Адаптированный под современность

Пролог

Толстый неприятный человечек перерезал ленточку, и всё вокруг взорвалось аплодисментами. Засверкали вспышки, в воздухе мелькнули две брошенные шапки, несколько голов выкрикнуло что-то восторженное, и всё стихло. Замерло даже жиденькое небо, приняв в себя этот порыв, и в недоумении остановившись. Зачем собрались эти люди? Что им нужно? И почему толстячок так мерзко улыбается?

- Ура, товарищи! – с надрывом крикнул он, и тут же к нему подбежал ассистент, чтобы забрать ножницы.

И вновь народ захлопал, сильно, громко, но непродолжительно, не в порыве чувств, а потому, что надо. Даже по звукам аплодисментов можно понять, что начинал хлопать кто-то один, и только потом включались все остальные, совсем как по команде.

Сонно-унылое зрелище.

Толстячок усыплял и так скучающий народ, говоря о знаковом событии – установке памятника лучшему жителю города. Ведь все должны знать, кто не жалея себя отдал душу обществу, положил все свои силы на дело становления гражданственности, на духовные скрепы нашего великого государства. Канцелярские формулировки, они так и сыпались на площадь, как снег под ноги согнанной сюда толпе. А небо всё ещё не могло оправиться от недоумения, и стыдливо остановилось, пропуская сквозь себя яркое солнце.

Сонно-унылое зрелище.

И вот представили сам памятник – гранитный камень с вмурованной табличкой, где значилось, что Курочкина Вера Павловна лучший житель города. Выглядел он не помпезно, без какой-либо претенциозности, что никак не соответствовало размаху и торжественности церемонии. Но никого это не смущало, все думали о чём угодно, только не о памятнике. Да и кому он сдался, кроме местной администрации и этой Курочкиной?

Сонно-унылое зрелище.

А толстячок-то разошёлся! Он говорил и говорил, всё больше надсаживая голос, извергая весь запас своей лексики в толпу. Совсем не повезло первым рядам, потому что до некоторых даже долетали слюни оратора, настолько тот старался, от натуги даже покраснев. Это был его бенефис, его звёздный час, и он точно не собирался отдавать микрофон так быстро.

Ужасное зрелище, погружающее в сон.

Но регламент поджимал, ещё нужно дать слово самой Курочкиной, на чью долю выпала честь иметь памятник при жизни. Как же, памятник поставили, а высказаться не дали? Вот и ассистент опять появился, незаметно тронул толстячка за руки, и жестами постарался убедить его закончить. Сделать это сразу не удалось – он то и дело отстранялся, отмахивался от надоедливого помощника, но настойчивость и целеустремлённость взяли верх. Микрофон перекочевал из рук оратора в старческие женские ладони самой Курочкиной, которую торжественно вывели на всеобщее обозрение.

- Ура, товарищи! – так же надсадно прокричала она, механически поправляя свою седую шевелюру, и в ответ толпа опять рукоплескала.

Но уже не было так скучно, как вначале, потому что виновница торжества сама по себе была забавной особой. Она до неприличия накрасилась, одела самоё пёстрое платье, и своей нелепой мимикой могла вызвать улыбку даже у самых скучающих зевак. И это прочувствовали все в толпе, оживились и задвигались, ожидая чего-то нестандартного. Даже небо побежало чуточку быстрее, хоть и осталось настороженным и безрадостным.

- Я очень благодарна нашей администрации за всё! – вещала Курочкина, сильно картавя. – Мне всегда казалось, что правильная жизнь должна быть чем-то обычным, и ставить памятники тем, кто старается быть полезным обществу, не следует. Ведь это нормальное человеческое стремление – помогать ближним. – было абсолютно понятно, что Вера Павловна читала заранее заученный текст. – Но в наше время, когда люди утратили элементарные нормы общежития, стали холодными и равнодушными, а главное – расчётливыми в своей корысти…

Она сделала паузу, видимо собираясь с духом, а я не выдержал и засмеялся во весь голос. Громче, чем было допустимо на таких мероприятиях. И неуместно, как минимум, по мнению всех, кто обернулся и с негодованием посмотрел на меня. Остановилась даже Курочкина, и откуда-то издалека сверкнули гневные очи толстячка. А я не мог ничего с собой поделать, всё смеялся и смеялся, пока на меня не зашикали со всех сторон.

- Извините – только и смог выдавить я, изо всех сил сдерживаясь, чтобы снова не хохотнуть.

Ох, если бы они все знали, сколько на самом деле выделили денег на установку памятника, сколько из них было заплачено фирме-установщику, а какая часть (несомненно, большая) превратилась в небольшую сумку для толстого плюгавого человечка, набитую сами знаете чем. И что чествование пенсионерки – всего лишь предлог, притянутая за уши статья расхода областного бюджета. Притом очень и очень немаленькая. А фальшивый праздник с комическим чествованием – ширма и никому не нужная бутафория.

А смешно мне стало потому, что я увидел, сколько серьёзности было в лице Курочкиной, и насколько она ликовала, упивалась этим мигом. Ох, что бы с ней сталось, расскажи ей это кто-нибудь…

И вопреки регламенту, я развернулся и зашагал прочь, просачиваясь сквозь толпу. Мне не хочется видеть это безумие. Мне не заплатили денег, как всей этой массовке. Я волен делать всё, что угодно, потому что самолично организовал здесь всё.

Я – менеджер «Общественной мемориальной компании», командировочный специалист для оформления клоунады с памятником. И, судя по всему, это далеко не последний мой вояж в турне, которое приурочено к программе поощрения гражданской активности «Лучший житель города».

Я больше не хочу ничего о себе рассказывать. Кроме того, что мне по-настоящему стыдно. И смех всё-таки был не весёлым, а нервным и истеричным. Это отчаяние. Я – винтик в механизме, который вращает колёса машины, перекачивающей государственные деньги в частные карманы. И я получаю за это зарплату и ежеквартальные премии, а также оплачиваемый отпуск и полис Добровольного Медицинского Страхования.

И не могу ничего изменить. Поверьте на слово. Обстоятельства сильнее человека, в них оказавшегося.

И запомните – это не исповедь, я не ищу сочувствия или понимающих кивков. Когда пишешь – проще разобраться и в себе, анализировать, притупить душевную боль, как бы взглянув на себя отрешённо, со стороны.

Я просто хочу всё проговорить на бумаге, с самого начала.

Глава первая.

Глава первая

- Назовите три ваших качества, которые делают из вас хорошего работника.

В просторном кабинете повисла жидкая тишина. Я не знаю, получилось ли у меня скрыть улыбку, потому что работник кадровой службы сидела с каменным лицом, на котором ничего не читалось. Может, это часть её работы, как можно бездушнее зачитывать вопросы из анкеты, и ни за что не реагировать на юмор? А большие очки с толстыми линзами, зализанные, чуть жирноватые тёмные волосы – защитные конструкции, не дающие женщине выйти из образа? Градус серьёзности был по-настоящему высок в этой комнатке с просторным столом и пластиковыми окнами.

- Я назову одно качество – адаптивность. С ним можно подстроиться к любым требованиям, развить в себе какие угодно навыки. Оно одно за три идёт – сказал я, в очередной раз попытавшись улыбнуться.

Ох вы грозные серые очи, почему же вы так неодобрительно на меня смотрите? Веду себя не по регламенту, умничаю? Меня всё больше раздражала эта мисс серьёзность.

- И всё же, назовите три ваших качества, которые делают из вас хорошего работника.

Она не способна мыслить в отрыве от своих записей и планов, это очевидно. Её непробиваемая, железобетонная выдержка победила, придётся использовать свою врождённую адаптивность, и играть по скучным и унылым правилам.

- Адаптивность, гибкость и стрессоустойчивость – ответил я, постаравшись как можно правдоподобнее скопировать её интонации, при этом сделать это не очень издевательски, а то кто знает, как она поведёт себя.

- Почему вы ушли с вашего прошлого места работы? – не поднимая взгляда от своих записей, поинтересовалась женщина. Краем глаза я увидел острый кончик запылённой туфельки, который в нетерпении дёргался под столом. Ну вот, хоть что-то человеческое, только всё это не в мою пользу, она явно хочет побыстрее со мной разделаться и заняться своими делами.

- Потому что там не было никаких перспектив – высыпал я заготовку, подсмотренную в интернете. Никогда, никогда не говорите о вашем прошлом работодателе плохо, даже если он идиот. Всегда говорите, что просто не было перспектив. Хотя я нисколько не ожидал, что это проймёт мерзкую бабу.

- А какие перспективы вы видите у нас? – бегло глянув на меня, чуть менее официально спросила она, приготовившись фиксировать мой ответ.

- У вас я могу вырасти профессионально, да и сама работа интереснее. Тут все возможности научиться новому, приобрести дополнительную квалификацию.

Я чуть было не ляпнул, что смогу стать терпеливее и усидчивее, ведь с какого-то времени кадровичка стала похожа на школьную учительницу из моего прошлого, даже не на одну, а на некую серую массу учительниц, которые мало чем друг от друга отличаются, и требуют от всех одного. И совладать с этими бестиями можно только проверенным способом – говорить и делать то, что они от тебя ждут. Я был почти уверен, что скажи я про терпеливость, она расплылась бы в блаженной улыбке, что смогла наставить меня на правильный путь, внушить мне доброе и светлое. Хотя о чём думать, тут опять моё больное воображение разыгралось…

- Вы готовы к частым командировкам?

- Да, я не обременён семьёй, готов. – меня словно вырвали из раздумий, в которых я начинал тонуть.

- Хорошо, большое спасибо, что ответили на вопросы. Пойдёмте, я вас провожу в другой кабинет, там придётся подождать какое-то время.

- Без вопросов! – собрав свои вещи (блокнотик, телефон), я пошёл вслед за женщиной. Ну и походка у неё, ноги будто на шарнирах, и вроде даже немного косолапит. Грешно, неправильно смеяться над чужими изъянами, и уж тем более физическими. Но ведь можно же быть проще как человек? Как показывает мой опыт, насмешки и издевательства получают только те, кто не может себя правильно подать, немного спрятать свою личность, общаться под протокол нормальности. Никто ведь не говорит, что надо быть как все, но в обществе нужно владеть элементарными навыками общения, даже если ты взираешь на собеседника с высоты своего положения. Все мы люди, в конце концов.

Она шла торопливо, я следовал за ней, и мы прошли через просторный коридор, заставленный горшками с растениями. Стерильно белые стены и зелень – хорошее сочетание для такого места.

- Это вы высадили пальмы? – сделал я последнюю попытку очеловечить коммуникацию. И кадровичка остановилась, и немного взволнованно рассказала, что все растения в фирме из её оранжереи, что она благодарна начальству за разрешение облагородить офис.

- Очень интересно – сказал я, и она впервые улыбнулась, правда робко, быстро, и сразу опять спряталась в броне серьёзности.

- Мы пришли, вам сюда – и указала на дверь в маленькую комнатку, где кроме стула и небольшого стола не было ничего. – Побудьте здесь, а я выясню, сможет ли начальник найти время и побеседовать с вами лично.

- Давай на ты, Света? – вконец осмелел я.

- Давайте… давай – сказала она, и ушла.

Меня оставили в одиночестве, и я понял, что сейчас лучшее время для того, чтобы расслабиться. Было ясно, что раз собрались привести начальство, значит, первичный отбор пройти удалось. И это очень хорошо, потому что уже три месяца я сидел без работы, перебиваясь случайными заработками и бесконечными перезаёмами у знакомых. Было тяжело, но сейчас, как я надеялся, мучения должны закончиться.

Время, конечно, сложное. Попасть самому на место с хорошей зарплатой трудно, если у тебя нет знакомств, толстой папки рекомендаций или репутации лучшего специалиста на рынке. Я сотни раз слышал истории, как первоклассные сотрудники месяцами не могли устроиться на работу, в то время как их менее квалифицированные коллеги получали и места, и высокие должности, никаких особых заслуг не имея, а просто пользуясь протекцией. Родственников, друзей, знакомых друзей, любовников – не важно, главное, что опыт работы и профессиональные навыки не были решающим критерием отбора.

Конечно, это всё было негласно, и чтобы пристроить кого-то, приходилось следовать регламенту, давать объявления о конкурсе на вакансию, приглашать реальных соискателей, устраивать липовые собеседования. Там всех с серьёзным видом слушали, обещали обязательно перезвонить, и со спокойной совестью о них забывали. Этого я и боялся, в очередной раз попасть на театрализованное представление, учитывая, как себя вела кадровичка. Но уж если дело дошло до начальства, которое при всех других обстоятельствах не стало бы мараться этим маскарадом, значит, всё идёт хорошо.

Ожидание было недолгим, буквально через две минуты в коридоре послышались шаги, и вошёл лысеющий человек болезненного вида, одетый в отглаженную белую рубашку и качественные тёмные брюки. От него не веяло той напыщенной серьёзностью, держал он себя довольно просто, но по-деловому.

- Здравствуйте, Сергей! – он чуть ли не с порога протянул мне руку, внимательно посмотрев мне в глаза. – Меня зовут Георгий, я заместитель генерального директора.

- Здравствуйте – сдержанно ответил я, крепко пожимая его ладонь.

Мне на миг показалось, что если я всмотрюсь в его до блеска начищенные ботинки, то абсолютно точно увижу в них своё отражение. Наверняка перед походом сюда он вытащил из шкафчика щётку, и основательно прошёлся по обуви. Это может быть как добрым знаком, так и свидетельствовать о чём-то нехорошем – люди, которые так обстоятельно подходят к делам, вполне могут оказаться со странностями. По крайней мере, я так думаю.

Георгий стал усаживаться за стул, и жестом предложил сделать мне сесть напротив.

- Мы рады, что человек такой славной фамилии нас посетил.

Я замер. Надо мной издеваются? Это какой-то розыгрыш? Если что, моя фамилия Нарышкин, вырос я у приёмных родителей, которых в этом городе никто знать не знал. Или он просто любитель истории и всего дореволюционного? Говорил же Георгий серьёзно, обстоятельно, даже с лёгкими нотками подобострастия. Чтобы не срезаться, я решил просто помолчать, выдержав паузу.

- Скажите, чем вас заинтересовала наша компания?

- Многим. К примеру, зарплатой, возможностями, перспективами.

У меня было стойкое ощущение, что меня принимают за кого-то другого.

- Вас всё устраивает?

- В чём устраивает?

- Зарплата, возможности, перспективы…

- Ну разумеется, раз я нахожусь здесь.

Показалось, что если я начну вести себя вызывающе, это будет воспринято вполне естественно. Он всё так же будет сверкать своими белоснежными зубами, улыбаясь после каждой моей фразы, даже если я положу ноги на стол, достану сигарету и закурю. Бред, опять всякая чушь в голову лезет. Ни при этом Георгий вправду вёл себя странно, мне становилось всё больше не по себе.

- Какой ожидаете рабочий график?

- Как было написано в вакансии… Вы меня экзаменуете, насколько хорошо я запомнил условия?

- Нет, ну что вы! Я просто хочу их уточнить.

Мне опять приходилось сдерживаться, чтобы не улыбнуться. Надо было записать этот разговор на диктофон, чтобы потом дать послушать приятелям, ведь на слово не поверят. Какой-то жанр ютубовских безумных видео, над которыми потом смеётся вся страна. Я даже не знаю, правильно ли себя веду, в том ли месте нахожусь.

Внезапно вошла Света с небольшой бумажной папкой, и когда Георгий ей кивнул, она аккуратно положила на стол два трудовых договора, только что отпечатанных на принтере. Когда я взял один в руки, он был горячий, как блин со сковороды, который пролежал в тарелке несколько минут, уже успев порядком охладиться. Они мне предложили ознакомиться с каждый экземпляром, и поставить подпись, взволнованно пыхтя у меня над ухом. Это меня насторожило, и я досконально, вчитываясь в каждое слово, изучил два шестнадцатистраничных документа, на что ушло не меньше 15 минут. И представьте, всё это время они молча стояли в кабинете! Осознал я это, долистывая первый экземпляр. Но когда я дошёл до последней страницы, и увидел цифры оклада, то окончательно убедился – что-то с этим миром не так. Сказать, что зарплата была намного выше моих ожиданий, значит не сказать ничего.

- Всё, у меня нет вопросов, я готов подписать. – медленно проговорил я, стараясь справиться с волнением. Такая удача! И вроде все гарантии, никаких неясностей в договоре, всё именно так, как оно должно быть. Моё юридическое образование – лучший гарант в том, что я ничего не пропустил.

- Пожалуйста, вот ручка – протянул мне Георгий свой паркер, золотистый, с перьевым наконечником. Такие ручки были только в кино, на моей памяти, никто и никогда ими не пользовался. Было слегка непривычно держать её в руках, а когда я попробовал прислонить стержень к бумаге, чернил вытекло больше, чем я ожидал. Но со второй попытки вроде всё получилось, и уже через минуту один из экземпляров моего договора был бережно уложен в портфель, а второй унесла кадровичка.

- Вот и славно! – расплывшись в улыбке, сказал Георгий. – С понедельника ждём вас на работе.

- Спасибо!

Заместитель директора лично довёл меня до двери, прощался долго, словно не хотел отпускать. И когда я наконец вышел из шикарного здания, где находилось здание фирмы, мне физически стало плохо. Тошнило. Сказалось волнение и то самое ощущение нереальности. Что это вообще было? Кто мне объяснит? Или это сам дьявол коварно выманил мою подпись, чтобы завладеть бессмертной душой обычного столичного бездельника?

Глава 2

Должен сказать, что я совершенно не верю в судьбу. И удачу. Конечно, иногда может показаться, что в этом хаосе случайных событий есть какая-то система, длань, что направляет жизнь в нужное русло. Наказывает негодяев, создаёт героев, а главное – поддерживает жизнь в таком ёмком понятии, как мораль. Видел, как кончают президенты-тираны? Не будь таким, и тогда судьба не покарает тебя так жестоко. А помнишь случаи, когда великие мошенники прокалывались на сущей мелочи, и вмиг теряли космические состояния, свободу, а иногда и жизнь? Это удача отвернулась от тех, кто почувствовал себя выше остальных, она наказала их, лишив своего покровительства. И все говорят – не случайно так произошло, хаос имеет систему, и есть даже понятные нам, смертным, правила игры в нём. Спросите у священника или у муллы, они расскажут вам все понятнее.

Только я нифига в это не верю! Я множество раз видел случаи, когда вероломство и предательство было самым быстрым способом достичь богатства, и те, кто встал на этот путь, в большинстве своём умирали в роскошных постелях, счастливые, с полным осознанием того, что жизнь прожили не зря. Я видел, что сволочи живут лучше, потому что не отягощены моралью. И что жуликоватые торговцы богатеют гораздо быстрее, разоряя своих честных конкурентов. И это везде, всегда и повсеместно!

Но тогда какая у человека может быть вера хоть во что-то? Если она лишь изредка подкрепляется странными совпадениями, трактовать которые можно как угодно? Остаётся только хаос. И тем непонятнее мне, что же такое приключилось со мной на этом собеседовании. Это, безусловно, крайне странное стечение обстоятельств, и думать об этом без содрогания я не могу. Меня перепутали, скорее всего, но где тот, ожидаемый? Вдруг он вернётся, а меня с праведным гневом выкинут с порога?

В своей тесной съёмной квартирке я не мог найти места, где бы эти мысли не преследовали меня. Ведь впервые в жизни, откинув все предрассудки и предубеждения, мне по-настоящему повезло, но кроме волнения я ничего не ощущаю. Ни толики радости. Потому что не вижу, что это моё по праву.

В кухне, где я сидел, были напрочь прокурены все стены, белые обои давно стали коричневыми, а бесконечно протекающий кран жил своей жизнь, и ему было всё равно, что его периодически чинили. Он с характером у меня, сам решает, что делать с водой. Но расстаться со старым приятелем никак не получалось, денег хватало ровно столько, чтобы заплатить за квартиру и потом жить впроголодь. Нету денег, потому я стал относиться к своенравности крана философски, и даже иногда заговаривал с ним, в самые жгучие минуты отчаяния. Когда же он надоедал, его всегда можно было повернуть к краю раковины, и тогда назойливые капли падали на изгиб, почти бесшумно. В общем, уживаться получалось, и иногда кран даже благодарно работал без перебоев, не смотря на то, что стоял тут явно с начала девяностых.

Счастливым меня назвать уж точно нельзя. Не так давно со мной обитала прелестная девушка, которая следила за всем в этой мелкой квартирке, и вдохнула жизнь в одинокие белые стены. Её присутствие было сродни ходу солнца по небосводу, и когда её не стало, всё погрузилась в бесконечную ночь. Нет, она не умерла, просто ей не хотелось умирать здесь вместе со мной. Она спаслась, а я не смог пойти за светом. Когда-нибудь, возможно, я об этом напишу, но сейчас не тот момент, не та ситуация, чтобы поднимать из погреба прошлые кошмары, и увлечённо копаться в них.

Я просто встал и начал ходить из кухни в комнату, и обратно, постоянно повторяя маршрут. Так проще справиться с волнением, да и мысли собираются в кучку, не так сложно сконцентрироваться и не отвлекаться на мелочи. Как при большом скоплении людей, в метро или в общественном транспорте, когда вокруг всё движется, разговаривает и несётся, гораздо проще уйти в себя.

Но всё равно думать не получается! Вокруг мелькает беспорядок, разбросанные вещи, вся моя подноготная лень предстаёт во всей красе, словно с укором крича на меня – «Это ты развёл здесь грязь, это ты не убираешься в этой затрёпанной квартире!». Довольно давно я ко всему привык, и просто не испытывал никакого дискомфорта от бардака, но почему-то именно сейчас он стал заметнее.

Да, состояние паршивое, на что ни взгляни, всё раздражает. Надо поскорее уснуть, а уже завтра развеяться, выехать на природу, или заскочить к приятелю. Тяжко жить одному, не с кем беспредметно поболтать, только если с краном…

Метания продолжились, но потом меня озарила чудесная мысль – почему бы не навести порядок? Когда я мельком увидел, что в углу образовались бесформенные шары, скорее всего, из паутины и больших комков пыли, моя решимость окрепла окончательно. Почти в девять вечера, в пятничный день, зашумел старый пылесос, и мне казалось, что соседи нервно стучат по батарее. Плевать на них. Они никогда не жили в тех условиях, в которых жил я, им не понять. Да и на собеседованиях с ними так не говорили. К чёрту!

И правда, помогает. Через несколько минут я и забыл о своих страхах, увлечённо удаляя всю грязь из комнаты, пустые пластиковые бутылки из-под газировки, фантики, упаковки чипсов и прочий мусор. Образовалась приличная куча, и чтобы вынести её из квартиры, потребуется большой мешок, которого у меня просто нет. Ладно, свалю всё в коридоре, чтобы не забыть убрать потом. А подоконники, они уже давно стали серыми от двойного слоя пыли, и если попытаешься их сдуть, первый развеется, а второй нет. Блин, тут всё нужно вычистить.

Я и не заметил, как потратил полчаса на уборку квартиры. Съёмное жилище заметно преобразилось, зримо став обжитым, приемлемым местом жизни возрастного холостяка. Не зря старался, вытирая пыль с плафонов ламп, теперь стало светлее и уютнее. И с миром в душе я лёг на старый продавленный диван, расслабившись и взявшись за чтение.

Буквально тут же раздался звонок из коридора, и хорошее настроение мигом улетучилось. Это соседи, они пришли учинить скандал, грозиться полицией и обзывать меня нехорошими словами. Старая карга, бабка, живущая подо мной, была самой вреднющей из всех старух, которых я видел в жизни, и она вечно не давала мне проходу своими придирками. В её сознании я – приезжий – враг, из-за которого во всём мире идут войны, раздоры, экономические кризисы и дефолты. Кроме шуток, всё абсолютно серьёзно! Зайдите к ней на чашку чая, послушайте, что она обо всём думает. Фроловной кличут, а так она то ли Нина Фроловна, то ли Надежда Фроловна. Я не уточнял, как то не было желания, а живёт на третьем этаже, в 106 квартире.

Были в ней и серьёзные плюсы – она мастерски умела ругаться с ЖЭКом, писать действенные жалобы по всем инстанциям, и благодаря этому наш подъезд и двор были лучшими в округе, самым ухоженным. Никогда не протекала крыша, никогда на моей памяти не отключался свет, но чуть что происходило, и Фроловна реагировала немедленно. Можно было сидеть и ничего не делать, зная, кто обо всём позаботится.

Благодаря своим заслугам она пользовалась непререкаемым авторитетом среди других пенсионерок, и была легитимным местным вождём и лидером всех неравнодушных жителей (в основном бабулек). Заслуги Фроловны в бытность жандармом подъезда 1) теперь никто не курит на лестничных площадках 2) теперь никто не слушает громко музыку, особенно по ночам (она лично дважды писала на меня заявление в полицию) 3) теперь никто не паркуется на детской площадке (это действительно достижение). Она победила всех. И она, со своими сателлитами-соседками пришла обрушиться на меня за шумящий пылесос.

Зараза, звонят настойчиво, знают, что я дома и не сплю. Медленно, неохотно я наспех привёл себя в порядок, пригладил волосы, надел тапки, и уже в коридоре ногой раскидал мусор, который надлежало выкинуть. Только после всех этих процедур, которые заняли минуты три, я подошёл в двери, и, глянув в глазок, стандартно спросил «Кто там?». Но там не было никаких делегаций, в полумраке подъезда стоял мужчина с большим пакетом, нисколько не похожий на соседей. Я насторожился, и машинально положил руку на засов.

- Доставка посылок – ответили бодрым голосом из-за двери.

- Я не жду никаких посылок! – грубо и неприветливо выпалил я. – Уходите.

- Вы же Нарышкин Сергей Вахитович? Вам презент от вашего нового работодателя.

Я сразу же вспомнил всё, и меня стал прошибать холодный пот. Это что, такая любезность, присылать курьера в половину одиннадцатого? Или знак особой вежливости? Посыльный тактично молчал, ожидая, когда я смогу переварить информацию и отвечу. Наверное, ему также неудобно трезвонить в чужие квартиры ближе к ночи, и дурацким голосом возвещать им о посылке. Меня это немного успокоило, и я немного приоткрыл дверь.

- Распишитесь здесь, пожалуйста – сказал курьер, тут же протянув большой лист с логотипом фирмы. – Вот ручка.

И как только я чиркнул где надо, он тут же вручил мне увесистый мешок, и молниеносно ретировался, оставив меня одного на пустой лестничной клетке, с непонятно чем в руке. Сюрреализм никуда не делся, он всё это время поджидал меня за старой входной дверью. Мне стало страшно, что же такое могло быть в мешке, и даже мелькнула мысль, что лучше его вскрывать не дома, а где-нибудь в более общественном месте, в том же подъезде дома. Но всё же занёс посылку в квартиру и закрылся на оба замка. Лучше бы это была Фроловна…

Но любопытство разбирало. Я долго возился с красной лентой, которой был перевязан верх мешка, от нетерпения узел никак не хотел разматываться. И так, и этак, а он ни в какую! С его упорством могло тягаться только своеволие кухонного крана, который капал так громко, что было слышно аж в коридоре. Я плюнул на всё, и стал рвать ленту руками, но как бы не так, она оказалась жутко прочной. От борьбы с ней на руках остались алые полосы, и небольшое жжение напоминало мне обычную мудрость – не можешь порвать, возьми ножницы. А нету ножниц!

В конце концов, я в прямом смысле перепилил ленту ножом, и открыл, наконец, этот злополучный белый мешок. Внутри было много льда, в первозданном состоянии холодильных кубиков, и бутылка шампанского. Ни записки, ни послания. И что мне теперь с этим делать? Бутылку, понятно, я уберу в свой старый холодильник, из которого воняет конденсатом, а лёд? В ванную, чтобы там он растаял? И вообще, что за фигня, зачем это было делать работодателю? Местный регламент такой, часть корпоративной культуры? Я слышал что-то про полумифические HR-отделы, где сотрудники денно и нощно разрабатывают планы, как мотивировать к работе офисных бездельников. Это и есть новая методика, последние европейские штучки?

Нет, не подумайте, что я был недоволен, в любом случае, дорогой алкоголь (а он точно такой, судя по упаковке и совершенно непонятному названию), который попадает к тебе бесплатно, лишним не будет. Сам я не пью, но продать соседу бутылку смогу всегда, за кормёжку или за сотню-две, учитывая моё финансовое положение.

И всё-таки, меня приняли за другого. Перепутали. Я думаю, вряд ли найдётся много людей с таким экзотическим сочетанием в ФИО – Нарышкин Сергей Вахитович, которые проживают в центральном регионе. Да и фамилия не моя, а той семьи пожилых пенсионеров, где прошло моё детство и юность. Это замечательные и добрые люди, но, увы, их уже нет с нами. Они были настолько одиноки, настолько отрезаны от всей остальной жизни, что ни разу, на моей памяти, к ним не заезжали родственники, только заходили соседи, чтобы поиграть со мной и стариком в шахматы. У них просто не могло быть связей, а уж тем более таких, чтобы их приемыша потом чествовали как важную шишку.

В общем, тупик. Недостаток информации, который не даёт сделать правильный вывод о ситуации. Всё может проясниться только тогда, когда я выйду на работу и смогу обратиться к сотрудникам. А пока, чтобы и дальше не изводить себя, лучше заснуть, а утро, как говорят, вечера мудренее. Успокаивать себя всегда трудно, но тут нужно приложить все усилия. Ведь получилось же отвлечься, когда я убирался?

Последующие полчаса я провёл под душем, ещё минут пятнадцать просидел на стуле в ванной, и только после этого направился в постель. Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем мне удалось немного расслабиться, но когда я уже засыпал, на улице начало светать, и даже, по-моему, зачирикали птички. И только тогда наступил желанный, избавляющий и исцеляющий сон.

Глава 3

Выходные прошли дурацки, я метался от одного приятеля к другому, и в результате жутко устал. Было даже неудобно рассказывать корешам, что со мной произошло, и какая моя новая работа. И не потому, что я боялся, что мне не поверят, а потому, что меня не покидало чувство, будто это всё розыгрыш. Циничный, но смешной розыгрыш, где людей снимают на скрытую камеру, чтобы потом показать всему миру, как они важничали, встретив такое отношение к себе. И да, я приду к 10:00 в офис, меня встретят сотрудники с бумагами, где мне нужно будет поставить подпись, что у меня нет никаких к ним претензий, и я не возражаю, если сделанную запись опубликуют. Абсолютно стандартная форма для, в целом, рядового, но нетипичного для нас случая.

Поэтому приятелям я не сказал ни слова, продержав в себе свои страхи целые выходные. И даже в их пьяном бормотании, обсуждении знакомых барышень и прочем мужском общении не нашёл покоя. Всё было будто не на своих местах.

А вообще, все холостяцкие мужские посиделки однотипны, в каждой из них зримо присутствуют недостающие женщины. И всё, так или иначе, крутится вокруг них. Это утомляет, по крайней мере, меня, ведь хоть я и тоскую по нежным рукам любимой женщины, но не спешу вновь возвращаться к семейной жизни. Но приятели, как заговорённые, предлагали познакомиться с офигительными девушками, и чуть ли не совали мне телефонные номера, убеждая позвонить. Самое подходящее время, ага! «Не понравится, будешь искать другую», - был главный аргумент. «Ты ведь ничего не теряешь». Неправда, теряю. Свой придуманный мир, воспоминания о любимой женщине, ту зловонную и одинокую жизнь, которая со временем даже стала нравиться. Решимости что-то менять нет, я не созрел, а вы, идиоты, даже не пытаетесь меня понять. «А тебе что, вообще бабы не нужны? Ты же один живешь», - пьяный ответ с сальной улыбкой, который очень злил. Тебе какое дело, в кровать ко мне лезть не надо. А если честно, то далеко не каждая баба нужна в постели, а всякие мимолетные связи делают только хуже.

И знаете, что самое ужасное? Что этот диалог повторялся постоянно, с разными приятелями, в разных местах, но убийственно однотипно. Наверное, у меня развилась паранойя, но я был уверен, что приятели сговорились (они все незнакомы между собой, во всех отношениях совершенно разные люди). И большое спасибо моему хладнокровию, что я ничего такого никому не сказал. Иногда лучше хранить свои нутряные пакости под замком, там им самое место.

Но итог плох – я разбит и вымотан, и с каменным лицом, неспешно начищаю до блеска ботинки старой губкой, думая о совершенно немыслимых вещах, о которых даже рассказать страшно. Почему не делают ботинки с приклеенными сбоку губками, чтобы можно было тереть нога об ногу, и обувь всегда будет начищена? Эти минуты безумия, они всегда приходят в моменты сильных переживаний, но действуют как душевное обезболивающее, придавая абсурду силу избавителя от страданий. Будто сам разум хочет помочь метущейся душе, сделав всё как бы понарошку, не по-настоящему.

Иногда накатывали совсем странные чувства, будто вот-вот позвонят в дверь, и очередной курьер принесёт мне контракт на бумаге, и ритуальный изогнутый кинжал, чтобы я вскрыл себе вены и подписал закладную на душу. Бред. Я хочу вырваться от самого себя и своих мыслей. И так как было утро воскресения, предстояло пережить целый день, целых 15 часов до того момента, когда можно будет попытаться заснуть.

Что делать? Ну конечно же, шататься по улицам и паркам, сидеть на лавке и разглядывать прохожих. Когда от меня ушла моя женщина, я сутками только этим и занимался. Презанятный досуг, надо сказать. Молчаливые соседи по лавочке в сто крат мне милее пошляков-приятелей, несущих ахинею уже после первого глотка. И ничего прибавить к этому не хочется.

Я стал неспешно собираться, одел старые кроссовки, изношенный спортивный костюм неизвестной фирмы (такой, наверное, уже точно нигде не найдёшь), и вышел на лестничную клетку. Там почему то пахло сигаретами, вопреки всем заветам Фроловны, и мне даже стало любопытно, кто тут объявился такой смелый. Или делает назло, или совсем недавно переехал в этот дом.

Пока я закрывал дверь на ключ, стало понятно, что на этаж ниже кто-то действительно курит, причём именно в данный момент и на этаже нашей пенсионерки. Немыслимо, значит, самое время ждать концерта, когда она выскочит из двери или поднимется от соседки. Предвкушаю бурное представление, и чтобы узнать, кто же будет его главным участником, я быстро спустился по ступенькам, и увидел мужчину средних лет, который сидел на голом полу, прислонившись к перилам. Дверь в квартиру Фроловны была отворена настежь, и оттуда приглушённо бубнил телевизор, или радио, а он курил, делая большие затяжки. Под его ногами лежало минимум три окурка, сам же мужчина, казалось, не замечал ничего вокруг. Как наркоман, сказала бы сама пенсионерка.

Я испугался, что случилось нечто страшное и непоправимое, и когда приблизился к нему вплотную, он повернул своё измученное лицо, устало взглянув на меня мутными карими глазами.

- Что здесь происходит? – недоумённо спросил я, на всякий случай готовясь скрутить этого человека. Хоть Фроловна и достала меня в своё время, но если этот хмырь её ограбил, или не дай бог, убил, пусть отвечает по всей строгости закона.

- У меня мама умирает – хрипло, низким голосом сказал он. – Я скорую вызвал…

- Вы сын Нины Фроловны?

- Да… Только не Нины, а Надежды. У неё сердечный приступ.

- Тогда какого ты тут сидишь, а не с ней?! – голос повысился сам собой, почти до крика.

- Она не любит запах сигарет, а я всегда курю, когда нервничаю…

Я не стал продолжать эту странную беседу, и быстро вбежал в квартиру, где в первой же комнате увидел пенсионерку, лежащую на кровати. Она была бледна, её короткие седые волосы спутались на лбу, и учащённое тяжелое дыхание ярче всего остального говорило, что дела плохи.

- Нина Фроловна!

Она не реагировала на меня, а только продолжала держаться своей слабой рукой за сердце, буравя взглядом потолок. Женщина выглядела настолько жалко и беспомощно, что у меня на глаза стали наворачиваться слёзы, и я захотел помочь ей всем, чем могу, только не знал, как.

- Вам принести воды? – Фроловна продолжала молчать, а кинуться и начать её теребить мне запрещал рассудок. С другой стороны, скорую уже вызвали, сейчас ничем помочь нельзя. Так может, сын правильно сделал, что временно отстранился от этого кошмара, до того, как приедут врачи? Мне стало немного стыдно за свою поспешность, и я вышел обратно на лестничную клетку.

- Жива? – всё так же безучастно спросил сын, прикуривая очередную сигарету.

- Жива, только не реагирует. Может, ей надо помочь чем?

- Не надо, я уже дал ей таблетку.

Не знаю, что на меня нашло в тот момент, но каким-то иррациональным позывом, имеющим мало общего с логикой, я захотел покурить именно сейчас, именно здесь. Сесть рядом с этим мужчиной, и просто помолчать какое-то время.

- Серёжа – сказал я, и протянул ему руку.

- Анатолий – чуть привстав, пожал её.

И в тишине мы курили, ни разу не посмотрев друг на друга, в чём была некая солидарность. И у него есть проблемы, и у меня всякого хватает, но вдвоем будто легче переживать. А тишина – лучший фон для этого, по крайней мере, тогда, когда от твоих действий ничто не зависит. Суетиться и бегать нужно только в том случае, если это имеет смысл, а здесь смысл – переждать, дождаться решения, которое свершится по воле хаотичного тока событий. Мы не всегда властны влиять на него, мы не властны предугадывать, и потому самым мудрым в такие моменты может быть только спокойствие. И это не слабоволие, и ни в коем случае не бегство от реальности. Это рациональное отношение ко многим проблемам жизни. И какой непредсказуемой должна быть жизнь, чтобы я, сидя в подъезде при таких обстоятельствах, пришёл к этой мысли.

- Пойдём обратно, скорая в пробке встала – сказал Анатолий, и резво вскочил на ноги, чуть пошатнувшись вначале. Было видно, что у него закружилась голова, и он потерялся.

- Пошли – сказал я, и с силой затушил сигарету о пол. Странно, выходной день же вроде, и никто за это время не прошёл по ступенькам, и не увидел, в какой свинарник мы превратили лестничную клетку.

Перед входом в квартиру Анатолий замешкался, будто ломая некий барьер. То ли страх, то ли нерешимость, а может, другие чувства, которых я не понимаю. Мне трудно заглянуть в душу человеку, у которого жива родная мать, что он чувствует, когда может её потерять. Приёмные родители, как бы они не были добры и отзывчивы, и как бы сильно к ним не привязался сирота – это всё не то. Но тут, будто таинство, я вижу, что испытывает этот человек. Ему больно видеть Фроловну в таком состоянии, и, ожидая всего что угодно, он долго не решается зайти. Прошло не меньше десяти секунд, а он всё стоял на пороге, и только по учащённому дыханию я понял, что он плачет.

- Толя, давай я первый зайду, посмотрю – мне пришлось отодвинуть бедолагу, и протиснутся между ним и дверным косяком. Волнение достигло своего пика, сердце нестерпимо стучало, и каждый шаг, что приближал меня к комнате пенсионерки, давался с трудом.

Но она лежала, как ни в чём не бывало, и смотрела в окно. От прежней бледности не осталось и следа, а врождённая живость женщины вернулось в её тело, она резко посмотрела на меня.

- Кто там накурил опять? – злобно спросила она, и я понял, что скорее смерть испугается и убежит отсюда, чем Фроловна перестанет денно и нощно бдеть.

- Мы – потерянно сказал за спиной Анатолий.

- Я сколько раз тебе говорила, что нельзя курить! От этого твой отец умер, и дядька. Хочешь как они? – она грозно приподнялась на кровати, буравя взглядом непослушного сына.

- Мама, лучше лежи – сын окончательно преодолел оцепенение, спешно вошёл в комнату и попытался уложить её обратно. – Скорая скоро приедет.

- Да не нужна мне твоя скорая! – отмахнулась женщина, и после, будто прозрев, уставилась на меня. - Тут не колхоз, чтобы каждую свинью пускать. Что он здесь делает?

- Мама… Он помог мне.

- Тоже мне, помощничек, да он похлеще тебя будет! – и Фроловна недовольно отвернулась к стене, что было очень забавно, потому что в этот момент она была похожа на маленькую капризную девочку, которая истериками и плачем получает желаемое. Никакой обиды у меня нет, не смотря на прошлые баталии. Мне просто смешно, и я не смог сдержать улыбку, которую никто из присутствующих не заметил.

- Я могу уйти – сказал я, обращаясь скорее к Анатолию, чем к ней.

- Подожди на кухне, я скоро к тебе подойду.

Быть в веселом расположении духа здорово, особенно после того, как с тобой произошло что-то необычное. Подумать только, если бы я просто прошёл мимо, сейчас слонялся бы по парку, высматривая уток в пруду. Ведь многие бы так сделали, испугавшись Анатолия, просто прошли бы мимо, и даже открытая настежь дверь могла не впечатлить их. Какие же они равнодушные, пугливые и глупые, а ведь и я такой, местами. Но судьба сложилась так… Что, я сказал судьба?! Нет, я подразумевал хаос, события так сложились, по случайному стечению обстоятельств. Думаю, тут нечего больше расписывать на данную тему.

Ну а кухня была точь-в-точь как моя по планировке, только с мебелью поприличнее и холодильником поновее. Кран не капал, я даже специально присматривался, всё было ухоженным, вычищенным, вымытым. В моей квартире такой порядок недостижим, как бы мне этого ни хотелось, и даже моя бывшая жена не могла навести такую чистоту, близкую к стерильной. Тут дух больницы, где по нескольку раз в день до блеска натирают полы, и такие стандартные на кухнях пенсионерок мисочки и крыночки для домашних любимцев здесь отсутствовали, я всё внимательно осмотрел. Ну как же, в такой чистоте животные завестись не могут! Их скорее побьют, чем допустят в это белоснежное царство.

И мне сразу вновь вспомнился склочный характер Фроловны, и то участие, которое я к ней испытал, медленно таяло в моей просыпающейся злости. Ну как у такой стервы может быть такая чистая кухня? Она же ещё меня свиньёй назвала, старая ведьма! А я, дурак, ей искренне помочь хотел. Сейчас оклемается, придёт сюда, и ещё каких-нибудь гадостей мне наговорит, или просто выставит за дверь.

Но тут затрезвонил звонок, и в проёме распахнутой двери показался человек в белом халате, а за ним ещё один, которых я увидел из кухни. Скорая приехала, и энергично принялась осматривать комнаты, в поисках больных. Их уверенности я искренне позавидовал, вспоминая свои колебания, и только приглядевшись к ним получше, понял, что это две женщины: одна молодая, другая пожилая. И когда они вошли в комнату Фроловны, оттуда послышался душераздирающий крик, а потом мат вперемешку с просьбами уйти отсюда. Ох уж эта пенсионерка, врачи же ничем не провинились, кроме того, что ехали достаточно долго.

- Следите за своими словами! – так же бойко раздалось в ответ. – Штраф платить будете за ложный вызов!

- Она просто врачей боится, вы не понимаете – затараторил Анатолий. – Осмотрите её, пожалуйста, я вам помогу.

- Да в хлеву я вас всех видела, свиньи! – вновь надрывалась Фроловна.

Послышались звуки борьбы, и я уже не смог усидеть на месте, а быстро кинулся в комнату, где могла пригодиться моя помощь. Там сын обхватил маму за шею, одновременно стараясь нейтрализовать её старческие руки, которые судорожно колотили воздух вокруг себя. Врачи же, симпатичная молодая блондинка и недовольная пожилая медсестра, готовили какой-то укол, скорее всего, успокоительное, чтобы утихомирить не на шутку разбушевавшуюся старушку. Хладнокровно-прехладнокровно. Я не стал ждать приглашения, и кинулся помогать Толику, на ходу задев старую тумбочку с массивной светлой вазой, которая от удара упала и со звоном разлетелась.

- Аааа! Вазу зачем разбили, черти! – забилась в истерике пенсионерка, и я схватил её за старческие ноги, в которых было столько сил, что даже я, 90-килограммовый мужчина, с трудом сдерживал буйство Фроловны.

- Быстрее колите!

И никогда, никогда, даже в самых тайных бессознательных грёзах, я не представлял, что у меня будет возможность именно так расквитаться с этой ужасной старухой. Врачей боишься? Вот, к тебе приближается грозная женщина в белом халате, со шприцом, который проткнёт твою кожу, и будет долго вводить в кровь специальный состав. Страшно? Получай, старая перечница, и не смей, больше никогда не смей меня называть свиньёй!

- У неё не могло быть сердечного приступа – прозвучал женский голос за спиной. – Сейчас бы она точно не брыкалась.

- Совсем из ума выжила – пробубнили совсем над ухом, и прямо перед лицом, словно ракета в замедленной съёмке, пролетел маленький шприц, и приземлился в руку Фроловны, чуть ниже локтя. Буквально две секунды – и содержимое, мутно-белое вещество, без остатка испарилось в кровеносной системе. – Можете отпускать, скоро успокоится.

Как по команде, мы оба синхронно отошли от пенсионерки, и с тревогой стали наблюдать, что же будет происходить дальше. Я ожидал чего угодно, что она вскочит и кинется на нас, станет крыть матом, закричит, позовёт на помощь. Но Фроловна просто села на кровати, подобралась и тихо заплакала, закрыв лицо трясущимися руками.

- Ну а теперь будем разбираться – сказала старшая медсестра, грозно, но с усталостью в голосе.

И время будто замерло среди желтоватых обоев, массивного комода, тумбочки и несмолкающего телевизора. Весь быт опрятной, но прошловековой обстановки был всего лишь декорацией к чему-то очень важному, неуловимому. Я опять проникся жалостью к пенсионерке, не смотря на все внутренние протесты, и от былого злорадства остались только сожаления. Как можно быть таким злобным и злопамятным? И почему так быстро менялось моё внутреннее состояние?

Вообще, женское страдание сильно подавляет мужчину, чем успешно пользовалась моя бывшая жена, пытаясь манипулировать мной. Признаться, я сильно очерствел с тех пор, став циничнее и равнодушнее, иначе бы не смог простить себе разрыв отношений и дальнейшее прозябание в жизни, без денег и близких людей. Но даже сейчас, после всего, что творилось, мне стало нестерпимо жалко бедную пенсионерку. Душа внутри билась в судорогах, будто её заточили в застенки, и заставили смотреть, как там пытают несчастных. На глаза вновь навернулись слёзы, но в этот раз гораздо гуще и обильнее. Пришлось украдкой смахивать, пока остальные не увидели, насколько я расчувствовался.

Врачи, тем временем, уже успели померить обмякшей Фроловне давление, осмотреть её, прощупать пульс. Я точно не могу сказать, что они делали конкретно, но их врачебный саквояж был открыт, из него пару раз что-то извлекалось, а Анатолий, стоявший вблизи и смотревший на все манипуляции, выглядел спокойным. Значит, всё идёт именно так, как и должно идти. Конечно же, не в смысле судьбы, а просто в русле обычных медицинских предписаний.

- Не уходи пока – резко посмотрев на меня, сказал Анатолий.

- Да я тут – улыбнулся я.

Скорая выполнила свой долг, и после этого устроило нервный допрос сыну пенсионерки, почему он вызвал врачей без серьёзных на то оснований. А он оправдывался, что она побледнела, схватилась за сердце, и сказала, что скоро умрёт.

- И вы так и решили, что она умрёт?

- Ну да. Видели бы вы её!

И я видел эту мёртвенную бледность, о чём заявил во всеуслышание, но доктора не принимали этих оправданий. Они стояли на своём, что их драгоценное рабочее время было потрачено впустую, и машина чуть не сломалась по дороге сюда, потому как водитель гнал, спеша к умирающему человеку. Самое обидное, что зря.

- … и уедем мы ни с чем! – закончила тираду женщина постарше. – Ещё и успокоительное израсходовали.

И воцарилась пауза, гениальная в своей многозначительности. Поэты могли бы воспеть этот момент, столь частый в российской действительности, и оттого почти национальный. Любой гражданин, даже ребёнок (если не ребёнок, то подросток точно) сталкивался с ним, и знал, что в такие моменты требуется. Конечно, можно сделать всё официально, и получить квитанцию на оплату штрафа по почте, или вести всё по судебной линии. Но куда проще договориться с живым и понимающим доктором скорой, не бездушной системой, а человеком, который за хорошее отношение к себе согласен всё простить.

Я посмотрел на Толика, и сразу же увидел, как игриво загорелись его маленькие глазки, и он неспешно полез в карман своих свежих брюк, и извлёк оттуда три сторублёвых купюры.

- Рад, что у нас остались такие самоотверженные люди – с торжественной улыбкой декламировал он. – которые мчались на спасение умирающего. Пусть это будем скромной благодарностью для них.

Та, что постарше, посмотрела на мужчину, как на идиота, и молча взяла деньги, а потом, хмыкнув, стала собирать саквояж. Молодая кинулась было помогать, но женщина пробормотала что-то недовольное, и вскоре они обе покинули квартиру, в непередаваемо гробовом молчании. Так и хотелось крикнуть им что-то вслед.

Но сказать просто, что мы откупились, было никак нельзя. Мы совершили стандартный ритуал, который применяют в спорных ситуациях с людьми, имеющими полномочия.

- Ну вроде всё – с несказанным облегчением выдохнул Толик. – А тебе большое спасибо за поддержку.

- Да ладно, я же просто тут стоял.

- Ты меня успокоил. Не хочешь пропустить со мной по рюмашке?

- Я почти не пью. Если только… - я вспомнил о содержимом своего холодильника, присланном с курьером. – Если только ты не хочешь попробовать дорогое шампанское.

- С удовольствием!

- А мама не будет против?

- Думаю, нет, если ты угостишь и её.

Мы оба улыбнулись, предчувствуя открытую беседу с откровенными рассказами о себе. Да почему бы и нет, в конце то концов? Такое же не каждый день со мной случается, чтобы так запросто отказаться от компании.

Глава 4

Впервые за долгое время я напился. Не в усмерть, не в хлам, не в дрызг, но порядочно для того, чтобы развязался язык, и вещи, о которых говорить не надо, стали желанной темой для разговора. Например, история моих взаимоотношений с женой, что я на самом деле думаю о Фроловне, как я выживал последние месяцы, и на какую работу мне предстоит завтра выйти. К стыду своему и позору сознаюсь – я рассказал всё, без утайки, как есть. И к превеликой радости, в ответ получил только понимающее молчание, меня просто внимательно выслушали, не сказав ни слова. Это был сильный контраст в сравнении с моими приятелями, которые без идиотского смеха и неуместных шуточек ни о чём поговорить серьёзно не могут.

Ладно, надо быть честным с собой, я просто давно ни с кем не говорил по душам, и очень страдал от этого. А тут выдалась возможность пообщаться, рассказать и послушать. Почему бы и не приоткрыть свинцовый занавес, воздвигнутый между душой и внешним миром?

У этого семейства смешная фамилия – Шайдюк. Знал бы я это раньше, может, и не так раздражался бы на Фроловну, а только улыбался при её придирках. «Да, госпожа Шайдюк», - отвечал бы с поклоном, подобострастно заглядывая в глаза. «Конечно, уважаемая Шайдюк». Но когда мы с Толиком оккупировали кухню и стали там распивать шампанское (просидели часа два, и успели порядком проголодаться), она недовольно появилась в проёме, и, ничего не сказав, поставила на плиту кастрюлю с супом, а потом ушла. У меня, наверное, был взволнованный вид, и я не смог скрыть, что нервничал, когда пенсионерка что-то с грохотом переставляла за моей спиной, потому что её сын стал меня утешать.

- Она обедает в это время, мы ей не мешаем.

Чуть не вырвалось «точно не мешаем?», но Толя словно всё прочитал по глазам, и весомо и флегматично ответил «точно не мешаем». Ну и хорошо. Каково же было моё удивление, когда через пять минут женщина вернулась, и поставила на стол две большие тарелки с наваристым аппетитным борщом, достала из холодильника тарелку с нарезанным сочным салом, небрежно кинула головку чеснока, извлекла из хлебницы добротный ржаной хлеб. А когда закончила все эти действия, поставила пустой фужер на краешек стола.

- И мне налейте тоже, что вы тут пьёте.

Меня вначале прошиб холодный пот, а потом я просто засмеялся во весь голос, и до краёв наполнил тару. Лёгкий звон от удара горлышка бутылки по ободку фужера, показавшийся мне неимоверно торжественным, возвестил о перемирии, и стало светлее и уютнее в вычищенной до блеска кухне. Но, не смотря на внешнюю открытость, я всё ещё с недоверием посматривал на Фроловну, как она залихватски подхватила бокал, и залпом, в три глотка опорожнила его содержимое, а потом высказалась – «То-то, видно, что бешеных тысяч стоит».

- А вы что сидите? Ешьте!

И мы принялись поедать суп, маленькими ложками зачерпывая ароматные куски мяса, которые таяли на языке, а сало, будто сливочное, ручейком удовольствия текло в желудок. Уж поймите меня, я больше полугода живу холостяком, и такое пиршество стало настоящей радостью одинокого гурмана, кроме спартанских супов, пельменей и яичницы мало чего евшего в последнее время. Нутро ликовало, а борщ кончился уж слишком быстро.

- Ещё положить? – послышался над ухом строгий голос женщины.

- Спасибо, если можно – смущенно промямлил я, вконец ошалевший от такой щедрости. И вновь передо мной стояла тарелка супа, божественная и согревающая, дающая веру в жизнь и в завтрашний день. Хотя… Что-то много у меня благодетелей появилось в последнее время. Сначала никому не нужный, забытый всеми отшельник, а теперь и на работу зовут, и кормят, и подарки присылают. Ещё чуть-чуть, и я действительно начну верить в воздаяние за тяготы и лишения. Ну правда, столько совпадений буквально за три дня! Офигеть просто.

- Вот этот нормально ест – Фроловна ткнула в меня пальцем, назидательно обращаясь к сыну. – А ты? Мать родную не уважишь! Как с детства суп ковырял, так и сейчас.

- Мам, я поел дома.

- А не надо было! В чужую хату сытыми не ходят, а уж тем более к родне.

И она опять пристально уставилась на меня, то ли с любопытством, то ли со злостью. По её оплывшему лицу и подвижным скулам трудно понять, что замыслила пенсионерка, тем более строгость была её естественным состоянием, а беззастенчивое рассматривание собеседника обычным делом.

- Как меня скрутил – наконец, заговорила. – Я ж брыкалась со всех сил, а ты удержал. Мужицкое в тебе есть, не то что в моём.

- Мама, иди лучше полежи, успокоительное же ещё действует, ты заснуть должна.

- А я уже отоспалась, мне достаточно. Ох, как скрутил то. – и после паузы добавила. – Не могу я дома сидеть, душно. Пойду ка прогуляюсь.

- А вдруг тебе опять плохо станет?

- Не станет. Уйди, не надо мне от тебя ничего.

С этими словами пенсионерка вышла из кухни, и буквально через минуту хлопнула входная дверь, чуть потянув сквозняком из зябкого подъезда. Странные тут температурные различия, за окном вроде 20 градусов, а перед лифтом успеваешь немного замёрзнуть. Но я давно привык, а Толик, видимо, нет, потому что я увидел, как он весь съёжился. Однозначно, не тут живёт.

- Допьём? – указал я на остатки шампанского, уже чувствуя, как тяжелеет голова и развязывается язык.

- Наливай – равнодушно ответил мужчина. – Курить хочется. Пойдём прогуляемся сейчас?

- Пошли.

Вот там то, на засиженной до бледности лавочке, на загаженной собаками аллее, я и рассказал ему всё. Вернее, почти всё, умолчав подробности своего неудавшегося брака. Откуда я, что тут делаю, какие у меня проблемы, о приёмных родителях, сколько я плачу за съёмную квартиру, рассказал обо всём, что наболело, что волнует. А Толя просто молча курил, кивал, понимающе смотрел на меня, но не произнёс ни слова. Лишь в самом конце, когда рассказ дошёл до выхода на новую работу, он глянул себе под ноги, задержал там взгляд, и сказал:

- Что же, повезло. Желаю удачного первого рабочего дня. – и после долгого молчания, добавил – Меня вот сократили. Работа была сказка, работал главным инженером на военном предприятии, дали жильё, зарплата хорошая. А потом – раз, и погнали меня оттуда, сам не знаю за что. Из квартиры выселили, отступных никаких не дали, сказали, что кризис, денег нет. Жена с детьми в деревне остались, у брата, а я сюда, искать что-то, устраиваться. Не знаю даже. Как матери сказал всё, она заорала, что эту ведьму, то бишь жену мою, на порог не пустит. Поругались мы с ней так прилично, я на неё кричал, что она сухарь последний, приютить нас не хочет в своей трёшке. А мать всё опять про ведьму кричит, говорит, изживёте вы меня со свету, как помру, тогда только и приезжайте вместе. А потом схватилась за сердце и как затряслась, я испугался, к ней, она меня не замечает. Сразу же скорую вызвал, руки трясутся, не могу успокоиться, думал, и вправду помирает.

- Да, а потом ты в подъезд вышел.

- Ну. Вот теперь не знаю, чего делать. Накуплю газет, и буду звонить по объявлениям о работе.

Он глубоко затянулся, и быстро выдохнул густой сигаретный дым, затушив окурок о край урны. Мне стало жалко его. Представляю, чего он натерпелся, ещё и наверняка винил себя в том, что у матери случился приступ. Ну, или что там она изображала. Хотя Толик всё равно был мне непонятен, как лишённый семьи не поймёт того, у кого она была с самого начала. И мне стало жутко грустно, волки завыли в душе, а вечереющее небо, загустевая и окрашиваясь тёмным, словно печалилось вместе со мной. Сейчас как никогда остро я ощутил своё одиночество, оторванность от какой-либо почвы, вечное скитание жизни и метания своей души. Если у меня всё будет плохо, и негде будет взять денег, деваться некуда, или в петлю, или опускаться дальше, но уже на улице. Мне не к кому идти, у меня нет мамы, папы, братьев и сестёр, у которых можно переночевать хоть ночку-другую, или поесть вкусного борща.

- Толя – дрогнувшим голосом сказал я. – А почему мы такие плохие? Курим в подъезде, пьём.

- Разве плохие? – серьёзно, без иронии отозвался он. – Нет, мы не плохие, нам просто плохо.

- А если всем плохо станет, то вся страна пить начнёт?

- Ну а разве не пьют?

Алкоголь всё ещё не отпускал, превращая тоску в какой-то низкопробный фарс, проступающий в диалоге двух подвыпивших мужиков.

- Мне давно плохо, а я только сейчас выпил. Толя! – я приобнял его за плечи. – Ну а почему нам плохо? Потому что проблемы у нас?

- Да…

- Толя, мы не мужики. Мы не мужчины. Слизни! У нас проблемы, а мы пьём. Пол страны слизняков, ползают по улицам, довольные, а изо рта отрыжка с перегаром вылетает. Мрак.

- Не утрируй. И у тебя же работа есть.

- Ох, боюсь я этой работы.

- Что, навыков нужных нет?

- Есть.

- Значит, ты не слизень, и из проблем своих выпутаешься.

- Я опуститься боюсь, Толька. Если жена вернётся, и увидит, что я человеком живу, а не червяком, она поймёт, что ошибалась. Что я могу быть современным человеком.

В течение ещё 10 минут мы просто сидели рядом, вечер окончательно вступил в свои права, включив все фонари на улицах. Похолодало заметно, и мы решили расходиться по домам. Засидевшиеся на скамейках бабушки, неусыпно несущие дозор, правда, без своей предводительницы, с явным неодобрением посмотрели на нас. Ну а ещё бы, я в непонятном спортивном костюме, Толя с кругами под глазами, весь озябший, неуверенно ступающий. То ли дело, прошли бы гордо, полные сил и уверенности в завтрашнем дне, покручивая на пальце ключи от дорогого авто, купленного за наличные. Нет, всё едино, на нас бы точно так же посмотрели. Всё дело в этих бабках, они всем недовольны. Их эпоха прошла, их страна стала нашей, а мы стали слизняками. Всё закономерно, этим никто не может быть доволен. Точка, и плевать, что тезис получился нелогичным и размытым. Я пьян.

- Я у матери буду, пока не найду работу. Ты заходи, как время будет, ладно?

- Замётано.

- И ты зря про неё плохо говорил – Толя испытывающе глянул мне в глаза. – Она добрая женщина, и если у тебя будут проблемы, всегда можешь к ней обратиться.

- Ну уж нет – с улыбкой ответил я. – Побаиваюсь её, она что фурия, непредсказуема в своём неудовольствии. Уж не знаешь, что ей понравится, а что нет.

- Я серьёзно, Серёга. Матушка моя добрая женщина. У неё просто жизнь тяжелая была. – и когда мы уже пожали руки на лестничной клетке, в том самом месте, где мой новоиспечённый приятель растерянно покуривал, он сказал: - В общем, заходи, будем рады.

- Хорошо.

И когда я, после этого необычного дня зашёл в свою квартиру, то испытал неимоверное облегчение. Хоть болела голова, было пустовато в желудке, и сухость в горле хотелось немедленно залить водой, но вечер наступил, и без метаний и гнетущего одиночества. Мне было хорошо у них, они принесли мир в мою душу. Уже было не так плохо, как раньше.

Кухонный кран, словно приветствуя меня, закапал яростнее, будто дворняга завиляла хвостом. Давай вместе порадуемся, посижу с тобой, подумаю. Всё равно все дела уже сделаны, выходные ботинки начищены, рубашка наглажена. Делать нечего, давай капать вместе, дорогой друг! Как мы это обычно делаем, ты капаешь водой, а я слезами. Хотя нет, сегодня что-то не хочется, будем просто сидеть. Ты ведь не от грусти капаешь, а потому, что тебя так сконструировали? Чтобы ты, сука, постоянно протекал?

Холодный душ, как я люблю, быстро вернул мне трезвое расположение духа, и я взглянул на события этого дня с практичной стороны. Пока я не получу зарплату, мне можно подкармливаться у Шайдюков, периодически заглядывая в гости. И Фроловна, надеюсь, прекратит терроризировать меня своими нападками, тем более что я уже давно не делал ничего запрещённого её кодексом чести. Мои скудные накопления, жалкие две тысячи рублей полностью уйдут на дорогу до работы в этом месяце, так что только так. Питаться одной гречкой на завтрак, обед и ужин настолько мерзко, что при слове есть в стенах дома на меня нападает апатия. А тут выход, новый вариант, за который я был безмерно благодарен своим новоиспечённым приятелям. Придёт время, и у меня будет возможность отблагодарить их за всё.

А сейчас я просто наслаждался тишиной своей квартиры, и той сладостной уверенностью, что жизнь рано или поздно наладится, и благодать снизойдёт. Счастья надо выстрадать, его надо заслужить, где-то мне попадалась эта цитата. Если говорить про меня, то без ложной скромности можно констатировать, что настрадался я вдоволь. Хватит! Что бы там ни было на новой работе, я готов практически на всё, и даже чуть больше.

К слову, работа предстояла не очень приятная – быть ответственным сотрудником по связям с государственными органами. Я с детства ненавидел все эти кабинеты в учреждениях, куда приходилось подавать документы, недовольные лица толстых тёток за стеклом, царственно отгороженных от простых смертных, бесконечное ожидание, задержки, нерасторопность и некомпетентность. Почти никогда визит в эти стены не проходил без скандала, препирательств или окриков. Сложись моя жизнь иначе, я ни за что бы не пошёл на такую работу. И я понимаю, что иметь дело мне придётся не с ошалевшими от безнаказанности хамками, а с их начальниками, серьёзными представительными людьми со строгим взглядом, но разве это не хуже? Скажу честно – ко всем государственным людям я относился с сильной иррациональной неприязнью, подкреплённой многочисленными историями о воровстве и беспределе чиновников. Ну как можно их любить, если они уже давно превратились в обособленную касту, со своей особой системой морали, корпоративной культурой, если так можно выразиться, и взглядами на жизнь, которые уж точно противоречат интересам большинства жителей страны.

Скажете, я просто неудачник, который вечно всем недоволен, и рассуждает о том, чего в глаза не видел? Может быть, господа, может быть, каждый имеет право на свои заблуждения. Уверен, что вскоре я смогу разувериться в них, и вы с полным правом втопчете меня в грязь, и торжественно наречёте собакой, лающей вслед уходящему каравану. Может быть, господа, может быть.

В квартире погас свет, на кухне и в комнате, с интервалом в несколько секунд, потому что мне нравится сидеть в темноте, когда на душе хорошо. Я выключил всё, что могло светиться, подождал, пока глаза привыкли к темноте, а потом занавесил шторы. Класс! И не сомневайтесь в моей нормальности, кто в детстве так не играл в прятки? Или в жмурки? Это одно из лучших ощущений. Нужно только поверить, что ты и вправду от всех спрятался, и никакие ненужные люди тебя не посетят.

Мои дурачества, правда, скоро закончились, и начались рутинные приготовления ко сну. Я несколько раз проверил видавший виды электронный будильник на батарейках, примитивно пищащий по утрам, скорее раздражая, чем помогая проснуться. Всё нормально, он заведён на правильное время.

А потом… Потом был сладкий сон без пробуждений, какого не было уже давно. И оборвался он не внезапно и беспощадно, а плавно, ровно за две минуты до того, как зазвонил будильник. Хороший знак, я не буду клевать носом, приступлю к работе в хорошем настроении. И неспешно, методично начались утренние сборы, какие 5 дней в неделю совершают почти все нормальные люди, а теперь ещё и я. Наконец-то! Теперь и мне есть куда ехать с утра, теперь и мне будет, где доставать деньги на свои прихоти.

Глава 5

Утро – это единственное время суток, когда наш двор безраздельно не принадлежал бабулькам, а был во власти сонных, спешащих по своим делам людей. И даже яркое солнце не могло рассеять ту дымку дремотности и вялости, которая стояла над всеми, вводя в состояние автоматизма и рутинных действий. Жильцы дома бежали с ранцами, шли, заскакивали в свои машины, на ходу говорили по мобильному, и со стороны казалось, будто они это делают неосознанно, буднично, механически. Ни на что не обращая внимание. Один я, наверное, осматривался по сторонам, впитывал в себя бодрый, слегка прохладный утренний воздух, и просто наслаждался происходящим вокруг.

Кто-то замечал, как я открыто посматривал на прохожих, и с подозрением обходили меня стороной, думая, что столкнулись с очередным юродивым в узком пространстве мегаполиса. Ну а как не подумать, если с моего лица не сходила блаженная улыбка, полная надежд и душевного подъёма? Легко спутать. А кто-то, поймав мой взгляд, с удивлением, но искренне отвечали мне робким смеющимся одобрением, отчего уже был озадачен я. Непривычно, но оттого вдвойне приятнее.

Время было ранее, я специально вышел из дома загодя, чтобы неспешно пройти весь путь до метро, а оттуда, доехав до центра, прогуляться среди церквей и старинных зданий по дороге в офис. Наверное, дорого арендовать помещение в исторической черте города, среди вековых стен и деревянных перекрытий. Зато есть, где погулять, и это неплохо, даже учитывая загазованность и многолюдность этих мест. Если немного поторопиться, есть шанс прибыть на место раньше, чем туда потекут лавины работников, и застать всё в отдохнувшем от суеты и будничности часе.

Судьба благоволила – вначале я проехался в полупустом вагоне подземки, на автомате сделал нужную пересадку, и через 15 минут вышел из стеклянных дверей метрополитена на свет, к обманчиво тёплому сентябрьскому солнцу. Практически ни души, как в утро выходного дня, и так непривычно спокойно, умиротворённо, почти как в сказке. Но именно в этот момент, как назло, меня охватило сильное волнение, я сильно переживал, что и как сложится на работе, не ждут ли меня там неприятные сюрпризы, и не дай Бог, если придётся начинать сначала этот изматывающий и утомительный поиск. А то как-то всё весьма подозрительно.

Увы, прогулки не получилось, я нервничал. Вчера было сказано столько ободряющих и успокаивающих слов, сделано много воодушевляющих заявлений, а сегодня у меня немного подрагивают колени, и я ничего не могу с этим сделать. Вся радость куда-то испарилась, оставив в душе сухой и затхлый запах волнения. Поэтому весь путь от метро до офиса промелькнул за считанные минуты, на самом дне раздумий на ходу, а я чувствовал себя обманутым, лишённым ценного подарка или, на худой конец, обычного утешения.

И вот уже показалось здание фирмы, я на месте, а до того момента, когда меня должны принять, осталось не менее часа. Народу стало заметно больше, и чем гуще шли толпы, тем больше они спешили, ускоряя время вокруг себя, да так, что самому начинало казаться, будто опаздываешь, и надо быстрее бежать. Да, это нервировало меня, и, усевшись на лавку недалеко от офиса, я то и дело порывался вскочить, но усилием воли останавливал себя. И всё же, что плохого в том, если я приду на работу пораньше, и просто посижу в холле, подожду, когда меня не пригласят? Ведь, наоборот, похвально, что сотрудник проявляет рвение и является на службу раньше, чем положено. Но вдруг это превратно истолкуют, и решат, что я настолько нуждаюсь в работе, и предложат условия хуже?

На самом деле, это всё чушь. Я сам себе придумывал проблемы, сам себя стращал, вместо того, чтобы довериться естественному ходу вещей (не судьбе, вы помните). Как говорят, хуже смерти всё равно ничего не будет, тогда чего бояться? Получалось же мне выживать и без постоянной работы, в конце концов. Глупо, незрело, надо сразу туда идти, и сидеть, дожидаться. Так и сделаю.

Так и сделал.

Все колебания были отброшены в момент, когда я с силой потянул на себя прозрачную входную дверь, за массивную железную ручку, и почти сразу почувствовал запах кондиционера, дорогой кожи и духов. Внутри никого не оказалось, ни охраны, ни улыбающейся девушки за стойкой. Как-то подозрительно для 9:30 утра. Я уселся на серый кожаный диван, и стал ждать, перебирая в кармане связку ключей, то и дело оглядываясь по сторонам. К моему удивлению, прошло не меньше пятнадцати минут перед тем, как неторопливо открылась дверь, и неспешно, с грацией девицы-воображули, любящей покрутиться у зеркала, в помещения зашла блондинка. Я сразу в ней узнал секретаршу с ресепшна, которая больше получаса продержала меня в этом холле, пока согласовывался вопрос, кто же будет проводить собеседование. И не смотря на то, что я старался быть любезным и улыбчивым, сейчас она смотрела на меня, как на невиданную зверушку, занесённую сюда тропическими ветрами, притом с явным неудовольствием.

- Вы кто? – грубо спросила она на ходу, направляясь к своей стойке и снимая сумочку.

- Здравствуйте – ответил я, выдержав небольшую паузу, чтобы она могла соблюсти этикет, и поздороваться со мной. Но блондинка даже не собиралась этого делать. – Я Сергей Нарышкин, новый сотрудник.

- А, в отдел снабжения. Ждите, вас вызовут.

- Нет, не в снабжение. – меня чудовищно злила её манера общаться. Она ведь витрина фирмы, можно сказать даже, её лицо для тех, кто приходит сюда. И что же видят посетители? Глупую надменную гримасу и пренебрежение. Уж точно не так я представляю себе работу секретаря.

Девушка, уже сняв куртку и расположившись за стойкой, стала рыться в бумагах, и вдруг вздрогнула, испуганно посмотрев на меня.

- Нарышкин Сергей Вахитович?

- Так точно – сказал я с плохо скрываемым раздражением.

- Ой, извините, пожалуйста, мы вас ждали чуть позже. – она буквально расплылась в улыбке, обнажая свои белые, идеально ровные зубы. – Хотите, я вам сделаю кофе? Или чай?

- Можно просто воды.

- Сейчас!

И блондинка торопливо, подобострастно кинулась исполнять просьбу. Ах, какой контраст, вначале сюда вошла королева, а теперь сайгачит служанка. Как же так? Но я опять вспомнил все странности, которые произошли со мной тут, и то неведомо откуда взявшееся отношение ко мне, будто я важная шишка, и обещанную высокую зарплату, и вопросы про то, нравятся ли условия работы. Вновь стало не по себе, особенно когда лично пришлось убедиться, какая тупая хамка девушка со стойки, и что быть приветливой и милой она может только с теми, кто имеет какое-то положение. Значит, оно у меня действительно есть, но почему?

- Вот, пожалуйста – и мне вручили стакан, доверху наполненный водой. Я молча пригубил его, не сказав ни слова, а потом сделал два небольших глотка. Всё это время блондинка стояла напротив, и улыбалась, будто ожидая разрешения уйти.

- Спасибо за воду – и только после этих слов она улыбнулась ещё больше, и отошла к своей стойке, тут же начав рыться в каких-то бумагах. А я, смущённый, вертел в руке полупустой стакан, не зная, что ещё нужно сказать. Или сделать.

Но вскоре все вопросы были разрешены – с лестницы послышались шаги, и в холле появился сам Георгий, всё с той же неунывающей улыбкой, и в начищенных до зримого мерцания ботинках. Пространство вокруг меня сразу же заполнил запах дорогих благородных духов, который словно по умыслу действовал расслабляюще, да и остальная обстановка вводила в лёгкое состояние эйфории: кожаные кресла, мягкое освещение, чуть пружинящее напольное покрытие в виде ковра с длинным ворсом. Всё это заставило меня забыть о том, как совсем недавно со мной разговаривала секретарша.

- Сергей, очень рад вас видеть! – как и в прошлый раз, вице-президент компании пожал мне руку по-особенному, одновременно и крепко, и мягко. – Давайте я заберу стакан. – он взял его, а затем вручил блондинке, и, положив мне руку на плечо, повёл за собой.

- Как вам шампанское? – с игривыми нотками спросил Георгий.

- Прекрасно, спасибо – ответил я, повернув голову к идущему вровень собеседнику.

- Сюда, пожалуйста, в эту дверь. Это я распорядился, вы же не в обиде? Вас не сильно потревожили?

- Нисколько, я благодарен вам за этот подарок.

- Вот и отлично. Не возражаешь, если мы перейдём на «ты?».

- Нет, не возражаю.

Мы проходили через большое помещение, огороженное кабинками в половину человеческого роста. Сколько я не приглядывался, ни одной головы, корпевшей за компьютером, не заметил, хотя своеобразный улей из мини-кабинетов был внушительный, минимум 30 рабочих мест. Там же, на стене, висели большие электронные часы, на которых горело 9:47. Странно, очень странно, хоть кто-то уже должен был прийти, как минимум, клерки-карьеристы, или не вполне расторопные сотрудники, которые не успевают в основное время выполнять свои обязанности. А тут тишина.

- Это у нас главный отдел – словно прочитав мои мысли, стал рассказывать Георгий. – Сейчас у фирмы очень удачное время, коллектив достиг просто невероятных результатов, поэтому на все выходные мы организовали людям отдых в загородном санатории. Сегодня к вечеру они вернутся, и уже завтра ты их увидишь на местах.

- Ого, выходной для всех.

- Да, мы стараемся всеми силами поощрять способных сотрудников.

Похоже на какое-то безумие. Хотя, если до этого они вкалывали здесь днями и ночами, с постоянными задержками, работой в выходные и другими прелестями ненормированного графика, то всё становилось понятно. А я, как всегда, со своей мнительностью, везде вижу подвох и злой умысел. Но беспокойство всё равно не проходило, на каждое найденное мной объяснение находилось два контрдовода.

- Что-то не так? – чутко среагировал мой проводник, заметив колебания. Чёрт, как плохо, что иногда не получается скрывать свои эмоции. – Может, водички? Или ты устал?

- Нет, всё в порядке, спасибо – как можно более дружелюбно постарался проворковать я.

Тем временем, мы уже миновали гигантский опен-спейс, и шли по просторному светлому коридору, который был ярко освещён. Тут мне встретились уже знакомые растения кадровички, как она говорила, из её личной оранжереи, и сразу же вспомнились события того памятного дня. Но погружаться в себя не давал Георгий, он постоянно что-то рассказывал, расспрашивал, но всё о пустяках. Одна болтовня.

- Вот твой кабинет – внезапно прервав свои тирады, он остановил меня у неприметной двери в конце коридора, перед большой винтовой лестницей на второй этаж. – Заходи, располагайся.

Признаюсь, это был первый раз, когда для работы мне предлагали свой личный кабинет, поэтому я даже оторопел, не сразу войдя в дверь. Прям как Толик вчера, ну ей богу, самому стыдно. Но когда мы оказались внутри просторного помещения, с массивным дубовым столом, кожаным креслом с большими подлокотниками, диваном, стеклянным журнальным столиком и строгими деловыми жалюзи, настал конец моим сомнениям и страхам. Да за такой кабинет я готов работать хоть в пустом небоскрёбе! Даже за двое меньшую зарплату, чем то, что предложила фирма. Ну как это называется? Удачное стечение обстоятельств? Восстановление справедливости? Возмещение за тяготы и лишения?

- Если ты не против – Георгий дал мне несколько секунд, чтобы я осмотрелся, - то давай сразу обсудим все рабочие моменты? И сразу расставим приоритеты, определим фронт работ на первое время, и всё такое.

- Конечно. Я присяду?

- Садись, что ты спрашиваешь, это же твой кабинет! – и я сразу двинулся к столу, погрузившись в шикарное кресло, а мой собеседник сел на диван.

- Георгий, пока мы не начали, надо кое-что прояснить.

- Да, пожалуйста.

- Не сочти мой вопрос бестактным, но чем я заслужил такой приём? Подарки? Такое доверие? – я чувствовал, как запылали щёки, и злился на себя, за это мальчишество, за желание установить некое подобие справедливости. Вдруг и правда меня перепутали? И это должно раз и навсегда развеять все недомолвки, и окончательно решить вопрос, точно я здесь работаю, или нет.

- Я думал, ты об этом спросишь гораздо раньше – с лукавой улыбкой смотрел на меня он. – Видишь ли, тут две причины. Ты же понимаешь, что главное в нашей работе? Кто наши основные заказчики?

- Ну я даже не знаю… Наверное, муниципалитеты, или другие органы.

- А если сказать точнее, то госслужащие. Они ведь принимают решения, они распределяют бюджеты, и они нам платят.

- И при чём тут я?

- Фамилия у тебя как нельзя подходящая. Нарышкин. Не пойми меня превратно, но наши люди в кабинетах боятся фамилий тех людей, кто во власти, ведь у каждого нашего высокорангового правителя есть родственники, и близкие, и дальние, и племяннички. И никто из чиновников на местах никогда не захочет нарваться на такого, а уж тем более чем-то ему не угодить, чтобы, упаси Боже, не нажаловались самому. Но это не только страх вызывает, такая фамилия, но и почёт. Все будут думать, что общаются с представителем влиятельной семьи, и будут любезны и отзывчивы. Ты же понимаешь, Серёжа, мы живём в таком мире, где надо казаться внушительным, если ты хочешь добиться успеха.

- Ты издеваешься? Это же маразм.

- Ничуть, клянусь. Стал бы я тратить столько времени и сил, а главное, ресурсов (посмотри на свою зарплату), если бы это действительно не работало? - и опять меня ослепила лучезарная улыбка человека, который доволен тем, как протекала беседа.

- Хорошо, допустим, я принял это объяснение, а вторая причина?

- Ты очень хорошо себя вёл. Не пугайся, я сейчас всё подробно объясню. Понимаешь, в среде, где тебе предстоит работать, принято небрежно относиться к почестям и любым выражениям почтения. Проще говоря, это само собой разумеющиеся вещи, с которыми ты сталкиваешься каждый день, каждый час. Подобострастие, лесть, другие вещи, для одних что манна небесная, а для других лишь раздражение. Вот мы тебя и испытали, как ты поведёшь себя, когда всё будет благоволить. И, надо признаться, ты большой молодец, с лёгкостью справился. Есть в твоём профиле что-то царственное, породистое. Поэтому мы решили выбрать именно тебя.

В эту секунду я решил, что долгое одиночество бесповоротно повлияло на рассудок, и теперь у меня то ли видения, то ли бред. Да при всём желании я не смог бы придумать обоснований нелепее, чем прозвучали в этом кабинете. Меня разыгрывают, или надо мной насмехаются. Хорошо, пусть так. И я что есть силы стал изображать царственность во взоре и в позе, положив обе руки на стол, и неопределённым взглядом (жалко, зеркала нет) стал буравить Георгия. Он захохотал, стуча по ручке дивана, а потом, восстановив дыхание, сказал:

- Ну молодец!

- Гоша, если это глупый розыгрыш, то скажи об этом сразу. – я решительно захотел со всем разобраться.

- Нет, не розыгрыш. И если ты не будешь отпускать глупые реплики, и спрашивать начнёшь по существу, мы сможем перейти к сути.

И он впервые посмотрел мне в глаза серьёзно, даже с небольшим оттенком суровости, как бы предупреждая – делай всё правильно, и я буду милым и пушистым. Но не злоупотребляй моей вежливостью. Так смотрят киношные бандиты, когда разыгрывают благородство. Или их собратья из реального мира, подражая эффектным образам с экрана. Я, конечно, виду не подал, но в глубине души мне стало немного жутко от такого пронзительно-холодного взгляда, проступившего сквозь маску лести и услужливости.

- Хорошо, я готов обсудить рабочий процесс.

- Отлично! – Георгий хлопнул в ладоши, поправил на носу очки. – Твоя главная обязанность – договариваться с заказчиками, в том числе с потенциальными. То есть, ты их должен находить, заключать контракты, заводить приятельские отношения, и делать так, чтобы эти люди пользовались услугами нашей фирмы. Знаю, звучит как пойди туда, не знаю куда, но я буду помогать тебе во всём, не переживай. Сперва вот – он протянул ко мне небольшую кипу бумаг, которая каким-то непостижимым образом всё это время была у вице-президента, хотя обе руки всегда были свободны, и он ими активно жестикулировал. – Тут программы, по которым мы договаривались с властями столицы и области. Это как пример сотрудничества. Пролистай.

Георгий не поленился встать с дивана и положить мне на стол документы, притом услужливо, так, что мне не пришлось их поворачивать вверх ногами. А потом с грацией сел обратно, достав дорогой смартфон и принявшись копаться в нём. Он просто отстранился, давая время ещё раз изучить обстановку кабинета, документы, и просто немного подумать.

К слову, я уже успел поймать себя на мысли, что хотелось бы остаться в кабинете одному, и просто прикинуть, что тут нужно добавить к обстановке, какие личные вещи надо бы принести, чтобы заполнить пустые полки шкафа. Да и просто, что называется, немного потупить на своём рабочем пространстве, свыкнуться с ним, прочувствовать его. А тут как-то сразу, завели и устроили серьёзный разговор. Но это ладно, всему своё время, сейчас надо заниматься делом.

В документах оказалось мало текста, к удивлению, там было несколько фотографий военных памятников, установленных погибшим в современных войнах. Сопроводительный текстовый абзац поведал мне, что эти монументы были установлены настоящим героям отечества, отдавшим свои жизни за новую Россию. На следующей странице кратко указывалась информация о демонтаже тех самых памятников, так как они были установлены на ненадлежащей для этого территории, и из-за конфликта хозяйствующих субъектов их пришлось снести. Просто невероятно, я лично не помнил ни одного монумента участникам чеченских войн, это же просто убийственно для властей, учитывая, насколько спорная и неоднозначная была конфронтация.

- Видишь – внезапно заговорил Георгий. – Они заказывают памятники, и быстренько их сносят.

- Откаты…

- Да, они самые. И все безмолвствуют – СМИ, гражданские активисты, оппозиция. Никто с этим не борется, и в ближайшем будущем не собирается. А учитывая, что в последние годы стало со страной, я очень не советую даже по секрету разглашать эту информацию. Посадить могут, сам понимаешь…

Я всё прекрасно понимал, когда шёл сюда. Вернее, догадывался, что тут не всё честно и нормально, но вообразить, что придётся столкнуться с таким! Внутри всё клокотало.

- Ну а нам – продолжал вице-президент, - нужно вести свой бизнес и зарабатывать деньги. Не мы довели экономику страны до того состояния, что все деньги крутятся только в госкомпаниях и у чиновников. Поэтому, чтобы заработать самим и дать достойную зарплату сотрудникам, мы вынуждены сотрудничать с этими людьми, участвуя в этих… акциях. – он опять стал испытывающе смотреть на меня, ожидая какого-то отклика или реакции, и, не дождавшись, стал говорить дальше. – Ты же знаешь, как сложно сейчас найти работу, предприятия разоряются, многим урезают зарплату вдвое, или вообще просто сокращают. У нас же всё стабильно, мы наоборот, разрастаемся.

Падальщики, мародёры. Так и хотелось сказать что-то оскорбительное. Но в глубине души зажглась предательская надежда, что можно хотя бы немного здесь поработать, скопить денег, а потом уйти со скандалом, хлопнув дверью. Или даже погеройствовать, дать интервью подпольной оппозиционной газете. Но сначала надо получить хоть немного рублей, хотя бы аванс, чтобы прожить ещё месяц моей гнусной и ничтожной жизни.

- Да, мне очень нравится стабильность, а то тяжело без работы – выдавил я из себя.

- Рад, что ты всё понимаешь. Тогда, если проблем никаких нет, вот тебе поставлю первое задание. В конце недели состоится банкет, на нём будет присутствовать губернатор соседней области со своей свитой. Ты поедешь туда в сопровождении нашего человека, и постараешься познакомиться с его людьми, завяжешь контакты, и предложишь сотрудничество с нами. Справишься ведь?

- Конечно! – как можно бодрее, как можно энергичнее выговорил я.

- Учитывай, что твоё место на банкете обошлось в кругленькую сумму для компании. Бесплатно в такие места никого не пускают, сам знаешь, все приближённые к власти капитализируют свои должности. А то не ровен час, в один миг всё можно потерять. Вот они и копят, продают места на губернаторских посиделках.

Запредельно. Одни люди полностью монополизировали всю власть в стране. Коррупция, махинации. Почему народ безмолвствует? Я же постоянно в интернете натыкаюсь на статьи, разоблачающие этих чинуш. Но ни разу с момента митинговой волны и последовавшей за ней эпохи жестокой реакции не помню, чтобы в стране был митинг против коррупции. Или чтобы официальная газета написала о проворовавшемся государственном человеке. Да ни разу, и я знаю, о чём говорю! За время поиска работы от безделья мной перечитаны почти все газеты региона, которые, каюсь, я даже иногда воровал из соседских почтовых ящиков, потому что не было денег за них заплатить. Ни-одного-разу!

Но больше всего во всём этом пугает, с какой обыденностью о таких конструкциях говорит Георгий. Для него это только бизнес-схема, возможность заработать денег. И всё благополучие строится на этом. Вот те люди, которые голосуют за существующую власть на выборах.

- Ладно, у меня не очень много времени. Ты пока осваивайся здесь, столовая на втором этаже, а я попозже ещё загляну.

- Да, конечно.

У меня не было сил изображать улыбку, хотя и не понадобилось, он даже не обернулся, когда выходил из кабинета, и почти сразу же стал разговаривать по телефону. О чём – я уже не мог разобрать, потому как вице-президент спешно удалялся от моего кабинета. И теперь настал час сделать окончательный выбор, участвовать мне во всём этом, или послать к чертям собачьим? Остаться человеком чести, не запятнанным гнусными делами, или прогнуться под суровую и беспощадную действительность? Дамы и господа, вы уже догадываетесь, что я выбрал. Иначе поступить было просто нельзя.

Глава 6

Запомните, уясните себе раз и навсегда – я не оправдываюсь. За всё неправильное и бездумное, что совершено в моей жизни, я заплатил сполна одиночеством, безденежьем, проблемами. Мне было нечего есть, не к кому пойти, не с кем поговорить по душам.

А теперь – передо мной просто возникла сложная дилемма из двух вариантов, каждый из которых приведёт к потерям, в том или ином смысле. Но один из них, пусть он мерзкий, пусть придётся многим поступиться ради него, может спасти меня, дать мне ту жизнь, о которой я всё время мечтал. Ради этого я готов свою адаптивность возвести в абсолют, сделав её путеводной нитью в загаженных и замусоренных лабиринтах жизни. И как бы убого не звучало слова смириться, подстроиться, прогнуться и более неприличные производные, только они могут вывести меня в свет в нынешней ситуации.

Понимал ли я тогда, что у меня в душе наметится разлад, и я никогда больше не смогу спать спокойно? Что чем дальше я буду заходить, тем сложнее будет заставить себя переступить через ещё одну грань, миновать очередной нравственный рубеж? Конечно же нет. Мне казалось, что спасение найдено, и предлагать услуги фирмы я был готов не то что губернатору, а даже уголовникам, способным щедро заплатить. Только значительно позже я узнал, что эти две категории могут совместиться в одном человеке, или даже в целой партии властных управленцев. Пока же была эйфория, и жалкая, жадная и ничтожная надеждишка, чёрт бы её сожрал, которая смогла удавить внутри всю тягу к справедливости и порядочности.

Я признаюсь в самом ужасном – я долго не колебался, буквально несколько минут внутренней борьбы, и я обрёл решимость участвовать в этой подлости. Никогда, запомните, никогда не соглашайтесь на что-то низменное, если вы не можете просчитать все последствия вашего поступка, и самое главное – если в душе вы не уверены, что сможете пойти до конца. Иначе ваша жизнь может превратиться в ад. Это как если решиться похитить человека ради выкупа, с угрызениями совести промучиться несколько дней, а потом отпустить пленника и сдаться в полицию, чтобы следующие 10 лет корить себя в зарешёченной тесной комнатке в тюрьме. И это вместо того, чтобы резать ему пальцы, всячески запутывать родственников, чтобы окончательно убедить их в необходимости заплатить.

Я же сейчас, как вы поняли, метафорично решился похитить справедливость из части этого мира, и наживаться на причитающихся с этого дивидендах. А вот думать о том, что мне когда-то нужно будет взять нож и отрезать сначала один палец, потом второй… Об этом я даже.. ну вы поняли.

И сразу же всё стало иначе, будто закончилась часть чего-то цельного, но старого и ненужного в данный момент, и сейчас из шляпы достаётся новая формула, по которой теперь я буду жить-поживать.

И всё это роилось в моей голове, разнеслось по мозговым нейронам через несколько минут после ухода Георгия из кабинета. Надо собраться, взять себя в руки, ведь вскоре придётся действовать, заниматься рабочими вопросами. Только бы не облажаться в такой ответственный момент! На кону сейчас всё, мне нельзя в очередной раз упустить возможность.

Следующий час прошёл в полном бездействии, я просто не знал, чем занять себя, и занялся абсолютно ненужным в данное время знакомством с компьютером и его настройкой, которая и не требовалось, всё и так хорошо работало, стояли все необходимые программы. Ящики в кабинете оказались пусты, полки шкафов тоже, только на подоконнике осталась чья-то газета, с круглыми разводами от чашки с кофе. Если бы мне дали чёткую задачу, требующую концентрации внимания, я бы смог занять себя делом. А так пришлось искать туалет и осматривать офисные окрестности, всё время побаиваясь пропустить приход Георгия. Наверное, я был сильно похож на моего кота Стёпку из детства: его принесли совсем крошечным котёнком, и он боялся выходить из комнаты, выбегая короткими наскоками, и возвращаясь при любом постороннем шорохе или звуке шагов. И хвост его при этом беге торчал вверх до того смешно, что мне всегда хотелось пошалить и дёрнуть за эту смешную рыжую кисточку. Я, наверное, скакал из кабинета также.

Зато совсем рядом обнаружилась просторная комната отдыха с большим столом для пинг-понга, диванами и даже мини-бильярдом с детскими небольшими киями. Вот где можно расслабляться с приятелями, и я почему-то подумал, что будет забавно, если когда-нибудь вместе со мной тут окажется Толик или Фроловна. Что за чудные мысли! Но процесс было не остановить, и я тут же подумал, а как бы отнеслись эти люди к тому, чем мне тут нужно будет заниматься? Смогут ли они понять мой выбор, мотивы, меня к этому побудившие? Или скажут, что я подонок. Не знаю почему, но это показалось настолько значимым в эту секунду, что я даже собрался забежать к ним с бутылкой чего-нибудь и просто поговорить, поделиться впечатлениями от новой работы, и узнать их мнение.

Но потом намерение растворилось в мелочных заботах, когда ко мне зашла секретарша Георгия и пригласила на совещание. А там дальше день понёсся на всех парусах, я перезнакомился с кучей людей, всякими заместителями, бухгалтерами и даже штатным психологом фирмы, который всегда готов выслушать, если у меня появятся проблемы. Сумасшедший ритм по сравнении с обычным неспешным существованием в одинокой тесной квартирке. Я был и рад, и подавлен одновременно, и даже особо ничего не делая умудрился чудовищно устать.

Коллеги, с кем я имел честь общаться… Каждый из них мерцал в некоей ауре успешности, многие пахли так же, как и Георгий, и даже бездарно пытались копировать его утончённые манеры. У каждого были дорогие смартфоны, качественные швейцарские часы, люксовые иномарки на парковке. Они абсолютно явно соревновались друг с другом в потребительском поведении, кто сколько дорогих вещей купил в последнее время, притом нисколько этого не стесняясь. Я не могу выделить из этой кучи понтов, комплексов и тщеславия личностей, поэтому, как и мои приятели, данные граждане будут просто коллегами, и тратить время и силы на описание их посредственности я не буду. Если по ходу повествования им придётся войти в рассказ, они должны быть безымянными сотрудниками. Я думаю, вы мне это простите.

Так вот, хоть мне коллеги и не понравились, но я всячески старался вывести разговоры с ними на короткую ногу, в сферу добродушного приятельского общения. Обычно это у меня хорошо получается, всё сработало и в этот раз, меня запомнили все, и в конце рабочего дня каждый уже, прощаясь со мной, добавлял свойское «Серёг». И от этого, не смотря на явную антипатию к этим людям, мне всё-таки было приятно. Значит, хоть какими-то навыками обладаю, хоть что-то в этой жизни могу.

«Всё впереди», - навязчиво твердил внутренний голос, «ты ещё увидишь эти волчьи душонки, посмотри, как они пытаются себя вести. Как элита! Вот только на неё они никак не тянут, и оттого будут злыми. Опасайся их, держи дистанцию!». А я привык прислушиваться к тому, что говорит предчувствие. И за самой милейшей улыбкой таил настороженность, самую враждебную и презрительную настороженность, которая только может быть. И если несколько дней работать с коллегами в таком формате легко и просто, то чем дальше, тем быстрее наступает эмоциональная перегрузка, ты просто задыхаешься в такой среде. Тебе плохо. Но тогда я к этому был готов.

Рабочий день неумолимо близился к концу, последние минуты летели и сгорали в суете, но ехать домой не хотелось, совсем. Долгожданный драйв, взаимодействие растормошили моё стремление к успеху и продуктивной деятельности. Зря говорят, что если долгое время человек лежал на диване и не занимался трудом, то ему тяжело вернуться к полноценной работе. Это не так, по крайней мере, мой личный пример исключение из этого правила. Я хотел работать, работать и работать.

Были запрошены все документы касательно продуктов компании, изучены все аспекты деятельности, и я по праву мог гордиться собой. Очень надеюсь, что Георгий, время от времени появлявшийся рядом со мной в течение дня, замечал рвение и усердие, и учтёт это, когда будет делать выводы о моей скромной персоне.

Когда я собрался, наконец, домой, на часах мигало 19:47, и в коридорах уже не слышно было торопливых шагов сотрудников. Все стали расходиться ещё с 18:00, и сейчас было так же пусто и безлюдно в помещениях, как и утром. Выключив компьютер и собрав свои вещи, я неторопливо закрыл кабинет и направился к выходу, стараясь не заблудиться в новой, непривычной обстановке.

И у самого выхода меня остановил Георгий, будто поджидая.

- Ну как тебе первый рабочий день? – с искренним участием спросил он.

- Прекрасно, всё замечательно.

- Ты точно для себя решил, что останешься с нашей фирмой?

- Конечно! – уже без колебаний ответил я.

- Очень хорошо. Если тебе нужен будет аванс, или справки какие-нибудь, смело обращайся в отдел кадров.

И вице-президент, не потерявший ни грамма своей улыбчивости после продолжительного рабочего дня, зашагал рядом со мной, провожая до самого выхода из офиса.

- Ты сам как думаешь, справишься у губернатора?

- Да, справлюсь.

- Мне нравится твоя решимость, даже если ты её искусно разыгрываешь. Это часто подкупает таких людей, так что я со спокойной совестью отпускают тебя на этот ужин. До завтра, Серёжа.

- До свидания, Георгий.

И я с удовольствием вдохнул пыльный воздух вечерней улицы, в котором было так много надежд и ожиданий. Всё казалось сказочным, огни фонарей и реклам как бы звали к себе, в мир потребительского счастья. И им было ведомо, они знали, что я практически стал полноправным кандидатом в клуб людей с большой зарплатой, которым доступны все материальные развлечения этого мира. Да!

И если бы этот момент увидела моя бывшая жена, ох, тогда бы радость утроилась. Но я даже не знаю, где она сейчас, с кем, и вообще в России ли живёт в данный момент. Наверное, теперь мне придётся рассказать всё, почему нам пришлось разойтись и что за этим последовало. Иначе рассказ получится неполным.

Глава 7

Знаете, что самое неприятное в общении? Когда в нём кроется множество ожиданий на твой счёт, голубых мечтаний и надежд, а ты даже не знаешь об этом. Разговариваешь с человеком, выслушиваешь его, спишь с ним, а он считает, что через пару лет ты подаришь ему другую жизнь, и ни словом об этом не обмолвится. А потом ты даже не поймёшь, за что на тебя злятся. Вы поняли, я про свои отношения с женой. Нам просто нужно было больше разговаривать. Она не говорила – я не спрашивал, и никто не знал, о чём думает вторая половинка, вернее, просто не интересовался. А ожидания… ожидания были у каждого. Я ждал, что она будет со мной всегда, при любых обстоятельствах. А жена ждала перемен, которые я не смог приблизить.

Так что же у нас было в конце? Ничего особенного, я продолжал жить на её зарплату, не испытывая никаких угрызений совести на этот счёт, и добросовестно занимался поисками работы, которую так и не мог найти. Это продолжалось несколько месяцев, и в конце концов, в один прекрасный день мне объявили, что я неудачник и тряпка.

- У тебя хватает совести жить на мои деньги! Сволочь. Хоть бы грузчиком пошёл, или курьером, белоручка.

- Ну ты же знаешь, моё образование…

- Да я устала уже про это слушать! С твоим образованием никуда не берут, почему ты не озаботился вопросом добычи денег?

- Я хожу на собеседования. Я...

- Да толку абсолютно никакого нет от твоих собеседований! Нам есть нужно сейчас, а не когда там твою гениальность признают.

Мне было стыдно, но в то же время упрёки серьёзно злили, и я завёл стандартную волынку о том, что меня нисколько не понимают.

- Нет уж, Серёжа, я отказываюсь понимать, что за полгода ты не принёс домой ни одного заработанного рубля. Я не хочу жить с мужчиной, которого мне нужно кормить, поить и одевать. Я женщина, в конце концов, я хочу нормальную семью, с маленькими детками, но с тобой это невозможная роскошь. Ты даже ни разу не спросил, хочу ли я ребёнка.

- У нас нет денег на ребёнка.

- Вот именно, чучело! И я не могу создать семью с человеком, который не может и не хочет воспитать со мной ребёнка.

А дальше я привычно отмалчивался, пока через два дня просто не обнаружил, что из квартиры исчезли всё её вещи, а на кухонном столе сиротливо лежали три тысячи рублей, вместо прощальной записки и долгих объяснений. Словно жалкая и невыносимо обидная индульгенция. Я был уверен, что она меня любит, но потом её чувство ко мне выродилось в низкосортную жалость, смешанную с презрением. Каким же надо быть глупым, чтобы этого не заметить! А прощальные деньги, это как пилатовское умывание рук при честном народе, и признание собственного бессилия что-либо исправить. Ты дурак, я билась с тобой полгода, но ничего в итоге сделать не получилось. Прощай. Примерно так это звучало, но всё было бы не так жестоко, если бы рядом с деньгами лежала записка с объяснением, проклятиями, оскорблениями… Но не было ничего, будто я недостоин даже прощального слова.

Врать не буду, искал где только можно, позвонил всем её подругам, которых знал, даже отважился съездить к её родителям в далёкий областной город. Без толку, меня бросили окончательно и бесповоротно, не оставив ни одного хлипкого мостика в прошлую жизнь. Так нельзя делать, так нельзя поступать с людьми, даже если они чудовищно надоели, или поступали неправильно с вами. Каждый имеет право на своё прощение и последние слова.

И это меня очень надломило, я на время потерял всякую мотивацию что-либо делать, предпочитая этому бездумные прогулки в парках, где по неведомому стечению обстоятельств можно встретиться с ней. Чтобы вы поняли – с того времени у меня развилась потребность прогуливаться в местах большого скопления народа. Потому что каждый взгляд в толпу – это надежда, что в ней мелькнёт милое желанное лицо, и я наконец поймаю её, остановлю, и задам все накопившиеся вопросы. Ведь когда грубо пренебрегают эгоцентричным человеком, это всегда очень больно, как бесконечная пытка. А тут есть вера в неожиданную встречу, и с ней как-то легче жить и дышать.

Но все эти прогулки выбили меня из нормального течения жизни, я даже не всегда успевал приехать на собеседование, потому что опять показалось, что вон та блондинка на эскалаторе, едущая в противоположную сторону – она, и нужно быстрее кидаться в погоню. Чаще всего я просто терял из виду объект преследования, но иногда, нагоняя, в последнюю секунду понимал, что передо мной не тот человек. Благодаря моей осторожности серьёзных конфузов удавалось избежать.

И что в итоге? Я просто гонялся за своим оправданием, за прощением, за доказательством того, что хоть я и брошен, но я нормальный человек, который докажет ей, как она сильно ошиблась. Не любовь двигала мной, которая испарилась под жжением быта и серых будней, а уязвлённый эгоизм, и чтобы понять это, мне прошлось пройти все круги тихого помешательства. Сначала гнев, потом грусть, а после невыразимое отчаяние и апатия.

Но сейчас всё прошло, а вернее, законсервировалась где-то глубоко в душе. И иногда, при неосторожном ходе мыслей, старые раны вновь вскрывались, и боль снова возвращалась, но с каждым днём это случалось всё реже и реже. Время не лечит, вопреки всем доводам и мудрости, время консервирует. И ты даже не можешь предугадать, каким образом выплеснется эта затаённая боль. Беспричинным гневом, когда трудно отдавать себе отчёт, что не эта долбанная маршрутка взбесила, которая ушла в самый неподходящий момент, а твой старый изъян закровоточил именно в этот момент. Редуцированная злоба, что выходит на внешние раздражители. Так я и жил всё это время, озлобленно и одиноко.

До того момента, когда буквально в несколько дней жизнь поменялась, но об этом я уже рассказывал, вы всё знаете. Теперь можно смело переходить к описанию новой главы моего существования, которая началась под блеск дорогой плитки, приятный запаха дорогого кожаного кресла и стойкой уверенности, что повезло именно сейчас. А закончилась прологом этой книги и эпилогом, где я поставлю финальную точку в этом фарсе. Если хотите, могу открыть секрет – эти строки пишутся исключительно в рабочее время, в моём кабинете, где мне просто нечего делать, а финальные главы будут дописаны в моём жилище. Но это так, безобидное отступление, извиняюсь за него.

Я рад, что смог по возможности объективно и беспощадно для себя рассказать о расставании с женой. Сразу стало как-то легче на душе, будто ужасно сложный экзамен миновал. Ну да, действительно сложно признаться себе в своих слабостях и комплексах, а уж тем более вынести их на всеобщее обозрение, пусть и с отложенным эффектом. Но я смог, и горд этим. Смотрите все, какой я слабак и неуверенная в себе тряпка.

Губернаторский ужин уже завтра, все приготовления выполнены, речи прорепетированы, и делать в кабинете совершенно нечего. Осталось только придумать, куда пойти вечером, и главное, с кем. Ни приятели, ни новые коллеги ну никак не подходили для послерабочего досуга, и я, почти не колеблясь, набрал номер Толика, который он предусмотрительно записал на листке из отрывного календарика.

Из трубки послышался его усталый голос, но он быстро оживился, узнав, кто ему позвонил.

- Конечно приезжай, Серёга, я дома, свободен.

- Буду минут через 40.

- Давай, жду.

Уже несколько дней я не виделся с этим семейством, и, признаться, уже успел по ним соскучиться. Даже не знаю, нормальна ли такая тяга к практически незнакомым людям, но от предвкушения простого и приятного общения у меня поднялось настроение. Хотелось поделиться новостями, в какой-то степени похвастать своим нынешним положением, принести гостинцев, которые я накуплю на выданный сегодня щедрый аванс. Да вообще потребность в том, чтобы тебя выслушали, поистине двигает этот мир, порой заставляя людей совершать великие поступки (конечно, не в моём случае, но всё же).

Перед уходом я сделал стандартный визит вежливости к Георгию, узнал, нужно ли что ещё сегодня, и когда получил отрицательный ответ, стал аккуратно отпрашиваться.

- Конечно, без проблем. Помнишь, у тебя завтра встреча?

- Помню, я к ней готов на 100%.

- Хорошо, отдохни.

Прекрасно! Я не пошёл, я помчался в свой район, по пути забежав в супермаркет и накупив там два увесистых пакета продуктов, один себе, что поменьше, а другой соседям. Как никогда хотелось сделать кому-нибудь приятно, радость переполняла, и расстояние от магазина до подъезда показалось ничтожным, которое я быстро миновал на автомате. Открываю домофон, поднимаюсь по ступенькам, лифт, квартира, звоню в дверь. Не нужно заходить домой, лучше сразу в гости.

- Кто там? – раздался по-обычному недовольный голос Фроловны.

- Серёжа, сосед сверху.

- Припёрся-таки. Ну заходи.

Отворился засов, и показалась свирепая гримаса пенсионерки, которая будто не собиралась пускать меня в квартиру, перегородив проход своим массивным телом.

- Что в пакетах? Водка?

- Ну что вы, нет, продукты.

- Давай сюда – и она буквально вырвала оба пакета, и только после этого освободила пространство для входа. – Я наготовлю, а ты приходи к нам есть. Дверь на засов закрой.

- Но… Один я домой несу.

- Ты глухой? Я приготовлю, а ты приходи есть, и на завтрак, и на ужин. Что один там живёшь, как затворник, к нам приходи.

Тут уже в коридоре появился Толик, и быстро оценив ситуацию, потащил меня на кухню, здороваясь на ходу. Там уже стояли тарелки с едой, графин с цветной жидкостью, то ли морс, то ли компот, приборы. Надо признать, к моему приходу достаточно тщательно подготовились, но Фроловна тут же, при мне, выгрузила содержимое пакетов в холодильник, а потом удовлетворённо закрыла дверцу, чуть ли не нахально заглянув в глаза.

- Ну, сынки, я с вами посижу, не будете же старуху гнать?

- Не будем, мам, посиди – равнодушно ответил Толик, будто и не заметив моего кислого выражения лица.

Я привычно негодовал, но тихо, бессловесно, как ребёнок, которого обидели взрослые. Всё-таки нужно иметь достаточно специфичный характер, чтобы выносить выходки Фроловны. Но, стоит заметить, не смотря на грубость, прямолинейность и её манеру общения с небольшим налётом хамства она была крайне харизматична, какой-нибудь театральный режиссёр мог бы вдохновляться её статностью, пусть и простецки обычной. А всё дело в странном сочетании элементов характера: неуёмной веры в жизнь и солидной порции бытового цинизма. Сидеть рядом с ней – это как оказаться сразу и на земле, и на небе, и конечно, в таком дезориентированном состоянии вряд ли многие почувствуют себя комфортно. Но этот парадокс и делал пожилую женщину крайне заметной личностью, что даже раздражение и неприязнь не могли оттенить самый банальный интерес к человеку.

- Ты чего расстроенный, как кишка на скрипке? – Фроловна уселась на табуретку, и, видно, готовилась расспрашивать меня.

- Да устал немного, всё-таки работа…

- А я когда работала, всегда весёлая была, потому что дело делала, работу работала. Никогда не могла сидеть сложа руки. Это этот, отпрыск, посидит, три раза за день позвонит по объявлениям, и дальше диван продавливает.

- Мам, а больше и нет. Ты хоть знаешь, что у нас кризис, и работы почти не осталось? – включился в разговор Толик.

- И что, что кризис? Хлеб пекут и улицы метут даже в кризис ваш!

- Ты ничего не понимаешь, мам.

- Но этот же смог устроиться – пенсионерка пальцем показала на меня. – Я видела, раньше шлялся по улицам, бездельник, а теперь вона, посмотри, какой деловой стал! Утомился.

- Мне просто повезло – отрешённо вставил я.

- А чтобы повезло, надо делать что-то. Чего не едите?

Возникла пауза, и зазвенели столовые приборы. Эх, умеет же Фроловна готовить, всё как и в прошлый раз было божественно вкусно. Но ту тональность, что принимал наш безрадостный разговор, было не так просто выносить. Я же ещё не решился рассказать начистоту, что за работа, и какие функции я исполняю на фирме, да и не хотелось получить выговор от бойкой старушки. И так на душе неспокойно, не хватало ещё пережить тут очередную эмоциональную бурю.

- А вообще, ленивые все стали. Пешком не ходят, всё на автобусе да на машине, книги не читают, а в этих проводах слушают, как они… наушники.

- Мама, это называется прогресс, наука упрощает жизнь. Современность дала нам много преимуществ по сравнению с другими эпохами.

- Да к лешему вашу современность – махнула рукой Фроловна, а я сразу вспомнил видео из интернета, где бабулька выгоняла монтажников интернет-провайдера с чердака, не давая установить оборудование. «Интернет? Да он нам на фиг не нужон, интернет ваш».

- Ну как же, - возразил я. – Отказаться от современных лекарств, вакцин?

- Да и без них народ бы жил! У нас в деревне все в бане лечились, клюкву пили, горчичники ставили, и всё было нормально. А вы чуть что, так таблетки жуёте, стоит только сопле потечь. Так что не говори мне про лекарства.

- Ну а транспорт?

- Да к лешему ваш транспорт! И пешком можно, и на метро. И так уже о машины во дворе спотыкаешься, понаставили, ходить негде. Да и в машинах сидят все хилые, или, наоборот, с пузом до колен.

- Мам, да ты сама не маленькая.

- А я старая, мне 75 лет, мне можно.

Ужин был уничтожен достаточно быстро, и пенсионерка, почти не прерывая нашей беседы, убрала пустые тарелки со стола и стала наливать всем чай.

- Вы, современные – продолжала женщина. – В вас человечности мало, вы безразличные и ленивые. Да слабые, ни грамма самоотверженности, по трудным дорогам не ходите. Вон, кто у нас молодые политики? Всё ворьё, идут работать на государство, чтобы миллиардеров (ударение на а) плодить, кто деньги наши утащил. А менять никто ничего не пробует, все подстраиваются, адаптируются. Ну и зачем тогда твой прогресс нам, а, Толька? Зачем нам жизнь улучшать, если жизни то нету?

- Есть, мама. Не все же подонки, есть честные люди, кто не опускается до этой скверны. Если бы я в махинациях начальства участвовал, глядишь, и не сократили бы.

- Ну да, главное, человеком остаться. А то там – она подняла палец вверх – с нас за всё спросится.

«За всё спросится», - эхом отдалось у меня в голове, и от былого приподнятого настроения не осталось ничего, только пустота и странная отрешённость от происходящего. Я буду сочинять какие угодно небылицы о своей работе, лишь бы не говорить на этой кухне всё, как оно есть на самом деле. Потому что мне и так тяжко на душе, чтобы ещё навалилось чужое осуждение. Зря я сюда пришёл.

- Тебя там что, пытают на работе? Опять погрустнел – продолжала допытываться Фроловна. И я чуть не ответил да.

- Отчётности много, расчётов, аналитики. Да вы не переживайте, всё нормально.

- То-то оно и видно. Может, вина налить?

Внутренний протест на алкоголь пропал так же быстро, как и возник, и лёгкий кивок головы обозначил моё полное согласие плыть по течению, что бы мне ни предлагали – рюмку водки или привлекать ворованные деньги. Я на всё согласен, я всё переживу, под всё адаптируюсь. Наливай, старуха, будем пить, а завтра я опять пригублю бокал на губернаторском вечере, и не раз.

Чокнулись, выпили. В голове сразу как-то помутнело, захотелось спать, но хозяева не выпускали меня от себя, и целый час мы болтали о всяком разном. Фроловна поведала о своей нелёгкой жизни, что родом она с Полтавы, рано стала сиротой, и сама поступила в институт на доктора, да так всю жизнь и проработала в поликлиниках. Я не выдержал, и тоже рассказал о своих приёмных родителях, о том, как это тяжело жить без родных, и пенсионерка сочувственно покивала головой, и сказала, что всё у меня наладится. А Толик молча наполнил бокалы опять, игнорируя мои слабые протесты.

- А мне иногда казалось, что сиротой лучше, особенно в детстве – и он игриво посмотрел на мать, тепло, но издевательски улыбаясь.

- Вот помру, будешь – ничуть не обидевшись, сказала женщина. – Может, правда я что не так делала, раз ты такой непутёвый вырос.

- Да всё хорошо у меня, просто временные трудности.

- Дай Бог.

И всё-таки, застолье получилось душевным, и вышел я за порог умиротворённый, даже немного радостный. Естественно, приглашение на завтра мне было озвучено раз пять, и я пообещал, что приду, хотя сразу предупредил, что по работе могу задержаться. Не знаю, как и сколько там будет всё идти у губернатора, ни малейшего представления. И когда я поднимался на свой этаж, с первой же ступеньки понял, что напился. Меня шатало, ноги плохо слушались, и неимоверных усилий стоило выбраться на ровную местность, достать ключи и отворить дверь в своё жилище. Вот так вот, трезвенник под давлением обстоятельств уходит от своих заветов. Что вообще со мной происходит?

Несколько минут, и я был готов быстро заснуть на давно не стиранной простыне, укрывшись старым покрывалом, среди разбросанных вещей, складов пустых пластиковых бутылок, и под аккомпанемент поющего кухонного крана. Быстрее, закрыть глаза, провалиться в сон, чтобы больше не видеть всего этого убожества. Не понимают они, что бегу я от него, и что ради этого я готов заниматься любой мерзостью, чтобы хотя бы на время вырваться из этой клоаки. А иначе останется только свести счёты с жизнью, и упокоится на кладбище для безродных.

Глава 8

Вспышки и характерные звуки щёлкающих фотоаппаратов были повсюду, то затихая в одном месте, то внезапно взрываясь в другом. Шумно, людно, мелькают дорогие костюмы и представительные часы на упитанных запястьях. Через несколько минут все усаживаются на стулья и напряжённо смотрят на трибуну, ожидая прибытия того самого губернатора, чтобы зафиксировать его заранее прописанную речь. Но даже сейчас в зале хватает представительных гостей – известный музыкант советской эпохи, успевший порядком забронзоветь, с кряхтеньем уселся в узкое для него кресло, и тут же к нему подбежали фотографы, освещая сытый и довольный профиль реденькими вспышками. Что он тут делает? Будет выступать на вечере губернатора, сразу после пресс-конференции?

Наконец, с получасовым опозданием явился глава субъекта, высокий, румяный человек спортивного вида, с ясным взглядом и приятными чертами лица. Жестами он поприветствовал зал, который буквально рукоплескал управленцу, не смотря на то, что половина здесь собравшихся – журналисты, которые должны задавать человеку такого уровня неприятные вопросы и стараться контролировать его деятельность, а не хлопать. Но я обещал себе ничему не удивляться, будучи так близко к власть предержащим: подумаешь, пустяк какой. Тут можно и не с таким столкнуться.

А губернатор оказался обаятельным человеком, говорил о вечных вещах, остроумно шутил и за пару минут сумел окончательно расположить к себе и без того лояльный зал. Даже у меня на губах появлялась неосознанная улыбка всякий раз, когда чиновник весело посматривал в мой угол аудитории. Но как только я попытался вслушаться в его речь, я не смог уловить никакой сути, только общие слова про важность экономического роста, привлечения инвестиций в регион и необходимости продолжения беспощадной борьбы с коррупцией. Даже видимости системного доклада не было и в помине, только болтовня. Наверное, всё станет интересней, когда будут задавать вопросы журналисты, но это оказалось ещё унылее. Ни одной острой реплики, каждый второй работник слова чуть ли не признавался в любви к действующему губернатору, и как дополнение к льстивой велеречивости шёл простой вопрос. Я несколько иначе представлял себе работу СМИ, признаться, я разочарован. Ну да ладно, их скоро выпроводят из здания, а нас отведут в специальный вип-зал, где мне придётся проявить все свои умения и навыки, чтобы добиться успеха. И весьма странно, что я не испытываю от этого никакого волнения.

Через час губернаторского трёпа стало скучно, не спасали его ужимки и мимика. Словно крошка Цахес после выдёргивания волос, он стремительно терял мой интерес к его персоне. Чем он вообще занимается, если ничего конкретного о субъекте поведать не может? Никаких цифр, это уже просто злит. Я так же мог бы сесть за трибуну, и говорить за жизнь, того, что бы нам хотелось и какие программы мы можем принять.

После я просто стал рассматривать своих соседей со второго ряда, и любовался лысиной прославленного певца с первых кресел. Наверное, просить автограф непозволительно, может, просто перекинусь с ним при случае парой слов. Подумать только, ещё в детстве я видел этого человека в телевизоре, и теперь он не далее трёх метров от меня. И такое бывает в жизни, подумать только… Но по оживлению в воздухе и тому, как задёргались некоторые фигуры, стало понятно, что выступление подходит к концу.

- Большое спасибо вам всем! – сказал залу улыбающийся губернатор, и тут же скрылся за кулисами, игнорируя подбежавших к трибуне журналистов. Разочарованный вдох, и вся эта братия, забыв о чиновнике, окружила певца, который никак не проявил себя на официальной части, а теперь буквально купался в лучах славы. Он охотно отвечал на такие же бестолковые вопросы журналистов, какие задавали главе региона, и, казалось, готов был это делать несколько часов кряду. И никто не поинтересовался, даже в шутку, что он тут делает, будто это само собой разумеющееся.

От долгого сидения в кресле ноги затекли, и я решил, что сейчас самое время прогуляться по залу, а заодно и отыскать среди массы помощников губернатора. Они предупреждены о моём визите, но в лицо ни один из них меня не видел, и это хорошо, потому что будет время к ним внимательно присмотреться. Так сказать, понять, что за люди и как себя с ними вести. Но куда не кинь взгляд – везде люди с бейджиками прессы, будто помещение полностью отдано им на откуп. Один из них даже попытался со мной заговорить, поинтересовавшись, какую компанию я представляю здесь, на что у меня была чёткая инструкция с журналистами не контактировать, и разговор не получился.

- Сергей Нарышкин? – кто-то положил мне руку на плечо, и всё произошло настолько внезапно, что я внутренне вздрогнул, хотя смог внешне не показать этого. – Мы вас чуть не потеряли.

Обернувшись, я увидел девушку низкого роста, нервную и всю в заботах, с папкой в руке и бумагами под мышкой. Ей явно нужно было переделать кучу дел, двадцать раз сбегать туда-сюда, но в данную секунду следует перво-наперво разобраться со мной. Она буквально трепетала, и спешила, и старалась выказать особое почтение одновременно. Бедная девочка, как же тебя занесло в эти края, тебе же всю кровь тут выпьют!

- Что такое? – чуть строго сказал я, смотря ей прямо в глаза.

- Гости все собираются в закрытом фойе, вас тоже хотели бы там видеть – протараторила организатор. – Если позволите, я провожу.

Я молча проследовал за девушкой, которая на ходу умудрялась говорить с кем-то по телефону, решать организационные вопросы и давать указания снующим туда-сюда официантам. Браво, я твёрдо решил быть с ней вежливой, спросил её имя, которое не запомнилось, сказал ничего не значащий, но приятный комплимент. И она искренне была благодарна мне за человеческое отношение, сразу же сообщила, в какой части фойе будут стоять горячие закуски, а где официанты будут ставить напитки. «А то можете потеряться, помещение большое, людей будет много», - инструктировала она, а я внимательно слушал и кивал. Пригодится любая информация.

- А откуда вы узнали, что я Нарышкин? Я же вроде нигде не регистрировался.

- Мне сказали.

- Кто сказал?

- Начальство.

Значит, бессмысленно было играть в конспирацию, вот я идиот. Тут же сам губернатор! Ладно, не так уж и страшно, зато не забыли обо мне, прислали сотрудницу.

- Значит, ваше начальство знает всё обо всех – с улыбкой сказал я.

- Я в этом ничуть не сомневаюсь – отозвалась она, параллельно набирая смс в телефоне.

Мы миновали большие створчатые двери и оказались перед лицом нескольких человек в строгих костюмах, на поясе которых совершенно открыто висела кобура с оружием. Как только они нас приметили, сразу же взяли в кольцо, и грубо поинтересовались, к кому это мы пришли. «Нарышкин, к губернатору», - сказала девушка, показала бумаги, и тотчас же лица этих людей стали милыми и улыбчивыми, двое из них вызвались провести меня к месту проведения вечера, а мою спутницу попросили удалиться. Я тепло простился с ней, подарив улыбку и пожелания удачи, и отправился прямиком в логово одного из самых влиятельных людей страны.

Сознание временно впало в полудрёму: я отчётливо слышал извинения идущего рядом охранника, который просил не обижаться за то, что так получилось с нами, сетовал на несовершенство средств связи, по которым заранее никто не сообщал о прибытии ещё одного значимого гостя. Я видел их бритые затылки, вздувшиеся вены на шее, видел серую полоску на белоснежно белом воротничке рубашки, выступившею от пота и напряжения. Я всё видел и осознавал, но будто не управлял своим телом, а только был бессловесным зрителем, который на всё смотрит со стороны. Так случалось в детстве, во время мальчишеских драк, когда за всё короткое время стычки тело само выбрасывает удары и борется, а сознание и разум в этом процессе почти не участвуют. Более того, они просто отключаются, и при сохранении зрения и слуха лишается способности самостоятельно действовать. Ты всё видишь, слышишь, но кто-то всё делает за тебя. Ужасное состояние душевного оцепенения, из которого вывести меня смогли только прощания охранников и внезапно сменившаяся обстановка.

Я оказался посреди залы средних размеров, где за несколькими близко сдвинутыми столиками сидело человек двадцать, не больше, которые вопреки уверениям девушки обслуживали себя сами, без официантов. И вся информация про то, где какие закуски будут стоять была тоже неверной. Как и ожидания несбыточной роскоши. Простые блюда, обыкновенные тарелки и столовые приборы, ничего того, с чем бы я не сталкивался в обычной жизни.

И беседа в этом коллективе текла размеренно, неспешно. Говорил один, его слушали, начинал говорить второй – его никто не перебивал. Даже привычного гула и звона посуды в местах массового приёма пищи тут не было. И меня, стоящего чуть ни не посреди залы и смотрящего на них в упор, эти люди заметили далеко не сразу, ну или делали вид, что не замечают. Лишь только я соприкоснулся взглядом с сидящим напротив пожилым господином, как понял, что больше пялиться нельзя, нужно действовать, и оттого, как сложатся события в данную секунду, зависит мой личный успех.

- Здравствуйте, уважаемые господа – твёрдо и уверенно поприветствовал всех, выверенной походкой подошёл к ближайшему столику со свободными местами, и остановился, будто что-то лихорадочно вспоминая. Все без исключения перестали есть, и немного озадаченно смотрели на меня.

- И вас приветствуем – отозвался сам губернатор, стараясь как можно незаметнее вытереть рот салфеткой. – Вы от центрального аппарата? Из столичных коллег?

- Не совсем… Я Нарышкин. Вы позволите, я сяду?

- Конечно, конечно! Берите со стола всё, что вам захочется. Тут трюфели, омары, устрицы, всё что пожелаете. Потом мы с вами переговорим, а сейчас давайте ужинать.

Я уселся на стул, губернатор вроде переключился на другие разговоры, но многие в помещении так и не перестали поглядывать на меня, пусть и аккуратно, даже пугливо, но с нескрываемым любопытством. Сосед по столику, пожилой мужчина с ухоженной бородой и золотым перстнем на руке, так вообще улыбнулся, когда мы встретились с ним глазами, выказывая расположение и желание познакомиться.

- Берите этот салат с мидиями, он самый вкусный, рекомендую – вступил он в диалог со мной. – А если у вас изжога, так возьмите этот молочный коктейль.

- Благодарю вас – учтиво, но с достоинством сказал я. – Вечер длинный, попробую всё, а пока я не голоден, если только речь не идёт об общении.

- Все мы голодны до бесед с интересными людьми – благодушно и расслабленно продекламировал мужчина, как цитату из классического произведения. И только сейчас я понял, что неоднократно видел этого человека в выпусках новостей. Чтобы быстрее узнать, с кем имею честь общаться, нужно представиться, а дальше всё пойдёт само собой.

- Сергей Нарышкин – я протянул ему руку, и он тут же её пожал.

- Матвей Львов, очень приятно.

Точно, полномочный представитель президента в федеральном округе. Как же я сразу его не узнал? По сообщениям оппозиционных сайтов, миллиардер, владелец нескольких мега-предприятий в регионе, а также выходец из криминальных кругов и просто жестокий человек. Даже не знаю, верить во всё это, или нет, видя милого улыбающегося старика, с пронзительно яркими карими глазами, будто излучающими свет, мягкими жестами и белоснежной улыбкой, простите за клише. Наверное, от сытой жизни даже у таких людей могут отвалиться клыки. Или просто поверх волчьей спины вырастает овечья шкура.

- Как поживает славный род Нарышкиных? – положив мне руку на плечо, спросил он.

- Как и при всех государях – служат. – ответил я, и специально потянулся за далеко стоящим блюдом, чтобы мужчина убрал свою ладонь от меня. Никому нельзя тут позволять вольностей, иначе примут за простака, но действовать нужно хитро и изощрённо, без грубостей. – А вы как поживаете?

- Да вот тоже служу – он будто не сразу сообразил, куда деть руку: толи положить обратно, толи нет. В итоге Матвей оставил все попытки приобнять меня, будто даже слегка огорчившись. – День и ночь думаю, что бы сделать для народа хорошего.

- А поставьте ему памятник.

- Народу?

- А почему бы и нет? Монумент россиянам. Ну или памятники отдельным достойным представителям.

- Простите, но где взять таких? – пожилой человек немного оживился. А я не придумал ничего лучше, кроме как в лоб повести разговор к сути. – Может, посоветуете кого?

- Если копнуть – найдутся.

- Может быть. Но чем памятник поможет народу?

- У него будут назначать свидания, собираться компании. Женихи и невесты будут рядом с ним фотографироваться. Это же символ!

- А с символами у нас сейчас беда – включился другой сосед, на этот раз лысый мужчина с густыми бровями, которого, бьюсь об заклад, я тоже где-то видел. – За исключением, конечно, этого господина – и он указал на того самого известного певца, которого до этой секунды я не разглядел.

- Да – завёлся Матвей. – Вот это символ так символ, ходячий памятник эпохе и моего детства. Абрамчик! Абрамчик! Подойди сюда, Абрамчик!

Артист, звезда советской и российской эстрады, буквально подскочил, прервал все разговоры за своим столиком, и спешно подошёл на зов. В этот момент мой мир окончательно рухнул – я просто не мог представить, что известный, уважаемый всеми певец способен так подобострастно пресмыкаться, глупо улыбаясь и по-собачьи заглядывая в глаза. Канарейка без всякого стремления к свободе. Нет, но заставить присутствовать его же нельзя, он тут только добровольно, или за энную сумму, хотя у людей подобного статуса денег хватает. Или это просто банальное желание быть ближе к власти, всегда в фаворе и в государственных медалях с головы до ног? У меня нет ответа, я даже не хочу думать дальше об этой мерзости. Хотя сам-то… сам-то какой…

- Матвей Леонидович, я как раз собирался к вам подойти!

- Садись, Абрамчик, с нами. Споёшь мою любимую?

- Конечно, сейчас только микрофон дадут.

- Да не торопись ты так. Выпей. – и певец послушно взял со стола пустой бокал, наполнил его до краёв и залпом влил в себя. – Слушай, Абрамчик, а как бы ты отнёсся к тому, если бы тебе поставили памятник?

Певец закашлялся, покраснел и ошарашенно посматривал по сторонам, будто желая перевести внимание на другой объект. Но Матвей не унимался, ему надо было во что бы то ни стало получить своё.

- Ну чего ты засмущался? Перед людьми петь не смущался, а тут под вопросом раскраснелся весь.

- Не мне это решать – выдавил из себя артист, при этом каким-то чудом оставив на лице маску покорности и обожания. Если бы его спросили, можно тебя в попу вилкой тыкнуть, он бы смог при желании сохранить обворожительную улыбку, настолько хорошо владел своей мимикой. Рабское качество, почему то подумалось мне, хотя что может быть плохого в лицедействе творческого человека? Оказывается, много чего, всё зависит от того, куда свои намерения направить. И если разобраться, то не мелькай наш певец постоянно по государственному телевидению, исполняя одни и те же песни из года в год, кто бы его помнил сегодня? А попасть на главные каналы страны ой как непросто, даже при наличии денег.

- Ну а если я решу, что тебе надо поставить памятник – продолжал Матвей – не будешь возражать?

- Матвей Леонидович, вы меня ставите в безвыходное положение.

- Почему же? Запретишь – не поставлю, скажешь да – к твоему юбилею сваяют.

- Ну вы меня совсем обидеть хотите…

Жалкое зрелище, этого диалога просто не должно было существовать во времени и пространстве. Как так? Неужто в мире настолько всё стало плохо? Теперь признание, внимание и любовь общества можно обеспечить по приказу власть имущих, готовых выделить эфирное время и создать из ничего звезду? А потом на полном серьёзе спрашивать её, хочешь тебе памятник поставим, тем самым демонстрируя своё могущество? Мне захотелось выбежать вон, забыть о том, что я только что увидел, и завтра же написать заявление об увольнении, но что-то подсказывало, что в ближайшее время решиться на такое не получится.

- Ну – Матвей обратился ко мне. – Абрамчик не отвечает, может, вы решите?

- Увы, не имею такой компетенции. Только если могу порекомендовать фирму-установщика, с очень гибкой позицией в плане ценообразования и документации. – Самым справедливым после таких слов было пойти и застрелиться где-нибудь, желательно в безлюдном месте, без свидетелей и посмертной записки. Потому что именно с этого момента был открыт ящик Пандоры, и запущен мерзейший процесс в истории современной России, катализатором которого стал я. Можно было легко спрятаться за рассуждениями, что система такая, и откажись это делать я, желающего на моё место найти не проблема, и глупо отказываться от хорошего заработка в ситуации, когда твой демарш абсолютно ничего не изменит. Но у меня не получалось, внутри скребли лезвия совести, и заставить себя продолжать начатое было всё труднее.

- Вы серьёзно? – с интересом пододвинулся ко мне бровастый.

- Абсолютно. Могу дать стопроцентную гарантию по качеству исполнения и конфиденциальности.

- Абрамчик, мы тебе даже компанию нашли, где памятник заказать – улыбаясь, не унимался Матвей. – Как она называется?

- «Общественная мемориальная компания».

- Видишь, как всё просто?

Певец залился краской, несколько раз порывался отойти, но каким-то внутренним чутьём я чувствовал, что в глубине души ему это нравится, пусть и с лошадиной дозой смущения. А выдала его некая картинность, которая проступала во всех высококачественных ужимках, и ощущал себя Абрамчик сейчас не меньше, чем атаман, который дважды отказывается от власти, чтобы на третью просьбу её принять.

- Оставьте контакты вашей компании – подвёл черту бородатый старик. – Завтра моя секретарша свяжется с вами, мы должны увековечить память об этом гении. Абрамчик, а теперь спой мою любимую!

- Конечно, Матвей Леонидович!

Так просто! Я не верил своим ушам. Простая прихоть полномочного представителя мигом превратилась в серьёзное государственное решение. Закралась мысль – может, предложить установить памятники всей российской эстраде, даже самым одиозным её представителям? После всего, что тут произошло, мне уже не казалась такая идея чем-то фантастическим.

Пока Абрамчик лично распоряжался по поводу музыки, искал микрофон и место получше, со мной разговорился бровастый, оказавшийся советником губернатора, и с большимвниманием слушал всё, что я рассказывал о компании, потом даже достал блокнотик и стал делать в нём пометки. А какие-то моменты он уточнял дважды, а то и трижды.

- Кто был вашими заказчиками в последнее время?

- Муниципальные власти столицы и подмосковных городов.

- Как долго вы с ними работали?

- Начали три года назад и работаем по сей день.

- Какие конкретно памятники вы устанавливали для заказчиков?

И так продолжалось минут десять, за которые Абрамчик успел исполнить все свои главные хиты под умильным взглядом Матвея, а советник получил исчерпывающие ответы, и с довольной улыбкой снова принялся за еду. Через непродолжительное время он встал и подошёл к губернатору, что-то с ним недолго обсудил и вернулся на своё место, а потом обратился ко мне:

- Найдёте несколько минут переговорить с губернатором чуть позже?

- Конечно.

- Спасибо, с вами было приятно пообщаться.

- Взаимно.

Далее предстоял разговор с самим главой субъекта, и в ожидании приглашения я основательно подкрепился изысканной едой, попробовав всё, что стояло на столе. Матвей, успевший порядком выпить, обнимался с Абрамчиком, горланил невпопад слова его песен, а тот только смущённо поддерживал на ногах своего покровителя. Остальные скучковались группами по интересам, видимо, обсуждая важные государственные дела, и в порядке очереди подходили к столу губернатора и о чём-то отчитывались. Никаких помощников, кто бы контролировал и организовывал этот процесс, не было, и я искренне удивился железной дисциплине церемонии. Никто не влезал, никто никого не перебивал, всё шло по-военному чётко. С лёгким сердцем можно поставить в плюс губернатору способность так вышколить этих зажравшихся бездельников. Хотя я не знал, что ожидать от чиновника столь крупного ранга, может, он окажется противнее их всех, вместе взятых, а заранее гадать и предугадывать не хотелось.

Надо отметить, что ожидание оказалось достаточно долгим, и пока я сидел и скучал, всеми забытый, вокруг кипела самая настоящая аппаратная жизнь, которая определяла, куда и по каким дорогам пойдёт наша страна. У меня нет никаких сомнений, что всё сказанное здесь друг другу на ухо через пару дней официально объявляется в высоких кабинетах, под неусыпным взором телекамер, а далее через телевизоры попадает в миллионы кухонь страны. Но истоки здесь, в таких неформальных сборищах с литрами элитного алкоголя, в окружении певцов и высоких функционеров. О да, и моя шутка с памятниками по замыслу как раз должна превратиться в нечто материальное, желательно в виде контракта на создание множества памятников. Или, только что пришло на ум, для снабжения государственной целевой программы по строительству множества монументов в стране. Всерьёз казалось, что в этих стенах ничего невозможного просто нет.

- Вас ждут – бровастый оборвал полёт мыслей, возникнув у меня перед лицом.

- Спасибо, через минуту подойду.

Он неодобрительно наблюдал, как я неспешно допил минеральную воду, вытерся салфеткой и немного поправил волосы. Конечно, вскок с места и забег вприпрыжку ему понравился бы больше, но нет, не дождётся. Главное сейчас – не терять лицо, и всегда при общении с такими людьми вести себя гордо и независимо. Иначе, как предупреждал меня Георгий, они просто начинают воспринимать тебя как свою безотказную челядь, готовую за мелкие подачки исполнить всё что угодно. А с такими, как правило, серьёзно не принято разговаривать, им только приказывают и изредка что-то спрашивают.

Наконец, я встал, и неспешно пошёл к столику губернатора, где уже успел примоститься Матвей, но без своего певчего друга. Заметив меня, они тут же пристально встали вглядываться, изучая каждую деталь моего костюма, будто сканеры, пытаясь определить, что я за человек и какие у меня могут быть связи. Да, забыл сказать – костюм взяли в прокате, первоклассный, курьер от фирмы доставил мне его домой, так что с внешним видом проблем не было. И всё на деньги фирмы, так что нечего переживать.

- Ещё раз приветствую – сдержанно, с расстановкой обратился я к ним, ожидая, пока мне предложат присесть.

- Присаживайтесь, Сергей – губернатор указал на стул рядом с собой. – Будьте как дома. Как вам приём?

- Спасибо, всё замечательно – равнодушно ответил я. – О чём вы хотели со мной поговорить?

- Мои помощники мне сказали, что у вас есть какое-то предложение. Я с удовольствием вас послушаю.

- Да, собственно, я уже всё высказал. Наша компания предлагает услуги по установке памятников с очень гибкой политикой по документации и ценообразованию, гарантируя полную анонимность заказчика. Объём работ можем выполнить абсолютно любой, хоть целевую программу по установке памятников по всей стране.

- А кому можно ставить памятники сегодня? – улыбаясь, вставил губернатор.

- Простым людям. Они же тоже достойны долгой памяти. Не знаю, к примеру, лучшим жителям города. Или героям-ветеранам.

- Им у нас в области до сих пор не всем квартиры выделили. Всё со средствами беда, а если памятник поставим – подумают, что издеваются.

- Да – согласился Матвей. – Уж лучше простым жителям ставить. Только кому?

- Активистам, образцовым гражданам… Да кому угодно.

- Это интересная мысль – продолжил губернатор. – У нас общество разрушается, люди теряют свой национальный облик, и нам на государственном уровне нужно принять меры, чтобы граждане поняли, наконец, что такое хорошо, что такое плохо, и каким нужно быть человеком. У меня готовится программа по воспитанию чувства патриотизма, и идея с памятниками могла бы пригодиться. Матвей, наш уважаемый полпред, тоже одобряет начинание, и если в моей области всё пройдёт хорошо, можно тиражировать опыт и на другие области федерального округа. Но это только в том случае, если нас всё устроит.

- Думаю, у вас не возникнет никаких нареканий, как не возникло у муниципальных властей столицы.

- Это радует. Раз ваша компания уже смогла работать с нашей системой, то и условия, что мы предложим, должны вам быть знакомы. – глаза чиновника сузились, лицо вытянулось, он стал предельно серьёзен и сосредоточен.

- Я вас прекрасно понимаю – сказал я. – У нас фиксированные цены, а что вы укажете в документах, нас не интересует. С нами даже выгоднее, чем с прочими компаниями, которые работают исключительно за 10% от бюджетной цифры, обещая взамен конфиденциальность.

- Я рад, что у нас появилась такая компания. – губернатор улыбался. – Мы изучим ваше предложение, и в ближайшее время позвоним.

Цель выполнена, мне здесь делать больше нечего. Посидев для приличия ещё пару минут и поболтав на абсолютно незначимые темы, я оставил свои координаты, попрощался с собеседниками и отправился к выходу. Изо всех сил стараясь оправдать себя за то, что я только что совершил здесь. За то, что не отказался от этого раньше.

Глава 9

Ужасно чувствовать себя сволочью, особенно когда был выбор, соглашаться на пакость или нет. И в таком случае, чтобы нормально жить дальше, нужно хоть где-то получать подтверждение, что ты хороший человек, можешь заботиться о ближнем и неравнодушен к чужим проблемам. Так делают бандиты, когда на кровавые деньги содержат интернаты, церкви и спортивные секции. Ведь что бы ни говорили, совесть – универсальное понятие, и в той или иной степени присуща каждому индивиду. Чувство вины.

И опять я хочу сказать про судьбу. Вернее, напомнить о своём отношении к этому абстрактному предмету. Её нет, все совпадения в жизни случайны, а если в них просматривается какой-то замысел – это видимость. И не нужно забивать себе голову бесплодными диванными размышлениями о всяких высоких материях. Так я думал, однако, если детально рассмотреть мой случай, то тут вполне можно представить, будто высшие силы преподают мне жестокий урок. И неотвратимое наказание в конце неизбежно. В глубинах моего бессознательного креп этот страх, отравляя всё удовольствие от благ, которые мне полагались за бесчестие.

И я, не веря в судьбу, мораль и прочие вещи этого ряда, стремился искупить все прегрешения, стараясь делать добрые дела. Да, об этом странно думать, но я действительно верил в расплату. Что рано или поздно события магическим образом сложатся в такую мозаику, которая будет истинным наказанием для меня.

Забегая немного вперед, скажу, что именно с этого момента я стал задумываться о Боге и предназначении человека на земле. А пока скорлупа скепсиса и неверия только треснула, и не сильно, а совсем чуть-чуть, по краям. И в этом главная заслуга принадлежит семейству Шайдюк, общение с которыми я не прерывал, и регулярно два-три раза в неделю навещал их. Не знаю, как так получилось, но именно эти люди в какой-то степени стали для меня моральным ориентиром, теми, чьим мнением я дорожил. Поэтому обиняками, иносказательно в разговорах мне хотелось выведать мнение о работниках наподобие меня, получить оценку ситуаций, которые приключались со мной, но так, будто я обсуждал с ними своих дальних приятелей. И меня все эти истории никак не касаются.

А иногда я виделся со своими приятелями, водил их в ресторан и оплачивал попойки за свой счёт, сам не выпив ни стопки, и с улыбкой наблюдая за беснованиями и откровенными признаниями знакомых. Они всегда сердечно благодарили меня за щедрость, восхищались тем, насколько удачно всё сложилось с работой, и пили за моё здоровье. Зачем это всё? Наверное, я хотел похвастаться, показать превосходство, морально взяв реванш за все подтрунивания о разводе и нежелании сближаться с другими женщинами. Ну и просто забыться среди этих сальных рож и дебильных разговоров. Вот только удовольствие это было сомнительным, и эффект был недолгим. Уж лучше забыть об этих людях, для их же блага.

Так и текла жизнь, медленно и сыто. И как-то бессмысленно, словно в никуда. Ни малейшего ориентира, что делать, для чего, для кого. Денег много, а вот на что их потратить, не понятно. Не за что биться, нечем делиться, как пелось в одной небезызвестной песне. Тоска. Я даже знаю, по кому. Моя бывшая жена. Сколько мы с ней строили планов, сколько всего хотели сделать! Обустроиться в столице, путешествовать, учить языки, стремиться ко всему новому. Завести детей… Ох, как бы в то время мне пригодилась эта работа. Быть может, я бы даже не испытывал таких угрызений совести, видя, как моя семья процветает. Каждый день просыпаясь с осознанием, что в животе любимой растёт и крепнет новая жизнь, и совсем скоро мне предстоит стать отцом. Наверное, ради такого счастья можно и убить… Да и просто пойти на любое преступление. Хотя нет. Страх наказания был бы ещё сильнее, особенно когда есть что терять. Вот откуда у людей развились представления о судьбе.

А вам, мои дорогие читатели, особенно тем, кто не склонен к рефлексии и самокопании, советую не читать дальше. Я вообще удивляюсь, что вы дошли до этих строк, пройдя через тернии моего бреда и розовых соплей. Вам, наверное, просто интересно, чем всё это закончится, ждёте увидеть меня в конце униженного и раздавленного? Или, наоборот, спасённого и раскаявшегося? Я вас всех с радостью разочарую. И хватит пока об этом.

Сейчас давайте перенесёмся в мою квартиру, которая основательно преобразилась за последнее время. Чистота и порядок удивил бы любого, посмей он зайти сюда, не смотря на слухи о моей неопрятности. А почему? Фроловна. Мы с ней договорились, что за небольшую плату она превратит моё царство хаоса в образцовое жилище. И у неё это получилось, спасибо большое старушке за это. Ни пыли, ни мусора, ни разбросанной одежды по квартире. Как она сама говорила, чтоб невесту звать, тут ремонт хорошо бы сделать, а так, для жизни сойдёт. И иногда, при поиске какой-либо вещи, я привычно водил взглядом по полу, вместо того, чтобы посмотреть на полку, куда перекочевали все нужные в хозяйстве предметы.

Но Фроловна была бы не Фроловной, если на этом всё бы кончилось. Она по своему усмотрению, никак со мной не посоветовавшись, покупала продукты и набивала мой холодильник, клала в него свежую домашнюю выпечку, чтобы мне всегда было чем поужинать после работы. И категорически отказывалась брать за это деньги, что никак не укладывалось в моей голове.

- Но так нельзя! – пытался убедить её я. – Вы деньги за уборку тратите на меня же, и это неправильно.

- Да что тебе всё не нравится, а? Затворник! Кто же тебе, кроме меня, пирожков испечёт? Спасибо скажи лучше, а не болтовню по хате разводи. Ничего не добьёшься, я буду делать то, что хочу.

К этому разговору мы после никогда не возвращались, но я твёрдо решил помочь этой семье. И выход нашёлся сам собой – Толика же можно устроить на работу в нашу компанию. Георгий мне сказал прямо, что если потребуются помощники в моём нелёгком деле, то всегда можно их взять со стороны. Бюджеты на эти траты есть, можно не волноваться. Но тут возникает другой резонный вопрос, как отнесётся к особенностям работы конторы мой новый друг? Пусть и без работы, в полуотчаянном положении, с семьёй, которую нужно кормить. Я почему-то боялся заводить этот разговор, и потребовалась изрядная доля решимости его всё же начать. А вдруг он откажется, или, ещё хуже, скажет, что так неправильно?

Сегодня после работы меня пригласили к себе Шайдюки. Фроловна, как всегда, наготовила всяких вкусностей, а Толик отрешённо сидел за столом. И когда все более-менее насытились, он решил рассказать, как ходил на собеседование несколько дней назад.

- Мне приятель посоветовал попробоваться на его предприятие – начал мужчина. – Там нужен был инженер опытный, потому что свой был студент и не обладал нужной квалификацией. На собеседовании меня подробно расспросили обо всём, попросили показать портфолио из разработок, которые я вёл. С собой не было, но я обещал прислать по интернету.

- И ты им всё послал? – перебила Фроловна. – Ох ты горе луковое моё…

- Мама, ты слушать вообще умеешь? Я же не просто так начал рассказывать.

- Всё, молчу.

- Так вот, я им всё отправил, меня пригласили на повторное собеседование. Там сказали, что окончательное решение о приёме на работу будет решаться конкурсным способом. Мне предоставили кабинет с необходимой техникой, и попросили спроектировать деталь, и объяснить тому самому студенту-инженеру, как я это делаю и что нужно учитывать. Была абсолютная уверенность, что проверяют мою способность обучать сотрудников. Я всё сделал, мне сказали, что со мной свяжутся на следующий день, и ничего!

- Сволочи! – в сердцах воскликнула Фроловна.

- Потом мне позвонил тот самый приятель, и рассказал, что руководство предприятия вообще решило никого не брать, а тот мой пробный проект взяли на проработку, и тот самый студент его ведёт.

- Нет слов – вставил я, когда образовалась небольшая пауза. – С таким вопиющим случаем я не сталкивался.

- Меня просто развели, и всех тех людей, кто действительно искал работу. И эти администраторы, наверное, считают себя гениальными, что так хорошо смогли сэкономить. Я просто в шоке, они убили во мне всякую надежду.

- Но сопли распускать тут тоже не надо – строго возразила пенсионерка. – Мужчина ты или нет, в конце концов. Ищи дальше.

- Мне жена звонила, сказала, что у них остались последние пять тысяч. Я на эту работу надеялся, а тут такое… Даже не знаю, что Танечке сказать. И где искать дальше, я уже месяц бегаю по этим собеседованиям, толку никакого. А старшему скоро в школу, надо всё подготовить. Так что, мама, не говори про сопли, мне сейчас не до твоих нотаций. Думать надо.

В глазах толика отчётливо проступало отчаяние, которое я так часто видел последние полгода в себе. Да, брат, прекрасно тебя понимаю, насколько это хреново. Но ты не жил с этим ужасом полгода, всеми покинутый, с мизерной суммой денег и неясными перспективами. И я сделаю так, что тебя этот ад не коснётся, дружище. Так долго ждёшь случая сделать мир лучше, помочь тому, кто особенно нуждается в поддержке со стороны, и вот он. Лучшее выражение благодарности за поддержку этой семье.

- Толик, я тебе кое-что сказать хочу – мельком взглянув на заинтересовавшуюся Фроловну, я продолжил. – У нас на фирме открылась вакансия с хорошей зарплатой. Работа простая – готовить отчёты, рассчитывать проценты, оформлять документы, с такими делами справится любой. Но я уверен, что ты лучший кандидат, так что делаю тебе официальное предложение пойти работать моим помощником. Что скажешь?

Готов поклясться, что после этих слов и у сына, и у матери расширились зрачки, и наверняка участилось дыхание. Сказать, что они обрадовались, значит не сказать ничего. Но где-то в глубинах сознания, откуда обычно идёт самая зловредная самокритика, раздалось предательское «ты дурак, они тебя так хорошо принимали только потому, что рассчитывали на помощь в трудоустройстве». Но сияющие лица Шайдюков говорили об обратном, это правда был неожиданный сюрприз для них. К чёрту, пусть даже внутренний голос прав, я совершенно не хочу об этом думать. Бывают моменты, когда свою мнительность нужно отключать от питания.

- Ну ты знаешь, в моём положении я готов взяться за любую работу – как всегда спокойно, с расстановкой сказал Толик, хотя улыбка с трудом скрывалась за его сдержанностью. – Но в любом случае, нужны подробности.

- Конечно, Толя. Скопилось много бумажной работы, на которую у меня просто нет времени. Предвосхищая твои вопросы – работа постоянная, загруженность с десяти до шести, пятидневка, официальное трудоустройство, белая зарплата. Если согласен, оформляться поедем завтра.

- Как… вот так просто, приедем и оформимся? Без собеседования? Я могу собрать своё портфолио…

- Толя, не говори глупостей. Просто скажи, да или нет?

- Соглашайся, бестолочь! – вставила Фроловна, от избытка чувств разрумянившаяся и подобревшая. Бестолочь она сказала почти ласково. – Сам знаешь, как трудно нынче с работой.

- Но что хоть за фирма? – не унимался он. – Ты мало что рассказывал о своей работе. Я правильно понимаю, она занимается установкой памятников?

- Да.

- И… какие памятники? Где их ставят?

- Тебе это в отделе кадров скажут, пообщаешься со Светой, я у неё в первый день собеседование проходил. Совет – спроси у неё про цветы в коридоре, так тебе проще будет с ней подружиться.

- Стоп! Ты же сказал, что едем оформляться?

- Ну да, сразу после официального собеседования. Ты будешь единственным кандидатом.

- Серёжа, ты меня извини, но я так не могу – упавшим голосом сказал мужчина, прям как тогда, на лестничной клетке, перед распахнутой дверью квартиры. – Это всё как-то неправильно.

Фроловна промолчала после этой реплики, что удивило меня. Ну в самом деле, какие могут быть проблемы? Или тут просто банальное желание поломать комедию? Но я боялся ухода в дебри объяснений, необходимости оправдывать деятельность фирмы в Толиных глазах, чтобы он согласился на работу. Было понятно, что он совестливый порядочный человек, привыкший жить честно, в ладу со своей душой.

- Толик, забудь обо всех этих условностях. Мне нужен именно ты, любого другого кандидата я не рассматриваю просто из-за отсутствия доверия. А ты его вызываешь, тем более за всё это время я к тебе привык. И, в конце концов, мне решать, кого брать, а кого нет, почему же не воспользоваться этим правом по своему усмотрению?

- Ты меня без ножа режешь – непривычно эмоционально воскликнул сосед. – Знаешь ведь, что я не могу не согласиться, но… Пойми, это плохая идея.

- Да почему?!

- Я буду чувствовать себя обязанным.

Разговор принимал раздражающий оборот. Да, не настрадался ещё наш герой, чтобы отбросить эти условности в борьбе за жизнь. Современность, твою мать, не приемлет сопливых колебаний такого рода, ты либо берёшь своё, либо мнёшься и остаёшься ни с чем. Как он мог так отнестись к моему предложению?

Но другой стороной сознания я подумал, какая же я сволочь. По ходу, у меня пошли профессиональные нравственные деформации личности. Неправильно ожидать от каждого человека, что он будет пускаться на любые ухищрения, только бы получить свою выгоду. И если я убедил себя в нормальности такого подхода, то пытаться убедить других в этом просто аморально.

- Ты мне ничем не будешь обязан – сухо проговорил я. – С твоей стороны будет идти польза мне, общему делу, фирме. Какая уж тут обязанность? Ты нам, мы тебе. Не надо всё выставлять в таком свете.

- Он согласен – нарушила молчание пенсионерка. – Скажи ему, куда и во сколько нужно приехать.

- Мама, я сам решу! Не говори ничего за меня – раздражённо выкрикнул Толик.

- Тогда не дури. На тебе семья, а ты кобенишься.

- Хорошо, я согласен. – после долгой паузы наконец ответил мужчина. Непросто ему дался этот ответ, со стороны можно было подумать, что его вынудили, хотя, я уверен, он сам всё-таки рад такой внезапно подвернувшейся возможности.

- Слава Богу – выдохнула Фроловна.

- Ну вот и славненько. – подвёл черту я, про себя думая, что теперь бремя совести будет легче, если разделить его с другим. Как бы в утешение себе самому увидеть, что не один ты продался, не один ты выбрал лёгкий путь из всех возможных. Толик ведь понимающий человек, во всём со временем разберётся, но пока ему не стоит говорить всю правду. А сколько добрых дел для своей семьи он сможет сделать? Для матери? Ведь с зарплатой фирмы можно очень быстро поправить любое пошатнувшееся положение. В общем и целом, внутри себя я ликовал, и видел в своём поступке только хорошее.

Но Толик почему-то стал мрачным, затих в своём углу у окна, и за всё время ужина не проронил ни слова. Только зажигалка в его руках крутилась чуть быстрее, чем обычно. И щёки были краснее. Зато Фроловна просто сияла, источая почти детскую радость из себя. Иногда казалось, ещё чуть-чуть, и она вскочит со стула и пойдёт в пляс, с криками и свистом, настолько возбуждённой казалась старушка. За время общения я привык к её громогласным возгласам, резким движениям, но к этому оказался просто не готов.

- Коллегами будете – улыбаясь, говорила пенсионерка. – Поддерживать друг друга будете. Как мы с главврачом в своё время.

Я в ответ кивал и глупо улыбался.

- Ты шибко-то на него не серчай, если не всё сразу понимать будет. Ему время нужно, чтобы всё переварить.

Я опять кивал и улыбался ещё глупее, во весь рот. А Фроловна была не здесь, где-то на другой стороне галактики, целиком и полностью погружённая в свои фантазии; её мало интересовали мои гримасы или злобное лицо Толика, который был в бешенстве от таких разговоров. С другой стороны, сам виноват, нечего так дистанцироваться от беседы, а то пенсионерка начнёт мне рассказывать другие неприглядности из жизни своего чада. А то с неё станется, с её-то непредсказуемостью.

- Спасибо за угощения, всё было как всегда вкусно – начал прощальную речь, вставая из-за стола. – Толик, а мы с тобой тогда встретимся завтра в полвосьмого у подъезда. Договорились? – он молча кивнул, даже не посмотрев на меня.

Уже у себя в квартире, копаясь в новеньком ноутбуке, я мысленно прокручивал встречу и Шайдюков, и мучился всякими неприятными предчувствиями. Ох, зря, это затея мне боком выйдет однозначно. Я уже начал жалеть и искал в уме возможности отменить собеседование, но такой не нашлось. Странный этот Толик человек, и не знаешь, что ожидать от него. Наверное, это у них семейное. А я сам себя в это впутал, и придётся врать, изворачиваться и недоговаривать для того, чтобы этот человек не отказался от работы. Поистине глупая ситуация. Но отступать уже поздно.

И, странное дело, я долго не мог уснуть, ворочаясь на кровати, испытывая непонятное волнение. Будто собеседование завтра у меня, а не у него, и испытания на профпригодность буду проходить именно я. Тут даже уместнее будет слово страх, я боялся того, что может произойти завтра, кто-нибудь мне объяснит, что со мной происходит?

«Ты чувствуешь, что приходит расплата» - зловеще говорил внутренний голос. И я ему абсолютно верил.

Глава 10

Мне кажется, я понял, на каких этапах своей жизни человек начинает меняться. Всё элементарно – когда возникают большие проблемы. Банально и просто, наверное, каждый взрослый индивидуум в мире это знает. Но не я. Почему то мне казалось, что человек совершенствуется в процессе интеллектуального поиска, духовных потуг, под аккомпанемент вечных истин со страниц классической литературы. Реальность же показала свою неприглядную истину, в уродстве и слабости человеческого естества, которое можно сравнить с железом. Когда оно в своём твёрдом состоянии покоя ржавеет, блестит на солнце, сверкает или служит великой цели – оно неизменно в этой форме. Но стоит металл расплавить невзгодами и лишениями, придать излишнюю текучесть стойкости и твёрдости, и вот они, перемены. На выходе получаем совершенно другую фигуру из того же теста, а может, даже из совсем другого материала, с другими убеждениями и компромиссными выводами. Порой это представляет собой жалкое зрелище, как Галилео Галилей, отказавшийся от своих убеждений. Или выглядит величественно, как апостол Пётр, рьяный гонитель христиан, прозревший и ставший иерархом новой веры. Вариации бесконечны и неисчислимы.

Тем обиднее видеть себя самым очевидным вариантом такой трансформации, когда под давлением обстоятельств я отказался от своих убеждений в угоду выгоде. Легко и просто перечеркнул выстроенную собой же картину мира, к чему был приучен с детства. И чувствую себя ничтожной железякой, не годной даже к вторичной переплавке. Рефлексия и самокопание не дают ровным счётом ничего. Тупик.

И на этом месте я должен рассказать о своём детстве, о чём старательно умалчивал во всех разговорах с друзьями. Даже бывшая жена практически ничего не знает о моём прошлом, так настало время вытащить из чулана на свет божий эту мумию, в бинтах которой спрятались тысячи насекомых детской жестокости, озлобленности и бессилия. И одним махом, не переводя дух, рассказать всё как есть, заново признавшись себе в мерзких поступках, и вновь в них покаявшись.

Начнём с приёмных родителей, немолодой бездетной четы Нарышкиных, Валентины Васильевны и Владимира Ивановича. Они были заботливыми опекунами, правда, про них ничего плохого сказать не хочу, но их чрезмерная ласка, уступчивость и мягкость очень плохо сказалась на развитии молодого хулиганистого мальчишки. К счастью, я плохо помнил детдом, потому как был слишком мал, и единственное, что досталось в наследство от государственной опеки – неконтролируемые ночные приступы тревоги. Сколько себя помню, всё детство я страдал от них, и даже в квартире пожилой пары не мог избавиться от этого, при всей их заботе.

Мне было 4 года, когда меня усыновили. Всё произошло очень быстро, мне сказали, что придут дедушка с бабушкой посмотреть, не я ли их потерявшийся внук, и если узнают во мне своего Серёженьку, тут же заберут к себе. Потом их привели в комнату, они улыбались, спрашивали, сколько мне годиков, говорили, какой я красивыйребёнок, и в этот же день меня забрали в маленький город ленинградской области, где прошло моё детство и юность.

Что ещё сказать про раннее детство? Баловали меня страшно, я всегда получал что хотел, и всего один раз на меня повысили голос, когда я засунул черепашку из аквариума в кастрюлю на плите. Слава Богу, вода была едва-едва залита Валентиной Васильевной, и бедное животное было спасено вернувшейся на кухню хозяйкой. Только тогда на меня накричал дед, отобрал все игрушки и закрыл в комнате до самого вечера, чтобы я хорошенько подумал над своим поступком. Большое спасибо этим замечательным людям, которых я никогда не ценил при жизни.

Чем старше становился приёмный малец, тем больше проблем возникало у моей новой семьи. Я никак не мог примириться с тем, что эти люди меня усыновили, чужого ребёнка, от которого посмели отказаться настоящие родители. И эта злость совершенно несправедливо всё детство выплескивалась на пожилых героев, стоически терпевших все мои выходки. Я покрасил кошку голубой малярной краской, мазал пастой полы в туалете, в душе надеясь, что кто-нибудь на ней поскользнётся. Сжёг во дворе шахматную доску со всеми фигурами, потому что злился, когда Владимир Иванович с лёгкостью меня обыгрывал.

За мои детские шалости даже настоящие родители могли меня убить, но эти люди только говорили «ай-ай-ай», а после добавляли, что я потом пойму, насколько плохо поступаю. И правда, так и случилось, но первые сожаления пришли в 20 лет, в год их трагической смерти. Ну а пока, всё время взросления я продолжал изводить порядочную интеллигентную семью, и в 9 лет украл бабушкин парик, отнёс его в школу, где мы всем классом играли в Петра Первого. Ни слова, она даже не спросила меня, куда делись волосы! Сейчас бы я просто умер под ударом такого великодушия, а тогда только злорадствовал, что очередная пакость легко сошла с рук.

А потом… я стал красть деньги. Позорище! Притом что нужды никакой не было, Владимир Иванович и так заботливо оставлял монетки на тумбочке каждый день, которых с лихвой хватало на обед в столовой и лимонад после школы. Просто из озорства я лазил в их шкатулку со сбережениями, и вытаскивал оттуда купюру-другую, а потом угощал соседских мальчишек мороженным или конфетами. И всё на виду у четы! Конечно, потом они перепрятывали деньги, и объясняли мне, что очень нехорошо брать чужое, на что я кивал, и через какое-то время вновь принимался за старое.

Тогда Нарышкины пошли на хитрость. Дедушка как-то заявил мне, что раз мне так нужны деньги, то он может предложить мне интересную работу. Нужно было только брать любую книгу из гигантской домашней библиотеки, прочитывать её и подробно пересказывать Владимиру Ивановичу, которой, как он говорил, забывал, о чём то или иное произведение. Нет проблем, я сразу же начал пролистывать книги, и сочинял всякие небылицы, пробуя выдать их за достоверный пересказ. Ан нет, в таком случае Владимир Иванович внезапно вспоминал сюжет, и под смех Валентины Васильевны уличал меня во лжи. Естественно, денег за такой пересказ не полагалось, и тогда я начал читать взаправду, да так увлёкся этим делам, что через какое-то время уже просто не мог без книг. Этого-то и добивались мои ангелы, большое спасибо им.

Годы шли, я взрослел, и становился всё несноснее. Соседские парнишки стали пробовать алкоголь, и приглашали меня с собой на эти лесные прогулки. Всё было просто – местный алкаш Валька за небольшое вознаграждение брал у нас деньги, и приносил потом две-три бутылки пива, то и дело обманывая со сдачей. Всё говорил, что мы без него ничего не сможем. Тогда-то я впервые напился, да так, что угодил в детскую комнату милиции, куда потом вызвали опекунов. Ужас, как такое вообще могло произойти с ними! Мне так стыдно это вспоминать.

Но самое неприятное в этой истории то, что они с достоинством стали защищать меня перед сотрудником милиции, называли меня СВОИМ ребёнком, и уверяли, что он всё поймёт и такое больше не повториться, поэтому ставить мальчика на учёт необязательно. Я, униженный и раздавленный ситуацией, был им благодарен, и когда, наконец, нас отпустили, они не сказали мне ни слова, и несколько дней демонстративно со мной не разговаривали. А мне так хотелось получить у них прощение! Это было самое жестокое наказание от Нарышкиных за всю жизнь, и после я уже не смел браться за бутылку всё детство и юность, и даже сейчас не имею особой тяги к алкоголю.

Многое, очень многое дали мне эти добродушные пенсионеры. Их главным девизом было жить по совести, своим трудом, никогда не соглашаясь на всякие низменные поступки, пусть даже они могли принести выгоду. Прародители моего строгого внутреннего голоса, достопочтенные господа Нарышкины. Жаль, что я так и не смог вас по-человечески отблагодарить за всё, и уехал учиться в Москву. И никогда мне не забыть той ночи, когда мне позвонили ваши соседи и сообщили о пожаре в квартире и о вашей смерти. Хоть и не были мы близки, но весть повергла меня в шок. Я один, у меня больше никого нет! Совсем, дворовые приятели и новоиспеченные однокашники не в счёт. Вот тогда и начался мой первый серьёзный кризис жизни, беготня по подработкам, поиски любого способа добыть денег на жизнь. В это время я и перековался окончательно, адаптировался к реалиям нового времени. Стал таким, каким вы меня видите сегодня, со страниц этой странной исповеди.

Как сказать… Два дня без единого рубля, в голоде и нужде, навсегда изменили мой характер, и я был готов заниматься чем угодно, просить у кого угодно, лишь бы просто насытить чрево. Тогда я примерил на себя обязанности университетского гардеробщика и дворника в одном лице. Платили немного, мои однокашники посмеялись бы над такими суммами, но этого хватало, чтобы худо-бедно питаться в столовой, а иногда даже баловать себя сладким. Да, и в таких условиях я смог остаться на плаву, и последний год обучения подарил мне перспективную практику в известной адвокатской конторе. Но что мне это стоило? Несколько лет настоящей каторги, во время которой все знакомые развлекались, жили как хотели: кто-то заводил семьи, кто-то просто лоботрясничал и упивался благами студенческой жизни, а я был отлучён от этого всего. И даже когда приятели звали меня на очередную вечеринку, в ход шла любая причина, что я не хочу, занят или устал. Кроме правды, что нужно опять тащиться на другой конец Москвы, чтобы поучаствовать в очередной дурацкой промоакции, зато за оплату в тот же день. Они бы просто не поняли, и те редкие дни свободы от всего проводились в блаженстве. А приятели думали, что я просто сноб, и не очень нуждаюсь в их общении, потому то так редко появляюсь в их компании.

А потом было время относительного благополучия, жена, съёмная квартира, сносная и счастливая жизнь до этого долбанного кризиса, когда профессиональные юристы вдруг стали никому не нужны. Страна медленно сползала в экономическую яму, специалисты и деньги бежали за пределы юрисдикции всесильных госслужащих, свобод становилось всё меньше, и в таком климате, что естественно, быстро проросла карьерная культура протекций и фаворитизма. Всем плевать было на твои профессиональные навыки, если за тебя не попросил кто-то влиятельный. Хлебных мест ведь на всех не хватало, и распределители универсального счастья пристраивали своих детей, родственников, друзей, приятелей и просто сторонних людей по просьбе своих. Специалисты в это время безрезультатно ходили по липовым собеседованиям, считая последние тающие деньги.

Кульминацией стал уход жены. Чертой, за которой началась эпоха анабиоза и почти растительного существования. Ну об этом уже все слышали.

Так теперь то вам понятнее, почему я наплевал на все нормы морали, и пошёл работать в эту фирму? И не смотря на внутренние протесты не поменял своего решения? Страна в пропасти, дальше будет только хуже, и спасения ждать неоткуда, либо действуешь и урываешь своё сам, либо идёшь мести улицы или выдавать одежду по номеркам каждый день. Достойный выбор для относительно молодого мужчины? От которого жена хотела детей и благополучного будущего. Ненавижу всех, кто довёл страну до такого состояния, ненавижу себя за невезучесть!

И чем больше я об этом думаю, тем больше укрепляюсь в мысли, что нечего и думать об уходе. Сейчас такое время, и Толик, мой дорогой спасённый утопающий, уж точно должен понимать все тонкости этой жизни. А я, по возможности, чем смогу, тем помогу этому человеку.

Ну а теперь хватит. Затянувшиеся рефлексивные воспоминания могут подпортить настроение, а у меня есть планы весело и с пользой провести этот день.

Толик, одетый в добротный костюм, с слегка потрёпанным, но сносным кожаным портфелем уже ждал меня у подъезда, меряя шагами пятачок около крыльца. Я не сразу попал в его поле зрения, и не мог отказать себе в удовольствии понаблюдать, как сосед чудачит. Но резко обернувшийся мужчина прервал пантомиму, одновременно с недоверием и гневом посмотрев на меня.

- Доброе утро, Толик. Вид у тебя боевой, что надо

- Доброе – отмахнулся тот, мягко пожав мне руку и пряча взгляд.

- Ну пошли, времени не так много. Как настроение?

- Замечательно.

Вчерашнее раздражение вернулось с удвоенной силой. Ну чего ему не нравится?!

- Друг, скажи мне сразу, что не так. У тебя вид отвергнутого влюблённого, случайно встретившего свою пассию. – я ожидал, что Толик хотя бы улыбнётся, но он оказался непробиваем. Да что с людьми в этом мире творится? Планета пессимистов и рационализирующих чувства бабаек в шляпах.

- Ты чего сейчас хочешь от меня?

- Чтобы ты рассказал, что тебя беспокоит, почему у тебя плохое настроение и могу ли я тебе чем-нибудь помочь.

- Ты и так сделал для меня слишком много.

- Что значит слишком? Это ведь пустяк, мелочь. Так многие делают, ничего экстраординарного.

- Это ты так читаешь – с нажимом начал Толик, а потом, передумав, затих. Ему однозначно нужно мне выговориться, иначе эта хмурость никуда не уйдёт из него.

- Я что-то сделал не так?

- Да всё так!

- Тогда в чём проблема?

- Во мне. Я неудачник! Слышал бы ты, что мне мама высказала ночью. Она полчаса меня оскорбляла, говорила, что я непутёвое дитя, и сам ничего добиться не могу. – мужчина опять замолк, а потом уже взорвался всеми спектрами эмоций. – Да как она смела мне это сказать! Родному сыну всю жизнь в пример чужих людей ставила, ни разу почти моим успехам не радовалась. И тут опять, хорошую работу мне приносят на блюдечке, чтобы мать могла всю оставшуюся жизнь меня этим попрекать. Ты просто не представляешь, что это за чудовище!

Наступила длинная пауза. Мы уже почти подошли к метро, но ни я, ни он не рискнули нарушить молчание. Мне просто было невдомёк, что нужно говорить в таких ситуациях, наверное, «сочувствую, друг» или «ого, у меня слов нет». Но все варианты звучат одинаково глупо, а придумать что-то оригинальное не хватало смекалки. Да и мысли никак не могли прийти в порядок, настолько меня озадачил этот неприятный разговор.

- Извини, я несправедлив к тебе – внезапно заговорил Толик, когда мы спускались по эскалатору. – На самом деле я благодарен за участие, что ты выбрал именно меня. Не обращай внимания на мои причуды, просто мне правда очень неудобно. Ладно бы ещё время было подумать, взвесить все за и против, а тут уже на следующее утро надо выходить на работу. Всё спонтанно, быстро, я просто не успел это переварить. Ну и мать подбавила…

- Не переживай, Толь, ничего страшного – я похлопал его по плечу. – Знаешь, мне тоже было вначале невдомёк, почему это выбрал меня на такую работу. Я тебе об этом всё подробно рассказывал, ты помнишь. Но теперь стало ясно, что людей на места выбирают же за что-то, за качества, навыки. – надо ему польстить, чтобы он не так болезненно переживал такой поворот. – И у тебя большой опыт, ты внимателен, ответственен, спокоен, стрессоустойчив. Идеальный кандидат, одним словом!

- А маму ты не слушай, она у тебя человек весьма специфичный. – уже на выходе из метро снова вернулся к теме дня. – Хотя я абсолютно уверен, что мама тебя так мотивирует, а в душе она тебя безумно любит.

- Ой, не начинай, Серёжа. Ты же не знаешь, как у нас всё было в детстве, как со мной обращалась… Давай закроем тему, ладно?

- Без проблем.

Расшевелить мужчину получилось, это здорово, даже подобие мимолётной улыбки озарило мрачное лицо Толика в момент, когда я говорил о его качествах. И морщины сошли с узкого лба, и напряжение спало. Достаточно просто похвалить мужчину, и к нему возвращается уверенность. Неужели это Фроловна настолько подавила своего сына? Тут явно за всеми уходами в себя кроется неприятная история взаимоотношений матери и чада, которая нанесла травму неокрепшей психике юного Толика. Я, конечно, всегда мечтал о настоящих родителях, но точно не в таком фроловновском варианте.

Мой спутник предложил остановиться перекурить на той самой лавочке, где в первый выход на работу сидел я, жутко нервничая. Мне эта идея не понравилась, но отказывать соседу не хотелось, и мы присели на холодную от утренней прохлады скамейку, ещё не успевшую нагреться от солнца. До последнего я не хотел брать сигарету, был уверен, что сразу откажусь от неё, но почему-то сам попросил закурить сразу же, как почувствовал терпкий запах недорогого табака. Сделав несколько затяжек и откинувшись на спинку лавочки, я расслабился, и мельком оглядел пейзаж с церквями, старинными домиками и бешеным потоком снующих туда-сюда машин. Казалось, будто древность уступает, упаднически признав своё поражение, и угасая, сверкает невообразимо ярче, чем могла бы в любой другой период времени. Неотвратимое наступление модерна губит прежний облик города, усиливая тоску по утерянной русскости и архаике.

Сигареты оказались очень дешёвыми, их деревянно-травяной привкус непривычно жёг рот, хотелось сплёвывать, но… и в этом была своя необъяснимая прелесть. Мне сразу вспомнился Степаныч, друг четы Нарышкиных, весёлый деревенский мужик, к которому мы часто ходили в гости. У него была своя конюшня, там же, рядом со стойлами для лошадей, мастерская, где он делал лодки на заказ. Там всегда пахло свежим деревом и конским навозом вперемешку с запахом папиросной махорки. И я, совсем ещё мальчишка, мог сидеть там и часами смотреть, как бородатый Степаныч строгает доски, или сколачивает их, а иногда озорно посматривает на меня, то и дело спрашивая «что, интересно смотреть?». Его папироска смешно прыгала в уголках рта всякий раз, когда он начинал говорить с ней. «Чего улыбаешься?» - спрашивал он, и сам расплывался в улыбке, обнажая свои жёлтые зубы, которые ничуть не казались мне отвратительными. От этого человека шло тепло простой сельской души, и я быстро привязался к нему, периодически отпрашиваясь у опекунов в гости к Степанычу. Они были не против.

Я спрашивал, а кем он работает? Он говорил – никем, на пенсии. Трудно было поверить, что ему так много лет, выглядел пенсионер не старше пятидесяти. После короткого диалога мы обычно замолкали, Степаныч продолжал свою работу, а я смотрел во все глаза за мозолистыми руками, которые умело управлялись с деревянными заготовками. Потом следовал очередной вопрос, наподобие «а кем вы работали в молодости?». «Автобус водил в Ленинграде». И снова во все стороны летела стружка от рубанка, а по конюшне расходился терпкий запах табака от очередной зажжённой папироски.

Потом Степаныч внезапно умер от сердечного приступа, и я лишился своего немногословного друга. Было шоком услышать ответом на «а можно в субботу я к Степанычу на конюшню приду?» ужасное «он умер…».

Но не надо о грустном. Сейчас я вдыхаю отвратительный дым, который нарисовал в памяти полузабытый образ детства. И странная мысль пронзила мозг – а если бы он родился не тогда, а, скажем, на несколько десятков лет позже? Был бы он таким же милым жизнелюбивым стариканом, который и дня не мог сидеть сложа руки? Согласился бы адаптироваться под правила игры современности, принял бы соглашательскую позицию, как я? Ох, не знаю, но почему то кажется, что нет. А эти церкви, этот старый облик города был из мира Степаныча, и век тому назад тут должны были жить именно такие люди.

- Давай ещё по одной? Время же есть – нарушил тишину мой спутник, протягивая полупустую пачку.

- Ты кури, я не буду. Мне хватило, сейчас в горле сильно першит.

Он сильно нервничал, руки била лёгкая дрожь, и поджечь сигарету не получалось. Я сделал вид, что не замечаю этого, демонстративно смотря в небо и на купола церквей. А то с него станется, ещё расстроиться или разозлится не дай Бог, со своей болезненной мнительностью и заниженной самооценкой.

- Ну – через несколько минут прозвучал его чуть дрогнувший голос. – Пошли? – и Толик попытался зашвырнуть окурок точно в урну, стоящую в метре, но как назло промахнулся. И это ещё больше выбило мужчину из колеи, мало того, что хмурость и недовольство вернулось, так ещё ссутулились плечи, походка стала шаркающей, глаза забегали. Я понял – мне немного неприятно идти рядом с таким человеком. Что бы ни говорил здравый смысл и рассудок, какими-то животными рецепторами ощущалось неприятие ситуации, мол, коллеги увидят – засмеют, или как я выгляжу рядом с таким человеком? Но тут же сам и восстал против этих мыслей. Как так можно? Так быстро, и я стал уподобляться своим снобирующим коллегам, и сужу о человеке по внешности? По-моему, у меня начались душевные деформации от такой работы и общения с испорченными случайным богатством людьми.

И тут на меня как ведро воды вылили – как я мог не подумать о коллективе, куда привожу Толика? Эти показушники и транжиры неминуемо станут насмехаться над таким нескладным человеком: начнут с внешнего вида, а кончат его неуклюжестью в общении. Да на нём нет ни одной брендовой вещи, он где одевается вообще? – задастся девушка-бухгалтер из соседнего со мной кабинета. Менеджеры при первой возможности станут демонстрировать свою финансовую состоятельность, и обязательно заведут с ним разговор про машины, чтобы рассказать о своей красавице на стоянке за три миллиона рублей.

До вчерашнего вечера я был уверен в правильности своего решения, но теперь сомневался всё больше. А сам Толик словно почувствовал мои колебания, и превратился в совсем затравленного человечка. Надеюсь, при непосредственном общении он сможет взять себя в руки.

- Здравствуй, Машенька – поздоровался я с той самой блондинкой на ресепшне, которая расплылась в улыбке и проворковала слова ответного приветствия. Но как только из-за моей спины показался собеседуемый спутник, она безошибочно прочувствовала внутренними рецепторами, что с таким человеком не обязательно быть вежливым, и состроила презрительную гримасу. Так это нельзя оставить, нужно что-то делать.

- Познакомься, это Анатолий, высококлассный специалист по менеджменту, уникальный сотрудник. Я всё это время искал именно такого человека, сегодня мы берём его на работу.

- Очень приятно – сказала заметно подобревшая деваха. Тьфу, ну как можно быть такой глупой? Соблазн поиздеваться над ней был так велик, что я буквально уговаривал себя этого не делать. Хотя блондинка всё равно могла не понять, что над ней насмехаются, если делать это умело.

- Взаимно – сухо ответил Толик.

- Постарайся быть приветливым – тихо говорил я спутнику, когда мы уже шли по коридору в офис. – Понимаешь, для такой работы надо выглядеть весёлым. Если ты унылый, все будут думать, что у тебя проблемы, и с тобой не стоит иметь дела. А то и подшучивать начнут.

- Да? Так они тогда над всем народом подшучивают, многим же тяжело.

- Народного в них мало, Толь, ты прав. Но постарайся с ними не цапаться. Так будет лучше.

- Да я абсолютно мирный человек, никому зла не желаю – как назло, после этих слов он запнулся об горшок в белом коридоре, и опрокинул бодрого вида пальму. Земля рассыпалась, мужчина запаниковал и принялся было устранять последствия, но я буквально силой потащил его дальше, сказав, что уборщица с этим справится.

- Я такой неловкий, мне так стыдно – совсем откровенно заныл Толик, казавшийся вконец уничтоженным.

- Не переживай, всё нормально.

А ведь это была пальма Светы, которая ополчилась бы на всякого, кто просто неправильно дохнул на растения, не то что уронил. Поэтому, пока никто не увидел, лучше просто скрыться с глаз долой, пусть гадают, кто это сделал. Быстро затолкнув спутника в переговорную, я дошёл до Светиного кабинета и пригласил её поработать с новым сотрудником. К моему удивлению, она выглядела безупречно, одета была по последнему слову моды, причёска, макияж, и даже взгляд стал будто чуточку игривей. С ней явно что-то произошло в последнее время, и очень не хотелось огорчать столь чудное создание вестью об упавшей пальме.

- Странно, что ты всем этим занимаешься. Секретарша бы его проводила ко мне, всё бы сделали.

- Нет, Светик, к нему нужен особый подход. Он ценный специалист, тот, что мне и нужен, а таких обычно проводят лично.

- Посмотрим тогда на вашего ценного работника – с едва заметной улыбкой сказала кадровичка. – Я с интересными людьми общаться люблю. Как, например, с тобой.

- Спасибо, Света, только мне показалось, что на моём собеседовании я тебе не понравился.

- Неправда, очень понравился. Пошли собеседовать.

- Ну раз ты так говоришь…

Мы вошли в кабинет с Анатолием, и не смотря на то, что я всеми силами старался держать себя непринуждённо, он чуть было не забился в судорогах от волнения, густо покраснев. Будто в первый раз видимся, ну ей богу, нельзя так эмоционировать! Куда исчезло спокойствие, сдержанность? Его подменили, я не знаю этого человека, так и хотелось сказать.

Света по-свойски начала свою работу, монотонным голосом прогоняя все вопросы из анкеты, делая пометки в своих бумагах и остервенело тряся ногой под столом. В этот раз я сидел к ней гораздо ближе, не напротив, и физически ощущал, насколько сильные волны вибрации расходились по помещению. Даже показалось, что ручка Толика, которую он предусмотрительно положил перед собой, покатится и полетит на пол, хотя за всё время беседы с ней ничего не произошло. Но опасения были.

Странно увидеть всю сцену, уже имевшую место, из зрительного зала, когда всё, что ты можешь сделать – освистать или аплодировать. Я тоже сидел так, в душе угрюмый и почти бессильный, но внешне источающий деланное веселье. И переживал не меньше, чем сейчас переживает Толик, отрывисто и кратко отвечающий на простые вопросы. Заметно, что с ним трудно работать, чтобы вывести на рассказ о себе и своём опыте приходится постоянно задавать дополнительные вопросы, отчего беседа не клеилась. Света заметно прибавила в силе вибрации, и стала всё чаще поглядывать на меня, словно прося о помощи. А я всё думал, ну зачем я решился на такой поступок? Далеко не каждому подойдёт тот путь, не у всех есть навыки выживания в этой агрессивной современности. Не всегда первоклассный инженер может заделаться опытным льстецом, интуитивно чувствующий людей и знающий, как понравиться собеседнику. Или в полной степени овладеть искусством убеждения. В конце концов, не все такие люди, как я, и нечему тут удивляться. Кто-то тратит последние деньги на сомнительную литературу, призванную обучить в кратчайшие сроки рассказывать о себе работодателю, а кто-то просто занимается своим делом, предлагая оценивать не коммуникативные навыки, а продукты своего труда. Я одновременно и злился на Толика, и жалел его.

Когда собеседование подошло к концу, я не медля сказал заветное «Вы приняты», и тут же повёл в свой кабинет, попутно зайдя к директору по эксплуатации с просьбой оборудовать ещё один стол с компьютером. Будет при мне, и ничего с ним не случится. А потом найдётся время поговорить по душам и расставить все точки над и. Всё-таки я хорошо умею убеждать людей, и с этим проблем не будет.

Глава 11

Я забыл рассказать, чем закончилась история с губернаторским ужином. Через два дня с нами связались, и попросили прислать всю проектную документацию по памятникам, а ещё через неделю заключили контракт, по которому мы обязались за солидную сумму установить монумент престарелому маэстро (тому самому, с ужина). Совпадение ли, но родом он из маленького городка той области, которая находилась под юрисдикцией губернатора, и именно там, среди небогатого населения, на фоне вконец разорившихся предприятий возник памятник заслуженному народному артисту, с подсветкой, из цельного гранита. Сумма контракта по документации была поистине запредельная, фирма же получила только двадцатую часть от неё, но и этого оказалось достаточно, чтобы я получил разовую премию в 50 тысяч и поощрения от совсем раздобревшего Георгия, который всё повторял «Ну я же говорил! Я редко ошибаюсь в людях».

На фоне такого успеха стал блекнуть голос совести, из колокольного звона превращаясь в слабеньких шум шутовских бубенцов, на которых быстро перестают обращать внимание. Забылось всё, когда после первой зарплаты у меня в кармане было столько денег, сколько я единовременно никогда не держал в руке. Это было похоже на сон, волшебное представление или любое другое проявление сюрреализма в нашей суровой бесцветной жизни. Подумать только, теперь я могу спокойно заплатить за квартиру, в продуктовом купить всю еду, которая мне понравится, да ещё останется кучу денег, с которыми не знаю что делать. Пойти в магазин и приодеться, а не ходить в пусть добротном, но достаточно староватом костюме, в котором мы с женой играли нашу импровизированную свадьбу. Даже все долги розданы, и на что тратить остаток, придумать сложно, настолько я отвык жить со свободными деньгами на кармане.

Приятели, как всегда, твердили об одном – обзавестись постоянной подругой, а ещё лучше жениться. Тогда сразу найдётся применение деньгам, и цели в жизни возникнут, и веселее стану. А что же вы все такие, женатые и с подругами, постоянно сбегаете на мужские посиделки, вместо того, чтобы провести время с родными? Всё равно не хватает чего-то? Ах, да, я ничего не понимаю, и скоро стану таким же, как вы. И никаких других вариантов нет. Да ну вас, ей богу!

- А может, тебе мужчины нравятся?

- Да пошёл ты в жопу!

И как я не старался, любая посиделка всегда заканчивалась этой темой, отчего портилось настроение. Наверное, подсознательно мне легко согласиться с их доводами, тоска иногда просто съедает заживо, но как подумаю, с кем можно сойтись, так сразу страшно становится. Ну кто? Воображули-секретарши с фирмы? Глупенькие девушки с ресепшна? Кадровичка? Вечно занятые барышни-менеджеры, которые в любом мужчине видят избавление от одиночества? Или тихие карьеристки, работающие от звонка до звонка и даже не помышляющие о каких-либо отношениях? Что ни вариант, то большущая проблема, и, будем справедливы, во мне самом. А если ещё точнее, в болезненной одержимостью сбежавшей женой. Она, её образ словно вычёркивал из моего обзора всякую женщину, и я видел в них лишь серьёзные недостатки, совершенно не замечая прелестей. Но эти поросята смеют подшучивать, будто я голубой, и моё равнодушие к противоположному полу есть влечение к своему. Идиоты, что с них взять.

А жена… Что она скажет теперь, когда увидит мой успех? В самых смелых фантазиях хотелось просто швырнуть ей эти деньги в лицо, и увидеть раскаяние во властных огненных глазах, как каются самые страшные грешники в час перед смертью, с таким же искренним пылом. Но потом жалел уже я от того, насколько низко и пошло я думал о той, кто ни на день не уходила из моих воспоминаний, и не преследовала меня в каждую минуту грусти.

Что бы я сказал ей, встреться мы случайно где-нибудь на улице? Не знаю. Наверное, просто бы дожидался её слов, реакции. В таком болезненном состоянии вообще лучше ничего не предпринимать, иначе можно натворить чего нехорошего. А то, знаете ли, застарелые обиды могут кровоточить сильнее свежих порезов. Так что начни я говорить, а она в своей фирменной манере хладнокровно-снисходительно меня слушать, лучшее, чем всё это закончится – руганью.

Приятели же говори следующее – нельзя зацикливаться на той, кто навсегда осталась в прошлом, иначе останешься там вместе с ней. Дельные слова, возразить нечего, и всё равно хотя бы на две минуты встретиться с бывшей, буквально перекинуться двумя фразами стало главным моим желанием. На которое даже не жалко потратить деньги, притом немалые.

В интернете можно найти кучу объявлений сыскных агентств, которые предлагают проверить свою половинку на верность, проследить, где проводит свой досуг благоверный глава большого семейства, уезжая в очередную внеплановую командировку не пойми куда, и даже попытаться найти сбежавшего партнёра. Естественно, суммы меньше пятизначных в ценниках не мелькали. Раз у меня есть такая возможность, то почему хотя бы в общих чертах не узнать о судьбе моей бывшей жены? Даже не для встречи, а просто так, получить официальный отчёт на бланке, где она, с кем она, как она. Можно даже добавить злорадное «счастлива ли?», но лучше не стоит, а то вдруг у неё правда всё хорошо…

Я не боюсь никакого морализаторства по вопросу этичности моего поступка, думайте что хотите, но звонок в контору я всё же сделал, и был приглашён вежливой секретаршей на встречу, вкратце рассказав о своей проблеме. В назначенный день меня приняли как важного гостя, приятный мужчина в дорогом костюме выслушал мою слёзную историю, подписали договор и взяли с меня достаточно внушительную сумму. А после неделю не было никаких вестей, а на мои звонки в офис всё та же вежливая секретарша сообщала, что мне обязательно перезвонят, но немного позже. Якобы пока нет никаких результатов, поиски продолжаются, и скоро всё будет.

Но в один прекрасный день мне на мейл пришло письмо, в котором были указаны данные моей жены: фактическое место проживания в том самом областном городе, откуда она родом, место работы (менеджер по продажам местного торгового центра), и даже выписку из паспорта с отсутствием печати на странице «семейное положение». У меня от волнения затряслись руки, когда я это читал, и весь последующий день прошёл в треволнениях и мучительных метаниях ехать – не ехать. Вот что ей сказать? Эгей, у меня есть деньги, возвращайся обратно? Или спросить «зачем ты это сделала», и услышать в ответ унизительную отповедь? Если раньше у меня не было никаких сомнений, то теперь их стало масса, не всё оказалось так однозначно на первый взгляд.

Былая подавленность вернулась, день казался серым, и даже медленный рассвет на тесных центральных улицах уже казался бледным, отстранённым. Он был не нужен моим душевным переживаниям, мешал их остроте и интенсивности. Лучше мрачная кухня с капающим краном, или ухоженный, но мёртвый и пустой двор с душевнонемыми людьми.

Тут может быть только одно спасение – взять с собой Толика, и засесть на дворовой лавочке, жалуясь друг другу на жизнь. Прямо как в тот раз, когда наши надтреснутые сердца бились созвучно, и от этого общение получалось спасительным. Клин клином, как говорят, чужие проблемы помогают забыть о своих.

Толик работал уже третий день, притом усердно и много, пришлось отдать ему практически всю свою бумажную работу, чтобы он не чувствовал себя некомфортно. Обычно я все недельные бумаги готовил дней пять, а тут управились всего за два. Возможности концентрироваться на одном деле и кропотливо его исполнять позавидовали бы многие, так что Толик был настоящей находкой. Ничего страшного, я натура мечтательная, могу часами с комфортом сидеть без дела, пусть трудится на здоровье. Для хорошего человека ничего не жалко, как говорят. Но было видно невооружённым глазом, что когда наступает время безделья или отсутствия каких-либо задач, Толик начинает натурально страдать. Пришлось объяснять про так называемый офисный распорядок, который абсолютно чётко делится на две половины – авральную работу и личное время, которое можно расходовать на общение, решение своих проблем или просто на развлечения. Так что лучше расслабиться в такие моменты, не к чему это напряжение. Но Толик просто не желал ничего понимать, и тогда уже я попытался вывести этого сложного человека на откровенный разговор (в который уже раз!).

- Ты меня чудаком считаешь, Серёжа, и, наверное, ты прав. Но сам посуди, рабочее время для работы, бездельничать меня ещё мать в детстве отучила, да и сейчас не даёт. А общаться… Я пробовал, и больше не хочу, а ты сделал неправильно, преуменьшив пошлость здешних обитателей. Да они словно дети, меряются, у кого игрушки дороже, кто тратит больше, и все друг друга тихо ненавидят за редким исключением. Работали бы – и всё было хорошо, каждый занимался своим делом и не смотрел на других. А тут вон как, времени свободного много, скучно, так каждый и пытается показать себя во всей красе, да не могут сделать это цивилизованно. Так что я бы лучше работал, чем бездельничал.

- Толя, общайся тогда со мной. Я прекрасно понимаю твоё негодование, меня тоже раздражают эти люди. Все эти секретарши стали со мной приветливы только тогда, когда узнали мою должность и примерную зарплату.

- Это пошло.

- Да, но я смирился, и оградил себя забором необходимости. То, что нужно делать, я делаю, взаимодействую и поддерживаю отношения с тем, с кем надо. Остальное меня никак не касается.

- А что может быть остальным, как ты говоришь? – Толик понемногу вовлекался в беседу, эмоционально заводился. – В гости ходить друг к другу, хвастаться плазменными телевизорами? Да с ними же и поговорить не о чем.

- Меня не один раз звали в этот дорогой ресторан, что на Арбате, но я отказывался. Так что никто не обязан терпеть лишения вне рабочей обстановки, ну а тут можно же взять себя в руки, и иногда с кем-нибудь перекинуться парой слов.

- Я в столовой попробовал это сделать, меня тут же стали спрашивать, почему это я заказал себе только первое и хлеб. Ты только представь себе! Ну какое им дело?

- Кто это был?

- Молодой парнишка из отдела снабжения.

- Сидоров – раздражаясь, процедил я. – Точно он, редиска. Но по одному обо всех нельзя же судить.

- А мне достаточно, наелся, больше не хочу.

- Ну ты как маленький, ей богу.

- И пусть.

Из окна пахнуло сыростью приближающегося дождя, немного остудив моё нарастающее раздражение. Что за упёртый человек, никак не совладаешь с его упрямством, таких даже люди наподобие Фроловны переломить не способны. Пора уже умыть руки и дать Толику быть самим собой. Не хочет – не надо, мне то какая разница, что о нём будут думать коллеги? Однако часть меня была несогласна с таким тезисом, ей хотелось во что бы то ни стало поддерживать завоёванный статус успешного человека, в котором безупречно всё, в том числе друзья, которых он устраивает на работу. А в идеале – даже соседи.

- Ладно, Толь, делай как знаешь, я не буду тебя ни в чём убеждать – с пониманием в глазах озвучил я ему, а сам уже просчитывал варианты, какими бы заданиями нагрузить мужчину, чтобы он был вынужден общаться со всеми по несколько раз в день.

- И ты меня прости, я по возможности постараюсь исправиться, если получится…

- Хорошо.

Мы устали объясняться друг с другом, и разом замолчали, вслушиваясь в потемневшую улицу. Вот-вот закапает, и, по-видимому, сильно, судя по разыгравшемуся ветру, да и голова быстро отозвалась на природу, отяжелев. Липкая, хваткая сонливость проникла в нас, и если с этим ничего не сделать, остаток дня может пройти в бесплодной дремоте.

- Пошли курить на крыльцо? – неожиданно бодро предложил Толик, уже набрасывая на себя куртку. – Я на дождь люблю смотреть, мне сразу легче становится.

- Оштрафуют, закон же уже давно принят.

- Да не страшно, теперь то зарплата есть.

Я искренне улыбнулся и не раздумывая пошёл с ним.

- И это не так опасно, как курить под дверью твоей мамы.

- О да! Там штрафом не отделаться.

К тому моменту, как мы добрались до крыльца, дождь уже забарабанил вовсю по окрестностям, промывая пыльные стены домов и белые коробки торчащих кондиционеров. То и дело брызги о сплошной стены капель попадали на ботинки, брюки, даже на лицо, принося с собой непередаваемое ощущение свежести и полного очищения, будто вся скверна уходит. А с ней смываются все переживания, даже напряжение бесследно исчезает. По моему мнению, лучшая терапия плохого настроения и депрессии, и чем сильнее льёт и ярче сверкает, тем эффективнее.

Сейчас самое время рассказать последние новости о жене и спросить совета, как же лучше поступить. Ехать? Что ей сказать, да и стоит ли затея того? Было как никогда стыдно откровенничать на такие темы, но и решать всё самому было трудно и тягостно. Пусть лучше Толик надо мной посмеётся, чем потом зло насмехнётся она.

- Обычно когда дождь, холодно. А тут вроде даже согревает. Ты не чувствуешь этого, Серёж?

- Нет, мне просто комфортно. Смотри, тут никого, пустая улица, все попрятались. На машины можно и не обращать внимания, их не так много. Ничего взгляд не держит, смотри куда хочешь.

- Людей не любишь – словно сделав вывод сказал Толик, при этом с многозначительной полуулыбкой.

- Не всех. Кого-то до сих пор люблю.

- Кого? Жену?

Я нервно кивнул.

- Всё никак не можешь её забыть?

- Хуже. Вернуть хочу.

- Это ты зря. Как ты потом будешь жить с этим, даже если возвратишь жену? Она раз сбежала, значит, может сделать так ещё, ей это ничего не стоит, ты уже убедился. А так в страхе жить, что вновь потеряешь… С ума можно сойти.

- Да я так с ума схожу, не знаю, для чего жить. Плохо мне, Толя… Не знаю, что делать. Вот узнал позавчера, где жена сейчас живёт, адрес, место работы, все дела. И теперь решиться не могу бросить всё и поехать.

- Ммм – он растянуто промычал, задумчиво окинув меня взглядом, и затих.

- Что, я всё неправильно сделал?

- Да не надо было ничего делать – сказал Толик будто не мне, а куда-то в пространство, и вытянул руку вперёд, кончиками пальцев ласково касаясь густой стены дождя.

- Так как быть?

- Никак, постарайся забыть об этом. Ты ей абсолютно точно не нужен, и возвращаться к тебе она не планирует, иначе бы хоть соломинку кинула, маленькую надежду и возможность контакта. К другому жена ушла, скорее всего. Или уже успела найти.

Было больно даже просто допустить такое предположение, не то что представить. Как я не пытался отгонять от себя подобные мысли, в целом, мне не казался такой вариант совсем уж невероятным, но услышать это от другого человека, да с такой холодной уверенностью… Практически сходу были сделаны выводы, ведь на взгляд Толика в этой ситуации всё очевидно. Но только, твою мать, не для меня! Они все просто ничего не знают о ней, о наших отношениях, потому и делают такие скороспелые выводы.

- Мне кажется, ты ошибаешься.

- А по-моему тут всё стандартно, сам посуди. Раз порвала так окончательно и бесповоротно, значит, нашла другого, с кем теперь будет строить свою жизнь. В никуда женщине уйти сложно, и уж тем более не в вашей ситуации. Она же не мучилась с тобой, ты её не избивал, значит, сбежала не спасаясь, а целенаправленно меняя вектор жизни.

- Замолчи! И без этого тошно.

- Не надо злиться, тем более ты сам попросил меня высказаться. У тебя сигарета истлела, дать ещё?

- Давай.

Дождь лил не переставая, и ручейки воды дошли даже до сухого асфальта под крыльцом, окрасив его в светло-серые оттенки, и вплотную подобравшись к нашим начищенным туфлям. Но ни я, ни мой спутник даже не думали уходить из комфортной среды, и эта молчаливая готовность стоять и вопреки всему курить, нарушая правила, была сродни заговору с тенденцией к рецидиву. Повторить перед постом полиции? Легко, если при этом каждый из нас получит возможность выговориться полностью. Вот так и рождаются традиции, какими бы глупыми они ни были. И я нисколько не злился на Толика за неприятные слова, честно. Ни капли!

- Ты ведь всё равно поедешь? – размеренный, спокойный тон собеседника расслаблял, успокаивал.

- Не знаю, правда. Я всё понимаю, от чего ты меня предостерегаешь, но это может быть сильнее. Неконтролируемо нахлынет ночью, и пару дней вообще нет покоя.

- Как ломка?

- Хуже. Ломку хоть можно ожидать, а это приходит внезапно. Остальное время только фон создаёт, не больше.

- Значит, тебе чаще надо быть на людях, общаться. Я как зарплату получу, к семье в деревню поеду, будем решать, что да как дальше. Можешь со мной, если хочешь.

- Большое спасибо, но там видно будет. Посмотрим.

Дождь ослаб, и беседа постепенно сошла на нет. Люди стали выходить из укрытий, и так же целеустремлённо-равнодушно поспешили по своим делам, опасливо раскрыв зонтики перед лёгкой моросью, такой, когда одна капля падает на голову раз в 5 секунд. Смешные… Я и при сильном дожде хожу без зонтика, привычка такая, и мокну с удовольствием. Потом, правда, с ушей течёт, одежда влажная будто жёстче становится, даже может натереть в нежных местах. Ну и что? Я всё равно люблю дождь, и это выше бытовых условностей.

Вот мы опять покурили там, где это делать нельзя, и вышли сухими из воды. Разумеется, никто и не думал делать замечания нашей скромной компании, потому что вид курящих в общественных местах всё ещё привычное зрелище, законы общество не исправили. Оттого и была какая-то особая радость, ребяческая, хотя курильщик то из меня никакой, так, покуриваю иногда.

В офис возвращаться было не так весело, атмосфера тут редко располагает к радости, начиная с безобразной слащавой улыбки секретарши, которая всё это время наблюдала за нами, а теперь чуть ли не заговорщески подмигивала, кончая запахом кожи и раздражающе пахучего кондиционера. И само по себе это, может, и не плохо по отдельности, но не когда выхолощенная обстановка разбавлена такими же выхолощенными без остатка людьми, больше похожими на безупречных манекенов, которые кичатся своими тряпками. Их шик – красивее одеться, вывалить перед собеседником целый ворох узнаваемых названий и этикеток, чтобы таким образом показать себя значимым. По их убеждениям всё можно купить, даже уважение у таких же почитателей дешёвого лоска, да и у остальных людей попроще, стоит только вести себя развязно и сорить деньгами, полученными ни за что.

Уже через несколько дней работы я заметил, что половина сотрудников родственники или друзья Георгия, а другая половина друзья друзей или родственники родственников Георгия. Со стороны брали только узких специалистов, потому и сложилась в коллективе такая органичная среда развращённых людей, не привыкших ценить труд, но ожидающих от жизни полного списка современных благ. И эта тунеядская идеология была возведена в абсолют, и даже считалась почётной, делая её носителя исключительным человеком. Но для меня это была натуральная кунсткамера с нравственными мутантами, выставленная за стеклянными дверьми офиса, на которую я обречён смотреть изо дня в день.

И на что я обрёк Толика…

- Скажи честно – тебе нравится здесь работать? - мы уже зашли в кабинет, и мне не терпелось окончательно расставить все точки над и.

- Здесь нет, а с тобой работать нравится.

- И уйти не хочется?

- Уйти… - он обречённо улыбнулся. – Куда?

- Спасибо, это я и хотел услышать.

- Да на здоровье, обращайся ещё!

- Я на самом деле серьёзно спрашивал, без шуток. Ведь это ответственность, я дёрнул тебя с поисков, привёл сюда…

- Ой, не начинай, меня так утомляет, когда ты заморачиваться начинаешь. Я безумно благодарен за всё, сейчас такой период в стране, что работа подойдёт любая. А так мне ничего не светило, ходил бы и дальше по собеседованиям, попадая на всяких сволочных работодателей. А специально для карьеры заводить знакомства, выискивать любую возможность, быть ушлым и прытким – я так не могу. Ты же, Серёжа, избавил меня от этих мучений, и даже если сейчас мне что-то не нравится в работе, это всё чепуха, смирюсь, перетерплю и выдержу. В конце концов, я же не с мошенниками работаю, а в честной фирме.

После пылкого монолога меня пробрала дрожь до костей. Как хорошо, Толик, что ты ничего не знаешь пока, да тебе и не нужно этого касаться. Делай отчёты, разбирайся с документами, и всё будет прекрасно. Оставь остальное мне, пусть моя совесть будет запятнана, а ты лишь только мной обманут. Лучше от этого будет всем, в первую очередь твоей семье. Спасибо за то, что ты есть, и извини, что вот так с тобой приходится поступать. Когда-нибудь мы будем говорить об этом с улыбкой.

Я рад, что взял тебя на работу. Но не мог знать, как печально и нелепо всё выйдет в итоге…

Глава 12

Никто не представлял, во что выльется тот самый поход на губернаторскую вечеринку. Никому из нас даже в голову не могло прийти, что вскоре чуть ли не во всех областях центрального округа страны начнётся бум строительства памятников. И все подрядные работы, благодаря удачному стечению обстоятельств, достанутся «Общественной мемориальной компании». И я, как катализатор и проводник этого процесса, получу повышение по службе.

Спустя всего месяц с открытия памятника народному певцу на меня вышли люди другого губернатора, потому что коллеги порекомендовали обратиться именно в нашу фирму (не знаю, кому говорить спасибо – главе субъекта или полпреду), и сделали предложение, от которого откажется только идиот – стать подрядчиком федеральной целевой программы поощрения гражданской активности «Лучший житель города». Сперва я не поверил своим ушам, дважды попросил повторить, чем вызвал тихое раздражение секретаря с другого конца провода, а потом просто безмолвно ликовал, слушая сухой мужской голос. Подумать только, я подал идею чиновникам для грандиозного распила, и ещё заработаю на этом кучу денег! Это фантастика! У Георгия щёки треснут от довольной улыбки, премию и Толику выпишу, всем будет замечательно. Но… Ни одной мысли, какой чудовищный поступок я совершил, и какие будут последствия. Ведь это верх цинизма, нужно просто считать всех людей за идиотов, тупых бессловесных баранов, предлагая им маразм под соусом пафоса и гражданского патриотизма. Живи законопослушно и тихо, за это тебе поставим памятник, будешь с гордостью ходить мимо него. Конечно, я не знал всех подробностей, скупой телефонный разговор не давал полного видения ситуации, но примерно представить, во что это выльется, можно было. И это мой самый мерзкий поступок в жизни. Если бы где-то за него давали смертную казнь, то сейчас, когда я пишу эти строки, я рванулся бы туда, и сдался на милость жестокого правосудия. А тогда успех заслонил собой всё.

На совещании неоправданно долго шло обсуждение новости, Георгий раз двадцать повторил, что мы не имеем права на ошибку, и облажаться равносильно увольнению с позорными записями в трудовой книжке, настолько важно фирме стать подрядчиком этой программы.

- Мы долго шли к этому – Георгий вышагивал по кабинету, непривычно нервный и возбуждённый. Он то и дело во врем речи начинал тереть руки, потом прятал за своей маленькой спиной, затем снова начинал, как неуверенный студент во время экзамена. – Вы все понимаете, что в наше время прибыльнее всего работать с государством, оно самый щедрый заказчик, которому нужен первоклассный сервис и лучшие условия. И вы должны всё это обеспечить! Мы не одни на рынке, есть другие компании, которые тоже рвутся на это поле, поэтому расслабляться нельзя ни на секунду! Теперь все отчёты сдаём в срок, документы и договоры – не позже дня, оговоренного с заказчиком. Теперь никакое разгильдяйство прощаться не будет, понятно? Опоздали на работу больше чем на час, строгий выговор каждому! Начальники отделов пусть соберут мне актуальную информацию по просроченным или невыполненным заданиям, сегодня не получу этих списков, можете попрощаться с премией и хорошим отношением с моей стороны. Всем всё понятно? Тогда все свободны, работайте, а Нарышкина попрошу остаться.

У меня не было оснований бояться чего-то, в конце концов, это мой успех дал фирме такую уникальную возможность. Но почему-то руки затряслись, грудь немного сдавило, и я в состоянии, близком к панике, не вылезал из своего стола, практически не шевелился, уставившись в невнятные записи в своём блокноте. Сотрудники спешно расходились, шурша бумагами, обдавая меня ароматами дорогих духов. Им было непривычно видеть такого Георгия, угрозы его пугали, но вместе с тем на лицах некоторых совершенно ясно читалось недовольство, что с них теперь будет повышенный спрос. Если бы кто-то посмел возмутиться, наверное, его бы уволили в ту же секунду, и все это почувствовали.

Вскоре в переговорной остались только мы с Георгием, лицом к лицу, он с улыбкой, а я настороженный. Не знаю почему, но его манеры и безупречный внешний вид пугали меня всё больше, потому что человека за всем этим я так и не увидел.

- Ты должен мне помочь, Серёжа – взволнованно начал Георгий. – У нас разброд и шатание в фирме, надо срочно принять меры, а один я не справлюсь.

- Да нет проблем, уверен, ситуация такая, что легко можно всё решить.

- Нет – он закричал, от чего я вздрогнул, чуть не смахнув со стола блокнот. – Они идиоты! Тут никто не хочет работать. Их надо контролировать, каждого, а у меня уже сил нет. Раньше времени не было влезать в это болото, а теперь мне от всех нужен конкретный результат, и ты мне в этом поможешь.

Странно, очень странно слышать такие речи от вице-президента компании. Это как расписка в собственном бессилии, признание поражения в момент, когда борьба то толком не началась. Интонации истерики пугали, отсутствие выдержки и самообладания у руководителя просто дезориентировали, а его паника наводила на самые неприятные мысли.

- И как я могу тебе помочь?

- Следи за тем, кто что делает, и докладывай мне.

- И ты думаешь, что именно так нужно действовать?

- Учить меня собрался?! – опять крик, и опять неожиданно. – Думаешь, теперь ты самый умный тут, раз тебе повезло?

- Я не это хотел сказать…

- Ничего не говори, просто делай. Следи, смотри, кто что будет про начальство говорить. Сразу мне сообщай. Кто бездельничает, кто недоволен. Я сразу с этими людьми разберусь.

- Это не решит проблемы…

- Помолчи, говорю же тебе! Тут никого тронуть нельзя, все родственники генерального. То, что мы уже зарабатываем, хватает на жизнь фирмы, так что почти никто не заинтересован в росте, всех и так всё устраивает, с нашими то зарплатами. А тут надо собраться и работать, да так, чтобы пот с ушей капал! Понимаешь?

У меня не осталось никаких сомнений, что я говорю с безумным. Или, по крайней мере, с человеком, у которого случаются временные помутнения рассудка. Я не врач, но тут налицо параноидальный бред. Или, что самое страшное, я просто не всё знаю о фирме.

- Давай подведём черту – спокойно, с расстановкой начал я. – Помочь фирме я могу, следя за всеми, и сообщая тебе о всяком случае, когда кто-то пренебрежительно говорит о тебе или о фирме, или не горит желанием работать? Я правильно тебя понял?

- Абсолютно!

- И больше на данном этапе с меня ничего не требуется?

- Да.

- Хорошо, я тебя понял. Могу идти?

- Можешь.

Не теряя времени, чтобы ненароком Георгий не задержал меня по другому поводу, я спешно покинул душную от напряжения переговорную, и укрылся в своём кабинете. Там, наткнувшись на удивлённый взгляд Толика, я слегка растерялся, и замешкал у двери.

- С тобой всё в порядке? – с тревогой спросил он.

- Да, просто устал что-то.

- Я тебе кое-что показать хочу.

Сходу было сложно вникнуть в те бумаги, которые разложил на столе мой коллега. Там были длинные таблицы цифр и какие-то сметы, мельком пробежав их, я по свойски посмотрел на Толика, и сказал, что он и сам знает, что с этим делать, мои советы здесь не нужны.

- Внимательнее посмотри на цифры. Здесь и здесь. Совершенно разные суммы. Это означает, что в расчётах грандиозная ошибка, и придётся переделывать всё отчёты за месяц. Пусть бухгалтерия всё это изучит, даст правильные цифры, а я поработаю над остальным.

- Толь, не надо.

- Сам сделаешь?

Вот он, нервозный и неприятный момент, который я уже столько времени предвкушал, но всё равно оказался не готов. Вопрос повис в воздухе, каждая секунда молчания раскаляла пол под моими ногами, и прервать это всё можно только вывалив всю правду без остатка, одним махом. А уж потом разбираться, разъяснять и убеждать Толика. Но что-то меня останавливало, такой поступок казался в корне опрометчивым, и надо было потянуть время, подготовить собеседника к правде, как-то разрядить обстановку, что ли…

- Нет, ничего никому не надо делать, там всё правильно – сказал я слегка дрогнувшим голосом, и окончательно потерял над собой контроль: руки заметно тряслись, в горле пересохло, дыхание перехватывало. И гадко становилось внутри больше всего оттого, что это заметно окружающим, каждый видит состояние, и может думать про меня всё что угодно.

- Как так? Хочешь сказать, тут мошенничают? Да ты только посмотри, цифры на два порядка выше.

- Знаю, так и должно быть. – переведя дух, я продолжил. – Это бизнес, Толик, при работе с государством приходится быть гибким, и соглашаться на те условия, какие нам предлагают. Чиновники хотят так, у них свой интерес, у нас свой – заработать. То, что ты сейчас увидел, естественно, конфиденциальная информация, разглашению не подлежит.

- То есть, ты всё знал с самого начала?

- Да, но…

- И ничего мне об этом не сказал?

- Нет, не сказал.

- Почему?

Всё шло отвратительно, он закипал всё больше, распаляясь от моих неуклюжих объяснений. Что ему сейчас сказать, чтобы он успокоился? Наверное, таких слов не существует, я натуральная мразь, которая изобличена самым постыдным образом. И думать, что я такой умный, а Толик дурак, ничего не поймёт, было вдвойне мерзко. Вот так вот, что посеешь, то и пожнёшь.

- Потому что не знал, как ты отреагируешь – решился ответить я.

- То есть, ты хочешь сказать, что хотел помочь мне, и обманом вовлёк в это мошенничество? Спасти меня думал? В благородство играл? Да как ты посмел так распорядиться мной!

- Толя, не кричи…

- Я честный человек! Мне не нужно этих грязных денег – он в порыве бешенства вытащил бумажник, не раздумывая вынул все купюры и швырнул их мне на стол. – Эти упыри страну убивают, и ты с ними. Позор! Знать тебя не хочу! Мерзавец.

Кричать что-то вдогонку не было смысла, Толик выскочил так быстро, будто за ним гнались спецслужбы, желая упечь на всю жизнь за инакомыслие. Я даже разозлиться толком не успел за все брошенные в лицо обвинения. Неблагодарная тварь, вознёс свою плебейскую гордость в ранг абсолюта, и считает себя правым во всём! Так я думал в ту секунду, закипая всё больше и больше (прям как Толик пару минут назад), и чувствуя себя обманутым, даже преданным. Раскаяние, сожаление – это всё пришло потом, когда жизнь меня уже окончательно разбила, но в эту секунду силы злиться на соседа были.

Буквально через минуту после произошедшего в кабинет опасливо заглянул сам Георгий, видимо, прибежавший на ругань. Ничуть не удивлюсь, если он начнёт требовать доклад по происшествию, со всеми подробностями, кто кому что сказал. Мерзко, мерзко, нет сил! Почему я всё ещё здесь?

- Что тут случилось? – строго спросил он, обращаясь даже больше в коридор, вослед беглецу, чем ко мне.

- Ему всё надоело, он хочет уйти.

- А что ему не нравится?

- Вы. И я. Мы все, и наш способ зарабатывать деньги. – после этой реплики Георгий замолчал, и принялся долго меня рассматривать, будто ожидая, что я продолжу и скажу что-то ещё. Но ответа не последовало, и он молча удалился, оставив меня наедине со своими переживаниями.

Хотя чего переживать? Куплю дорогих конфет, бутылку неприлично элитного чего-нибудь, верну деньги, которые Толик тут разбросал. И вручу всё Фроловне, этого будет достаточно для примирения, а если нет, значит, ничего поделать уже нельзя. Поразительно быстро вернулась способность думать холодно, отстранённо о таких вещах, которые совсем недавно нешуточно раздражали. Кто-то мне говорил, я уже не помню, что так умеют только сволочи и всякий сброд, а порядочный человек твёрд в своих убеждениях, какими бы абсурдными они ни были. Так ли это, судить, наверное, не мне, да и вспомнилось это так, к слову. Без всякого смысла.

Я психанул, закрылся в кабинете на ключ, достал засаленную пачку сигарет и стал курить одну за одной, специально не открыв окна. А дальше начался сеанс самоуничижения и жалоб на жизнь побелённому потолку, стенам, вселенной и самому себе. Откуда-то взялось злорадство, странная радость и упоение от того, что все мои страхи сбылись, и ничего предотвратить не получилось. Мол, сам всё знал, просто не хотел принимать всерьёз, вот и доигрался. Поделом. Я понял, что плачу только в тот момент, когда слеза оказалась на губах, солоноватая, как море в моём приёмном детстве, до того я погрузился в себя.

И как-то запоздало пришло понимание, что пепел с сигареты я стряхиваю в свой раскрытый блокнот, который каким-то чудом всё ещё не стал тлеть. А смог от третьего перекура не выветривается, создав небольшую туманность над потолком. Плевать? Да, ни к чему думать о таких пустяках, когда жизнь такое дерьмо. Ну или я пованиваю, отравляя окружающим воздух.

Помутнение рассудка прекратилось, я осознал, что надо взять себя в руки, затушить сигарету и проветрить комнату, пока не сработала противопожарная сигнализация. Если она тут есть, конечно, хотя должна быть. Да и вообще, как-то не культурно. Постучит кто в кабинет, я дверь открою, и кого-то заволокёт дымом. Господи, о чём я думаю!

Почему-то вспоминалась жена. Её номер, точный адрес и место работы были записаны чёрными чернилами на самой последней странице ежедневника, обведённые в рамочку. И так предательски захотелось вырвать листок и спалить к чертям, чтобы потом никогда уже об этом не жалеть. А то я и Шайдюкам пойду, заранее обрекая себя на оправдания и объяснения, так не хватало потом сломаться и сделать то же самое с женой. Бывшей женой. И… естественно я отмёл саму мысль сжечь последний мост. У меня больше ничего нет, кроме этих воспоминаний. И этот кратковременной, но тёплой дружбы с этим семейством. Остальные люди будто остались за стеклом, даже не смотря на искреннее желание многих из них подружиться со мной, но в их случаях была линия, которую невозможно пересечь.

Остро, неожиданно, и оттого ясно и беспощадно я осознал, что стремлюсь быть с тем людьми, кто меня отвергает. Их общество желанней всего, потому что остальные или стали жертвами моего очарования, либо просто для меня незначимы. Не знаю, смог я передать своим ломаным повествованием, что в жизни я человек достаточно обаятельный, и люди часто тянутся ко мне. Но именно этим и убивается интерес общения, я какой-то неправильный. Психология точнее ответит на вопрос, что именно не так. Может, дело в том, что за свою жизнь я не видел искренней бескорыстной родительской любви, опекуны не в счёт, они делали это больше из своих представлений о том, как принести пользу обществу, избавив хотя бы одного ребёнка от страданий. Да, они сделали для меня многое, да, они вложили мне в руки те возможности, которые я пытался реализовать в жизни. Но они меня не любили так, как Толик любит свою маму. До сих пор помню тот трепет, когда он входил в квартиру, боясь за её жизнь. Это непередаваемо, и невообразимо далеко от меня.

Лишённый понимания истинной любви принимает за неё отказ и последующие муки эгоизма. А всё потому, что они могут быть не слабее по интенсивности.

На часах было 12:01, скоро обед, но я собрался, выскочил из кабинета, даже не потрудившись закрыть за собой дверь, и рванул домой. Запоздало появилось желание догнать Толика, засесть на лавочке, и чётко, с расстановкой начать жаловаться на сволочной мир, и попытаться оправдать себя за то, что теряю в нём остатки человеческого лица.

Прости меня, Толик… Прости, жена… Простите все…

Глава 13

Перед дверью, в которую я так часто заходил с радостью, все мысли смешались в кашу, и чётко выстроенный план моей речи пропал. Я даже не мог вспомнить, что хотел сказать вначале, после того, как мне откроют дверь и уставятся с укором. Как и всегда, решимости на какой-то поступок мне хватало ровно настолько, чтобы вплотную подойти к исполнению замысла, а потом застыть в нерешительности. Ненавижу свой импульсивный характер! Наверное, из-за него меня стала презирать жена.

Я боялся, что внезапно кто-то из соседей выскочит из любой квартиры на этаже, и с подозрением начнут меня расспрашивать, не случилось ли чего, начав всё вымученным «здрасьте». Или что кто-то подойдет к глазку, и со злорадством станет следить за происходящим. Но почему-то я не подумал, что выйти могут из самой квартиры Шайдюков, учитывая, какая энергичная и деятельная Фроловна. Когда из-за двери зашелестели пакетом, моё сердце превратилось в сплошной пульсирующий камертон метущейся души, и за эти доли секунды никак не получалось определиться, ждать встречи или убежать на этаж выше. Мне одинаково не нравились оба варианта.

Но вскоре через дверь послышались удаляющиеся слегка шаркающие шаги, и я выдохнул. Представляю, как бы я потерялся, застигнутый врасплох, и мямлил. Тьфу! Лучше встретиться с Толиком, чем с самой хозяйкой, ведь с первым ещё как-то можно говорить, а вторая ох как скора на расправу. Переедет, как каток, и даже не поперхнётся.

И всё решилось из-за случайного события: кто-то стал спускаться с верхних этажей, а я, понуждаемый к любому действию, стиснув зубы требовательно надавил на звонок, подержав его некоторое время. Дурацкие соловьиные трели! А ведь раньше звонить не приходилось, двери никогда были не заперты, и я всегда мог входить даже без стука. Но сейчас… как говорил мне мой внутренний голос, я не имел на это морального права.

Возникла пауза. За дверью шептались, это было однозначно понятно, что не предвещало ничего хорошего. Это раззадорило мой непонятный инстинкт святотатца, который ради своих прихотей в состоянии рушить все мыслимые моральные нормы. Меня послали, а я всё равно стучусь в дверь, и буду это делать настойчиво, до победного, пусть даже мне в лицо полетит ушат помоев. Палец с азартом вновь опустился на пластиковый пятачок видавшего виды звонка, и пробыл на нём на пару секунд дольше, чем того требуют правила приличия. Мне уже нечего терять, пусть будет как будет.

Но опять тишина, и пробивающийся сквозь неё приглушённый недовольный говорок Фроловны. Она явно с кем-то спорила, наверное, убеждала подойти к двери, либо наоборот, отговаривала. Притом с каждой секундой он становился немного громче, пока я не стал различать конкретные обрывки фраз вроде «будет трезвонить», «…как есть», и ещё вроде что-то про гордость.

Вскоре всё стихло, а потом послышались уверенные шаги, и дверь с силой открылась, так резко, что я даже невольно вздрогнул. В проёме возникла хозяйка, с своим неизменно недовольным лицом.

- Зачем трезвонишь? – резко спросила она, что дало мне надежду на благоприятный исход всей этой беседы.

- Здравствуйте! Я подумал, что лучше дать о себе знать…

- Ты нахрена тут названиваешь?!

- Извиниться хочу – я ничуть не смутился от привычного напора пенсионерки, а молча, с достоинством вытащил пачку денег, всё до купюры зарплата Толика, которую он так картинно швырнул мне на стол. Фроловна сразу же сообразила, что надо слегка смягчиться для того, чтобы их получить обратно.

- Ну – нетерпеливо, но уже без тех уничтожающих интонаций воскликнула хозяйка.

- Вот, это зарплата вашего сына, он от неё легкомысленно отказался. Спешу вернуть.

- Давай мне сюда, я передам – и женщина потянулась к купюрам, даже сделав при этом шаг за порог квартиры, но мне пришлось отстраниться, настолько, насколько позволяла вежливость в такой ситуации, чтобы сразу не отдать морковку и не отправиться в вечное изгнание.

- Я хочу отдать Толику всё лично, и поговорить с ним. Тут же ещё и рабочие моменты…

- Он не будет с тобой говорить. Чего кобенишься? Давай.

- Если он выйдет со мной поговорить, то отдам.

И я твёрдо посмотрел в глаза Фроловны, демонстрируя свою решимость, но увидел там не злость или подозрение, а самую банальную нерешительность. Подумать только! Даже ей свойственно сомневаться и колебаться, с таким сверхимпульсивным характером. А всё деньги, деньги… , особенно когда они очень нужны. Я почувствовал себя значительно увереннее, и даже позволил себе такую наглость, как взяться за ручку двери и отворить её ещё дальше, что было принято без сопротивления. Все люди стараются адаптироваться и быть гибкими, когда на кону стоит выгода, и даже самые жёсткие тают пред очами выгододателя.

- Хорошо, зайди, он на кухне – чуть подавленно, но бодро сказала женщина. – Только долго его не мучь, он сам не свой.

- Да, конечно.

Привычно разувшись и поставив ботинки на пластиковую подставку для обуви, на самый верх, я неторопливо скинул пальто, переложив деньги из его внутреннего кармана в брюки, и так, чтобы это видела Фроловна. А потом неторопливо, даже слегка развязно направился на кухню, где, как ни странно, бледный Толик в открытую курил, выдувая дым в форточный проём.

- Ты зачем его пустила?! – заорал он, едва завидев меня. – Я же сказал, что не хочу с тобой разговаривать. Зачем ты пришёл?

- Поговорить с тобой.

- Нам не о чем с тобой говорить – поставил точку в разговоре Толик, выкинув окурок прямо в окно.

Но я не собирался так легко сдаваться, и раз уж получилось попасть в квартиру к Шайдюкам, надо этим пользоваться. Зарплатная пачка купюр сразу же оказалась на столе перед взъярившимся мужчиной, который, судя по его виду, был в состоянии запустить ею вслед за сигаретой.

- Это твоё, Толя, ты зря сорил деньгами.

- Ага, как же. Не надо мне ничего, забери это!

- Толя! – заорал уже я. – Тебе нужны деньги. Эти деньги ты заработал. Они твои. Возьми их и реши свои проблемы.

- Нет!

Как я обнаружил позднее, всё время нашего горячего диалога хозяйка недвижимо стояла позади меня, не проронив ни слова. Немой свидетель борьбы рассудка с совестью. И даже до конца было не понятно, к какой же стороне она больше склоняется, пока не послышался тихий злобный голос.

- Ты чего кобенишься, ирод? – старушка говорила сквозь зубы. – Бери деньги. – она оттеснила меня от стола, став аккурат напротив своего сына и лежащей пачки купюр. – Дубина, что за речи заладил! О семье своей подумай.

- Нет!!! – надрывно, на грани истерики заголосил Толик. – Нет, нет, нет, нет! Я не хочу быть такими как вы! Да вы любую пакость допустите, если вам заплатят за это! А ты, мать, не смей лезть ко мне со своими житейскими доводами, на себя сперва посмотри. Мигом кроткая стала, укротилась, когда речь о деньгах пошла, а в другое время тебя послушай, ты же главный поборник правды у нас. Что за лицемерие! Да я лучше голодным буду, чем так пресмыкаться, как вы. Забирай свои деньги.

- Дурак – Фроловна замахнулась на своё чадо рукой, но будто на полпути передумала, и остановилась. – Сама виновата, воспитала на свою голову. Я деньги возьму. – и она проворно схватила стопку банкнот со стола.

- Это грязные деньги, мама.

- И что, мне теперь не есть? В магазин не ходить, не тратить их? Да хрен тебе с капустой! Я такая, какая я есть, а когда надо, могу быть другой.

- За это я тебя ненавижу.

В который уже раз я становлюсь свидетелем разборок в этом семействе. Почему-то почти любое соприкосновение с ними заканчивается руганью домочадцев, пусть не всегда такой бурной. Как минимум ворчание, обмен колючими любезностями, чаще всего безответный, в сторону Толика. Как максимум – скандал.

- Ко мне относись как хочешь, скотина неблагодарная, но жизнь свою гробить ты не будешь. Мир так устроен, что к нему надо адаптироваться, а кто адаптироваться не умеет – погибает.

- Я не буду подстраиваться под подлости, и без них получалось нормально жить.

- Тьфу, дурень!

Мне было неуютно стоять и просто молчать, хотелось высказаться, быть понятым. Но в чистой кухне напряжение достигло такого накала, что уже посмей я хоть одним словом обнаружить себя тут, посреди скандала, вся ярость обрушилась бы на мою голову. Так что лучше пока не вмешиваться, пусть само как-нибудь утрясётся.

- Ты только и можешь, что орать и истерить! – вновь взорвался Толик. – Тебя весь подъезд ненавидит, а тебе всё равно! Так будь последовательна, чтобы не так противно было, делай то же самое, что и обычно делаешь со всеми – груби, хами и изображай из себя саму праведность. А сама деньги в халат суй пачками, и улыбайся когда надо. Ханжа.

- Да как ты смеешь, чиграш! С моё поживи, поймёшь, как трудно на свете жить…

- Они – мужчина с презрением показал пальцем на меня – они вообще всё готовы продавать, на всё соглашаться. Они ставят памятники и сразу их сносят, чтобы потом поставить ещё. Ты вообще не понимаешь, что в стране происходит? Они изолировали нас от всего мира, и творят здесь всё, что хотят. Воруют, грабят, а эти – опять на меня наставил Толик свой трясущийся палец – помогают им в этом.

- Я не виноват в том, что происходит в стране.

- А разве ты не способствуешь тому, чтобы это всё продолжалось?

- Я просто хочу выжить. Не я, так кто другой займёт это место.

- Вот видишь, тебе всё равно, лишь бы деньги платили. Стержня в вас нет, вы как мякиш, что вылепи, то и будет стоять.

- Толик – мне было тяжело вести спор по такому опасному и неудобному вопросу, как мораль, которая, как говорят, у каждого своя. – Не надо демагогии, будь практичнее. Тебе же жить, кормить семью. Ну скажи, где ещё ты сможешь нормально заработать? Экономика встала ещё год назад, мы в тотальном кризисе, и будет только хуже.

- Вы меня не слышите. Нет! И моя семья ни в чём упрекать не будет. По крайней мере, я не буду мучиться совестью, как вы. Мне больше нечего тут делать, поеду в деревню к своим.

Он стремительно встал, грубо отстранил меня от прохода, а спустя пару секунд зашуршал в коридоре. Фроловна замерла напротив стола, в той же самой позе, как и во время ругани.

- На что ты поедешь? У тебя же ни копейки – дрогнувшим голосом спросила она.

- Пешком пойду.

Грудь женщины затряслась, на глаза навернулись слёзы, и она столь же спешно пробежала в прихожую, схватила сына за рукав и стала причитать.

- Я не заставляю тебя вернуться на эту работу, вот, хоть деньги то возьми, детки маленькие, им жить ведь. – подступающие рыдания мешали связно говорить, всхлипы обрывали некоторые слова – Возьми, Толька! Один раз можно. Не мучь меня. Ради Христа прошу, возьми.

Мужчина замешкался, отложил куртку на шкаф, и в не зашнурованных начищенных ботинках чуть потоптался на месте, а потом заплакал в голос. Мать и дитя рыдали вместе, обнявшись крепко-крепко, будто им предстояло разъехаться на разные континенты и никогда не видеться.

- Прости меня, мама, но я правда должен уехать…

- Только возьми это с собой, это я тебе даю, не он. Любой грех на себя возьму, лишь бы у тебя всё было хорошо.

- Мама…

Настал и мой черёд заплакать от увиденного, ведь я не знал, каково это, заплакать в объятиях родного человека. Приёмные родители были со мной достаточно холодны, их книжная любовь долга ко мне мало выражалась эмоционально. Жена тоже была до ужаса хладнокровна. На первых свиданиях я долго не мог понять, нравлюсь ли ей, и даже удивлялся, когда на предложение о следующей встрече она отвечала да, так же бесцветно и блекло. Будто от безысходности. И так всё время нашей совместной жизни, за исключением пары моментов.

А тут родные люди, плачут вместе после грандиозного скандала с взаимными оскорблениями. Мне так сделать не с кем, я всеми покинут, осталось только подсматривать жизнь у других, и тихо плакать, умиляясь увиденной нежности. Но длилось это считанное мгновение, семья быстро опомнилась благодаря мне, чужаку, отравляющему их вновь обретённую идиллию.

- Ступай, Сергей, и больше нас не тревожь – выпроваживая, сказала Флоровна. – Спасибо что принёс деньги.

- До свидания – только и смог прошептать я, протянув на прощание руку Толику, особо не ожидая, что тот её пожмёт. Он встретил меня сверкающими глазами и твёрдой решимостью не примиряться. Прощайте, вы для меня очень много значили. Друзья…

… и когда я, наконец, оказался у себя на кухне, кран уже не капал, потому что совсем недавно его заменили на новую немецкую сантехнику, а беспорядка не было и в помине. Но плакал я так, как не плакал в самые худшие времена одиночества. Ветхий мир обрушился заново, такую цену пришлось заплатить за адаптацию в мире, где быть собой так трудно, а совесть просто мешает нормальной жизни. Можно же было просто жить обычной жизнью, не продавая себя по кускам безликому обману? Конторе, которая спекулирует памятью, возводя её в ранг обычного товара и разменной карты. Можно было, но я не нашёл сил противиться этому, и потому так мучаюсь. Слабый, презренный человечишка. Не удалась моя жизнь, она не стоило того, чтобы тратить время на её описание здесь. Простите меня все… Мне больше нечего сказать вам.