погибал с лёгким шипением, отдавая последние крохи тепла в наступающую тьму. В воцарившейся мгле замирало даже дыхание — и только ледяные пальцы всё сильнее сжимали сердце, замедляя его биение до тех пор, пока не оставалась только пустота...

ИХ боялись. Все. Звери забивались в норы или бежали в морозную ночь себе на погибель, а люди молили Луну и Океан, чтобы те не пускали ИХ на порог. Духи смолкали, впадая в противоестественное оцепенение. Но иной раз… ИХ ждали.

На полукруглых домах, собранных из снежного кирпича, или в плотных шатрах, сшитых из шкур, словно раны, темнели причудливые знаки — и даже в ужаснейшие из метелей, когда недобрые силы покидают свои лежбища, у порога стоял человек с потухшим фонарём, зазывая тёмных гостей. В его доме не трещало пламя, не звучали задорные голоса — и только над входом дрожал чёрный лоскут, растачанный белыми жилами, да перестукивались между собой пустые ракушки и кости в амулете, что родом из тех времён, когда люди ещё могли слышать волю духов. Каждый из призывавших знал, какова цена за спасение. Точнее, думал, что знал, тешась мыслью, что понимает суть тех, кого приглашает. Так в первые мгновенья думала Суин. Так до последнего мгновенья считали остальные.

Все они ошибались!

Сон перенёс Суин дальше, к одному из домов, что был полностью сделан изо льда. Страдания сочились из его нутра, как гной из китовой раны, вокруг стоял стойкий запах неминуемой, но мучительной смерти; резкий вкус горя, накатывающий ядовитыми волнами, отравлял разум, путая мысли, иссушая волю к жизни, подобно тому, как мороз пожирает нежные лепестки первоцветов. Воздух и тот пропитался зловонием испуганной злобы. Чувство отчаявшейся надежды облекало естество тошнотворной плёнкой, взывая к тем, кто пировал подобной падалью, преумножая всё то, что отвратно Великим Духам.

Открывшейся Суин мир был иным. Слишком медленным, слишком… всеобъемлющим. Не существовало отдельно причин, следствий — только цепочка переплетённых взаимосвязей, расширяющаяся куда-то за горизонт, уходящая в безграничную высь, к Луне, проваливающаяся куда-то в запретные глубины. Всё было единым, как сотканное из бесчисленных капель полотно, всё было в движении, в перетекании друг в друга, как океанская волна. Волны разбивались, поглощали одна другую, становились частью чего-то иного, перемешивая в себе частички столь крохотные, что ничей глаз не был способен их узреть, однако каким-то образом Суин обладала знанием о каждой крохе из них. Каждая снежинка, поглощенная водной гладью или белой пустыней, пролетела свой путь, и Суин обладала знанием о каждой, чувствовала каждую её грань, её связь с такими же, как она. Но что куда важнее — она обладала Властью. Над всеми ними и над каждой из них в отдельности. Всё было послушно её Воле. Жизнь. Смерть. Всё, что было на Поверхности. Всё, что существовало в Бездне. Всё.

И человеческие судьбы — всего лишь короткий всплеск в безграничном роптании волн, которые простые смертные именуют жизнью. Наивные создания ограждают себя пустыми законами и придуманными правилами, предпочтя забвение лжи тому знанию, что ОН может даровать. Той жизни, что плещется для них океаном ужаса, в котором они видят лишь бездумный Хаос, на деле представляющий столь высокую форму порядка, что их никчёмный разум отказывается его принять. Но невежество рождает мудрость, мудрость рождает осознание, сомнения. И тем ОН раскрывает свои объятия, дарует свои сокровенные дары. Тем ОНА являет свои лики, без масок, за которыми привыкли прятаться люди.

Маски!

ОНИ обернулись!

Суин вскочила на лавке и, не удержав равновесия, смахнула со стола, за которым умудрилась закунять, несколько мисок. Те запрыгали по полу, и Суин, на мгновенье забыв о приснившемся, сжалась, ожидая ругани от разбуженной Хайгал. И только через несколько быстрых ударов сердца поняла, что в землянке стоит абсолютная тишина. И кромешная тьма. А прямо перед ней застыл Безымянный, выжидательно всматриваясь в её лицо.

— Ты звала. Твой зов услышан.

Суин сглотнула и вздрогнула от того, насколько громко раздался её глоток.

— Господ-дин, – непослушными, немеющими губами начала она, когда молчание стало уже не просто невыносимым, а зловещим. — Мне… просто приснился сон. Мой сон, он…

— Он не твой. И это не сон.

Суин почувствовала, как рубаха прилипает к телу. Сырой холод, что расползался от спины, начал проникать под кожу, впиваясь в плоть.

— Я... Простите, господин, я видела, как Вы вошли, я вспомнила то, что мне приснилось… то есть, простите, не приснилось,… а потом я, кажется, увидела продолжения сна, то есть, не сна, а…

Она не выдержала. Расплакалась, закрыв лицо руками, в тщетной попытке хоть как-то избавиться от стоящего перед глазами лица, больше похожего на Маску.

— Не у-убивайте… Пожалуйста.

Она зажмурилась сильнее, хоть в последние мгновенья своей жизни пытаясь выбросить из зрительной памяти будто бы отпечатавшийся там лик, где в вечном танце сошлись Луна и Океан.

— Эта Маска не причинит тебе вреда. Твоё тело и дух неприкосновенны, даже если ты возжелаешь иначе. Таков уговор, невежественное дитя. Но ты звала Маску. Маска прибыла. Маска внемлет тебе.

Ноги ей изменили. Она рухнула на пол, как кукла, которой перебили все удерживающие её ниточки. ЕГО голос изменился. Стал иным, чуждым, будто идущим из глубины, он резонировал в костях, заставляя душу метаться в поисках укрытия. Но в то же время… в нём чувствовалось нечто отдалённо похожее на… родство?

— Я… не звала. Так… получилось. Г-гсподин*.

— Эта Маска внемлет тебе. Эта Маска прибыла. Эта Маска услышала зов.

— Пр-шу, — задыхаясь от всхлипа, выдавила Суин, сжимаясь в комочек. — Не г-говрите так. М-мне с-страшно… до с-смерти с-страшно. В-всё п-получилось с-случайно.

— Эта Маска внемлет.

Суин завыла. Она надеялась каким-то краешком своей души, что Хайгал проснётся от шума; надеялась, что светильник вспыхнет и что свет прогонит этот кошмар.

— Нет, несмышлёное дитя. Здесь есть только ты… и эта Маска… Ничего больше. Эта Маска внемлет тебе.

«Никогда не ныряй в тени мира Духов» — будто из-под воды донёсся до неё голос Хайгал. Наставления пронеслись одной сплошной искрящейся лентой. Но что толку от них, если она беспомощна? Если от страха даже простые слова даются с таким усилием, что кажется, будто ещё немного, и она смолкнет навеки?

— Не говори. Думай. Эта Маска услышит. Эта Маска внемлет.

Суин дёрнулась. Ей показалось или Маска сама говорит… с трудом?

— Слова далеки от нашего пути. МЫ не говорим. Творим. Ведём. Внемлем. Исполняем.** Эта Маска вняла твоему зову.

Страх отступил. Резко, будто схлынула волна или его втянуло в себя какое-то чудовище. Осталась только нервная дрожь, холодными иглами мучившая каждую клеточку её тела. И звук прибоя, оставляющий мокрые разводы на песке. Тьма исчезла. Суин сама не заметила, как окружающее ничто сменилось серым пейзажем грозового неба и сварливым гомоном океанских волн, раздражённо бились по обломанным скалам и песчаному берегу. Казалось, ещё мгновенье назад она пребывала в каком-то ничто, но теперь вовсю дрожала от пронизывающего ветра и жмурилась, когда капли воды били ей в лицо.

Маски не было видно, однако Суин знала (сама ужасаясь этому), что она у неё за спиной и что Маска не хочет, чтобы её видели. Так, пожалуй, лучше для всех.

— Что есть зов? — спросила она. И замолчала, проглотив остальные вопросы — её голос был спокойным, неестественно спокойным. Почти как… у Маски?

— Ответ. Ты видела, дитя. Ты чувствовала. Знала. То место, у которого МЫ остановились. То место, где МЫ тебя услышали.

— Это Ваши воспоминания? Да?

— Здесь есть только ты и… эта Маска… Ничего больше…

— Я не понимаю. — Сдалась Суин. — Я должна загадать желание? Рассказать что-то? Поведать какую-то тайну? Что. Я. Должна. Делать?

Суин сорвалась на крик. Попыталась обернуться, но только упала на колени в мокрый песок. Волна дотронулась прохладной дланью до пят, однако вместо привычного озноба, подарила покой. Суин не поднимала головы, позволив намокшим волосам влажной стеной укрыть её от окружающей серости мира. Слабое укрытие, но всё же лучше, чем совсем ничего.

— Отвечать. Мир состоит из ответов, дитя. Решений. Некоторые качаются на гребнях волн. За некоторыми приходится нырять, искать. Некоторые покоятся под такой толщей, что способны раздавить раньше, чем глупец начнёт свой путь. Решай. Выбирай. Отвечай.

— Ты… Вы говорите загадками. От этого только хуже. Я устала. Мне холодно. Я хочу обратно, домой.

— И где твой дом, невежественное дитя? Дом, у которого МЫ остановились в том, что ты назвала «сном»? Тебя привела туда чужая воля. Дом, в котором ты остановилась? Он никогда не был твоим. И не станет. Дом, который ты потеряла? Который из, дитя? Эта Маска не всеведуща. Назови свой дом, дитя. Эта маска внемлет зову.

Волна захлестнула её с головой, окатив холодом, однако Суин уже не было до этого дела. Чувства притупились, оставляя только бессилие. Раскат грома раздался ближе, а дождь стал бить злее, будто поигрывая многоголовой плетью, но она его почти не чувствовала.

— У меня… нет дома. Мы часто переезжали. Мать видела меня… я уже не знаю кем. Она говорила, что мне «нужно увидеть мир», а иногда, что «место неудачное»… Раньше, я думала, что она чего-то боялась. Теперь я в этом всё больше убеждаюсь.

— Если у тебя нет дома, дитя, почему ты так стремишься туда попасть? Только мёртвые стремятся в пустоту. Только живые способны пустить зов. Эта Маска внемлет тебе.

— Я… не знаю. У каждого есть дом. Должен быть.

— …

Маска молчала. И это молчание ещё больше лишало сил. Суин казалось, что она тает. Изнутри, снаружи и лишь что-то внутри неё не даёт ей окончательно раствориться в этом месте без названия, стать частью безграничного моря, этого прибоя и пустынного пляжа.

— Почему ты молчишь?

Теперь она хрипела.

— Эта Маска может только показывать ответы, невежественное дитя, но не отвечать за других.

— Ты… спрашивал. О доме.

— Здесь нет «Я». Только эта Маска. Эта Маска не спрашивала. Эта Маска указала тебе ответ. У тебя нет дома. Почему ты хочешь вернуться туда, где никогда не была? Туда, где ты ничего не знаешь? Если так, чем это место тебе не дом?

— Ни за что. — От холода Суин стучала зубами. Пальцы вцепились в плечи в жалкой попытке сберечь последние крохи тепла.

— Почему, дитя?

— Мне не нравится этот разговор. Мне не нравится это место… Я… не люблю его, в конце концов!

— Почему люди любят? Места? Иных людей? Вещи?

— А даже если и просто так? Они нравятся.

— Просто так? Эта Маска в недоумении. Ей не хватает понимания сказанного. Если любят и нравятся просто так, то есть ли разница, что или кого любить, невежественное дитя? Тогда и это место заслуживает твоей любви? Заслуживает стать твоим домом? Тебе лучше поспешить с ответом… ты можешь… замерзнуть. Это… плохо.

— Это место скорее станет моим гробом, а не домом. Вытащи…-те, меня отсюда. Прошу. Мне больно.

– Эта Маска не приводила тебя сюда. Эта Маска пришла на зов. Эта Маска внемлет тебе.

— Хорошо. Пусть так. — Согласилась Суин. Силы покидали её. Уходили с каждой каплей, стекающей с её нагого тела. Одежда исчезла, однако привычного стыда она не ощутила. Ей было… всё равно.

— Почему люди любят. Почему люди ищут дом?

— Потому что там тепло и уютно. Потому что там всегда есть горячая еда.

— В некоторых домах нет ни первого, ни второго. И, тем не менее, туда возвращаются. Почему.

— Потому что там всегда будут те, кто сможет позаботиться о тебе. Утешить. Помочь. Там спокойно, безопасно. Там… семья.

Где-то совсем близко ухнул громовой раскат, будто ударив молотом по огромной наковальне. Волны уже не отпускали Суин, покачивая её в своих объятиях. Они обещали долгожданное забвение, возвращение к тому, что она когда-то отвергла… Когда-то давным-давно, когда она была не… ею?

— Выходит, у тебя не было семьи? Не было дома? Когда ты их потеряла, проливала ли ты слезы по их душам? Или по тому покою, что они приносили тебе? И что взамен отдавала ты?

— Я не думала об этом. Всё было… просто. Надо мной всегда были старшие. Всё было хорошо. В этом… беда?

— Не в этом, дитя. Слушай внимательно. Старшие мудры. Они могут обучить, когда поднимается и падает волна. Научить её полёту. Для этого, нужно уметь не только слушать, но и слышать. Но, как бы они не были мудры, они никогда не способны сотворить твою волну за тебя. Никто не может. Даже Великие Духи. Ибо это будет не твоя волна, а того, кто сотворил её по образу и подобию своему... Но не путай свободу со своеволием. Они подобны камню и песку. Недостаток воли превращает твёрдую породу в хрупкую крошку. Сколь не пытайся возвести из неё что-то стоящее, оно неизменно рухнет.

Суин пришлось поднять голову выше, чтобы расслышать за плеском волн ответ Маски — и чтобы попросту не задохнуться. Волны качали её тело, и лишь какое-то чудо ещё удерживало её на месте, не отдавая на милость разыгравшемуся шторму.

— Беда в том, что я… не думала ни о чём? Плыла по течению? Думала… только о себе? Прошу, скажи уже…

— Нет, дитя. Твоя беда в ином. Ты тонешь в догадках, сомнениях, сожалении, боли, не ведая их источника. Не из-за незнания. Из-за слепоты. Невежества. Ограниченности. Ты пройдёшь мимо родника и умрёшь от жажды. Ты примешь даже помои, если тебе напоят с рук. Даже сейчас, утопая, ты ждешь, что тебе помогут. Что тебя спасут. Смирение — великое достояние, но без воли оно иссыхает до кротости и обращается в беспомощность.

— Я не умею плавать. У меня больше нет сил. Что мне делать?

— Невежественное дитя. Что есть сила для тебя? Но прежде, чем ты ответишь, вспомни младенцев. Их никто не учит дышать. Они не умеют ходить. Они слабы и беспомощны. Из них вырастают величайшие воины, могущественные заклинатели и такие никчёмные люди, что их упоминание не стоит потраченного времени. Причины различны. Но, тем не менее, все они умеют ходить. Почему?

— Они, — Суин захлестнула с головой волна, напрочь отрезая от Маски. Инстинктивно, она рванула наверх, до горящей боли в мышцах, — они не выживут. Умрут!

«Я должна говорить!» — эта мысль трепыхалась в ней, как сердце раненной пташки. «Иначе… я умру. Чтобы он не говорил… Я умру!».

— Верный ответ, дитя. Так же, как и ты, если не уплывешь отсюда. Детей учат ходить. Но никто не в силах ходить за них.

— Помоги мне уплыть отсюда! Нет… — волны стихли. Казалось, сам шторм вдруг замер, а молния, поразившая махровые чёрные тучи, вдруг замёрзла. Кто-то будто подарил ей передышку, о которой она даже боялась помыслить. Для чего? ОН ждал ответа. И на этот раз, Суин была в нём уверенна. — Научи меня, — она вытянула голову, боясь, как бы он не пропустил её просьбу, — научи меня плавать. Прошу. Я хочу вернуться… Хотя бы в тот дом, где живёт старая женщина и… безымянный человек. Я должна научиться… многому. Я… могу вернуться сюда, если… эта Маска того пожелает, но позже.

— Эта Маска не приводила тебя сюда, дитя. Но эта Маска поможет уплыть тебе отсюда. Смотри, чувствуй, помни.

Голос — размеренный, почти отстранённый — вдруг будто бы потеплел, словно от случайного солнечного луча, копьём пронзившего непроглядную мрачную броню небес.

Суин опомнилась только тогда, когда очертания берега затерялись в тумане. Маски нигде не было видно. Она даже не помнила, как сделала первый гребок, однако до сих чувствовала морозное жжение там, где её касались его руки.

«Он остался?» — мысль, вспыхнувшая молнией, отозвалась чудовищным рёвом грома над её головой. «Но там смерть или ещё что похуже!».

Суин сомневалась недолго. Быть может, она и избалованная девчонка, как её называли в деревне, но никто, даже Яо, дразнивший её неженкой, не смог бы и заикнуться о том, что она хоть когда-нибудь оставляла кого-нибудь в беде. Будь это даже он, Яо, она всегда делала всё, чтобы помочь остальным. Даже, если это вызовет гнев матери или недовольство отца. И даже, если придётся проплыть весь путь обратно, она не имеет права оставлять того, кто её спас в том месте.

О том, что у этого места свои законы, да и доплыть обратно ей не хватит сил, она даже не подумала. Пожалуй, именно это её и спасло. Когда её руки в пятый раз сделали взмах, перед ней возникла чёрная тень. Закричать или испугаться она не успела. Последним, что она увидела, прежде чем та обрушилась на неё, уволакивая куда-то в небытие, был странный белый рисунок, а последним, что услышала — отголосок чьего-то голоса.

«Уведи её… Аар-ларук».

Глава 8

Терпение — достояние мудрых. По крайней мере, так утверждали древние, как сам огонь, свитки, высокопарно озаглавленные «Великими Наставлениями». Шуан же предпочитал замшелой мудрости пергамента то, что подчиняется понятным законам и собственным силам и то, что может спасти жизнь. Оружие, к примеру.

Повинуясь движению кисти, лёгкая сабля с почти неслышным свистом рассекла воздух и врубилась чучелу аккурат туда, где у человека находится шея. Отточенная сталь легко рассекла тонкую жердь свежесрубленного дерева — и соломенный куль, роняя травинки, плюхнулся наземь. И тут же был отброшен к стене ударом сапога. В следующий миг, издав нечленораздельное рычание, капитан — а точнее бывший капитан — Ястребов обрушил на обезглавленное чучело шквал ударов, больше яростных, чем выверенных с той надменной точностью, которую он демонстрировал всего секунду назад.

— Развлекаетесь, …лейтенант?

Шепелявый голос, раздавшийся за спиной, прошёлся по спине обжигающей волной и проник в сердце ржавой стрелой, заставив пальцы буквально срастись с рукоятью.

— Командир. — Хрипя раненным зверем, выдавил Шуан, оборачиваясь. За прошедший десяток дней этот человек умудрился вызвать у него настолько сильную неприязнь, что Шуан даже не постеснялся подать прошения о переводе себя в другую часть, к собственному отцу.

— Бросьте притворяться, лейтенант. — Доверительно-издевательским тоном ответил ему тощий человечек на две головы ниже самого Шуана. — О том, что вы бы с радостью придушили меня где-нибудь за углом, известно каждому, у кого в голове плещется хоть немного мозгов. У кого их чуть больше, прекрасно понимает, кому вы обязаны тем, что вы всё ещё Ястреб и пока ещё лейтенант.

— Господин Маи. — Сделав над собой усилие, выдохнул Шуан, поднимая на старикашку взгляд, который уже не грозился испепелить того на месте. Пальцы, однако, разжимать верное оружие не собирались. — Никто, господин Маи, никто не посмеет обвинить род Джун в неблагодарности или в забывчивости! Никогда!

— До чего же печально осознавать, во что выродилось юное поколение. — Щуплый старичок пригладил редкую бородку и осторожно сел на бревно, как бы приглашая Шуана последовать его примеру. — В мои времена я бы уже лежал поверженным и осмеянным, сгорающим от стыда и унижения, вздумай я обмениваться такими откровенно никчёмными колкостями.

Как именно поверженным и как долго горящим его предпочёл бы видеть Шуан, бывший капитан Ястребов промолчал, топя ненависть в предвкушении скорого рейда, в котором можно просто забыться, уйти от всего, что случилось. Осталось только вытерпеть нравоучительное занудство ничтожества и, наконец-то, дать волю скопившемуся гневу и боли. Благо, поводов было немало.

— Но я здесь не только для того, чтобы испытывать ваше терпение, лейтенант. — Мерзкий ублюдок вновь не преминул пройтись по понижению в ранге, смакуя каждое мгновенье сдерживаемого гнева на лице Шуана. — Мне не терпится услышать о том случае снова. Это ни в коем случае не праздное любопытство, и, смею заверить, не попытка дать повод для Агни Кай… но в вашем рассказе есть нечто, что ускользает от меня. Подозреваю, что это нечто не укладывается в картину мира тех, кому Вы докладывали. Заверяю Вас, господин Шуан, я… не столь ограничен.

Старикашка улыбнулся, демонстрируя отсутствующие зубы, от чего Шуана изнутри перекосило. Он привык видеть разные уродства, но… это поражало своей жестокой продуманностью. Господину Маи, недавно получившему звание капитана, неизвестные оставили два передних зуба на нижней челюсти и два на верхней. И вырвали остальные так, чтобы на месте уцелевшего обязательно оказывалась пустота, лишающая несчастного всякой возможности жевать сколь-нибудь твердую пищу. Кто так «разукрасил» уважаемого штаб-лекаря, носившегося по лесам в поисках неведомых никому улик, никто не знал и не горел желанием узнать.

Тот же прекрасно был осведомлен, как на окружающих действует такая улыбка и на его памяти одним из немногих, кто встретил его маленькую проверку с истинным равнодушием оказался новый командир гарнизона, с говорящей кличкой Носорог. Впрочем, от ветерана су-шанской кампании было бы постыдным ожидать чего-то иного. Его сын, хоть и пытался скрывать свои чувства, сейчас сгорал от нетерпения, брезгливости и ненависти — всего того, что Као Маи испил за свою долгую жизнь в достатке.

И ненавидел с той скрытой, упрямой злобой, свойственной тем, чьё положение и сила не позволяют бездумно разбрасываться угрозами и по прихоти воплощать их в жизнь. Разве что в тех исключительных случаях, когда на шее таких, как сидевший перед ним недоносок, нет удавки, потяни которую — и их тщедушное честолюбие забьётся в агонии. Это заставляло его сердце трепетать от удовлетворения, отодвигая на задний план некоторые дела.

Увы, приказ командира гарнизона по-военному не оставлял пространств для лишних измышлений — вытянуть из разжалованного капитана всё то, что он утаил на отчёте и избегать обострения конфликта. В последнем удовольствии отказать Као Маи себе не смог, однако, издав стонущий вздох, всё же начал:

— Расскажите мне всё с самого начала. И настоятельно прошу, не обходить своим вниманием ни одну мелочь, даже если это покажется Вам нелепым. Иначе мы вынуждены будем повторить этот разговор с самого начала.

Шуан бесшумно выдохнул, пытаясь не сорваться на ругательства и в который раз принялся рассказывать о событиях, приведших к тому, что он лишился чина капитана, а несколько сотен людей — расстались со своими жизнями.

После прихода адъютанта гарнизон захваченного форта, где находилась ставка местного командования, будто вскипел. Утром следующего же дня с того памятного разговора с отцом, начали прибывать первые подкрепления, которые перебрасывались со всех направлений. Тогда же он узнал, что началось строительство нескольких опорно-наблюдательных пунктов и застав. Судя по тому, как часто сновали по реке новые катера и корабли, намечалось нечто серьёзное, что подтвердилось, когда в лагерь взмыленным вихрем примчались егеря и целый взвод магов, специализирующихся на боях в лесу. Ему, как командиру Ястребов, было поручено командование сводными силами после того, как прибудут остальные отряды, но пришедший с дневным вестовым приказ вынудил их спешно покинуть стены форта, и сходу двинутся к уже ненавистному лесу. Параллельно с его ротой выдвинулось ещё три, хотя его отец настаивал на пяти. Более пяти сотен человек выдвинулись двумя эшелонами — и это не считая тех, кого перебросили к речным заставам, чей задачей было не дать шустрым ублюдкам ускользнуть, благо примерный район действия клефтов определили ещё раньше. Начало операции почти сразу увенчалось успехом — ряженные егеря сумели выманить небольшой отряд, после чего перебили половину, захватив уцелевших в плен. К сожалению, развязать языки удалось только двоим. Из двенадцати. Шуан в том бою не участвовал и только получил краткий доклад о том, где размещались последние стоянки — с указанием примерной численности каждого из действующих отрядов…

Старикашка слушал внимательно, изредка прикрывая глаза и будто бы впадая в полусонную негу, однако всякий раз резко распахивая их и зло глядя на бывшего капитана, стоило тому хоть на такт сбавить темп речи. И Шуан продолжал повторять всё то, что мерзавец наверняка слышал и читал неоднократно.

Разгромив первые отряды противника они продолжили преумножать успех, но наткнулись только на редких беглых крестьян, которые, как заподозрил тогда Шуан, бежали не к реке, как предполагалось, а от неё. Ничего полезного добиться от них не удалось, а вскоре последовали частые стычки с клефтами, которые больше портили кровь, чем наносили серьезный урон. И тогда произошло то, чего никто не мог предположить и что напрочь перепутало все планы: они угодили в туман. Причём, случилось это настолько неожиданно, что, когда перед ними встала белая пелена, первое время все без исключения только растеряно глазели, как слепящая дымка быстро наползает на них. Продолжить преследование Шуан не решился, справедливо рассудив, что лесном тумане, они скорее поубивают друг друга или рассеются на такой территории, что собрать воедино он смоежт только тех, кого клефты к тому моменту не успеют перебить, даром, что на тот момент все стороны пребывали в равных условиях. Потому, подав сигнал остальным группам, он отдал приказ о немедленном развёртывании лагеря, воспользовавшись советом офицеров — создать огненную стену, поддерживаемую магами…

Шуан перевел дыхание, внимательно глядя на своего собеседника, силясь разобрать на лице хоть какие-то отголоски эмоций, однако старичок только в очередной раз улыбнулся, после чего утвердительно кивнул, понукая его продолжить рассказ.

Первые тревожные признаки проявились сразу же после того, как туман захлестнул их бледным потоком. Он был до одури холодным, настолько, что уже совсем скоро, листва начала покрываться налётом инея, а дыхание стало паром вырываться изо рта. Огонь… не спасал. Стена огня из поваленных стволов и наспех разведенные костры вскоре задохнулись в призрачных объятиях — и люди сжались в кучу, напряженные до предела, готовые в любую минуту атаковать противника… которого не было. Маги пытались как-то развеять его, но туман становился только плотнее, начиная исходить даже от ранее замёрзших растений. Он приносил с собой усталость и апатию, причём, сказывался не только холод, который заползал под кожу и отравлял разум, вопреки всем техникам согревания. Сама суть этого тумана была чужда природе огня и тем, кто наделен даром покорять его. В конце концов, у кого-то не выдержали нервы, и он решил поджечь лес. Кем именно был этот безумец (или же помешательству поддались сразу несколько человек?) Шуан не знал — только увидел вспыхнувшее совсем близко зарево, вытянувшееся в струну, что едва пробивалась через туманную завесу. Оно исчезло столь же быстро, как и появилось, будто кто-то неведомый ладонью накрыл пламя. А потом зашевелились деревья. Шуан этого не видел — просто почувствовал непонятную дрожь и заслышал шорох очнувшихся крон. Ветра не было, но деревья перешёптывались уцелевшей листвой, порождая целую какофонию звуков. Он наорал на офицеров, дабы те навели порядок среди занервничавших солдат, и под страхом смерти запретил использовать огонь и издавать какой-либо шум. Возня затихла сразу же, когда откуда-то издалека эхо донесло чьи-то крики. Так вопит животное, когда неведомое чудовище затягивает его в тёмный зёв своего логова. Кричали десятки людей, столь сильно, что их надрывный вой пробился даже сквозь заросли. Он стих почти сразу, уступив место тишине…

— Занимательно, — прервал его речь Као; чуть наклонившись и хрустнув челюстью, он заговорщически прошептал:

— А не было ли у Вас чувства, что туман — живое существо? Или его часть? Или что Вы будто на ладони перед кем-то другим? Не было ли ощущения, что Вы — дичь, на которую ведут охоту?

Шуан уставился на измятое морщинами лицо Као Маи, однако не нашёл там и намёка на насмешку или попытку подначить его.

Какое-то время он сомневался, стоит ли сознаваться в чувствах, возникших тогда. Даже сейчас, когда разум возвращался в пропитанные страхом часы, он вновь чувствовал, как будто погружается в призрачные холодные воды и чей-то внимательный взгляд, идущий из глубины, всматривается в него. Хотя из какой глубины! Он шёл отовсюду, но как-то вскользь, будто хищник, ворвавшийся в загон к овцам, мимоходом бросает взгляд на малоприметную жертву.

И тогда Шуан впервые пожалел, что не знает никаких молитв. Ибо он понимал, что стоит ЭТОМУ обратить на них своё внимание, как…

Что именно произойдёт потом… Шуан предпочитал даже не думать. Единственное, что ему вдруг пришло в голову и на что хватило сил отдать приказ — это залечь на землю, вжаться в неё, слившись с её поверхностью. И тогда, продрогший, замерзший и уставший, закутанный в плащ, он будто бы снова стал маленьким испуганным ребёнком, что боялся темноты под своим покрывалом…

Вот только не было успокаивающего голоса матери, строгого и осуждающего взгляда отца. Он был один… Совершенно один. Более того, в те моменты он понимал, что это чувство всегда было с ним. И не только с ним — с каждым человеком, что впитал в себя страх, передававшийся из поколения в поколение с молоком матери, когда люди знали, что могут скрывать в себе туманы и тьма…

— Я всё ещё жду ответа, господин Шуан. — Вырвал из воспоминаний неприятный шепелявый голос.

Бывший капитан встрепенулся и тяжело кивнул. Он был уверен, что старикашка и так всё понял.

— Ожидаемо. Но прошу, продолжайте. Это становиться всё интереснее.

И Шуан продолжил свой рассказ, всё меньше похожий на тот скупой доклад, который он представил в штабе командования.

Когда и как расселся туман, не заметил никто. Говорить, что он просто впал в полузабытье и не заметил, как от сплошного полотна остались жалкие обрывки, мутными клоками, цеплявшимися за стволы деревьев, Шуан попросту не решился, ограничившись отговоркой о потере чувства времени. Несколько позже, после переклички, начало улетучиваться и давящее ощущение чего-то не только чужого, но и чуждого, а редкие лучи нежданного выглянувшего солнца возвестили его о начале нового утра, прогнав жуткий сон.

Сколько бы он отдал, чтобы всё случившееся в действительности было сном!

Когда они подали сигнал никто не отозвался. В тот миг Шуан как никогда понимал чувства своих солдат. Одиночество и чувство, что ты избежал чего-то, о чём боишься признаться самому себе, но что настигло таких же, как ты. Ты выжил просто потому, что тебе повезло — под первый удар попал не ты, а твои товарищи, союзники, люди. Неизвестная тварь просто отвлеклась и решила оставить вас на потом. Однако хуже подобных мыслей, витавших в головах каждого, кто пережил эту ночь, было осознание, что все их страхи вовсе не рассеялись под милостью солнца, как дурное видение, а были явью. Шуан, направляясь к предположительному месту стоянки другой группы, шёл туда с той обреченностью, с какой заходят в разорённую хищниками овчарню, тешась мыслью, что там уцелел хоть кто-нибудь.

Из второй роты не уцелел никто.

Солдаты осторожно, будто боясь нарушить чей-то покой, ходили между разбросанных в беспорядке вещей. Егеря едва ли не до отчаянья всматривались в редкие чёрные подпалины на деревьях, внимательно изучали мертвые кострища, одёргивая руки от стылых головешек. Шуан же смотрел на единственную пятёрку трупов в лагере.

Тела ездовых мангустов — гордость любого Ястреба — безвольно повисли на одном бревне. В пасти одного из них до сих пор торчал кусок алой ткани. Шуан узнал бы его даже среди сотен таких же платков. Хотя нет, не таких же, ибо остальных для него просто существовало. Такой был единственным.

В тот миг он почувствовал, как жестокая резь потери вновь вонзается ножом под самое сердце. Куйон, чуть мрачноватый парень немногим моложе его самого, лучник и товарищ, каких ещё поискать… попросту исчез. Один из немногих, кому он верил, по-настоящему, без оговорок и взаимных условий. Один из немногих, кому он доверял настолько, что вверил командование третьим взводом второй роты, зная, что тот не растеряется, не попытается подставить и всегда придёт на выручку.

Он верил ему… и тем самым подставил и убил. Сам того не ведая, обрёк на гибель, в минуты страха попросту забыв…

Последнего, разумеется, Шуан вслух не сказал. Но Као Маи это и так понимал. Левое запястье лейтенанта было перевязано алым куском шёлка, служа беспощадным напоминанием и источником вины.

«Считаешь себя предателем, гадёнышь?», — злорадно подумал Као. Тёмная радость затопляла старое сердце, вынудив его скорчить скорбную мину, дабы скрыть истинные чувства, — «Отлично. На этом можно потом сыграть. Стоит только закрепить в нём это чувство».

Он решил приободрить Шуана, однако с раздражением понял, что невольно потерял поводок разговора, позволив ублюдку погрузиться в воспоминания. Шуан сидел на бревне перед штаб-лекарем, тупо рассматривая отражение своего лица на клинке сабли, мыслями оставаясь у такого же куска дерева в уничтоженном лагере. Такого же мёртвого, как и всё в округе.

Они никого не нашли. Одной из немногих улик, подтверждающий трагедию, был платок, подаренный Куйону не то умершей сестрой, не то матерью, не то и вовсе невестой.

Тот никогда не распространялся о его происхождении и остро реагировал на подначки сослуживцев. Шуан никогда в таких шарадах не участвовал, но иногда всё же позволял скрытую улыбку, не понимая, что такого ценного может быть в куске ткани. Будь это знаменем, такое отношение понять можно, но так…

И лишь там, пытаясь кинжалом разомкнуть намертво сжатые челюсти драконьего мангуста и достать единственный уцелевший клочок его… друга, он видел только одно — окровавленное знамя верности, которую незаслуженно снискал и которой был не достоин.

Но даже в смерти, мангуст Аварэ, проявил больше преданности, отказываясь бросать своего хозяина и осудительно щурясь на Шуана пустыми глазницами, возле которых застыла розовато-белая сукровица.

Тогда Шуан измазал все руки в ихоре и слизи, даже не обратив внимание, что несчастное животное захлебнулось в собственной крови. В тот момент клефты перестали для него существовать, а явись они — от них не осталось бы даже пепла. И только достав злополучный кусок ткани, Шуан успокоился настолько, чтобы осознать крошечную сосущую пустоту ниже сердца. И уцелевший обрывок был тем немногим, что позволяло уцепиться, вырвать у смерти остаток образа, который было больно терять.

Ему казалось, что он проковырялся целую вечность, однако в действительности управился за пару минут. Достав искомое, он какое-то время неподвижно стоял, наплевав на то, что сейчас был идеальной мишенью. Внутри него бурлили изъедающий изнутри гнев, ярость, которую некуда выплеснуть, и страх, засевший в самых далёких уголках души. Его душила необходимость сказать что-то, чтобы погасить пламя вины; что-то, что будет не просто словами. Крохотное доказательство того, что отец ошибался, говоря, что слова напрочь лживы и вторичны, а люди, которые полагаются лишь на них — куда хуже подобного определения.

Слова, которые его отец презирал, тогда возникли сами, нарушая все мыслимые устои, уставы и границы сословий, поднялись со дна сердца, и выплеснулись всего одной полной боли фразой:

— Честь и слава тебе… мой брат. — Произнёс он тогда и добавил неслышно. — Прости, я подвёл тебя.

Беснующееся в душе пламя эмоций вдруг замерло, замедлив пляску, стало более упорядоченным. И позволь себе Шуан на мгновенье дольше всмотреться в его языки, он бы понял — истинные слова просты, если не бесхитростны, ведь Истинность определяется мгновеньем, рассуждения о ней занимают вечность.

Рассуждать дальше он, однако, не стал — боялся окончательно свихнуться в этом месте. Вскочив на своего мангуста, он приказал продолжить поиск уцелевших, подать сигнал о сборе, собрать вещи погибших и выдвигаться к речным заставам. Сам он, взяв десяток егерей и всех своих Ястребов, спешно выдвинулся к лагерю и уже оттуда продолжил поиски клефтов. Но враги будто бы испарились, растаяв вместе с туманом, словно их никогда и не было. Мелькнувшую шальную мысль поджечь лес, дабы попросту выкурить их, он тут же задавил, пусть раньше молчаливо соглашался с теми из офицеров, кто настаивал на организованном пожаре. Правда, объяснить причину такого резкого неприятия того, что раньше вызывало одобрение, он не смог даже самому себе.

Вернувшись к своим людям, он застал их уже в походном порядке; они ждали его в напряженном молчании. Он даже удивился, посчитав, что те не станут дожидаться командира из Ястребов, наплевав на устав, который точно не предусматривал подобных случаев, тем более что прямого приказа дождаться его и только затем выдвигаться навстречу собственным силам Шуан не давал. Его смятение так и не позволило ему понять, что было причиной подобного поступка: страх ли, муштра или что-то другое.

К реке, неожиданно оказавшейся куда более бурной, чем ожидалось, они вышли только когда уже вечерело. Опасаясь атаки клефтов с тыла, да ещё и с водным разрезом под боком, Шуан решил перестраховаться и приказал построиться в оборонительные порядки. Стремительно темнеющее небо не добавляло спокойствия, и, наплевав на все предписания, Шуан запретил Ястребам покидать пределы видимости бредущей колоны.

Уже на полпути к заставе, в груди заворочалось предчувствие чего-то плохого, роднившее его с тем, что он чувствовал там, в тумане. Беспомощность и страх, гнилью ударившие из своих закоулков теперь были не просто опасны — смертельны. Да и река вела себя странно: Шуан мог поклясться, что они шли верх по течению, но в какой-то момент капитан заметил, что оно вдруг изменило своё направление и будто следовало за ним. Он всячески избегал некстати полезших мыслей, будто из-под мутных вод на него вытаращились немигающие серые глаза водяного чудовища из старых баек.

Почти стемнело, когда к ним вылетели те, кого они издали поначалу приняли за врагов — настолько потрепанными те были. Только завидев драконьих мангустов, изготовившиеся к кровавой схватке солдаты тяжело оперлись на своё оружие, а Шуану потребовалось вся его выдержка, дабы встретить весть о разгроме третьей роты, наиболее мобильной из имеющихся в «его» распоряжении, с тем достоинством, какое предписано истинным офицерам страны Огня.

После короткого доклада уцелевших, коих, к удивлению Шуана, было немало, выяснилось, что проклятый туман и здесь сыграл свою роль, правда, совершенно иную. Третья рота, состоящая из загонщиков и почти полностью верховая, вырвалась вперед, когда заслышали сигнал, который, вроде как подала вторая рота. Командира второй роты смутила тональность, однако сигнал был повторён в точности и раздался относительно близко. Вскоре они наткнулись на арьергард клефтов и погнали их дальше, как думали, ко второй роте. На стремительно густеющий туман командир решил не обращать внимания. За что и поплатилась почти вся третья, вылетев на основные силы противника. Вот только клефтов было не несколько десятков, а более сотни — и они попросту смели порядки капитана Урра. Хотя явно не ожидали появления преследователей и буквально двигались навстречу им, а не от них.

Чем руководствовался «подчинённый» Шуан где-то понимал: видимо, тот решил, что успеет ударить по удирающим до того, как туман разделит их, а массовое применение магии огня если не проредит сплошную завесу, то сильно задержит распространение дымки, а вторая рота в случае чего поддержит третью. Он ошибся. Или… его заставили ошибиться?

Уже после, когда дело шло к ночи, а холод донимал даже наиболее стойких, Шуан, выслушав на ходу девятый доклад, предположил, что кто-то провёл их всех: клефтов, его и все три роты. Эта мысль закралась к нему, когда один из уцелевших Ястребов доложил, что, если сопоставить примерное время произошедшего, выходит, что третья рота находилась мало того, что дальше положенного, так ещё и заслышала сигнал, которого вторая рота подать не могла — иначе бы его услышала первая при любом раскладе. Тогда же, попытавшись восстановить картину боя третьей роты с клефтами, Шуан пришёл к выводу, что кто-то нарочно погнал клефтов на солдат огня, а их, в свою очередь, стравили с первыми. Вот только кому могло понадобиться подобное и насколько полной оперативно-тактической базой нужно обладать, чтобы провернуть подобное, Шуан боялся предположить, ибо это выходило за рамки понимания привычного для него военного дела. И, что паршивее, очень хорошо ложилось на не покидающее чувство чужого взгляда, идущего из каждого дерева… и даже из шесть раз проклятой реки, что под вечер взбесилась настолько, что подойди к колоне стадо носорогов — они бы их до последнего не услышали.

К счастью, как тогда они думали, до заставы они добрались без боевых потерь — скончались все тяжелораненые из третьей роты, но хоронить или тащить их не стали. Сняли снаряжение и на скорую руку повесили павших на деревьях, в надежде, что падальщики не успеют добраться до погибших, а птицы-стервятники не сильно изуродуют их тела. Скорость передвижения, несмотря на то что тяжелораненых не осталось, упала настолько, что Шуан уже был готов отдать приказ о привале.

О нём пришлось забыть, когда вестовой из передового отряда принёс две вести и каждая была хуже другой: они уже прошли одну заставу, не заметив, а от второй хорошо если остались руины. По утверждению рядового, небольшую крепостицу просто смыло с островка, оставив только остовы. А спустя ещё немного времени, прибежал ещё один гонец, и, в темноте перепутав Шуана с другим офицером, шепотом доложил, что нужно любой ценой удержать капитана на месте и дать людям отдохнуть. Иначе весть о том, что третья застава стоит покинутой — сломит всех окончательно и сведет и его, и людей с ума. Шуан, дав тогда понять, с кем тот говорит, не стал принимать к нему никаких мер, как сделал бы раньше.

Оставив лейтенанта из третьей роты за главного и решив, при возможности, просить о переводе того под своё командование, он лично отправился осмотреть разрушенную заставу, попутно отдав приказ передовому отряду закрепиться в покинутом укреплении и подготовить его к приходу основной части колонны. Оставаться безучастным к происходящему и преспокойно отдавать приказы стало выше его сил.

Луна выглянула тогда щурящимся оком из-за туч, осветив весь правый берег и небольшой островок, каменистой кочкой разделявший реку в узком рукаве на два потока. И, прибыв на место, Шуан с трудом подавил в себе страх, что комом поднимался из сжавшегося в трубку желудка прямиком к горлу. Резко перестало хватать даже свежего ночного воздуха, когда он увидел, во что обратилась новейшая застава.

Гордое строение, по уверениям инженеров способное выдержать непродолжительную осаду и устойчивую ко всякого рода паводкам оказалось почти полностью разрушено. Неизвестная сила разметала бревна, выдернула камни, не оставив почти ни одного целого строения. Изредка ему встречались изломанные остовы зданий, тянущие к небу свои обломки, от чего сходство павшей заставы с разодранным трупом, чьи изгрызенные кости хищник раскидали вокруг, делалось едва ли не буквальным. И вновь — ни одного тела, только шум накатывающих на берег волн.

Именно тогда среди шума прибоя он расслышал слабый скрежещущий звук металла о камень. Он повторялся с одинаковой периодичностью, немало раздражая слух. Потратив несколько минут, Шуан, выудил из ледяной воды металлический фонарь. Смятый бок зацепился за каменистый выступ, а обрывок цепи застрял между камней, не позволив волнам утащить его. Ястребы, переглянувшись с командиром, вдруг изменились в лице.

Они вспомнили, что говорил второй гонец. И эта мысль, одномоментно поразившая их, разлилась по телу холодным ужасом.

«Когда мы прибыли, не горело ни одного огонька, не было ни одного звука. Только пустые фонари скрипели на цепях».

Он отшвырнул фонарь прочь, словно тот был ядовитой гадиной, и, взлетев в седло, помчался к третьей заставе, моля всех духов, чтобы успеть вывести людей прочь из того поганого места. Своего мангуста он не жалел, заставив несчастного под конец хрипеть. Но как бы споро не мчались животные, Ястребы опоздали.

— Когда мы прибыли, — чуть сипя, заканчивал свой рассказ Шуан, — не горело ни одного огонька. Не было ни звука…

— И только пустые фонари скрипели на цепях, — закончил за него Као Маи. И продолжил: — Вы не нашли и следа оставленных солдат. Пока я услышал всё, что хотел. Свободны, лейтенант. Если понадобитесь, за Вами пошлют.

Не дожидаясь утвердительного кивка или официальных прощаний, старик поднялся. Рассказ молодого Ястреба его если и впечатлил, то только тем, что в этот раз из полутысячи человек уцелела пятая часть. Можно ли это считать везением? Едва ли. Вернувшиеся неизменно расскажут о пережитом другим сослуживцам, страхи вымахают до мифических высот, отложатся в умах. И вот уже солдаты под страхом смертной казни отказываются ступать в проклятый лес, а там, глядишь, начнут втихую приносить жертвы каким-то духам, умасливая капризных созданий. А за ними потянутся другие, и никакие уставы с наказаниями не переломят это суеверие, когда страшная, но понятная смерть, куда предпочтительнее того, что ждёт тебя в ночи, вдалеке от стен и костров. Впрочем, он нисколько подобное не осуждал.

Уходя, Као вспоминал, как прячась в бочке в подвале какой-то каменной дыры, он умирал одновременно от холода и боли в искалеченных дёснах. И там, в горячечном бреду он слышал всхлипы ребенка, шептавшего почти под самое его ухо стишок, что идеально ложился на рассказ бывшего капитана:

Пусть свет умрёт и замолчит огонь.

В доме каждом пусть пустует звук.

Там Те, Кто в Ночи приходят, снуют среди лачуг.

Им не найти меня, спрячусь я в лохань,

Не заскрипел бы только мёртвый мой фонарь.

Бойся, коль призрак рыщет под твоим окном,

Молчи, коль пробрался он к тебе домой,

Умри, но слов не оброни.

ter>Пусть свет умрёт и замолчит огонь.

В доме каждом пусть пустует звук.

Там Те, Кто в Ночи приходят, снуют среди лачуг.

Им не найти меня, спрячусь я в лохань,

Не заскрипел бы только мёртвый мой фонарь.

Бойся, коль призрак рыщет под твоим окном,

Молчи, коль пробрался он к тебе домой,

Умри, но слов не оброни.

События более полустолетней давности на другом конце мира вдруг ожили здесь. Тогда Као не знал, почему осторожные дикари мёрзлых южных островов, вначале принявшие дипломатов весьма благосклонно, вдруг вызверелись на них. Не понимал, почему хмурые взгляды, в которых нет-нет да проскакивали искорки заинтересованности, вдруг уступили место ужасу, который заставил их напасть на не готовых к такому напору воинов. Они убивали всех, не делая разницы, кто перед ними. Ему повезло дважды: когда уцелел в бойне, и когда из шести выживших безумный шаман, тряся костяными погремушками, выбрал именно его в качестве не то жертвы, не по подношения. О том, что произошло дальше, Као предпочёл бы забыть навсегда, ибо воспоминания неизменно начинали отзываться ноющей болью в вырванных зубах, а перекошенное лицо покрывалось холодной испариной, вспоминая прикосновения чуждой магии. Присутствующий там мальчишка — ученик безумного шамана, только всхлипывал, когда бледный целитель творил свою волшбу, которая, казалось, пугала его самого.

Леденящий кожу туман, больше похожий на вьюгу, пришёл в деревню у океана раньше, чем палачи закончили свою работу. И его, измученного, бросили в бочку с какой-то грязью, поручив мальчишке закончить начатое. Он даже разобрал обрывки фраз, сложившиеся в до безумия неподходящую присказку: «Роса на теле — колокольчики Предвестников и да минует нас их Чёрный Лик»…

…Погрузившийся в воспоминания Као медленно брёл прочь от тренировочного поля, когда вдруг зашатался, как лист на ветру. В груди что-то треснуло, из ног внезапно ушла вся сила, и, бесполезно навалившись на трость, он сначала нелепо завалился набок, а затем и вовсе грохнулся наземь. Мир сузился до тёмного круга боли в районе сердца и живота, будто шнуром сдавило горло, заволакивая мир туманом. Почти как тогда…

…В тумане было нечто… Как и тогда… Силуэт, лишённый чётких очертаний освободивший его тело ото всех оков. В то немыслимое мгновенье, когда, находясь не во сне, но и не наяву, почти мертвым, но ещё живым, умирая от боли, которая не давала ему соскользнуть в вечные тени, он вновь желал одного: определенности. Тогда чьи-то сильные руки схватили его за лицо, отправляя сознание в какую-то бездну. Но теперь ОНО просто говорило и когда-то сказанные слова вновь оживали в этом бесстрастном тоне:

«Как бы глубоко ты не нырнул в объятия Ла, Туи выведет тебя. Мы же укажем путь…» — сказало ЭТО, прежде чем Каи вновь успел совершить глупость, позабыв о главном:

«Умри, но слов не оброни» …

***

— Лекарь жив? — раздаётся спокойный голос откуда-то издалека и, видимо, получив утвердительный ответ, продолжает: — В мою комнату его, живо. И под охрану. А теперь главное: кто хоть слово понял из того, что он орал — шаг вперёд. Построение, Игнис вам в жёны, здесь не рынок! Где Вас таких набрали? Что ж, ожидаемо. Разойтись. Хуллар! Лейтенанта Шуана ко мне в штаб. Живо!

Као почувствовал, как покачивается на носилках тело, а взорвавшаяся вулканом боль тихо коварной кошкой укладывается в груди. С трудом разлепив глаза он разглядел удаляющуюся спину командира гарнизона, каких-то солдат…

…И потухший фонарь. Его пустота терялась среди света факелов, однако Као знал, что этого будет достаточно, чтобы ЭТО пришло. И ни стены, ни солдаты не уберегут того, за кем ОНО пришло.

— Фонарь! — закричал он, попытавшись выскользнуть из носилок. Ожидаемо безуспешно. Двое солдат, несших его, выругались, завернули в покрывало поплотнее и продолжили путь:

— Фонарь… — слабо прошептал синюшными губами Као, глядя как удаляется тёмное пятнышко потусторонней темноты, притаившееся за металлической решеткой. — Зажгите фонарь, ради Агни! Фонарь!

— Да будет Вам, господин лекарь, фунарь! — не выдержал нёсший его усач. — Даж не один. Лежите токо спокойно, не то нас господин Носорог, тьфу ты, Игнис прокляни… господин Джун на рога поднимет. Тьху, помяни что Игнис к ночи, так до утра не отцепиться!

— Тот, что на улице… — сипел Каи, напрочь игнорируя деревенщину. Дверь захлопнулась — и его потащили дальше, отрезая от вешки чужих сил.

— Агни с Вами, господин. Припрём тот фунарь, что снаружи.

— Пустой… зажги. — Надрываясь из последних сил проговорил Каи, чувствуя, как по телу расползается холодок. — Не должны… гаснуть.

— Усё будет, господин. — Устало согласился усач, укладывая того в постель. — Припрём Ваш фонарь. Обождите токо.

Каи бросил мутный взгляд в открытое окно. Кажется, смеркалось. От небольшой речушки, возле которой расположился форт, тянуло свежестью и… холодом. Ветер, влетавший в открытое окно, доносил странные запахи. Као, застонав, приподнялся на локтях, и едва вновь не провалился в беспамятство.

Почти все запахи были ему знакомы, они витали там, в опустошённой деревне. Запах зимы, холодной вьюги и жестокого мороза, что пахнет океаном. Запах росы, что цепляется за одежду и тело; впитывается каплями свежести. Стойкий запах трав, что отдает болотом и удушающей влагой… и запах свежепролитой крови, чернеющей под безмятежным диском луны и стекающей в реки и ручьи.

ЭТО было рядом. Поддёрнутые стариной чувства и воспоминания всплывали на поверхность, сияющие и умытые. Перед глазами вставали улочки опустошённой деревни, и он, кривящийся от боли в чудом заживленной челюсти, бредущий куда глаза глядят.

Сейчас было всё так похоже! Мучительная выверенность каждой эмоции, каждого мгновенья, пережитого им тогда. Као слабым движением вытер лицо, смахнув с руки капли пота.

Раздался мелодичный звон, будто где-то ударили по тоненьким бокам колокольчиков или по металлическим пластинкам. По телу штаб-лекаря пробежала дрожь. Он взглянул в окно снова, только теперь заметив какое-то остролистое растение. Крохотная капля дрожала на кончике листа, раскачиваемого ветром. Глаза Као прикипели к этой капле, всем его вниманием завладел этот крохотный шарик влаги.

Порыв ветра. Лист качается чуть сильнее — и капелька, не выдержав, срывается вниз.

Дзынь…

Комната наполняется мелодичным звоном инструмента, которому нет названия, и лицо лекаря белеет настолько, что, когда его взгляд падает на вошедшего солдата, тот застывает столбом.

— Роса — колокольчики Предвестников и да минует нас их Чёрный Лик. — Шепчут неслышно сухие синие губы. И, напрягая остатки сил, Као срывается на крик:

— Зажгите все фонари! Пусть горит огонь! Пусть гарнизон гремит! Ночные ученья, праздник, что угодно! Но главное — зажгите фонари!

Глядя, как обессиленное тело падает на кровать, вошедший солдат, хорошо если вчера разменявший отрочество на юношество, с облегчением выдохнул, пропустив затем прибывшего лекаря.

— Совсем обезумел. — Пробормотал он, глядя, как хлопочет возле своего «коллеги» (какое слово-то мудрёное!) другой лекарь, на чьей голове уже давно и прочно поселилась лысина.

— И чего командованием с ним носится? «Будешь прислуживать господину штаб-лекарю! Приказ самого адъютанта!» — про себя, чтоб никто точно не услышал, передразнил он кого-то. «Ещё и фонарь ему подавай, да ещё тот, что потух. Велика ли разница, если поджечь надо? Хотя, праздник было бы неплохо устроить» — размышлял мальчишка, пытаясь понять, с чего бы начать поиски.

Своего приятеля он встретил совершенно случайно. Просто так случилось, что ноги вынесли его на задний двор кухни, к кучке дров, откуда его посвистом подозвал Гису, что с самого выпадения холодной росы <footnote>* первая, начало второй недели октября.</footnote> и до сегодняшнего дня толком не отходил от тёплой печи единой для всей кухни. В других гарнизонах до такого не додумались.

Однако, учитывая, что паёк по приказу Носорога уже урезали так, что впору думать об осаде, от лишних кусков он бы не отказался. А фонарь… обождёт фонарь, тем более что лекарь велел больного не беспокоить.

Уже уплетая за обе щеки хлеб со смальцем, мальчишка подумал, что зависть некоторых сослуживцев вполне себе объяснима. Знай бегай вовремя за полоумным, притворяйся табуретом, да вовремя выполняй поручения. Глядишь, и монетка какая упадёт.

Погруженный в звенящие мечты о блестящих кругляшах, он не мог видеть и знать, что рядом с покоями командира гарнизона только что погас ещё один светильник, погружая помещение в убаюкивающую, но совсем небезопасную темноту…

Глава 9

Утро выдалось столь же ненастным для небес, как и для тех, кто укрылся под несколькими метрами земли, уже вовсю покрытой опавшей листвой. По многоцветному плащу выводил свою мрачную мелодию дождь, прорываясь сквозь пролысины оголившихся ветвей. Сквозь них, будто любопытный мальчишка через приоткрытое окно, заглядывал ветер, нёсший уже не бодрящую прохладу, а неприятный холод. Обладай ветер той долей духа, что необходима для сознания, он бы изрядно удивился, не найдя странного человека на привычном месте у реки у зарослей со спрятанным плотом. Тот же с изрядной долей отрешенной скуки понимал, что с куда большей пользой и, чего уж таить, с определенной степенью удовольствия, предпочёл бы встретить непогоду вне удушающих дух стен. И, конечно же, не тратя драгоценное время на препирания с травницей, что расточает своё дыхание на бессмысленные споры и угрозы.

Суин тихо жалась к углу, тоненькими пальчиками продолжая мять воротник тёплого плаща, не зная куда деваться. Неприятная сцена длилась уже очень продолжительное время, напоминая ей те редкие моменты бури в её родной семье, когда то мать, то отец восставали против мыслей друг друга. Обычно её отправляли в комнату, и она бежала стремглав наверх, стараясь напрочь забыть все те обидные слова, что говорили самые близкие и родные друг другу люди. Её спасали добротные стены и пара хороших подушек, привезённых ещё из города. Но услышанное гуляло эхом в её голове, а погружённая во мрак комната казалась совершенно пустой и преисполненной такой тоски, что Суин чаще всего не выдерживала и плакала в подушку до тех пор, пока, обессилив, не засыпала.

Однако теперь ей некуда было бежать или прятаться. И эти два человека, с которыми она, если и не успела породниться, то уже как-то свыклась, дерут друг друга в словесном поединке. Высокому искусству риторики, как и словосложению, мать обучала её лично. Суин не считала себя слишком талантливой на этом поприще и все же быстро поняла, за кем будет победа.

В одной из его книг она рывком увидела фразу: «Победа определяется ещё до начала схватки». Сначала Суин не могла постигнуть суть высказывания, но сейчас, когда с каждым словом Безымянного добрая Хайгал, будто становилась меньше, смысл вдруг обрёл плоть.

Безымянный выиграл эту схватку ещё до того, как Хайгал перегородила ему путь. Ему не нужны были ругательства или громкие слова, он не жестикулировал и почти ничего не говорил, только слушал, неотрывно глядя на несчастную старушку. Она барахталась в его молчании, с каждым словом утрачивая гнев и всё больше впадая в отчаяние. Но самым ужасным было… снисхождение. Слой за слоем он обнажал истинные намерения Хайгал, цепляясь за малейшую неровность, а затем беспощадно сдирал весь тот слой ненужных слов и самообмана, оставляя лишь голую суть. Беспомощную, израненную, жаждущую одного — окончание одиночества, капли доброты и сострадания. Потребность направить на кого-то свою заботу нашла выход в ней, в Суин, чем он, Безымянный, воспользовался. Однако он не винил Хайгал в мягкосердечности, о нет! В конце концов, это так по-человечески — заботиться о ком-то другом. И близость потери обостряет чувство собственности, сопричастности с чем-то приятным, что согревает изнутри. Что лежит так глубоко, что окажись там холод и пустота — никакой огонь никогда не подарит утерянное тепло.

Суин перестала мять плащ, накинула его на плечи и подобрала сумку. Ей хватило одного взгляда Безымянного, чтобы понять: всё кончено.

— Всему свой час, мудрая женщина. Волны отступают от берега прежде, чем земля успевает высохнуть от прибоя. И каждый раз берег преображается. Утраты подобны этому. К ним нельзя привыкнуть. С ними можно только слиться.

Безэмоционально-однообразный голос не потеплел, но стал несколько более участливым, сменив ту долю тональности, что отличает бесноватый холод осени, от пробирающих, но ободряющих прикосновений молодого весеннего утра, когда земля ещё спит под снегом. Хайгал сдалась. Сдалась окончательно, понуро отступив в сторону. Однако выходить он не спешил, будто ожидая чего-то.

— В чаше твоего сердца ещё плещутся вопросы, мудрая женщина. Некоторые плавают на поверхности ещё с самой нашей первой встречи.

— В ту ночь ты сказал, что боль утраты тебе ведома, Безликий. Я не поверила тебе. Только потом, тогда, под дождём, до меня дошло, что я ошибалась. Так скажи, что ты потерял, Безликий? И нашёл ли?

Ни Суин, ни Хайгал не могли ожидать, что произойдёт дальше.

Безымянный… улыбнулся. Кончики тонковатых губ чуть приподнялись и опустились — будто рябь пробежала по воде. Тоска, скорбь, боль — всё померкло перед каким-то иным чувством, которому ещё не дано названия. Одно мимолётное движение значило больше, чем тысячи стонов, чем самая страшная боль, разрывающая сердце и разум, превращающая горло в тонкую нить, по которой непослушно течёт воздух.

Утрата.

Утрату нельзя облечь в слова — словами рисуются только её тени. Утрату можно только почувствовать, окунуться в неё, словно в воду. Хайгал было открыло рот, чтобы хоть звуком избавится от гнетущего груза, что придавливал к земле, но только обреченно выдохнула, встретив его взгляд. Она вдруг поняла, и это чувство пронзило её до самых пят, заставив пошатнуться. ОН — понимал утрату! Не сочувствовал, не сопереживал, понимал — потому что слился с ней, став с ней единым целым когда-то безумно давно, когда каждая деталь мира еще играла самыми яркими красками. Теперь он был волной, вечно бьющей о берег, забирающей песчинки в океан, и выбрасывающей новые.

«Я поняла», — хотела сказать травница, и осеклась. Против воли, она посмотрела ЕМУ в глаза. И прочла ответ: «Пока ещё нет». Хайгал потупила взор, усмиряя разбушевавшиеся чувства. Лицо её несколько раз искажала гримаса, но она выдержала. Отбросив клюку в сторону и твёрдым шагом направившись к застывшей и подавленной девочке, она, не раздумывая, крепко обняла её и прижалась к ней в попытке запомнить на всю оставшуюся жизнь исходившее от неё тепло.

Суин замешкалась только на секунду, ответив тем же. Кажется, Хайгал плакала, однако Суин боялась, что если взглянет в глаза несчастной старушки, то не выдержит и сама разревётся. Потому она крепко прижималась щекой к седой макушке и, закрыв глаза, зашептала что-то утешительное, гладя седые пряди.

Могла ли она подумать, что расставание с тем, кого она знала так недолго, вызовет в ней столько чувств? Могла ли помыслить, что за такое короткое время привяжется к доброй старушке, видящей в ней отражение погибшей внучки? Разумеется, нет, но там, в глубине своего сердца, она чувствовала, как ростки чего-то нового — чего-то, что ей столь сильно не хватало — пустили корни. Увы, уже совсем скоро эти побеги будут вырваны, уничтожены, без права на развитие и жизнь. Она бросила взгляд на Безымянного за мгновенье до того, как ей вспомнился наказ Хайгал всячески избегать подобного. Суин поспешно отвернулась, чувствуя одновременно стыд за свою трусость, но куда больше — страх осознания. За тот короткий миг, когда их взгляды встретились, она поняла его. Точнее, то, что лежало на поверхности его разума, преподнесённое в дар ей, и никому другому.

Утрата и расставание. Он видел это тысячу раз, всё так же молча наблюдая за простыми людьми. Он был тем, кто приносил её — зловещим вестником, мрачным исполнителем, и понимающим, но бесстрастным судьёй. И он же был тем, кто первым откликался на неё. И в том не-сне, у шатра с потухшим огнём, был тоже Он. Он был Маской, и Маска была Им. Вторым ликом Луны — Ликом Утраты.

Всё это даже не пронеслось в голове — всплыло из каких-то глубин её сознания за тот невообразимо короткий срок, что требуются глазам, чтобы среди ночного неба разглядеть сияющий лик Луны.

Прощание она помнила смутно. Вот заплаканная старушка набрасывает ей на шею амулет на грубой шворке, наказывая открыть деревянные створки только в случае жестокой необходимости. Вот Безымянный с почтением принимает в дар посох из чудного дерева — тикового кипариса. Вот нашкодивший Вэй, почуяв скорое расставание, достаёт когда-то украденную им нефритовую фигурку какого-то духа, всем своим видом показывая полное раскаяние. Но смех не оглашает стены их пристанища. Робкие, чуть снисходительные улыбки, и скомканные пожелания доброго пути и возможной встречи. Ещё один обман: каждый знал, что это прощание будет последним, а потому слова никак не хотели становиться в стройные ряды. Только Безымянный, наклонившись, что-то уверенно прошептал на ухо Хайгал. Та вздрогнула и чуть поклонилась. Впервые, за долгое время глаза её выражали благодарность, с ноткой грусти и даже обреченности.

Когда дверь захлопнулась, Суин поняла, что вместе со стуком старой дощатой створки, она отрезает частичку жизни, оставляя в прошлом человека, который знает о ней какие-то тайны, о которых может только намекать и предупреждать. Там, за тёмным лесом, где есть тысячи тропок и невидимых путей, пролегала её дальнейшая судьба, столь же неясная и запутанная. Несколько раз она оборачивалась, стараясь оттиснуть в памяти образ этого места и сетуя, что не освоила искусство рисования в той же мере, что и танцев или пения. Но вскоре лес превратился в однообразную мешанину цепляющихся за штаны кустов и деревьев в дранных ветром одеяниях. Она даже не знала, сколько они шли, и не делала попыток запомнить путь, всецело полагаясь на своего проводника и опекуна. Однако долго выдерживать заданный им темп она не смогла и понемногу начала отставать, благо на этот случай к своей птице Безымянный прикрепил веревочную петлю, за которую Суин уже не столько держалась, сколько висела на ней, вяло перебирая ногами и спотыкаясь на каждом шагу.

Шум реки она расслышала аккурат тогда, когда, зацепив носком сапога какую-то скрытую в растительности корягу, едва не упала носом в землю. Петля вновь её выручила, но едва не выдернула из плеча сустав. Проклятиями её осыпал, ожидаемо, не Безымянный, а сварливая птица, которая, в отличие от других животных, невзлюбила её с первой же встречи. Недовольно фыркая, вредное животное нарочно дёрнулось в тот самый момент, когда Суин уже было встала на ноги, заставив вспомнить все те упражнения на гибкость, которыми её донимали когда-то дома.

Образ дома непроизвольно напомнил ей об оставшейся в одиночестве старушке, и настроение Суин сразу же изменилось с апатичной серости на болезненную резь расставания. Тут же перед глазами предстал наклонившейся к старушке Безымянный, шептавший последнее не то напутствие, не то пожелание. Ещё тогда её укололо любопытство, но ни обстановка, ни эмоции, царившее в душе, не располагали к подмывающему её вопросу, да и её воспитание всячески противилось такому поведению. Она уже хотела отбросить всякую мысль о подобном, когда, казалось, вообще не смотревший в её сторону Безымянный прямо поинтересовался, какой именно вопрос гложет её чуть ли не с самого их ухода. Переборов возникший страх, Суин, витиевато извинившись, спросила:

— Что Вы пожелали доброй Хайгал на прощанье?

Безымянный, державший одну руку в холодной воде, внимательно всматривался в густые заросли, откуда медленно приближалось что-то крупное. И чуть погодя, будто раздумывал, отвечать или нет, произнёс:

— То, что она заслужила: «Да придёт твоя смерть вовремя».

***

Тихо шелестела своими водами река, несущая крупный плот. Так бережно и легко, так споро и ловко она направляла эту обычно неказистую посудину, что казалось, будто та не плывет, а парит над водой — и что она вот-вот взлетит и растает в странной дымке, что неустанно следовала за ней, как хвост за кометой.

Суин даже пожалела, что не взяла каллиграфическую кисточку и чернила, чтобы хоть немного скрасить рифмой эту поездку. Стоило, однако, взглянуть на сидящего к ней спиной Безымянного, как желание писать стихи резко провалилось в желудок неприятным комом. Вокруг позвоночника будто обвилась змея, скользкими кольцами сжав его до холодных волн, разнёсшихся по всему телу. Ей снова было страшно. Страшно от одной мысли, что плот несётся против течения с такой скоростью, будто угодил в быстрину, а единственный, кто мог бы им управлять, безучастно смотрит вперёд. Страшно, что в той дымке она не знала, что её ждёт, а её кормчий напоминает могильного духа, но никак не живого человека. Безмолвие и равнодушие окружало её со всех сторон. Одиночество, которое она ощущала всё сильнее, и которое некому было заполнить. Мать, отец, добрая Хайгал — все остались где-то позади — в такой же дымке.

Суин перевернулась на другой бок, стараясь не замечать гуляющий по всему телу зуд от грубой ткани и проклятый холод, что проникал даже под несколько слоёв одежды. Мельком взглянув на сидящего у самого края плота Безымянного, она только тихо вздохнула, стараясь ничем не привлечь его внимание. После того разговора с Маской, она боялась хоть чем-то вызвать его недовольство, послушно исполняя любую команду и старясь изо всех сил не казаться обузой. Получалось откровенно плохо. И каждая её неудача сопровождалась взглядом, который горы, наверное, бросают на тех, кто копошиться у их подножья, пытаясь взобраться по кручинам. Вроде бы отчуждённо, но с каким-то обидным, почти презрительным, безразличием.

Ему было всё равно, голодна ли она, устала или только недавно встала — урок был неизбежен, а наказание… Его, как такого, не было. Если не считать повторение всего с самого начала до тех пор, пока отяжелевшие руки не выполнят всё сами. И так во всём. Она попыталась единожды возразить, когда, споткнувшись на шестом круге, была подхвачена им на лету одной рукой с той же легкостью, с какой фокусник ловит монету. На её просьбу прекратить занятие он ответил тоном, каким обычно зачитывают приговор:

— Беги.

И она побежала, не проронив и слова. А затем точно также беспрекословно засела за странную книжку с нарисованными растениями и принялась вслух читать ему о какой-то белой вдове, пока он шил ей плащ. Без дела она его не видела… когда видела вообще — так часто тот пропадал невесть пойми, и навряд ли он праздно шатался по лесу… Ей, почему-то казалось, что он не может без какого-либо дела и живёт беспрестанным движением.

И тем непривычнее было видеть его застывшим совершенно неподвижно. Солнце, пару раз за день выглянувшее из-за туч, уже давно спряталось за лесом на другом берегу реки, а он всё так же сидел, будто бы и не было речного холода, заползавшего даже под её плащ, в котором она напоминало какую-то пещерную дикарку.

Суин снова заворочалась, поджимая под себя ноги. Холод к вечеру становился всё злее, как и гуляющий по реке ветер, а водная взвесь от рассекаемых волн и курящегося тумана оседала на лице и руках. Тут же вспомнились тёплые рукавицы и платок в доме у доброй старушки, которые Безымянный без раздумий вручил ей, а она, тайком от него, вернула на место, посчитав, что грабить живого человека так, будто он уже мёртв — верх неприличия. Теперь же она до неприличия продрогла. И едва ли согреется одними только мыслями о тепле.

Справедливости ради, птице тоже доставалось, даром, что та сидела под добротным навесом с самого начала, выгнав Суин на середину плота. Не выдержав очередного приступа дрожи, девочка поднялась на закоченевших ногах, и, боясь сверзиться в воду, на четвереньках поползла к навесу. Птице встретила её привычным шипением, словно была не страусовой лошадью, а каменистым шипуном*.

— Жутенько. — Пробубнела себе под нос Суин, но продолжила ползти, стараясь не думать о том, что стоит птице лягнуть её ногой или, упаси небо, клюнуть, как она либо слетит в чёрную воду, либо обзаведётся некрасивой дыркой в голове. Повторять свою угрозу страусовая лошадь, однако, не стала, устало спрятав голову под меховыми складками, откуда вскоре начало доноситься раздражающее хрюканье, стоило Суин примоститься рядом.

Суин же, недолго думая, устроилась между нескольких сумок и седла для Сорро. Теплее сразу не стало, но здесь её хотя бы не так донимал ветер, который только усиливался по мере того, как густели краски вечера, постепенно приобретающие оттенки ночи. По мере того, как темнело небо, беспокойство Суин понемногу начало превращаться в панику — плот и не думал приставать к берегу, только ускоряясь. И всё сильнее звучал в голове наказ матери: «Никогда не ночуй там, где нет хорошего порога. Тем более надо избегать рек и стоянок возле неё — будь это маленький чёрный пруд или светлейшая заводь — даже думать не смей о подобном!»

Её уважаемая мать, однако, отказывалась говорить причину подобных запретов, отделываясь какими-то страшилками о чудовищах. Ровно, как и не объясняла, почему ни при каких обстоятельствах нельзя самовольно гасить фонари у воды. Сама мысль о том, что её единственная дочь брала в руки фонарь, повергала мать в какой-то суеверный ужас настолько, что она даже не поскупилась на светящийся жемчуг, стоивший, наверное, огромных денег. Он издавал мёртвый голубоватый свет, достаточный, чтобы прогнать темноту, но позволявший спокойно спать. Кому — матери или самой Суин — девочка никогда не знала.

Теперь у неё не было ни то что дорогого светильника — крова. А ночевать, видимо, придётся, вопреки всем запретам, по-варварски, когда одеялом служит собственный плащ, а крышей — несколько обструганных досок, между которыми виднеются тонкие полоски хмурого неба. Как говорилось в одной поговорке: с варварами жить — дикарём быть.

На этой мысли, задремавшая было на мешках Суин вдруг осеклась, почувствовав некоторую неловкость. Её опекун был кем угодно, но не варваром, которыми рисовали дикарей из племён воды. Грубым, где-то жестоким, бесцеремонным, но никогда — невежественным. А ещё она вдруг поняла — что страх перед запретами сейчас не кажется чем-то серьезным, и она цепляется за него словно из привычки. Сейчас, после всего пережитого с Безымянным, они казались какими-то смешными и даже глупыми. Осознание того, сколь ничтожными и бессмысленными были её прошлые страхи, вызвало у неё слабую улыбку, чуть отогнав сон и притупив чувство голода. Теперь, скажи кому, что темноты боялась — засмеют ведь.

Безымянный, конечно, спрашивал о разных странностях её повседневной жизни, однако она решила, что говорить о том, что уже привыкла спать без светильника, совершенно не стоит. Даже советы Хайгал она восприняла лишь на половину всерьёз. А уж представить взгляд Безымянного, когда она будет рассказывать, что ни разу в жизни не плавала нигде кроме ванны, потому что так ей велела досточтимая мать…

Суин дёрнулась от этой мысли, ощутив, как к щекам приливает кровь. В последнем она бы точно не созналась не то что Безымянному, а даже самому дорогому человеку, занимавшему особое место в её сердце. Хиалай. Она сонно улыбнулась, вспоминая те короткие встречи, на которых ей было просто… хорошо. Запреты оставались позади, напряжение, цепями висевшее на ней и до определенных пор не замечаемое, с торжественным грохотом рассыпалось просто от одной его фразы: «Су. Пойдём со мной».

Приятные грёзы былого продлились недолго — память тут же услужливо подсунула ей весь тот ворох боли и разочарования, разбитых мечтаний и обманутых надежд — тот миг, когда мир вдруг резко теряет все краски, становится серым и неспешным, словно то место из её «не-сна».

Там было холодно. Почти как сейчас…

… Суин судорожно подскочила, ощущая, как тела касаются всё те же прохладные волны, что в прошлый раз чуть не погубили её. Но, кажется, тогда ощущения были несколько иными. Сам мир казался другим — более мрачным и враждебным. Впрочем, кое-что всё ещё оставалось неизменным. Даже здесь.

Она снова была одна. Лежала на каком-то берегу, среди мерклых тусклых просторов, где серость разбавлялось мрачными всполохами далёкой бури. Воспоминания, поддёрнутые дымкой, возвращались к Суин с быстротой мелькавших у горизонта молний. Вспышка расколола небо, осветив чёрную тучу, больше всего похожую на оплывшее лицо.

Маска!

Зажмурившись, Суин медленно обернулась, так и не понимая, чего ждёт и боится больше: того, что за её спиной окажется нечто, чему нет места в привычном мире, или того, что в этом месте, где сон, казалось, не отличить от яви, не окажется того, кто направит её. «Никого» — пронеслась было мысль, когда она решилась открыть глаза.

Она ошиблась. Снова.

За её спиной, распахнув тусклые крылья к небу, будто пытаясь обнять её, замерла нефритовая статуя. Журавль, изящной линией выгнув шею, смотрел куда-то вдаль, туда, где океан встречался с горизонтом. Он не то силился взлететь, не то, изящно подогнув ногу, исполнял свой мистический танец.

Долго любоваться статуей, подозрительно похожей на тот оберег, с которым таскался Вэй, ей не дали. Спину прошило ощущение чужого взгляда — и Суин тут же вспомнила, где она находиться. Она резко развернулась, в надежде увидеть наблюдателя. В тёмных волнах, поднимающихся уже во весь рост Суин, мелькнул кончик плавника. Он исчез так быстро, был столь неразличим, что девочка удивилась, как только смогла разобрать в этой пляске движений хоть что-то. И лишь чуть после, когда коснувшиеся босых ступней волны донесли до неё чужое настроение, она поняла, сколь самонадеянной была.

Над ней насмехались! Игриво, со снисходительным высокомерием, но без какого-либо злого умысла! Ей позволили ощутить взгляд, позволили разглядеть самый кончик тени, обычно скрывавшейся в волнах прежде, чем взгляд успевал толком зацепиться за форму и придать ей смысл.

— Аар-ларук? — тихо спросила Суин, непроизвольно делая шаг к воде.

Ответ не заставил себя долго ждать. В воздух взметнулась такая волна, что попадись на её пути корабль, она бы разметала его в щепки, играючи смяв словно сухой лист.

Суин снова повезло. Волна, выгнувшись, мягко ударила девочку, отшвырнув её обратно к статуе, но при этом не позволила ей коснуться нефритовой поверхности ни единым волосом. И прямо как в прошлый раз, воды донесли до неё чужую насмешку. Она искрилась жестоким весельем, пополам с тем невзыскательным отношением, которое люди проявляют ко всякого рода питомцам и несмышлёным детям. Когда волны отпустили Суин, и она, откашливаясь, с испугом, посмотрела на замершую гладь океана, до её разума добралось последнее послание.

Точнее — угроза.

Перед глазами встала картина исчезающего перед глазами света, ощущения погружения в бесконечную пучину. Грудь разрывалась от горящей боли в лёгких, а живот скручивало в рвотном позыве, когда сквозь плотно сомкнутые губы просачивалась струйка солёной воды. Рядом кружили тени, издевательски дожидающиеся того момента, когда несчастные, не выдержав, попытаются сделать вдох, впуская в себя смерть. Вот только за мгновенье до того, как воля бедолаг растворится в окружающей тьме, а разум откажется что-либо распознавать, они увидят ИХ.

Великих детей Океана. Возлюбленных сыновей и дочерей Луны.

Они несут с собой гибель — скоротечную, но недостаточно быструю, чтобы дух напоследок не испытал на себе мучения, уготованные ему хозяевами вод. И не важно, в каком из миров — жертву они найдут везде. Кем бы она ни была. Кем бы не оберегалась. За чем бы не пряталась…

Плеск волн, теперь наигранно мирный и такой обманчиво спокойный, вывел Суин из ступора. Она жадно втягивала воздух, отдающий океаном, будто и впрямь наглоталась воды, и с каждым судорожным ударом сердца, с каждым глотком воздуха, всё чётче приходило жестокое понимание: предупреждение было первым и последним. Перед глазами всё ещё стояла пугающая темнота, вдруг ощерившаяся крупной пастью с десятками острых крупных зубов.

Суин тряхнула мокрой головой, прогоняя остатки видения. Бросила взгляд через плечо. Журавль всё так же тоскливо рвался обнять небо. Увы, как и он, Суин застряла здесь, а мудрая Хайгал так и не сказала, как покинуть тень мира духов, намекнув, что, единожды угодив туда, выбраться можно лишь с посторонней помощью. Вот только как звать на помощь и где её искать, если здесь всё что не смертельно, то — губительно, мудрая травница не сказала.

Из размышлений её вывел странный шуршащий звук. Шуршали песок и галька. Вот только в этот мерзкий шелестящий звук вплетался и странный ритм чужой ходьбы, сопровождаемый скрипом трущихся друг об друга пластинок и странным цоканьем, которое бывает, если металлическая палочка вдруг попадает острым концом на мелкий камешек.

Суин ощутила, как кожа стягивается на затылке в пучок. Глаза непроизвольно защипало от выступивших слёз. Сцепив зубы до болезненного скрипа, она вжалась в статую, даже не думая позвать на помощь.

Она уже слышала этот звук. Один единственный раз — в детстве. Кажется, после той ночи у неё поменялась служанка.

— О-о, какая встреча!

Голос раздавался откуда-то сверху, с головы статуи журавля. Низкий, чуть хрипловатый и вибрирующий, со странными, почти незаметными рычащими нотками, которые тот пытался скрыть за неестественно спокойным и ласковым тоном.

— Я так долго предвкушал нашу встречу лицом к лицу. С того самого дня. Какая досада, что нас прервали. Хотя я не остался в обиде. Почти.

Суин зажмурилась. Волос коснулось что-то твёрдое и острое, принявшись играть с её прядями, наматывая их вокруг себя.

— Снова жмуришься. Любишь играть в прятки?

В лицо ударило чужое дыхание. От него тянуло пещерной затхлостью, влажностью и распадом.

— О, я тоже. Потому что выигрываю всегда — я.

Что-то то ли чавкнуло, то ли хлюпнуло, и голос изменился. Теперь чудовище говорило голосом исчезнувшей служанки.

— Тем более, нам больше не помешают.

— Маска… — одними губами прошептала Суин, чувствуя, что ещё немного — и она не выдержит. — Помоги…

— Ах-ха-ха-ха. — Голос пронзительно рассмеялся, скатываясь в безумный, надрывный хохот. А затем, резко смолкнув на самой высокой ноте, злобно прошипел у самого лица. — Это Он тебя надоумил взять с собою эту дрянь?

Статуя зашаталась. Голова Суин дёрнулась, когда нечто потянуло её за волосы, впечатывав её тело в нефритовую поверхность.

— Не важно. Важно то, что тебя нашёл я. — У правого уха раздался влажный чмокающий звук. — И помочь тебе могу только я. Ты ведь хотела снова убежать, так ведь? Хорошо. Дам один совет. Совершенно даром. Скажем, в память о наших общих знакомых.

По статуе что-то зацарапало и левое ухо обжёг шёпот.

— Никогда не приходи сюда одна. Даже… Маска всегда ошивается здесь не в одиночку. Ах, вот ещё один совет. Я сейчас чрезвычайно щедр, потому слушай внимательно:

Голос внезапно смолк.

Резкий крик выбил из Суин нервную дрожь, и она едва удержалась от того, чтобы не закрыть уши руками:

— И думать не смей подходить к большой воде!

А затем добавил спокойнее:

— Разве… мать тебе не говорила, что с ней нужно быть… осторожней. Даже мы не рискуем переплывать её.

— Маска… — чуть не плача, прошептала девочка. Статуя затрещала — и Суин дёрнулась, едва не завыв от боли.

— Ну вот. Так намно-о-ого лучше. Старый глупый журавль. — Голос был доволен. — Печальный конец. Что до твоего друга… который никому не друг, он сейчас о-очень занят. И не сможет прийти. Или ты надеешься, что за тебя вступятся те, кто сейчас наблюдает из-под воды? Нет? Верно. А теперь, когда старый журавль больше не прячет твоё личико, посмотри на меня. Я должен сказать тебе что-то о-очень важное.

Голос стал почти томным, словно предвкушал какое-то извращённое наслаждение. Трапезу, в которой главным блюдом была она.