Адаптация Наследие Книга вторая: Дорога на ЮГ

Глава 1-2

Глава 1: Ржавчина и надежда

Часть 1: Прыжки в луже

Возвращение от дымящихся руин Кольской сверхглубокой заняло у нас несколько часов тяжелого хода по промерзшей, безжизненной тундре. Мы брели молча, оглушенные пережитым, пока впереди, в серой арктической мгле, не показался знакомый участок разбитой трассы. Именно здесь, прямо посреди асфальта, чернела та самая ртутная воронка портала, через которую мы надеялись перебросить себя обратно за океан, прямо на улицы Нью-Йорка.

Я сделал глубокий вдох, сжал кулаки, ожидая привычного запаха озона и пронизывающего холода перехода, и решительно шагнул прямо в центр аномалии. За мной, зажмурившись как перед прыжком с парашютом, прыгнул Сэм, следом шагнули майор Буров, Рауль и наш молодой боец Коля. Мы инстинктивно сгруппировались, готовые к пространственному рывку и бою на той стороне, но... абсолютно ничего не произошло.

Мы стояли по колено в вязкой, переливающейся жиже, которая больше не пульсировала ни красным, ни лазурным светом. Она просто противно чавкала под нашими тяжелыми армейскими ботинками. Сэм растерянно подпрыгнул, громко шлепнув подошвами, потом еще раз. Мы выглядели как кучка идиотов, как малые дети, самозабвенно и бессмысленно прыгающие в грязной весенней луже после дождя. Портал был мертв. Энергия иссякла.

— Матерь Божья, да она сдохла! — звенящую тишину разорвал счастливый, почти истеричный хохот Рауля. Мексиканец с трудом вытащил ноги из слизи, выбрался на сухой асфальт и упал на колени, воздев руки к бледному небу. — Никакой Америки! Никаких полетов через этот адский блендер! Слышишь, Кинг? Мы возвращаемся к моему уазику!

Мы действительно вернулись к машинам, оставленным в паре километров южнее в небольшой ложбине, скрытой от ветра. Зеленый УАЗик и массивный военный КамАЗ, груженный ящиками с патронами и огнеметами, стояли запорошенные легким снегом. Рауль подбежал к «козлику», буквально обнял его ледяное, поцарапанное крыло и ласково похлопал по капоту, словно извиняясь перед живым существом за то, что мы хотели его бросить.

Напряжение последних недель, державшее наши нервы натянутыми до предела, внезапно отступило. Мы разбили лагерь прямо на обочине между двух машин, растянув над головами кусок брезента от пронизывающего полярного ветра. Коля, проворный и хозяйственный, быстро соорудил костер из пустых деревянных ящиков из-под патронов. Огонь весело затрещал, отбрасывая теплые, по-настоящему живые блики на наши уставшие, измазанные сажей и запекшейся кровью лица.

Буров молча достал из кабины грузовика старую, потертую на сгибах бумажную карту автодорог России и бережно разложил ее на прогревающемся капоте УАЗика. Майор оперся тяжелыми руками о крылья машины и долго смотрел на сложную паутину красных и синих линий. Впервые за долгое время в его взгляде читалась не обреченность, а холодный, стратегический расчет.

— Значит так, орлы, — хрипло начал майор, обводя нас взглядом. — Порталы обнулились, легкого пути не будет. До Москвы по трассе «Кола» — без малого две тысячи километров. Маршрут: Мурманск, Мончегорск, Петрозаводск, Питер пройдем по объездной, потом Тверь и, наконец, столица. В нормальное время это два дня пути. Сейчас — это две тысячи километров через чистый ад.

— Мы не просто поедем, майор, — твердо сказал я, глядя на расстеленную карту. — Мы превратим этот КамАЗ и УАЗ в ядро будущего бронепоезда. Будем заходить в города на трассе. Мончегорск, Медвежьегорск, Лодейное Поле. Там остались живые люди, женщины, дети, которые прячутся по подвалам. Мы заберем всех, кого сможем, найдем припасы, топливо, запчасти. Соберем мощный караван. Если мир катится в бездну, мы проедем по ней на гусеницах и с огнеметами.

Буров криво, но искренне усмехнулся и кивнул. В этот момент Коля с заговорщицким видом вынырнул из глубины кузова КамАЗа, держа в руках пузатую стеклянную бутыль с мутной жидкостью. — Трофейная, товарищ майор! Настоящий самогон! Нашел под сиденьем у водилы грузовика, царство ему небесное, хороший был мужик, запасливый.

Мы пустили тяжелую бутыль по кругу. Жесткая жидкость обожгла горло жидким пламенем, вышибая слезу, но мгновенно разлилась по телу спасительным, успокаивающим теплом. Я выдохнул, утирая губы тыльной стороной ладони, и передал тару майору. — Слушай... мы прошли через такую мясорубку, спускались в скважину, а я до сих пор не знаю твоего имени. Только звание и фамилия. Как тебя зовут, майор?

Буров сделал солидный глоток, занюхал суровым сукном рукава бушлата и посмотрел на меня как-то по-новому, без привычного командирского льда в глазах. — Виктор, — просто ответил он. — Виктор Николаевич. А парня нашего, — он кивнул на смутившегося, раскрасневшегося солдата, — Колькой кличут. Сэм, Рауль, Джон, Виктор и Николай. Нас пятеро против целого мира, который сошел с ума. Отличный, я считаю, расклад.

Внезапно из темноты кузова раздался тихий, неуверенный звон металлических струн. Сэм, рывшийся в вещах экипажа грузовика в поисках сухпайков, спустился к костру, держа в руках старую, потертую акустическую гитару с выцветшей наклейкой ВДВ на деревянной деке. Бывший морпех уселся на пустую канистру и привычным, профессиональным жестом подстроил колок.

Пальцы американца пробежались по струнам, и над замерзшей карельской трассой поплыла тихая, щемящая мелодия кантри, которая странным образом идеально легла на суровый русский мороз. Коля подкинул дров, Рауль тихо отбивал ритм по колену, а Виктор молча курил свою папиросу, не отрывая взгляда от танцующего пламени.

В этот краткий миг весь глобальный кошмар, багровая Завеса, жуткие адаптанты и разрушенные до основания города просто перестали существовать. Небо над нами, казалось, очистилось. Пятеро совершенно разных мужчин сидели у костра на краю выжженного света, слушали гитару и улыбались. Нам предстояло пройти две тысячи километров, отбивать выживших у монстров и строить свой караван возмездия, но именно сейчас, этой ночью, мы просто дышали и знали, что мы — живы.

Часть 2: Холодный старт и первые километры

Последний аккорд старенькой гитары растаял в морозном воздухе, уступив место бесконечной арктической тишине. Сэм аккуратно, словно величайшую драгоценность, положил инструмент в чехол. Тяжелая стеклянная бутыль с мутным самогоном опустела, оставив после себя лишь тепло в желудке и странное чувство спокойствия, которого мы не испытывали с самого Нью-Йорка. Мы сидели еще минут двадцать, глядя, как догорают ящики, превращаясь в пульсирующие рубиновые угли. Никто не хотел разрушать этот хрупкий момент нормальности.

— Отбой, парни, — наконец прервал тишину Виктор, тяжело поднимаясь с канистры и разминая затекшую спину. — Дежурим по два часа. Первый — Сэм, затем Коля, Рауль, я замыкаю. Кинг, тебе нужен сон больше, чем кому-либо из нас, твои батарейки выжжены дотла. В машины. Завтра нам понадобятся все силы.

Сон в промерзших кабинах был тяжелым и рваным. Я свернулся клубком на жестком заднем сиденье УАЗика, натянув на себя пару колючих армейских одеял, пахнущих плесенью и оружейной смазкой. Сквозь заиндевевшие стекла пробивался тусклый свет полярной луны, окрашенный Завесой в болезненный багровый оттенок. В моих венах больше не было того пугающего лазурного огня, но на самом дне сознания я все еще чувствовал слабое, едва уловимое эхо — словно выключенный радиоприемник продолжал ловить статические помехи. Я провалился в тяжелую дремоту, в которой мне снились бесконечные, пустые дороги и лязг ржавого металла.

Утро ударило по нам безжалостным арктическим холодом. Небо над трассой «Кола» налилось цветом запекшейся крови и свинца. Виктор растолкал нас еще до рассвета. Наши дыхания вырывались изо рта густыми клубами белого пара, мгновенно оседая инеем на воротниках бушлатов. Коля лихорадочно разогревал на портативной горелке ледяные банки с тушенкой, а мы занялись подготовкой техники к марш-броску.

Рауль крутился вокруг своего обожаемого «козлика» с инструментами, словно заправский механик в боксах перед тяжелой гонкой. Он проверил топливные магистрали, прислушался к работе старенького дизеля, который неохотно, с тяжелым металлическим лязгом просыпался на морозе. Мексиканец задумчиво пинал колеса, прикидывая нагрузку на подвеску. — Как только доберемся до нормальных гаражей, я переварю ему всю раму, — бормотал Рауль, вытирая руки промасленной ветошью. — Усилим лонжероны, наварим листы рессор. Нам нужна броня на морду и борта, правильная развесовка, чтобы тяжесть металла не убила динамику. Этот малыш должен прошибать любую биомассу, как таран.

КамАЗ Виктора, выплюнув густое облако черного, едкого дыма, наконец-то поймал ровный ритм работы своих могучих цилиндров. Могучая машина дрожала от нетерпения, словно застоявшийся боевой слон. Мы распределили боекомплект: пару тубусов огнеметов «Шмель» закинули в багажник УАЗика, чтобы они были под рукой в любую секунду, остальной арсенал надежно закрепили в кузове грузовика.

Мы тронулись. КамАЗ шел первым, пробивая своими массивными колесами переметы колючего снега на разбитом асфальте. Рауль держал УАЗик строго в колее старшего брата, соблюдая дистанцию в тридцать метров. Сэм сидел на пассажирском сиденье рядом со мной, опустив боковое стекло ровно настолько, чтобы в щель пролезал ствол автомата. Я устроился сзади, не отрывая взгляда от серых обочин.

Трасса Р-21 «Кола» представляла собой жуткий, вымерший памятник паники первых дней катастрофы. Каждые несколько сотен метров нам приходилось сбрасывать скорость, огибая брошенные в спешке автомобили. Гражданские легковушки, микроавтобусы, покореженные фуры стояли в неестественных позах, слетев в кюветы или врезавшись друг в друга.

Двери многих машин были распахнуты настежь, как сломанные крылья. Вокруг валялись вмерзшие в лед чемоданы, разорванные пакеты с одеждой и детские игрушки, припорошенные снегом. В некоторых салонах мы видели темные, сгорбленные силуэты — люди, замерзшие насмерть или застигнутые врасплох тем, что выползло из тумана. Мы проезжали мимо них молча, стиснув зубы от бессильной злобы. Каждая брошенная машина была чьей-то оборванной жизнью.

Ландшафт вокруг давил своей чужеродностью. Низкие, скрюченные карельские сосны по обочинам были покрыты не обычным инеем, а тонким слоем серой, липкой паутины Роя. Она свисала с ветвей грязными лохмотьями, чуть подрагивая на ветру, словно живая. Фиолетовая дымка Завесы ползла по низинам, искажая перспективу и превращая каждый поворот в потенциальную ловушку.

На пятьдесят седьмом километре нашего пути мы встретили первое серьезное препятствие. Огромный бензовоз развернуло поперек дороги, наглухо перекрыв обе полосы. Но пугало не это. Вся цистерна и кабина тягача были густо опутаны плотными, пульсирующими жилами биомассы. Из-под колес грузовика расползалось маслянистое серое пятно органики, въевшееся прямо в асфальт.

Виктор резко ударил по тормозам, КамАЗ клюнул носом, останавливаясь в десятке метров от преграды. Рауль мгновенно вывернул руль, ставя УАЗик под углом, чтобы перекрыть возможный сектор обстрела с фланга. Мы выскочили из машин, беря бензовоз на прицел. Тишина была такой плотной, что в ушах звенело.

— Это инкубатор, — тихо процедил Сэм, не отрывая глаз от коллиматорного прицела. — Смотрите на кабину. Сквозь мутное, затянутое слизью лобовое стекло мы увидели, как внутри кабины мерно раздувается и опадает огромный, полупрозрачный кокон. Внутри него что-то медленно, мучительно ворочалось, издавая влажный, хлюпающий звук. Рой перерабатывал водителя, адаптируя его под свои нужды, прямо на наших глазах.

— Жги, — сухо скомандовал Виктор по рации. Коля, стоявший в кузове КамАЗа, не колебался ни секунды. Он вскинул на плечо длинный тубус «Шмеля», прицелился и нажал на спуск. С оглушительным, яростным ревом из ствола вырвалась струя термобарического огня. Кабина бензовоза мгновенно превратилась в ослепительный шар ревущего пламени. Кокон лопнул с мерзким визгом, который мгновенно потонул в гудении огня. Биомасса вспыхнула, как сухой порох, испаряясь и оставляя после себя лишь черный, жирный пепел.

Мы поспешно объехали пылающий остов по глубокому снегу обочины, чувствуя жар даже сквозь закрытые окна. Это было лишь первое предупреждение. Трасса не была пустой. Она была оккупирована.

— До Мончегорска сорок километров, — раздался в рации спокойный голос Виктора. — Смотрите в оба. Мы не просто едем мимо, мы ищем живых. Если этот город не превратился в сплошной улей, мы начнем собирать наш караван именно там.

Дорога продолжала виться между темными сопками. Мы вглядывались в горизонт, готовые к любой опасности, чувствуя, как с каждым пройденным километром наша решимость вырвать эту землю из лап Роя становится только крепче.

Часть 3: Ткач над Мончегорском

Оставшиеся сорок километров до Мончегорска мы преодолели в гнетущем, напряженном молчании. Пейзаж за окном постепенно менялся: бесконечные карельские леса расступались, уступая место мертвой, вымороженной индустриальной пустоши. Снег здесь был уже не белым, а грязно-серым, покрытым толстым слоем токсичной пыли и черного пепла. Вскоре на горизонте, прорезая свинцовое полярное небо, показались исполинские силуэты промышленного гиганта. Материнский завод возвышался над тундрой, как спящий железный бог, окруженный частоколом исполинских труб и градирен.

Мы сбросили скорость до минимума, КамАЗ Виктора полз буквально на холостых оборотах, чтобы рев тяжелого дизеля не разносился по вымершим улицам. Рауль вел наш УАЗик след в след. Мы въехали в городскую черту. Вопреки нашим худшим опасениям, адаптанты здесь не эволюционировали и не мутировали во что-то бронированное. Вдоль занесенных снегом теплотрасс и между серых панельных пятиэтажек бродили все те же бледные, дергающиеся твари с ртутными глазами и вертикально разорванными челюстями. Они были такими же, как в Лоухи. Настоящий ужас скрывался не в них.

Ужас захватил саму архитектуру города. Рой превратил градообразующее предприятие в свой главный узел. Виктор поднял кулак из окна КамАЗа, давая команду на остановку. Мы замерли на эстакаде, с которой открывался панорамный вид на территорию материнского завода. Майор заглушил двигатель, мы тихо выбрались из машин, вооружившись биноклями. Ветер доносил до нас тяжелый запах серы, старого металла и той самой тошнотворной, сладковатой гнили, которая всегда сопровождала Завесу.

Сначала я не понял, что именно не так с гигантскими заводскими трубами. Они казались слишком толстыми, их контуры смазывались в тумане. Но когда я настроил фокус бинокля, у меня перехватило дыхание. На трубах материнского завода мы увидели Ткача.

Это был настоящий живой кошмар, ломающий все представления о биологии. Его тело представляло собой колоссальную, пульсирующую и невероятно липкую сеть, которая плотно оплетала бетон и металл. Она была похожа на паутину, но в ней не было паука — сама эта сеть и была разумным существом, единым хищным организмом. Ткач вечно находился в движении, ни на секунду не замирая. Прямо на наших глазах он сплетал новые отростки-капилляры, жадно цепляясь за шершавые поверхности остывших доменных печей, протягивая длинные, склизкие нити, которые, казалось, сами по себе рыскали в воздухе, выискивая свежую добычу.

Сэм опустил бинокль и грязно выругался сквозь зубы. Сеть Ткача переливалась в тусклом свете Завесы зловещими, нездоровыми оттенками — от гнилостно-желтого, похожего на старый гной, до глубокого, мертвого тёмно-фиолетового цвета. Она дышала. Но самым страшным был звук. Даже на нашем расстоянии мы отчетливо слышали, как Ткач охотится. Его живая паутина, сокращаясь и выбрасывая новые нити-арканы, издавала частые, ритмичные щёлкающие звуки. Это было похоже на то, как будто в гигантском котле непрерывно варится попкорн — сухой, костяной треск, от которого по спине маршем пробегали мурашки. Каждое такое «щелканье» означало, что где-то внизу, в лабиринтах цехов, сеть нащупала жертву.

Мы стояли на эстакаде, завороженные и напуганные этим монументальным проявлением инопланетной инженерии. Ткач не просто ловил людей, он превращал весь завод в огромную ловушку, контролируя каждое здание. Огнеметы против такой площади были бесполезны — нам понадобились бы тонны напалма, чтобы просто очистить одну трубу.

— Обойдем, — тихо произнес Виктор, убирая бинокль в чехол на разгрузке. — Нам на эту фабрику смерти соваться незачем. Собираемся, парни. Едем в жилые кварталы, проверим уцелевшие укрытия и двигаем дальше.

Мы уже собирались вернуться к машинам, как вдруг тишину нарушил резкий, царапающий ухо звук. Старая армейская рация на плече Коли, настроенная на сканирование аварийных частот, внезапно зашипела белым шумом. Сквозь треск статики и щелканье Ткача пробился человеческий голос. Он был слабым, прерывистым, но это определенно была русская речь.

— ...прием... кто-нибудь слышит? Это диспетчерская третьего цеха... повторяю, мы заперты в подземном бункере под третьим прокатным... у нас двадцать человек, из них восемь детей... вентиляция забита этой дрянью... мы задыхаемся... если кто-то слышит... помогите... прием...

Рация снова захлебнулась статикой. Мы замерли, переглядываясь. Диспетчерская третьего цеха. Это означало, что нам придется спуститься прямо в логово Ткача, под те самые трубы, где пульсировала желто-фиолетовая сеть.

Я посмотрел на Бурова. Лицо майора превратилось в каменную маску, челюсти плотно сжались. Он перевел взгляд с рации на завод, откуда доносился мерный, щелкающий звук охотящейся паутины, а затем посмотрел на КамАЗ, в кузове которого лежали наши огнеметы.

— Ну что, майор? — я проверил затвор своего автомата, чувствуя, как внутри просыпается старая, знакомая адреналиновая злость. — Кажется, мы только что нашли первых пассажиров для нашего каравана.

Часть 4: Сквозь рухнувшую трубу

Виктор мгновенно сорвал с плеча Коли рацию, зажимая тангенту. Лицо майора было сосредоточенным, он понимал, что каждая секунда связи на вес золота. — Диспетчерская, ответьте! Это майор Буров. Мы на эстакаде над заводом. Слышим вас. Какая у вас обстановка? Прием. Динамик зашипел, выдав порцию треска, но затем голос пробился снова, уже чуть более отчетливо. Диспетчер говорил сбивчиво, на фоне слышался плач детей и приглушенный гул вентиляторов. — Слава богу... Буров, слушайте... Мы заперты в подземном бункере ГО под третьим прокатным цехом. У нас тут настоящая крепость. Толстенные бетонные стены, гермодвери. Пищи и сухпайков на складах хватит на месяцы, воды полно, места на роту солдат. Мы оборудовали тут отличное убежище сразу, как только небо стало фиолетовым. Но мы в ловушке.

Голос в рации дрогнул, когда речь зашла о том, что творится наверху. — Этот... Ткач. Он появился дней десять назад. Просто наполз откуда-то со стороны плавилен и оплел весь третий цех. Он перекрыл нам все выходы, затянул бронедвери своей дрянью, а теперь его масса забивает шахты вентиляции. Мы задыхаемся. Но слушайте внимательно, майор! — голос диспетчера сорвался на отчаянный крик. — Пробирайтесь максимально аккуратно! Ни в коем случае не касайтесь его паутины! Любое касание спровоцирует атаку. Ей плевать, живое это или нет. Брошенный камень, кусок арматуры или человек — как только вы заденете нить, вся эта масса среагирует на вибрацию и сожрется вас заживо. Прием.

Связь окончательно оборвалась, оставив нас наедине с шипением статики. Мы перевели взгляды на территорию комбината. Расстреливать эту колоссальную биомассу из автоматов было верхом идиотизма. Пули калибра 5.45 и 7.62 просто пройдут сквозь пульсирующую слизь или завязнут в ней, не причинив Ткачу никакого реального вреда. Тратить впустую драгоценные боеприпасы перед броском на Москву было не резонно. Этой инопланетной заразе нужен был старый добрый огонь.

— Делаем «коктейли Молотова», — скомандовал Виктор, разворачиваясь к КамАЗу. — Огнестрел против этой хрени бесполезен. Рауль, сливай бензин и соляру, мешай пятьдесят на пятьдесят для вязкости. Коля, тащи пустую тару. В кузове грузовика нашлась пара ящиков с пустыми водочными и пивными бутылками — эхо чьих-то прошлых, мирных посиделок. Рауль быстро соорудил из старой канистры воронку и начал разливать горючую смесь, пока мы с Сэмом рвали старые замасленные тряпки на фитили. Через десять минут у нас в арсенале было полтора десятка примитивных, но смертоносных зажигательных бомб.

— Идем втроем, — Буров рассовывал бутылки по подсумкам разгрузки. — Я, Кинг и Сэм. Коля, Рауль — вы остаетесь на подстраховке. Держите движки прогретыми. Охраняете транспорт и контролируете наш отход. Если мы не вернемся через два часа... уезжайте. Рауль серьезно кивнул, передернув затвор своего автомата. Его обычная улыбка испарилась. — Мы никуда не уедем без вас, босс. Просто не станьте кормом для этого переростка.

Мы втроем двинулись вниз по заснеженному склону, обходя центральные ворота завода, которые были наглухо затянуты гнилостно-желтой паутиной. Нам нужен был обходной путь к третьему прокатному цеху. И мы его нашли. Около одного из соседних зданий мы увидели гигантскую заводскую трубу, выложенную из огнеупорного кирпича. Вероятно, во время первых пространственных сдвигов, когда опускалась Завеса, фундамент не выдержал. Труба рухнула, переломившись у основания, и ее колоссальный многотонный ствол пробил крышу третьего цеха, образовав пологий, темный тоннель, ведущий прямо в нутро здания.

Это был наш шанс проникнуть внутрь, минуя главные скопления паутины. Мы подошли к развороченному устью рухнувшей трубы. Внутри пахло старой сажей, ржавчиной и той самой сладковатой гнилью Ткача. Мы переглянулись. Сэм достал зажигалку, щелкнул крышкой, готовясь в любую секунду поджечь фитиль бутылки, которую держал в левой руке. Я поправил автомат на ремне и шагнул в темноту кирпичного цилиндра.

Спуск по трубе был испытанием для наших нервов. Мы шли гуськом, стараясь ступать максимально бесшумно. Подошвы скользили на пыли и льду. Чем глубже мы спускались в цех, тем отчетливее становился этот омерзительный звук. Щелк. Щелк. Хлюп. Звук лопающегося попкорна доносился со всех сторон. Ткач охотился.

Сквозь трещины в кирпичной кладке трубы внутрь проникал болезненный фиолетовый свет, и в этом полумраке мы увидели их. С потолка рухнувшей трубы, словно сталактиты, свисали тонкие, полупрозрачные нити живой сети. Они мерно раскачивались, переливаясь желто-фиолетовыми бликами. Нам приходилось изгибаться под немыслимыми углами, вжимаясь в холодный кирпич, лишь бы не задеть эти сенсоры. Любое неосторожное движение плечом, любое касание стволом автомата — и эта живая масса обрушится на нас.

Чтобы проверить слова диспетчера, Буров поднял с пола небольшой кусок отколовшегося кирпича и аккуратно бросил его вперед. Камень задел тонкую, едва заметную желтую нить. Реакция была мгновенной и пугающей. Сеть над нами судорожно дернулась. С мокрым, хлестким звуком от основного массива Ткача отделились три толстых пульсирующих отростка. Они с невероятной скоростью обвились вокруг упавшего кирпича, сдавили его и облили едкой, шипящей кислотой, растворяя камень в серую пену за пару секунд.

Холодный пот покатился по моей спине под бушлатом. Диспетчер был прав. Этому монстру не нужны были тепловизоры или глаза — он чувствовал малейшую вибрацию своей паутины. Затаив дыхание, переступая через нависающие волокна смерти, мы наконец добрались до конца кирпичного тоннеля и спрыгнули на ржавый металлический балкон внутри третьего цеха. Прямо под нами, на первом этаже, находились гермодвери бункера. Но путь к ним преграждал сплошной, пульсирующий ковер из переливающихся нитей, в котором замерли десятки бледных фигур адаптантов, охраняющих логово. Настало время огня.

Часть 5: Шаг в бездну и истерика на троих

Мы стояли на ржавом решетчатом балконе, нависающем над первым этажом третьего прокатного цеха. Внизу расстилалось настоящее море пульсирующей, гнилостно-желтой плоти Ткача. В мутном фиолетовом полумраке, пробивающемся сквозь разбитую крышу, мы видели контуры массивных гермодверей бункера. До них было не больше сорока метров по прямой, но каждый дюйм этого пространства был заминирован живыми нитями. Сэм перехватил автомат удобнее, я сжал в руке приготовленный «коктейль Молотова», чувствуя сквозь перчатку холодное стекло. Виктор Буров, шедший первым, жестом приказал нам спускаться по покореженной металлической лестнице.

Мы двигались медленнее, чем тени. Каждый шаг выверялся до миллиметра. Подошвы армейских ботинок осторожно опускались на бетонный пол, усыпанный строительным мусором и битым стеклом. Воздух здесь был густым, влажным и вонял так, словно мы оказались в желудке гигантского чудовища. Где-то в глубине цеха, среди остывших прокатных станов, Ткач продолжал свою вечную слепую охоту: щелк, щелк, хлюп. Звуки лопающегося попкорна эхом отражались от высоких сводов, заставляя нас вздрагивать при каждом шорохе.

Виктор шел впереди, плавно огибая толстые, свисающие с потолка канаты слизи. Он перешагнул через искореженную двутавровую балку и поставил ногу на, казалось бы, чистый участок пола. Но в этот самый момент, в тусклом свете Завесы, я заметил легкий, почти невидимый блик. Это была паутинка. Тончайшая, толщиной с рыболовную леску, абсолютно прозрачная нить, растянутая прямо над полом. Буров не заметил ее. Носок его тяжелого ботинка зацепил натянутую струну.

Реакция Ткача была поистине молниеносной. Тонкая нить мгновенно окрасилась в ядовито-желтый цвет, вспыхнув, словно оголенный нерв. С мокрым, хрустящим звуком она мгновенно утолщилась, обвивая лодыжку Виктора мертвой хваткой. Прежде чем майор успел хотя бы вскрикнуть, живой канат резко рванул его назад. Огромный, тяжелый мужчина рухнул на спину, выронив автомат, который с лязгом отлетел в сторону.

Ткач потащил Бурова по грязному бетону прямо в центр своей пульсирующей массы. Туда, где среди толстых, переплетенных жил уже начали формироваться вздутые мешки, наполненные едкой, шипящей кислотой. Эта тварь собиралась переварить его заживо. Буров отчаянно забил свободной ногой, пытаясь стряхнуть липкую дрянь, но хватка только усилилась. Его тащило прямо в пасть инопланетной бойни.

В последнюю секунду, проезжая спиной по строительному мусору, Виктор чудом успел вскинуть руку и намертво ухватиться за толстый, ржавый прут арматуры, торчавший из разрушенной несущей колонны. Рывок был такой силы, что мышцы на его шее вздулись буграми, а пальцы в кожаных перчатках побелели от напряжения. Живая лебедка Ткача продолжала тянуть, сжимая ногу майора как в тисках.

— Кинг! Сэм! — заорал Буров дурным, срывающимся голосом, его лицо побагровело от невероятного усилия. — Рубите эту дрянь! Она мне сейчас ногу оторвет вместе с суставом! Я долго не продержусь! Арматура под его пальцами предательски заскрипела, осыпая ржавчину ему на лицо. Еще секунда, и металл просто не выдержит, или же кости майора с хрустом покинут суставную сумку.

У Сэма сдали нервы. Забыв о правилах маскировки и экономии патронов, американец вскинул свою штурмовую винтовку и открыл шквальный огонь по натянутому канату. Гильзы звонко посыпались на бетон. — Motherfucker! Let him go, you piece of alien shit! — истошно орал бывший морпех на чистом английском, всаживая пулю за пулей в пульсирующую массу. Но свинец просто прошивал липкую плоть насквозь, оставляя небольшие отверстия, которые мгновенно затягивались желтой слизью. Это не работало.

Я действовал исключительно на инстинктах. Автомат повис на ремне. Левой рукой я сорвал с разгрузки зажигалку-Zippo, звонко откинул крышку и чиркнул колесиком. Искра поймала пропитанный бензином кусок тряпки, торчащий из горлышка бутылки. Фитиль ярко вспыхнул. Я сделал короткий замах, целясь не в саму нить, а туда, откуда она росла — в толстое, мерзко шевелящееся сплетение желтых труб возле стены.

Бутылка описала короткую дугу в фиолетовом полумраке цеха и с хрустальным звоном разбилась о бетон прямо в центре клубка. Смесь бензина и солярки мгновенно разлетелась во все стороны. В следующую долю секунды тьму разорвал ослепительный, ревущий шар оранжевого пламени. Тяжелое топливо намертво прилипло к плоти Ткача, заставляя её гореть яростно и жадно.

То, что произошло дальше, едва не лишило нас рассудка. Хлюпанье мгновенно прекратилось. Вместо него на нас обрушился звук такой чудовищной частоты, что кровь едва не брызнула из ушей. Это был пронзительный, визгливый ультразвуковой вопль сгорающей заживо нервной системы. Мы с Сэмом бросили оружие и инстинктивно рухнули на колени, изо всех сил зажимая уши ладонями и открыв рты, чтобы не лопнули барабанные перепонки.

Объятая огнем сеть судорожно дернулась, сократилась и, словно отдернув обожженную руку, мгновенно ослабила хватку. Толстый канат разжался. Буров, чьи силы были на исходе, отпустил арматуру и с тяжелым стуком рухнул спиной на груду битого кирпича, тяжело, со свистом втягивая воздух в легкие. Огненный шторм в десяти метрах от нас продолжал пожирать инопланетную биомассу, освещая цех адским, дергающимся светом.

Как только ультразвуковой визг перешел в глухое шипение плавящейся слизи, мы с Сэмом кинулись к майору. Буров лежал на спине, раскинув руки, его грудь ходила ходуном. Левая штанина на лодыжке была прожжена кислотой и покрыта желтой слизью, но нога была цела. Я схватил его за плечо, потряс, ожидая стонов боли или крепкого русского мата.

Майор медленно открыл глаза, посмотрел на нас с Сэмом, моргнул, стряхивая бетонную пыль с ресниц, и вдруг выдал совершенно ровным, идеальным тоном, без малейшего намека на свой тяжелый русский акцент: — Holy shit, boys... I almost shit myself. Секунду мы с американцем в шоке смотрели на Бурова, переваривая эту безупречную английскую фразу из уст сурового русского офицера. А затем напряжение, копившееся в нас все эти дни, прорвало плотину. Сэм хрюкнул, схватился за живот и заржал. Я сполз по стене рядом с Буровым, и из моей груди вырвался абсолютно дикий, неконтролируемый хохот. Майор посмотрел на нас, его суровое лицо дрогнуло, и он тоже затрясся от глубокого, раскатистого смеха.

Мы сидели в разрушенном цеху, в нескольких метрах от горящего инопланетного монстра, окруженные смертью, и ржали как сумасшедшие, вытирая выступающие на глазах слезы. Эхо нашего истеричного смеха летело под самые своды завода, заглушая треск огня. Мы были живы. И у нас еще была работа.

Часть 6: Эхо снаружи и путь к бронедвери

Наш истеричный, животный хохот всё еще метался под высокими сводами третьего прокатного цеха, многократно отражаясь от остывших печей и ржавых металлических конструкций. Мы сидели на грязном бетоне, среди битого кирпича и строительного мусора, не в силах остановиться. Адреналиновый отходняк накрыл нас с головой. Огненный шар в десяти метрах от нас постепенно опадал, превращая толстые пульсирующие канаты Ткача в черную, дурно пахнущую, пузырящуюся жижу. Запах сгоревшей инопланетной плоти был омерзителен — смесь паленой резины, тухлых яиц и жженого сахара, — но для нас в эту секунду он был слаще лучших французских духов. Это был запах нашей победы над смертью.

Внезапно сквозь треск догорающего бензина и наш непрекращающийся смех прорвался резкий, полный неподдельной тревоги голос, раздавшийся из портативной рации, пристегнутой к разгрузке Сэма. Динамик сухо щелкнул, выдав порцию белого шума, а затем завопил так громко, что мы невольно вздрогнули. — Сэм! Кинг! Майор! Ответьте, мать вашу! — голос Рауля срывался на фальцет, пропитанный паникой. — Вы там живы?! Прием! У нас тут снаружи локальный конец света! Что у вас происходит?! Прием!

Сэм, всё еще содрогаясь от приступов смеха и вытирая грязной перчаткой слезы, выступившие в уголках глаз, нащупал тангенту на плече. Бывший морпех нажал кнопку, попытался сделать серьезное лицо, но вместо нормального доклада выдал лишь сдавленный хрип, переходящий в очередное хрюканье. — Рауль... хррр... амиго... — Сэм задыхался, привалившись плечом к бетонной колонне. — Мы тут... мы тут, сука, чуть не сдохли только что! И, не выдержав, американец снова покатился со смеху, глядя на то, как Виктор Буров, суровый русский майор, всё еще сидит на полу с оторванной штаниной и глупо, счастливо улыбается во все тридцать два зуба.

На том конце эфира повисла тяжелая, озадаченная пауза. Рауль, сидевший сейчас за рулем УАЗика на морозе, явно пытался переварить услышанное. Из динамика доносилось лишь наше дружное, раскатистое ржание, многократно усиленное эхом пустого завода. — Вы там что, обкурились этой инопланетной дряни? — наконец выдала рация возмущенным голосом мексиканца. — Вы что, придурки?! Какого хера вы там ржете?! Мы тут с Колей чуть не поседели! Делом займитесь, идиоты!

Но, несмотря на гневную тираду, мы отчетливо услышали, как голос Рауля дрогнул, и сквозь радиопомехи прорвался его собственный, облегченный смешок. Поняв, что мы живы и даже в состоянии смеяться, напряжение отпустило и его. — Клянусь Девой Марией, я не знаю, что вы там внизу сделали, — продолжал Рауль, уже откровенно посмеиваясь вместе с нами в эфир, — но эта огромная желтая хренотень на трубах вдруг затряслась, как эпилептик на дискотеке! Вся эта паутина ходуном заходила! А потом она издала такой высокочастотный визг... Парни, я вам клянусь, звук был настолько мерзкий и жуткий, что можно было просто прямо в штаны обоссаться! У меня до сих пор зубы ноют. Коля вон вообще за пулемет схватился с перепугу. Больше так не делайте, прием!

— Принято, Рауль. Конец связи, — хрипло выдавил Буров, перехватывая рацию у Сэма.

Майор сделал глубокий вдох, стирая с лица остатки истеричной улыбки, и тяжело поднялся на ноги. Смех постепенно сошел на нет, уступая место суровой реальности. Виктор отряхнул уцелевшую штанину, поморщился, проверяя растянутые связки на левой ноге, и крепко выругался сквозь зубы. Инопланетная кислота успела прожечь ткань и оставить на его коже уродливый, красный химический ожог, но до кости не добралась. Жить будет. Ходить — тоже, хоть и прихрамывая.

— Всё, бойцы. Концерт окончен, антракт завершен, — голос Виктора снова обрел сталь и командирские нотки. — Заряжаем оружие. Собираем сопли в кулак и двигаем дальше. Там люди задыхаются, пока мы тут стендап устраиваем.

Я молча кивнул, подбирая свой автомат с грязного пола. Сэм, уже абсолютно серьезный и собранный, лязгнул затвором, досылая патрон в патронник штурмовой винтовки. Мы обернулись к центру цеха. Наш «коктейль Молотова» сделал свое дело. Огонь выжег солидную просеку в живом ковре Ткача. Желто-фиолетовая плоть съежилась, отступив к стенам и оставив после себя обугленную, дымящуюся проплешину прямо по курсу нашего движения. Путь к убежищу был относительно свободен.

Мы двинулись вперед, ступая по горячему, хрустящему от пепла бетону. Подошвы ботинок прилипали к остаткам сгоревшей слизи. Ткач больше не пытался нас атаковать — он, казалось, втянулся в себя, зализывая раны и боясь нового источника огня. Нити на стенах лишь слабо, судорожно подергивались, когда мы проходили мимо, но держались на безопасном расстоянии.

Вскоре мы оказались перед целью. Огромные, двухстворчатые гермодвери бункера гражданской обороны, выкрашенные в облупившийся суриково-красный цвет, возвышались перед нами как ворота в другой мир. Они были сделаны из толстейшей легированной стали, способной выдержать прямой удар авиабомбы. На правой створке виднелся массивный штурвал запирающего механизма.

Но была одна серьезная проблема. Весь периметр дверей, все щели и даже сам стальной штурвал были наглухо затянуты невероятно плотным, серым коконом из паутины Ткача. Эта часть биомассы не была похожа на тонкие нити-сенсоры, с которыми мы столкнулись ранее. Это была застывшая, окаменевшая органика, по прочности напоминающая кевлар или эпоксидную смолу. Ткач буквально запечатал людей внутри, перекрыв им кислород. И огнеметы здесь применять было нельзя — мы бы просто запекли выживших заживо внутри этой стальной духовки.

Буров подошел вплотную к запечатанной двери, провел рукой в перчатке по твердому, как камень, серому наросту и мрачно посмотрел на нас. — Приехали. Стучать бесполезно, — констатировал майор. — Нам нужно вскрыть эту скорлупу, не поджарив тех, кто по ту сторону. Идеи, инженеры?

Часть 7: Вскрытие консервной банки и слезы под пеплом

Мы потеряли около сорока минут, пытаясь решить проблему «в лоб». Сначала мы обшарили соседние подсобки в поисках какой-нибудь едкой промышленной химии. Нашли бочку с мощным растворителем, щедро полили им окаменевший кокон Ткача, но результат был нулевым — жидкость лишь зловонно зашипела, выпустив облако аммиачного пара, и стекла на пол, не оставив на инопланетном панцире ни царапины. Затем в ход пошла взрывчатка. Сэм установил на запирающий штурвал направленный заряд С-4 размером со спичечный коробок. Раздался оглушительный хлопок, цех заволокло пылью, но этот локальный подрыв лишь слегка опалил серую корку. Ткач вдалеке нервно задергался, а мы поняли, что мощный взрыв просто превратит людей внутри бункера в фарш от контузии.

Когда стандартные методы исчерпали себя, в наши уставшие головы пришла настоящая авантюра — безумная и отчаянная. Если мы не можем сломать дверь, пусть этот инопланетный ублюдок сам сделает всю грязную работу. Оглядев заваленный мусором цех, мы заметили тяжелую промышленную лебедку, снятую с мостового крана, и старый, покрытый слоем мазута сварочный аппарат. План созрел мгновенно: подманить огромный кусок Ткача прямо к стальным петлям гермодвери, заставив его сработать как гигантский кислотный резак.

Мы засучили рукава. Притащить тяжелое оборудование по битому кирпичу стоило нам немало пота. Пока я заводил портативный бензогенератор, Сэм и Виктор взялись за электроды. В фиолетовом полумраке цеха заплясали ослепительно-белые искры — мы намертво приварили станину лебедки к толстому стальному двутавру, торчащему из пола прямо напротив бункера. Затем мы размотали толстые стальные тросы в палец толщиной и накинули их на массивные петли запечатанной двери.

Но Ткач был слеп, ему нужна была приманка. Чтобы заставить его атаковать именно петли, мы соорудили из найденного тут же промышленного компрессора и кусков арматуры вибрирующий маяк. Мы намертво примотали этот импровизированный вибратор к тросам и дверной раме. Всё было готово. Мы взяли свободные, тяжелые концы тросов, размахнулись и швырнули их прямо в ближайшее скопление пульсирующей желтой плоти Ткача.

— Давай! — рявкнул Буров, и я повернул рубильник генератора на максимум.

Компрессор взревел, наполняя цех диким, зубодробительным жужжанием. Стальные тросы затряслись, забили по бетону, лебедка натужно заскрежетала, выбирая слабину. Реакция Ткача превзошла все наши ожидания. Глухая вибрация и лязг сработали для него как красная тряпка для быка. Из тьмы молниеносно выстрелили десятки толстых, гнилостно-желтых канатов. Они жадно вцепились в дергающиеся тросы и поползли прямо к источнику шума — к петлям гермодвери.

Чем сильнее жужжал компрессор и натягивалась лебедка, тем яростнее монстр впивался в металл. Ткач облепил дверные шарниры плотным пульсирующим комком и, пытаясь переварить «добычу», начал обильно заливать их своей шипящей, концентрированной кислотой. Цех наполнился густым, едким дымом. Толстая легированная сталь петель начала плавиться и пузыриться прямо на глазах, словно дешевый пластик.

Стены третьего прокатного цеха затряслись от невероятного напряжения. Лебедка тянула тросы на себя с силой в несколько тонн, а гигантская масса Ткача, сокращаясь, тянула дверь в противоположную сторону. Раздался оглушительный, леденящий душу металлический скрежет. Искореженный кислотой металл застонал. И в какой-то миг гермодверь, которая весила хрен знает сколько тонн, не выдержала.

С пушечным грохотом, разорвавшим барабанные перепонки, стальные петли лопнули. Гигантская бронированная плита сорвалась со своего места и, подброшенная натяжением тросов и силой инопланетных мышц, отлетела прямо в основную массу Ткача. Монстр мгновенно среагировал: он охватил рухнувшую на него стальную глыбу всеми доступными щупальцами, облепил ее со всех сторон и начал с чавканьем, жадно поглощать, полностью переключив на нее свое внимание.

Удар многотонной двери об пол поднял в воздух такое чудовищное количество многолетней цементной пыли, ржавчины и пепла, что видимость мгновенно упала до нуля. Мы инстинктивно рухнули на бетон, закрывая головы руками. Пыль забивала нос и горло, мы задыхались и кашляли, не видя в этой непроглядной серой пелене даже собственных рук, вытянутых вперед. Мы просто лежали и ждали.

Спустя несколько бесконечных минут тяжелая пыль начала медленно, словно нехотя, оседать. Сквозь грязное облако проступил темный, зияющий прямоугольник вскрытого бункера. Мы затаили дыхание. И вдруг из этой абсолютной черноты, прямо на край бетонного порога, аккуратно вышла маленькая фигурка.

Это была девочка лет пяти. Ее лицо было перемазано машинным маслом и сажей, но на этом темном фоне невероятно ярко горели огромные, распахнутые голубые-голубые глаза. Она стояла в клубах оседающей пыли, растерянно моргая, а ее крошечные пальчики изо всех сил, до побеления костяшек, сжимали старого, грязного плюшевого зайца с почти полностью оторванным левым ухом.

Оружие само выпало из рук Виктора Бурова и со звоном ударилось о бетон. Суровый майор, человек-скала, прошедший ад СГ-3, сорвался с места с такой молниеносной скоростью, что я даже не успел моргнуть. Он подлетел к девочке, упал перед ней на колени прямо в грязное крошево и бережно, словно она была сделана из тончайшего стекла, схватил ее на руки.

Он прижал малышку к своей широкой груди, уткнувшись лицом в ее пыльные волосы. — Как ты... как ты, дочка? — его голос дрогнул, сломался, и плечи майора судорожно затряслись. Железный Буров плакал. Слезы абсолютно чистого, неподдельного счастья текли по его грязным щекам, прокладывая светлые дорожки в копоти. Девочка обняла его за шею свободной ручкой, прижав к его плечу своего одноухого зайца.

Следом за ней из темноты бункера, щурясь от света, медленно, спотыкаясь и поддерживая друг друга, начали выходить остальные люди. Изможденные, бледные, но живые.

Я стоял, чувствуя, как в горле застрял огромный, колючий ком. Я перевел взгляд на Сэма. Американский морпех, прошедший Ирак и переживший падение Нью-Йорка, стоял, опустив автомат стволом вниз. По его щекам катились крупные, блестящие слезы. Он шмыгнул носом, посмотрел на меня своими мокрыми глазами и шлепнул грязной перчаткой по лицу.

— Господи, Джон, ты только посмотри на нас, — хрипло, срывающимся голосом произнес Сэм. — За какие-то жалкие пару часов мы превратились в кучку сопливых девчонок, которые только и могут, что реветь.

Сэм издал короткий, влажный смешок. Я посмотрел на него, на плачущего от радости Бурова с ребенком на руках, на выходящих из ада людей, и тоже прослезился. Мы засмеялись вместе с ним — искренне, сквозь слезы, стоя по колено в пепле разрушенного мира. Наш караван только что пополнился первыми спасенными душами. И этот путь определенно стоил того.

Глава 2: Стальной ковчег

Часть 1: Тихий отход и тепло очага

Эмоциональная разрядка длилась всего несколько секунд. Как только слёзы радости высохли на грязных щеках, инстинкты выживания снова взяли управление на себя. Из-за спин спасённых людей, осторожно переступая через искореженный порог бункера, показался коренастый, седой мужчина в засаленной синей спецовке. Это был тот самый диспетчер, с которым мы говорили по рации. Он нервно оглянулся на колоссальную желтую гору плоти Ткача, которая с омерзительным, влажным чавканьем и шипением кислоты прямо сейчас растворяла и пожирала многотонную гермодверь. Инопланетный монстр был полностью поглощен своей исполинской трапезой, но мы все понимали — это ненадолго.

— Майор, слушай сюда, — диспетчер схватил Бурова за рукав бушлата, его глаза лихорадочно блестели. — У нас максимум минут пятнадцать, ну двадцать, пока эта тварь не сожрет сталь и не поймет, что мы ушли. В бункере остались запасы. Много запасов! Мы стаскивали туда всё с заводских складов ещё до того, как эта паутина перекрыла выходы. Вода, консервы, армейские аптечки! Нам нельзя уходить пустыми, иначе эти люди просто сдохнут от голода на трассе!

Виктор мгновенно оценил ситуацию. Он отпустил маленькую девочку с плюшевым зайцем, передав её в руки бледной, изможденной женщины, видимо, её матери, и выхватил рацию. — Рауль, Коля, это Буров! Прием! — голос майора звучал хлестко, как выстрел. — У нас джекпот. Двадцать гражданских, из них восемь детей. Плюс гора провизии. Нам срочно нужна база для перевалочного пункта! Тепло и безопасная крыша над головой в радиусе километра от завода. Ищите что угодно — турбазу, особняк, коттедж. Эти люди истощены, они не выживут на морозе в открытом кузове. Выполнять!

Динамик сухо треснул, и сквозь статику прорвался сосредоточенный голос мексиканца: — Принял, босс! Тут в километре выше по трассе, на отшибе, я видел какой-то крутой кирпичный особняк за высоким забором. Видимо, местного начальства. Выдвигаемся с Колей на зачистку и прогрев. Дайте нам десять минут. Ждем вас там. Конец связи.

Мы развернулись к бункеру. Сэм, забыв про усталость, первым нырнул в спасительную темноту убежища. Следующие пятнадцать минут превратились в безумный, потный, адреналиновый конвейер. Мы таскали тяжеленные зеленые армейские ящики с сухпайками, картонные коробки с тушенкой, сгущенкой, крупами и массивные оранжевые аптечки АИ-4. Мы выстраивали живую цепь, передавая груз из рук в руки, стараясь не издавать ни звука. Ткач в тридцати метрах от нас продолжал скрежетать и хлюпать, переваривая легированную сталь, и каждое неосторожное падение ящика могло стоить нам всем жизни.

Эвакуация шла по жестким военным правилам: первыми мы отправили наверх, по скользкому кирпичному тоннелю рухнувшей трубы, детей. Я помогал им карабкаться по обломкам, подсаживая каждого, пока Сэм принимал их наверху. Затем пошли женщины, таща на себе самые легкие сумки с медикаментами. Следом — остальные мужчины, груженные так, что у них трещали позвоночники. Мы с Буровым замыкали колонну, неся два гигантских ящика с питьевой водой и оглядываясь на пульсирующую желтую бездну цеха. Когда мы выбрались на морозный арктический воздух, легкие обожгло холодом, но это был запах свободы.

Тем временем Рауль и Коля не теряли ни секунды. УАЗик, взревев своим старым, но невероятно тяговитым дизельным мотором, с разгону ударил кенгурятником в кованые железные ворота богатого кирпичного особняка, стоящего на опушке леса недалеко от комбината. Металл жалобно лязгнул, петли вырвало с мясом, и тяжелые створки рухнули в снег. Коля первым влетел в дом с автоматом наперевес, проверяя комнаты на наличие адаптантов. Чисто. Владельцы, судя по всему, сбежали в первые же часы катастрофы.

В центре огромной, роскошной гостиной стояла массивная кирпичная печь-камин. Коля, не жалея элитной мебели, топором расхреначил пару дорогих дубовых стульев и журнальный столик, щедро плеснул бензина и бросил спичку. Огонь радостно загудел в дымоходе. К моменту, когда наша измученная, перепачканная сажей процессия добралась до особняка, внутри уже начало разливаться спасительное тепло.

Мы заводили людей внутрь, рассаживая их прямо на коврах у разгорающегося камина. Дети жались к огню, вытягивая посиневшие от холода руки. Следом мы начали заносить спасенную провизию. Когда все коробки и ящики были составлены в углу гостиной, мы с парнями просто остолбенели. Диспетчер не преувеличивал. Перед нами лежала настоящая гора еды: десятки банок отборной говяжьей тушенки, брикеты с галетами, шоколад, сгущенное молоко, несколько ящиков с антибиотиками, бинтами, обезболивающими и даже пара бутылок дорогого коньяка, припрятанных хитрыми заводчанами. С таким арсеналом наш зарождающийся караван мог ехать до самой Москвы, не зная нужды.

И тут Коля, который отправился осматривать задний двор особняка, влетел в гостиную с глазами по пять копеек. — Товарищ майор! Парни! — закричал молодой солдат, срывая с головы шапку. — Там баня! Настоящая, бревенчатая баня на дровах! А рядом колодец не замерзший! Я уже дров наколол, печку затопил, камни греются! Воды натаскал!

Слово «баня» прозвучало в тишине комнаты как заклинание. Мы переглянулись. Месяцы в грязи, крови адаптантов, поте и инопланетном пепле. Мы забыли, каково это — чувствовать себя чистыми людьми. Буров моментально принял решение.

— Устанавливаем жесткий караул, — скомандовал Виктор. — Дежурим по двое на периметре с пулеметом и огнеметами. Остальные моются. Первыми идем мы — боевая группа. Нам нужно смыть с себя эту кислотную дрянь и пыль Ткача, чтобы не заразить гражданских. Даю по пятнадцать минут на брата. Затем — женщины и дети. Мужики с завода моются последними. Возражения есть? Возражений не было. Диспетчер только благодарно кивнул.

Это было не просто мытье. Это был настоящий ритуал экзорцизма. Мы по очереди заходили в жаркую, пахнущую нагретым деревом и березовыми вениками парилку. Я стянул с себя жесткий, стоящий колом от засохшей грязи бушлат, скинул термобелье. Горячая вода из деревянного ушата обжигала кожу, покрытую царапинами и синяками, смывая серый пепел Завесы, желтую слизь и черную копоть. Мы терли себя грубыми мочалками так, словно хотели содрать старую кожу и родиться заново. Сэм, сидя на деревянном полке, поливал себя кипятком и стонал от первобытного удовольствия, смывая кровь Нью-Йорка и пыль Карелии. Буров долго и тщательно промывал свой кислотный ожог на ноге, забинтовывая его чистой марлей из новых запасов.

Когда наша пятерка закончила, переодевшись во всё чистое, что удалось найти в шкафах богатого дома, мы заступили на посты вокруг особняка, сжимая в руках оружие. Теперь в баню пошли женщины и дети. Сквозь морозный воздух мы слышали, как плещется вода и как, впервые за много недель, кто-то из детей тихо, несмело засмеялся.

Я стоял у разбитых ворот, опираясь на капот остывающего УАЗика, и смотрел на фиолетовое небо. Мы спасли этих людей. Мы вырвали их из пасти живого кошмара. В животе приятно грела горячая тушенка, а тело дышало чистотой. Но я понимал главное: самое сложное только начинается. У нас есть двадцать три человека, куча припасов и всего две машины. Нам нужен был настоящий, тяжелый транспорт. Стальной ковчег, способный пробить лед и биомассу на пути в тысячу миль.

Часть 2: Проблема логистики и «штаны майора»

Эта ночь стала первым настоящим подарком от судьбы с момента начала Адаптации. Внутри огромного кирпичного особняка наконец-то установилось то самое забытое, уютное тепло, от которого клонило в сон сильнее, чем от самогона. Печь-камин в центре гостиной мерно гудела, пожирая обломки дорогой мебели. Восемь детей, чистые и накормленные сгущенкой с галетами, мирно спали вповалку на огромном ковре прямо перед огнем, накрывшись найденными в шкафах пушистыми пледами. Взрослые разбрелись по просторным спальням на втором этаже, и вскоре по дому поплыло тяжелое, сопение изможденных людей, которые впервые за долгое время почувствовали себя в безопасности.

Мы все переоделись в гражданское. Я нашел в гардеробе чей-то дорогой свитер крупной вязки и поношенные, но крепкие джинсы. На мгновение, если закрыть глаза и слушать только треск дров в камине, казалось, что всего этого кошмара за окном не существует. Что нет никакой Завесы, нет Роя, и мы просто приехали в гости к друзьям. Но реальность умела о себе напоминать. Стоило только выйти на балкон или приоткрыть окно, как ледяной ветер доносил со стороны завода отчетливое, сухое щелк-щелк-хлюп. Ткач на трубах продолжал свою работу, и этот звук вгрызался в мозг, не давая забыть, что мы — лишь случайные гости в мире, который нам больше не принадлежит.

Мы менялись на карауле строго каждые два часа. Благодаря этому к утру каждый из нашей пятерки умудрился по-настоящему выспаться. Пока мы дежурили и отдыхали, спасенные женщины не сидели сложа руки. Они устроили в прачечной на цокольном этаже целую фабрику по восстановлению нашего снаряжения. Нашу пропитанную соляркой и гарью форму постирали, высушили и, что самое главное, заштопали.

Утром, когда мы спустились на завтрак, на спинках кресел нас ждала аккуратно сложенная одежда. Больше всего досталось штанам Бурова. Та самая штанина, которую Ткач едва не оторвал вместе с ногой, была пришита намертво, но материала в цвет не нашлось. В итоге на самом видном месте — прямо на бедре и сзади — красовалась огромная заплатка из ярко-синей ткани, кажется, от чьей-то спортивной олимпийки. — Ну что, Виктор Николаевич, — Рауль первым не выдержал и прыснул, глядя на сурового майора, примеряющего обновку. — Теперь вы у нас не просто спецназ, а командир с изюминкой. Эта заплатка на жопе другого цвета — ваш новый тактический знак отличия. Враг умрет от смеха раньше, чем вы вскинете автомат. Буров только мрачно хмыкнул, проверяя прочность шва, но мы видели, как в уголках его глаз промелькнула тень улыбки. В этом мире даже такая мелочь, как заплатка, была признаком того, что мы еще люди.

Но время шуток закончилось, как только мы собрались за массивным дубовым столом в столовой, который теперь служил нам штабом. Перед нами стояла главная логистическая проблема. — Нас двадцать три человека, — Буров ткнул пальцем в карту. — У нас есть КамАЗ и УАЗ. В КамАЗе всё забито ящиками с БК и едой, а в УАЗик мы всех детей не впихнем. Вести людей на броне или в открытом кузове — значит привезти в Петрозаводск двадцать ледяных трупов. Нам нужен автобус. Или вахтовка. Что-то теплое, закрытое и проходимое.

Мы позвали в столовую Михалыча и еще двоих мужиков, которые работали на заводе водителями. — Мужики, — я посмотрел на них. — Где у вас тут автопарк? Нам нужна машина, которая потянет тридцать человек и не заглохнет в первом же сугробе. Желательно на полном приводе. Михалыч поскреб небритый подбородок, его глаза сощурились, вспоминая план промзоны. — Есть такое место, — медленно произнес он. — В транспортном цехе, это за вторым прокатным, стояли две «вахтовки» на базе Урала. Их только в прошлом году закупили для смен. Там кунги утепленные, автономные печки стоят, сиденья мягкие. Плюс, там же должен быть ПАЗик-вездеход, «Некст» на больших колесах. Если Ткач до них не добрался, это наш лучший вариант.

— Ткач туда не полезет, там открытая площадка, цепляться не за что, — добавил второй водитель. — Но есть проблема. Морозы стояли под сорок. Солярка в баках там летняя, сто процентов. Она уже не просто застыла, она в парафин превратилась. Завести их без прогрева и химии не получится.

Виктор посмотрел на меня и Рауля. — Кинг, Рауль, это по вашей части. Берете УАЗик, мужики покажут дорогу. Ваша задача — найти транспорт и любой ценой пригнать его сюда. Мы с Сэмом и Колей остаемся охранять дом и готовить людей к погрузке. Если найдете «Урал» — берите его, он надежнее. — Понял, босс, — Рауль уже накидывал куртку и проверял ключи в карманах. — Сделаем из этого «Урала» настоящий лимузин Апокалипсиса.

Я подхватил автомат и двинулся к выходу. На улице нас встретил серый, холодный рассвет. Завеса сегодня казалась особенно плотной. Мы запрыгнули в УАЗик, Михалыч сел назад, показывая направление. Мотор чихнул, выбросил облако дыма и потащил нас обратно в сторону комбината — туда, где среди ржавого железа ждал наш будущий «Стальной ковчег».

Часть 3: Ледяной дизель и четыре часа в промзоне

Наш дизельный УАЗик, тяжело рокоча и выбрасывая из выхлопной трубы сизый дым, медленно прогрызал колею в глубоком, нетронутом снегу транспортного цеха. В салоне было не продохнуть: я, Рауль, Михалыч и еще трое мужиков — Саня, Петрович и Димка — сидели плечом к плечу. Воздух был пропитан запахом старой солярки и холодного металла. Мужики сидели молча, сжимая в руках монтировки и тяжелые разводные ключи. Это было их единственное оружие, и по тому, как побелели их костяшки, я понимал: в бункер они больше не вернутся, они будут драться за свою жизнь до последнего.

Промзона встретила нас гробовой тишиной, от которой закладывало уши. На открытой площадке, занесенные снегом почти по лобовые стекла, стояли они — два мощных «Урала»-вахтовки с высокими кунгами, ПАЗик-вездеход «Некст» на огромных грязевых колесах и наше главное сокровище — трехосный КамАЗ-бензовоз. Михалыч, едва выскочив из УАЗа, сразу бросился к цистерне, постучал по борту и довольно крякнул: — Полная, мужики! Клянусь, она полная под завязку! Здесь «арктика», если повезет. Если заведем — до самой Москвы будем катить как короли.

Но завести эту замерзшую сталь оказалось задачей из разряда невыполнимых. Температура ночью упала так низко, что дизельное топливо в баках превратилось в густой, непрозрачный парафин. Мы первым делом рванули в бытовку механиков. Внутри всё замерло на дате начала катастрофы: кружки с недопитым чаем, чертежи на столах. Петрович обнаружил массивный оружейный сейф за фанерной перегородкой. Пара ударов тяжелой монтировкой, хруст металла — и дверца с лязгом распахнулась. Внутри стояли пять охотничьих ружей: две пятизарядки МР-155 и три классические вертикалки. Там же, на полках, теснились коробки с патронами — картечь, дробь, тяжелые пули «Полева». Я быстро раздал ружья мужикам, и они тут же начали азартно набивать магазины, чувствуя в руках настоящую силу.

В углу бытовки нашлись пять старых, закопченных паяльных ламп. Это был наш единственный шанс. Мы вывалились на мороз, и начались бесконечные, изнурительные четыре часа борьбы с ледяным дизелем. Рауль матерился так виртуозно, что, казалось, снег вокруг него должен был начать таять сам по себе. Мы раздували паяльные лампы до рева, подсовывали их под чугунные картеры двигателей, стараясь не подпалить резиновые шланги и проводку. Саня и Димка развели костер из обломков деревянных поддонов прямо на снегу, грели на нем ведра с водой и поливали топливные фильтры, пытаясь пробить парафиновые пробки.

Прошел первый час. Мы все продрогли до костей, несмотря на огонь ламп. Пальцы не слушались, металл обжигал кожу даже через перчатки. Рауль, с лицом черным от копоти и инеем на бровях, лежал на спине под Уралом, направляя пламя лампы на топливную магистраль. — Кинг, мать твою, держи лампу ровнее! — орал он из-под машины. — Если сейчас не прогреем форсунки, эта груда железа так и останется тут памятником! Мы по очереди бегали греться в наш УАЗик, который мы не глушили ни на минуту, постоянно подгазовывая, чтобы его собственный дизель не встал на таком холоде.

Шел второй час, затем третий. Мы были похожи на чертей в этом сером дыму и пламени ламп. Воздух над площадкой дрожал от жара, но солярка в баках огромных машин сопротивлялась, оставаясь густой массой. Мы проливали кипятком аппаратуру, чистили свечи накала, Рауль вручную качал топливо, обливаясь ледяной соляркой. И вот, когда пошел четвертый час нашего добровольного заточения в промзоне, Рауль вылез из-под «Урала», вытер грязные руки о снег и скомандовал: — Пробуем! Саня, прыскай «быстрый старт» прямо в воздуховод!

Дизель «Урала» натужно крякнул. Стартер крутил тяжело, с надрывным воем. Раз, другой. Из выхлопной трубы вылетело облако сизого, вонючего дыма. И вдруг, с характерным металлическим рыком, от которого содрогнулась вся площадка, многотонный грузовик ожил. Глухое, уверенное ворчание восьми цилиндров перекрыло свист ветра. Следом, один за другим, после долгих мучений с эфиром и прогревом, задымили ПАЗик и КамАЗ-бензовоз.

Но этот шум и запах тепла стали сигналом для тех, кто затаился в тенях цехов. — Внимание! Движение слева! — заорал Димка, вскидывая пятизарядку. Из-за угла склада, неуклюже переставляя вывернутые конечности, вывалилась целая толпа адаптантов — штук двадцать, не меньше. Они не бежали, они неслись к нам с какой-то механической скоростью, издавая утробное шипение. Рой почуял вибрацию работающих моторов.

— Мужики, к бою! Огонь! — скомандовал я, вскидывая автомат. Петрович и Саня в упор разрядили двухстволки по первой волне тварей. Грохот двенадцатого калибра в замкнутом пространстве между ангарами прозвучал как канонада. Снопы крупной картечи буквально перемалывали бледную плоть адаптантов, отбрасывая их назад и размазывая по серому снегу. Димка азартно палил из своей МР-155, всаживая патрон за патроном в дергающиеся фигуры. Охотничьи ружья в руках рабочих оказались невероятно эффективными — останавливающая сила пули 12 калибра заставляла тварей разлетаться в клочья.

— Всё, мужики, валим! В кабины! — перекрикивая грохот моторов и выстрелов, орал я. Техника, окутанная клубами дыма от четырехчасового прогрева, медленно начала движение, пробивая снежные переметы. Мы отходили, огрызаясь огнем из окон кабин. Михалыч запрыгнул в бензовоз, Рауль и Саня — в «Уралы», Димка и Петрович запрыгнули в ПАЗик и я один в УАЗик замыкая колону. Последним выстрелом Петрович снес голову адаптанту, который уже вцепился в зеркало вахтовки.

Наш малый караван, изрыгая черный дым и лязгая коробками передач, прорвался сквозь цепь тварей и вылетел на главную дорогу к особняку. Позади, в зеркалах, я видел десятки серых фигур, которые остались на пустой стоянке, провожая нас злобным шипением. У нас было золото этого мира — топливо. У нас был транспорт для всех двадцати трех человек. И, что самое важное, у нас были мужики, которые только что почувствовали вкус первой победы и поняли, что они больше не жертвы. Мы возвращались домой, чтобы начать настоящий марш на Москву.

Часть 4: Стальной ковчег

Когда наш разношерстный караван — два ревущих «Урала», ПАЗик-вездеход и тяжелый бензовоз — ввалился во двор особняка под прикрытием дизельного УАЗика, Буров и Сэм уже ждали на крыльце. Увидев эту колонну, затянутую сизым дизельным дымом, майор лишь одобрительно кивнул. Но отдыхать было некогда. Мы понимали: Ткач на заводе скоро закончит с дверью, и если мы не уйдем в ближайшие пару часов, он пойдет по нашему следу, ориентируясь на тепло работающих моторов.

— Так, мужики, слушай задачу! — Буров перекрывал голосом рокот дизелей. — У нас есть транспорт, есть топливо и есть люди. Теперь нам нужно сделать так, чтобы по дороге нас не вскрыли, как консервную банку. Рауль, ты старший по технической части. Кинг, ты на подхвате. У нас есть два часа на то, чтобы превратить эти гражданские машины в крепости на колесах.

Вместе с провизией из бункера мужики умудрились прихватить бесценную вещь — мощную промышленную газовую горелку с несколькими полными баллонами пропана и ящик электродов для сварочного аппарата, который мы забрали еще в цеху. Это и стало нашим главным инструментом.

Рауль сразу взял в оборот ПАЗик-вездеход. — Сюда пойдут женщины и дети, — командовал он, размахивая горелкой. — Значит, здесь должна быть максимальная защита! Мы принялись за работу. Коля и двое заводских мужиков таскали из гаража особняка и соседних построек всё, что могло послужить броней: листы толстого металла, уголки и даже стальные спинки от старых кроватей. Под дикий вой газовой горелки и шипение сварки мы начали наваривать на окна ПАЗика импровизированные решетки. Стекла закрывали мелкоячеистой сеткой-рабицей, чтобы адаптанты не могли разбить их и вломиться внутрь, но при этом оставался хоть какой-то обзор.

Особое внимание уделили «Уралам». Их кунги сами по себе были крепкими, но Рауль решил усилить их. Мы наварили дополнительные стальные полосы на дверные петли и установили мощные засовы изнутри. На крыше каждой вахтовки соорудили небольшие «гнезда» из листов стали и мешков с песком, которые натаскали с участка — это были позиции для стрелков. Теперь Сэм и Коля могли вести огонь сверху, находясь в относительной безопасности.

Пока мы варили металл, остальные грузили провизию. Это был настоящий муравейник. Те самые двадцать три человека, которых мы спасли, работали на пределе сил. Мужчины таскали тяжелые ящики с тушенкой и крупами, аккуратно штабелируя их вдоль бортов «Уралов» — это создавало дополнительный слой защиты от пуль и когтей. Женщины переносили медикаменты и теплую одежду в ПАЗик, обустраивая там спальные места для детей.

В один из «Уралов» загрузили ту самую промышленную газовую горелку и баллоны. — Это наше секретное оружие, — усмехнулся Рауль, закрепляя баллоны цепями. — Если эти твари облепят машину, мы устроим им филиал ада прямо на ходу.

Бензовоз тоже подвергся модернизации. Мы понимали, что это наша самая уязвимая и в то же время самая важная часть. Рауль приварил к кабине КамАЗа дополнительные листы железа, защищая радиатор и окна. По бокам цистерны мы закрепили стальные тросы и обрезки арматуры, превратив бензовоз в подобие ощетинившегося ежа, к которому было просто невозможно подступиться вплотную.

Буров лично проверял каждую машину. Он подошел к нашему дизельному УАЗику. — Это будет машина разведки, — сказал он. — Кинг, ты идешь первым. УАЗ легкий, маневренный, если что — проскочишь. За тобой «Уралы», в центре ПАЗик с людьми, бензовоз замыкает.

К полудню колонна была готова. Это уже не были просто грузовики с завода. Теперь это был ощетинившийся стволами охотничьих ружей и автоматов стальной кулак. На окнах — решетки, на бортах — наваренное железо, на крышах — боевые позиции. Мы выглядели как банда из безумного Макса, только вместо пустыни нас ждал ледяной ад Карелии.

Мужики из числа спасенных, те самые, что отбивались на заводе, теперь гордо сжимали свои охотничьи ружья, заняв позиции в кузовах и кабинах. В их глазах уже не было того парализующего страха — была холодная решимость. Мы смыли с себя грязь, мы набили желудки и, самое главное, мы создали свой стальной ковчег.

— По машинам! — раздалась команда Бурова, эхом отразившись от стен особняка. Моторы взревели в унисон, выбрасывая в морозный воздух клубы черного дыма. Мы выезжали на трассу. Впереди лежали сотни километров заснеженного шоссе, кишащего адаптантами, но теперь у нас были зубы. Тяжелые колеса «Уралов» подминали под себя наст, и наш стальной караван начал свой долгий путь на юг, оставляя позади горящие огни особняка и тени Мончегорска.

Часть 5: Радиоэфир призраков и Тень над трассой

Наш стальной караван, изрыгая густые клубы сизого дыма, медленно втянулся на обледенелую эстакаду южного выезда из Мончегорска. В кабине ПАЗика-вездехода стояла тяжелая тишина, нарушаемая только надрывным воем печки. За пять месяцев в этом аду мы с Сэмом научились понимать простые команды, но сейчас Михалыч, сидевший рядом со мной, буквально захлебывался словами в рацию, и по его лицу текли слезы, прокладывая дорожки в копоти.

— Виктор! Виктор! Слышишь меня?! — вопил он в гарнитуру. — «Железный пояс», Витя! Петрозаводск держится! Наши там! Слышишь? Армия!

Спустя мгновение рация в моей кабине щелкнула, и раздался голос Бурова. Его английский был тяжелым, как гусеницы танка: — King, listen... — его голос прервался. — Mikhailych found hope. South, Petrozavodsk. Our army... they hold the line. It is not a myth. We go there. Now!

Петрозаводск. Слово прозвучало как выстрел стартового пистолета. Михалыч повернулся ко мне, его лицо сияло. — Кинг, к своим! Домой! — крикнул он, и я понял его без перевода. Колонна рванула вперед, выходя на финишную прямую к выезду из города. Но город не хотел нас отпускать.

Оно вырвалось из-за руин автобазы с такой скоростью, что мир превратился в смазанное пятно. Это был Танк-Адаптант — колоссальный сгусток перекачанных мышц, ростом под три метра. Существо неслось наперерез, как живой снаряд.

— Contact! Front left! — заорал я в рацию, но было поздно.

Тварь с оглушительным скрежетом врезалась в бок нашего ПАЗика. Удар был такой мощи, что многотонную машину подбросило. Металл обшивки лопнул, впуская внутрь ледяной ветер. ПАЗик занесло, правые колеса беспомощно зависли над обрывом кювета. В салоне начался ад: крики женщин, звон разбитого стекла.

Виктор, шедший впереди на КамАЗе, мгновенно ударил по тормозам и начал сдавать назад, чтобы прикрыть нас. В этот момент его огромный грузовик поравнялся с нашим искореженным бортом. Виктор повернул голову и в упор, сквозь разбитое боковое окно ПАЗика, увидел её.

Ту самую маленькую девочку из бункера. Она сидела, вжавшись в кресло, прижимая к себе одноухого зайца. Её огромные голубые глаза были распахнуты, и в них застыл такой запредельный, чистый ужас, какой человек не должен видеть никогда. Она смотрела прямо на монстра, чьи когти уже рвали сталь двери в десяти сантиметрах от её головы.

В этот миг Виктор перестал быть командиром. В рации раздался не человеческий голос — это был рев раненого зверя. — Отойди от нее, сука! — взвыл Буров.

Он выжал газ, используя КамАЗ как многотонный молот. С диким грохотом «кенгурятник» грузовика впечатал тварь в борт ПАЗика, зажимая её в стальные тиски. Скрежет металла о кость монстра перекрыл все звуки. Виктор выскочил из кабины на ходу. В его руках была промышленная газовая горелка, вспыхнувшая яростным ревом пламени.

— Сэм! Огонь! Коля, лей! — орал Буров. Коля из люка своего «Урала» разрядил пятизарядку прямо в морду чудовища, вырывая куски хитина. А Виктор подошел вплотную. Столб бело-голубого огня из горелки ударил в грудь твари. Запах паленой плоти заполнил всё вокруг. Тварь визжала на ультразвуке, её когти заскрежетали по броне КамАЗа, оставляя глубокие борозды.

Виктор бил и жег, не отступая ни на шаг. Он видел страх в глазах девочки через стекло и в этот момент выжигал свою собственную боль. Он жег, пока тварь не начала оседать, превращаясь в дымящуюся груду мяса. Когда мутант с последним хрипом сорвался в снег кювета, Виктор стоял на краю дороги, тяжело дыша, а пламя горелки в его руке всё еще тихо шипело.

Он медленно повернулся к ПАЗику. Девочка всё еще смотрела на него через решетку. Буров подошел, протянул огромную руку и осторожно коснулся стекла пальцами. — Всё, маленькая... всё, — прошептал он, и его голос сломался.

Позже, на коротком перекуре на открытой трассе, Виктор сидел на подножке, глядя в серую пустоту. — Знаешь, Кинг, почему я её тогда так схватил у завода? — тихо спросил он меня. — Она на мою Машку похожа. Один в один. Те же глаза, те же кудряшки...

Он сжал кулаки так, что захрустели кости. — Я их в Москве потерял. В самый первый день. Мы к машине бежали, я только руку жены чувствовал... а потом — рывок. Туман стал черным. Я только крик её услышал... и всё. Пять месяцев я в этой тишине живу. И когда я увидел этот страх в глазах девчонки в окне... я понял, что если я её сейчас не спасу, то я умер еще тогда, в Москве.

Виктор поднялся, вытер глаза и посмотрел на юг. — Едем. Нельзя стоять.

Когда мы окончательно перестали видеть останки этой твари в зеркалах заднего вида, нас поглотило «Ничто». Трасса «Кола» перестала быть дорогой — она превратилась в узкий серый желоб, прорубленный в бесконечных стенах из абсолютной тьмы и ледяной пыли. Метель усилилась, превратившись в плотный, вибрирующий саван, который поглощал свет наших фар уже через десять метров.

В кабине ПАЗика повисла такая тяжелая тишина, что казалось, её можно потрогать руками. Сэм сидел сзади, прижав винтовку к коленям. Он не понимал русского, но он всё видел. Он видел ярость Бурова, видел дымящуюся тушу мутанта и теперь, как и я, чувствовал этот липкий, холодный страх, который всегда приходит после боя, когда адреналин выветривается, оставляя лишь пустоту.

Это было гнетущее состояние. Мы ехали в полном безмолвии, если не считать монотонного, надрывного гула дизельных двигателей. Этот звук стал нашим единственным доказательством того, что мы еще живы. Пять машин — крошечная светящаяся гусеница, ползущая по хребту замерзшего, мертвого чудовища.

Вокруг не было ничего. Никаких огней, ни единого проблеска цивилизации. Только остовы брошенных фур внезапно возникали в свете фар, как призраки прошлых жизней, и тут же исчезали в метели. Дорога петляла между сопками, и каждый поворот казался пастью, готовой захлопнуться. Темнота за окном казалась осязаемой, густой, как нефть. Я посмотрел на Сэма через зеркало. Он сидел неподвижно, глядя в окно, и я знал, о чем он думает. Пять месяцев в России. Пять месяцев борьбы за каждый вдох в стране, которая стала для него чужим, ледяным кладбищем. Для него и для меня эта пустота трассы была страшнее, чем Танк-Адаптант. Там враг был виден. Здесь врагом была сама Тьма.

Внутри автобуса люди сидели, прижавшись друг к другу. Дети больше не плакали — они просто молча смотрели в окна на пролетающий мимо мрак, словно маленькие старики, познавшие истину. Даже та маленькая девочка сидела неподвижно, прижав к себе зайца, и её голубые глаза отражали только тусклый свет приборной панели.

Часть 6: Кольцо веры и дыхание весны

Мы встали на ночевку в паре десятков километров от города, выбрав открытый пятачок на возвышенности, чтобы метель не занесла нас по самую крышу. Буров скомандовал «в кольцо». Тяжелые «Уралы», ПАЗик и бензовоз выстроились в плотный защитный периметр, бампер к бамперу, превратившись в импровизированную крепость посреди ледяного океана.

Двигатели не глушили — в этом мире заглохший мотор означал смертный приговор. Дизельное урчание пяти машин сливалось в единый, вибрирующий гул, который хоть немного заглушал завывание ветра снаружи. Чтобы согреться и приготовить скудный ужин, мужики вытащили старые стальные бочки, прорубили в них отверстия и разожгли костры прямо внутри кольца, в защищенном от ветра пространстве между бортами грузовиков.

Я сидел на подножке ПАЗика, глядя, как пляшут оранжевые языки пламени в бочке. Сэм и Джон стояли чуть поодаль, проверяя оружие. За пять месяцев они научились понимать главное без слов: по тому, как Виктор проверяет затворы, по тому, как Коля разливает горячий чай. Но сегодня в воздухе висело что-то новое.

Я смотрел на людей, которых мы вытащили из бункера. Двадцать три души. Женщины кутали детей в обрывки одеял, мужики грели ладони у огня. Глядя на них, я впервые по-настоящему почувствовал этот груз. Теперь это не просто «миссия по выживанию» двух наемников из Штатов и группы местных. Теперь мы — пастухи этого избитого, напуганного стада. Каждая их жизнь теперь висела на наших плечах, как пудовая гиря. Если мы совершим ошибку — эти дети никогда не увидят завтрашний рассвет.

Виктор подошел ко мне, протянул кружку с кипятком, в котором плавали иголки хвои. Его лицо в свете костра казалось высеченным из гранита. — Тяжело, Кинг? — негромко спросил он, присаживаясь рядом. Его английский был по-прежнему ломаным, но сейчас в нем было больше тепла. — Responsibility. Big weight. I know.

Я кивнул, глядя на ту самую девочку. Она спала в кабине, прижавшись к Михалычу. — Но знаешь, что меня радует, парень? — Виктор поднял голову и посмотрел в черное небо, где сквозь Завесу едва пробивались мутные пятна звезд. — Посмотри на снег. Он другой. Влажный.

Я присмотрелся. И правда, кусачий мороз, который выжигал легкие в Москве, сменился тяжелой, сырой прохладой. Зима, эта бесконечная ледяная пытка, наконец-то начинала сдавать свои позиции. Воздух пах не только гарью и соляркой, но и чем-то неуловимым — первым дыханием долгожданной весны.

— Еще один рывок, — Буров хлопнул меня по плечу. — Утром мы будем у Мончегорска. Если радио не врало, там военный кордон. Настоящий. С пушками, с бетонными дотами. Там мы передадим людей под защиту, а сами... сами выдохнем.

Мы дежурили по очереди. Я не мог уснуть, вслушиваясь в звуки ночи. Где-то там, за кольцом наших машин, в темноте всё еще слышался тихий, свистящий вой — Белый Хищник кружил рядом, прощупывая нашу оборону. Но огонь в бочках горел ярко, а мысль о том, что завтра этот кошмарный марафон может закончиться у ворот военного лагеря, давала силы держать глаза открытыми.

Мы были измотаны, напуганы и зажаты в тиски неизвестности, но этой ночью, в кольце старых советских машин, мы впервые за пять месяцев почувствовали: мы можем победить. Утро должно было принести нам спасение. Утро в Мончегорске.

Часть 6: Кольцо веры и дыхание весны

Мы съехали с основной трассы, когда темнота стала настолько плотной, что свет фар начал вязнуть в ней, как в молоке. Буров по рации отдал короткую, жесткую команду встать в «кольцо» на широком, продуваемом ветрами плато, где метель не смогла бы занести нас по самые крыши. Это была старая тактика Дикого Запада, перенесенная в реалии ледяного апокалипсиса.

Многотонные машины, тяжело рыча и лязгая коробками передач, начали выстраивать оборонительный периметр. Два тяжелых «Урала» встали борт к борту, замыкая полукруг, наш израненный ПАЗик втиснулся между ними, а трехосный КамАЗ-бензовоз и дизельный УАЗик перекрыли оставшиеся бреши. Мы превратились в ощетинившуюся сталью и решетками крепость посреди бесконечной белой пустоты. Двигатели мы не глушили. В этом новом мире заглушить мотор ночью означало добровольно подписать себе смертный приговор. Низкочастотный, вибрирующий гул пяти дизелей слился в единую монотонную песню, которая стала нашей колыбельной и нашим щитом.

Как только кольцо сомкнулось, мужики из числа спасенных заводчан спрыгнули в снег. Внутри нашего периметра, надежно укрытого от пронизывающего ветра стальными бортами грузовиков, они выкатили две старые металлические бочки, прорубили в них топором отверстия для тяги и разожгли костры. Огонь занялся неохотно, но вскоре весело загудел, пожирая обломки деревянных поддонов.

Я сидел на подножке ПАЗика, приоткрыв дверь салона, чтобы тепло от костра проникало внутрь. Оранжевые отсветы пламени плясали на грязном, исцарапанном металле машин и освещали лица людей. Двадцать три человека. Они сгрудились вокруг бочек, протягивая к огню закоченевшие руки в рваных перчатках. Женщины тихо переговаривались, укутывая спящих детей в найденные в особняке пледы. Я смотрел на ту самую маленькую девочку с голубыми глазами — она уснула прямо на руках у сурового Петровича, намертво вцепившись в своего одноухого плюшевого зайца.

Сэм стоял в нескольких метрах от меня, прислонившись спиной к теплому колесу «Урала». Он методично, с автоматизмом профессионала, протирал затвор своей винтовки промасленной ветошью. Он не понимал их языка, но его взгляд, устремленный на детей у костра, говорил больше любых слов.

Именно в этот момент, глядя на пляшущие искры, я в полной мере осознал, что именно мы сделали. Пять долгих месяцев мы с Сэмом пробивались сквозь этот ад. Пять месяцев мы были волками-одиночками, наемниками, чьей единственной целью было проснуться на следующее утро. Мы отвечали только за себя, за количество патронов в магазинах и за то, чтобы не заснуть на карауле. А теперь... теперь на наших плечах лежал груз, который был тяжелее бронежилета. Мы вырвали этих людей из бункера, мы дали им надежду, и теперь каждая из этих двадцати трех жизней зависела от наших решений. Если я усну за рулем, если Буров ошибется с маршрутом, если Сэм промахнется — эти дети никогда не станут взрослыми. Эта мысль давила на грудь свинцовой плитой, но странным образом она же давала силы, которых, казалось, уже не осталось.

Виктор подошел ко мне неслышно, словно тень. Он протянул мне металлическую кружку, от которой поднимался густой пар — заваренные в кипятке иголки хвои и остатки сахара. Майор присел рядом на корточки, глядя на огонь. В его суровом, покрытом шрамами и сажей лице сейчас не было той пугающей ярости, с которой он жег мутанта. Только смертельная усталость и что-то еще. Что-то теплое.

— Heavy burden, King, — негромко произнес Буров на своем рубленом английском, словно прочитав мои мысли. Он кивнул в сторону спящих людей. — But they alive. We make them alive.

Я молча кивнул, обхватив горячую кружку замерзшими пальцами, и сделал глоток. Хвойный отвар обжег горло, возвращая к реальности. И вдруг я почувствовал нечто странное. Я снял перчатку и подставил ладонь ночному воздуху.

Ветра почти не было. Но главное — изменился сам воздух. Пять месяцев мы дышали арктическими лезвиями, которые выжигали легкие и заставляли кровь стынуть в жилах. А сейчас... мороз отступил. Воздух стал тяжелым, влажным. Снежинки, падающие в свете костра, больше не были сухой ледяной крупой — они были крупными, липкими и таяли, едва коснувшись теплого металла машин. Запах солярки и гари смешался с едва уловимым, забытым ароматом сырой земли и талой воды.

Зима, эта бесконечная, безжалостная убийца, наконец-то сдавала свои позиции. Она ломалась прямо у нас на глазах. Это было первое дыхание весны — слабое, робкое, но невероятно реальное. Для нас это был не просто сезонный сдвиг. Это был символ того, что этот мертвый мир всё еще вращается, что природа жива, а значит, у нас есть шанс.

— Чувствуешь? — Буров улыбнулся краешком губ, полной грудью вдыхая этот влажный ночной воздух. — Весна идет, Кинг.

Он поднялся на ноги, похлопал меня по плечу так, что я едва не выронил кружку, и посмотрел в темноту, туда, где за горизонтом скрывалась наша цель. — Отдыхай, американец. Завтра будет долгий день. Если радио эфир и Михалыч нам не наврали, то утром мы выйдем прямо на крупный военный кордон Мончегорска. Там стоят регулярные части. Бетон, колючая проволока, тяжелые пушки и наши парни в форме. Утром мы передадим им людей. И тогда мы сможем выдохнуть.

Эта мысль грела лучше любого костра. Кордон Мончегорска. Настоящая армия. Безопасность. Мы дежурили по очереди, вслушиваясь в темноту, где всё еще изредка раздавался тихий свист невидимых хищников, так и не рискнувших сунуться к нашему огню. Но страха больше не было. В эту ночь, согретые теплом костров, спасенными жизнями за спиной и первым дыханием весны, мы точно знали: мы доедем. Утро принесет нам спасение.

Часть 7: Руины надежды и Мясорубка

Утро началось с тяжелого, серого рассвета. Метель улеглась, уступив место густому, влажному туману, который пах сыростью и близкой весной. Наш стальной караван, прогрев за ночь дизеля, медленно снялся с места. В кабине ПАЗика царило нервное, почти праздничное оживление. Женщины поправляли волосы, причесывали детей, Михалыч не выпускал из рук рацию, вслушиваясь в эфир. Мы ехали к военным. К своим. К закону, порядку и горячей еде.

Через час из тумана начали проступать очертания блокпостов. — Вижу бетон! Вижу ежи! — радостно заорал Михалыч, едва не выпрыгивая из кресла. — Кинг, мы доехали!

И мы действительно обрадовались. Я почувствовал, как напряжение, сковывавшее позвоночник пять месяцев, начало отпускать. Но чем ближе наши тяжелые грузовики подползали к кордону, тем сильнее эта радость сменялась холодным, липким оцепенением. Радостные крики в салоне автобуса стихли, сменившись мертвой тишиной.

То, что мы увидели, не было непреступной крепостью. Это было кладбище.

«Железный пояс» оказался прорван. Массивные бетонные доты были расколоты пополам, словно гнилые орехи, из них торчала искореженная арматура. Везде валялись мотки смятой, разорванной в клочья колючей проволоки. Два бронетранспортера и танк Т-72 стояли черными, выгоревшими остовами, их башни были сорваны с погонов чудовищной силой и валялись в десятках метров в стороне.

Но хуже всего было то, что покрывало землю. Это было настоящее море трупов, вмерзших в грязный, перемешанный с кровью и копотью снег. Сотни серых, разорванных тел адаптантов лежали вперемешку с людьми. Я видел зеленый пиксельный камуфляж, разорванные бронежилеты, брошенное, искореженное оружие, гильзы, устилавшие землю сплошным латунным ковром. Запах здесь стоял невыносимый — сладковатая вонь разложения, смешанная с железом и сгоревшей соляркой.

Из-за уцелевших мешков с песком на нас медленно, словно не веря своим глазам, поднялись стволы автоматов. Их было ничтожно мало. Вместо обещанной армады нас встречала горстка изможденных людей. Навстречу колонне, прихрамывая и опираясь на автомат как на трость, вышел высокий, худой как скелет офицер в грязном, прожженном бушлате. Половина его лица была замотана несвежим бинтом, сквозь который проступала сукровица. За ним стояло от силы человек пятьдесят, причем половина из них сидела на ящиках из-под патронов, перевязанные, покалеченные, с потухшими глазами.

Буров заглушил КамАЗ и спрыгнул на снег. Мы с Сэмом вышли следом, держа оружие стволами вниз.

Офицер остановился в пяти шагах от Виктора. Его воспаленные глаза ощупали наши бронированные фуры, ПАЗик, бензовоз. На его растрескавшихся губах мелькнула слабая, безумная улыбка. — Вы... вы подмога? — голос офицера был сорван, он сипел, как порванная струна. — Из штаба округа? Наконец-то...

Виктор снял шапку, обнажив потную голову, и тяжело посмотрел на офицера. — Нет, командир. Мы не подмога. Мы — гражданские, беженцы и пара наемников. Прорвались из Мончегорска. Мы думали... мы надеялись, что вы — наша подмога.

Улыбка сползла с лица офицера. Он закрыл глаза, покачнулся, словно из него выбили последние остатки воздуха, и глухо рассмеялся — страшно, надрывно, переходя на кашель. — Капитан Владимир Исаев, — представился он, протягивая Виктору дрожащую руку. — Командир... того, что осталось от третьего сводного батальона.

— Майор Буров. Что здесь произошло, Володя? — тихо спросил Виктор, обводя взглядом руины.

Сэм и я стояли рядом. Мы не понимали слов, но интонации капитана переводили весь ужас произошедшего лучше любого словаря. Владимир достал из кармана окурок, долго пытался зажечь спичку дрожащими руками, пока Виктор не поднес ему свою зажигалку-Zippo. Капитан глубоко затянулся.

— Две недели назад, — начал Владимир, глядя куда-то сквозь нас, в пустоту белой трассы. С каждым словом Буров тихо, вполголоса, переводил нам с Сэмом суть на английский. — Нас здесь был полный батальон. Пятьсот стволов. Броня, минометы, АГС-ы. Мы держали периметр мертво. А потом они пошли. Не стаями, как раньше. Это была волна. Сплошное серое цунами, сливающееся со снегом. Их были тысячи.

Владимир закашлялся, сплюнул на снег кровью и продолжил: — Сначала мы их косили. Артиллерия работала так, что стволы светились красным. Пулеметы захлебывались. Но им было плевать на потери. Они шли по телам своих же. А потом они пустили вперед «тараны» — живые бронемашины, сросшиеся с мутантами. Они пробили первую линию бетона. И когда они хлынули внутрь периметра... началась мясорубка.

Капитан закрыл глаза, и я увидел, как дернулась щека под его бинтом. — Оружие стало бесполезным. Дистанция — ноль. Мы дрались в траншеях, Буров. Врукопашную. Штыками, саперными лопатками, ножами... зубами, мать их! Они рвали моих пацанов на куски, а мы рубили их. Кровь стояла по щиколотку, снег растаял от жара тел. Мы отбились. Мы перебили их всех. Но из пятисот человек нас осталось пятьдесят три. Рация молчит две недели. Мы доедали последний сухпаек вчера утром.

Повисла тяжелая, звенящая тишина. Надежда на сытую, безопасную жизнь рассыпалась прахом у наших ног. В этот момент из ПАЗика начали осторожно выходить спасенные нами люди. Женщины, поддерживая детей, с ужасом смотрели на горы трупов вокруг.

Владимир перевел взгляд на детей, и его лицо внезапно смягчилось. Командирская выправка вернулась к нему сквозь боль. — Майор, — хрипло сказал он. — У нас под штабным блиндажом остался уцелевший бункер. Там работает генератор и тепло. Заводите туда женщин и детей немедленно, им нельзя смотреть на это. И еще... Буров. Если у вас в этих грузовиках есть хоть какая-то провизия... пусть ваши женщины приготовят еду. Умоляю. Мои парни умирают от истощения. Медикаментов нет, жгуты стираем по третьему кругу.

Виктор даже не раздумывал. Он развернулся к нашему каравану и рявкнул так, что эхо ударило по руинам дотов: — Рауль! Коля! Михалыч! Вскрывайте первый «Урал»! Тащите сюда все оранжевые ящики с медициной! Антибиотики, бинты, промедол — всё бойцам! Саня, тащи газовую горелку, ставьте котлы, распаковывайте тушенку и крупу! Накормить батальон! Быстро, мать вашу!

Наши мужики мгновенно бросились исполнять приказ. Спасенные нами женщины, забыв про страх, включились в работу, помогая раненым солдатам перевязывать раны свежими бинтами из наших запасов.

— Володя, — Виктор повернулся к капитану. — Пойдем в штаб. Нам нужно решить, как жить дальше. У нас есть солярка, у нас есть транспорт, у вас — оружие и опыт.

Владимир кивнул. Мы втроем — Буров, я и капитан Исаев — направились к полуразрушенному блиндажу, переступая через гильзы. Сэм остался на броне, прикрывая периметр. Спустившись в тускло освещенный подвал, Владимир тяжело рухнул на табурет перед картой, усыпанной окурками. Он впервые внимательно посмотрел на меня, заметив мою нездешнюю экипировку и патч на плече.

— А это кто с тобой, Буров? Форма не наша. Наемник из ЧВК? — спросил капитан, прищурившись.

Виктор тяжело вздохнул, снимая куртку. — Знакомься, Володя. Это Джон Кинг. Наверху, на пулемете, Сэм. А тот, что на кухню ушел это Рауль. Они из Америки.

Владимир замер. Он медленно опустил руки на стол, забыв про сигарету. Его глаза расширились от абсолютного, искреннего шока. — Из Америки? — переспросил он шепотом. — Сюда? Через полмира? Посреди этого апокалипсиса... Как?! И главное — зачем?! У вас там что, есть безопасные зоны? Ваши смогли удержать оборону?

Я понял слово «Америка» и уловил интонацию вопроса. Я посмотрел на Бурова, ожидая перевода. Виктор быстро и коротко перевел мне суть вопроса капитана.

Я горько усмехнулся, вспомнив горящие небоскребы Нью-Йорка, падающие вертолеты и те самые первые дни, когда наша страна просто перестала существовать. Я посмотрел прямо в уставшие глаза русского капитана и произнес на английском, вкладывая в слова всю ту боль, что мы пронесли через океан.

— Tell him, Victor, — тихо сказал я. — Tell him that New York burned to ashes in three days. The military is gone. The government is gone. Tell him it's even worse over there than it is here.

Буров посмотрел на меня, кивнул, и перевел Владимиру. — Джон говорит... что Нью-Йорк сгорел дотла за три дня. Армии нет. Правительства нет. Он говорит, Володя, что у них там... всё еще хуже, чем у нас здесь.

Капитан Исаев медленно откинулся на спинку стула. В слабом свете керосиновой лампы было видно, как рушится последняя иллюзия в его голове. Весь мир лежал в руинах. Бежать было некуда. — Значит, край географии прямо здесь, в этом блиндаже, — тихо резюмировал русский офицер. — Ну что ж. Раз бежать некуда — будем прорываться. Карты на стол, мужики. У нас есть транспорт, у нас есть люди. Пора планировать контрудар.

Часть 8: Цена солярки и стальные звери

Следующие три дня слились в один непрерывный, изматывающий марафон выживания, который, однако, впервые за долгое время имел смысл. Наш приезд буквально вытащил остатки третьего батальона с того света. Женщины из нашего каравана, забыв об усталости и страхе, организовали на нижнем уровне бункера настоящую полевую кухню. Запах горячей гречневой каши с тушенкой, разнесшийся по бетонным коридорам, творил чудеса — изможденные солдаты, которые еще вчера готовились умирать, ели со слезами на глазах.

Мы с Сэмом и Буровым не спали сутками. Медикаменты из оранжевых армейских аптечек пошли в дело: мы кололи антибиотики тем, у кого началось заражение крови от укусов и рваных ран, щедро тратили промедол, перевязывали культи чистыми бинтами. Рауль и Коля тем временем вместе с местными механиками латали пробитую броню дотов и восстанавливали поврежденные генераторы.

На третий вечер, когда большинство тяжелораненых пришло в себя, мы собрались в штабном блиндаже капитана Владимира Исаева. На столе лежала затертая карта Мурманской области и Карелии. Буров, хмуро глядя на капитана, перешел к главному.

— Володя, пора уходить, — жестко сказал Виктор, опираясь кулаками на стол. Я стоял рядом, слушая его тяжелую русскую речь и пытаясь уловить знакомые слова. — Вы тут как на острове посреди океана кислоты. Твари вернутся. Следующую волну эти пятьдесят человек не сдержат. У нас есть транспорт. Бросайте этот склеп. Пойдем с нами, на юг. В сторону Москвы. Там, где-то за Петрозаводском, всё еще есть шанс найти большую землю.

Капитан Исаев долго молчал. Он достал сигарету, прикурил от всё той же Zippo Бурова и выпустил дым в низкий бетонный потолок. Его лицо оставалось непреклонным.

— Нет, Витя. Мы остаемся, — голос Владимира был тихим, но в нем звучала сталь, которую невозможно перерубить. — Большая часть моих парней нетранспортабельна для такого марш-броска. Они не переживут тысячу километров тряски по промерзлой трассе. Да и куда идти? Вы сами сказали — Нью-Йорк сгорел, Москва молчит. Там, за периметром, нас сожрут еще быстрее. Здесь у нас бетон, пулеметы и могилы наших братьев. Мы присягу давали. Мы этот рубеж не сдадим, пока последний патрон не отстреляем.

Буров тяжело вздохнул, понимая, что спорить с фанатизмом обреченных бесполезно. Но тут в разговор вмешался высокий, крепко сбитый сержант со свежим шрамом через всю щеку. — Товарищ капитан, — хрипло начал он. — Разрешите сказать. Вы остаетесь, это ваш приказ. Но у майора там женщины и дети. Им нужно прикрытие. Нас тут пятеро — я и мои парни из разведвзвода. Мы целы, на ногах стоим крепко. Разрешите нам уйти с караваном. Мы доведем их до юга. И... разрешите взять технику из ангара.

Исаев посмотрел на сержанта тяжелым взглядом, затем перевел глаза на Бурова и, наконец, на меня с Сэмом. Он понимал, что мы — их единственный билет в жизнь для этих детей. — Добро, сержант, — кивнул капитан. — Забирайте два бронированных «Тигра». Они заправлены по минимуму, но башни целы, «Корды» на крышах рабочие, боекомплект полный. Но, майор... техника казенная. Баш на баш. Нашим генераторам нужна кровь, иначе мы замерзнем тут через неделю.

— Принято, Володя, — Буров ударили по рукам. — Тонна «арктики» из нашего КамАЗа. Сцедим прямо в ваши резервуары.

Утро отъезда было тяжелым. Наш караван выстроился у вскрытых ворот кордона. Теперь это был не просто конвой выживших. Это был ощетинившийся стволами армейский кулак. В голове и в хвосте колонны теперь рычали тяжелыми дизелями два темно-зеленых бронеавтомобиля ГАЗ-2330 «Тигр». На крышах за турелями крупнокалиберных пулеметов «Корд» стояли бойцы Исаева в зеленом пикселе, их лица были закрыты балаклавами. Пятеро свежих, опытных солдат, готовых рвать Рой на куски.

Михалыч и Рауль закончили перекачку топлива. Тонна драгоценной, прозрачной как слеза арктической солярки перетекла из нашей цистерны в баки подземного бункера. Это была цена нашей брони и нашей новой огневой мощи.

Мы с Джоном стояли у своего УАЗа. Капитан Исаев подошел к Бурову, они обнялись по-мужски, крепко, без лишних слов. Затем капитан подошел ко мне. Он не знал английского, я не знал русского. Он просто протянул мне руку в грязной тактической перчатке. Я пожал её. В его глазах я прочитал: «Береги их». В моих он прочитал: «Сделаю всё, что смогу».

— По машинам! — разорвал туман крик Бурова. Колонна дрогнула. «Тигры» рявкнули выхлопами, пробивая путь сквозь искореженный металл и мертвые тела, усеивающие выезд с кордона. Мы уходили на юг, оставляя позади Мончегорск и горстку обреченных солдат, которые предпочли умереть стоя на своем рубеже. Наш «Стальной ковчег» стал тяжелее, злее и смертоноснее. Впереди лежала трасса Р-21 и сотни километров белого ада.

Глава 3-4

Глава 3: Цена Пороха и Крови

Часть 1: Операция «Игла» (Группа Кинга на Кольской АЭС)

Атмосфера на заброшенной территории Кольской АЭС давила сильнее, чем бетонный саркофаг реактора. Здесь не было Роя в привычном понимании. Здесь царил Ткач. Его тончайшие, почти невидимые в фиолетовом полумраке Завесы нити опутывали корпуса, висели на проводах и уходили в сугробы. И самое страшное — они уходили под кожу адаптантам.

Мы с Сэмом и Раулем, в сопровождении сержанта и троих бойцов Исаева, пробирались к складу промышленных взрывчатых веществ. Языковой барьер с русскими разведчиками сейчас не мешал — нам не нужны были слова. Нужна была тишина. Мы двигались тенью, переступая через сплетения кабелей и замерзшие трупы сотрудников станции.

Проблема была в том, что Ткач через свои нити создал чудовищный симбиоз. Адаптанты-марионетки больше не полагались на свои примитивные чувства. Они стали глазами и ушами кукловода. Ткач видел тепло наших тел, слышал вибрацию наших шагов и чувствовал малейшее колебание воздуха в своих сетях.

Мы нашли склад. Тяжелая гермодверь поддалась лому Рауля со скрежетом, от которого у меня перехватило дыхание. Внутри теснились ящики с аммоналом и катушки с детонирующим шнуром. Сержант махнул рукой: «Берем и уходим». Мы быстро навьючили на себя рюкзаки, набитые взрывчаткой. Сэм забрал последнюю катушку.

Но уйти по-тихому не удалось.

Когда мы уже выходили из коридора административного корпуса, один из русских бойцов, Димка, зацепил ногой обломок арматуры, торчащий из стены. Глухой, металлический дзынь эхом разнесся по пустому холлу.

В ту же секунду мир вокруг нас сошел с ума.

С потолка, из вентиляционных шахт, из-за углов посыпались они. Адаптанты-марионетки. Их движения были неестественными, дергаными, словно у сломанных кукол, но невероятно быстрыми. Нейросети-нити, натянутые между ними, вибрировали, издавая высокий, сводящий с ума свист. Ткач наметил цели.

— Бой! Рассредоточиться! — заорал сержант.

Автоматные очереди разорвали тишину. Мы бежали к выходу, отстреливаясь на ходу. Сэм шел впереди, расчищая путь своим дробовиком, Рауль прикрывал тыл. Мы с Димкой бежали бок о бок.

Внезапно из темноты выскочил адаптант с гипертрофированными когтями. Я вскинул автомат, но нить Ткача, натянутая через коридор, сработала как силок. Она обвила мою руку и ногу, вонзаясь в мясо и пробивая бронежилет. Боль была такой силы, что я закричал, роняя оружие.

Тварь рванула нить, и я упал, чувствуя, как Ткач начинает затягивать меня во тьму.

— Кинг! — заорал Димка.

Он бросился ко мне, рубя нити ножом. Одна из марионеток прыгнула на него, вонзая когти ему в плечо. Димка взвыл, но успел выстрелить твари в голову. Он схватил меня за лямку рюкзака и потащил к выходу. Моя рука и нога горели адским огнем, кровь пропитывала штанину.

Мы выскочили на заснеженную парковку. УАЗик и «Тигр» стояли в ста метрах. Адаптанты хлынули за нами сплошным серым потоком. Ткач видел наше тепло на снегу и перенаправлял орду.

Сержант, сидевший за рулем «Тигра», мгновенно оценил ситуацию. Он не стал ждать, пока мы добежим. — Держитесь, парни! Я прикрою! — его голос в рации был спокоен.

«Тигр» взревел дизелем и на полной скорости вылетел нам наперерез, подставляя свой бронированный бок под удар орды. На крыше ожил крупнокалиберный пулемет «Корд». Сэм и Димка, помогая мне идти, тащили меня к УАЗику. Тяжелые пули 12.7 мм начали рвать марионеток в клочья, кося их десятками.

Ткач мгновенно перестроил атаку. Тепла и шума от «Тигра» было больше. Сотни марионеток, словно по команде, перенаправили свой бешеный бег на бронемашину. Они облепили «Тигр» сплошным живым ковром. Мы, задыхаясь, бежали к УАЗику, и я, обернувшись, увидел этот кошмар.

Они рвали «Тигр» вручную. Мутанты-тараны с роговыми наростами на головах с ходу врезались в борта. Когти марионеток, усиленные силой кукловода, вгрызались в сталь, вырывая куски брони. «Тигр» зашатался. Башня с «Кордом», на которой стоял один из русских бойцов, была сорвана вместе с погоном и отлетела в сугроб.

Мы видели, как бронированные двери «Тигра» были смяты и вырваны, словно они были сделаны из бумажного самолетика. Марионетки хлынули внутрь. Крик сержанта и Димки в рации оборвался тишиной.

Из четырех бойцов, оставшихся в «Тигре», мы успели спасти только одного. Боец по имени Саня выпал из разорванного кузова. Мутант успел полоснуть его по животу когтями. Рауль, на ходу подхватил раненого, у которого сквозь пальцы уже лезли кишки наружу. Саня хрипел, его левая нога была сломана в двух местах.

Пока твари рвали останки «Тигра» и сержанта, Сэм, проявив чудеса безбашенности, успел забрать часть разбросанных припасов, выпавших из машины, и пулемет ПКМ с почти полным патронным ящиком.

Мы запрыгнули в УАЗик. Сэм рванул с места как угорелый, маневрируя между деревьями и бетонными блоками. УАЗик кидало из стороны в сторону. На заднем сиденье Рауль, весь в крови, пытался перебинтовать разорванный живот Сани, буквально запихивая кишки бойца обратно под кожу. Саня хрипел, теряя сознание.

Я, раненый в руку и ногу, чувствуя, как нити Ткача всё еще пульсируют ядом в моих ранах, выбил прикладом заднее окно УАЗика. Схватил ПКМ, который Сэм забросил в салон. Тяжелый патронный ящик встал в приемник.

— Получайте, твари! — заорал я во все горло.

Десяток марионеток Ткача гнались за УАЗиком наперерез по лесу. Они были быстрее машины. Длинные нити-нити, тянущиеся за ними от зданий АЭС, натягивались и вибрировали. ПКМ заговорил в моих руках, выплевывая свинец. Пули 7.62 мм рвали плоть и перебивали нити, заставляя марионеток падать и дергаться в агонии.

Они приближались. Я видел их пустые глаза, их неестественные, сломанные движения. Когти одной из тварей полоснули по заднему борту УАЗика, оставляя глубокие борозды. Сэм отбивал их с боков, резко маневрируя и сбивая мутантов с толку.

— Кинг, они сближаются! Держи тыл! — орал Сэм, выкручивая руль.

Я палил, не жалея патронов. ПКМ ревел, обжигая руки пороховыми газами. Гильзы летели мне в лицо. Я орал от ярости и боли, чувствуя, как Ткач сжимает свои невидимые нити вокруг моего разума.

И вдруг... всё стихло.

Как по команде, марионетки, гнавшиеся за нами по лесу, остановились. В десяти метрах от заднего бампера УАЗика. Они просто замерли в неестественных позах, продолжая дергаться на своих нитях.

Мы вырвались. Мы выехали за пределы зоны действия кукловода. Нити Ткача не могли натянуться дальше, их длины не хватило, чтобы достать нас. Они просто встали как вкопанные, провожая наш УАЗик своими пустыми, мертвыми взглядами.

Мы свалили. У нас была взрывчатка. Но цена была чудовищной — три русских разведчика были разорваны на части, один умирал на заднем сиденье, а я был ранен. Ад АЭС остался позади, но Ткач запомнил нас.

Часть 2: Порт Последних Обрядов (Группа Бурова в Кандалакше)

В это же время другая группа каравана под командованием Виктора Бурова прибыла в замерзший порт Кандалакши. Внешне всё выглядело неплохо. Густой туман над морем Завесы скрывал вмерзшие в лед сухогрузы и краны, превращая их в призрачные силуэты. Мы заняли круговую оборону на территории портового терминала. Двигатели не глушили, костры в бочках грели людей.

— Главное, что тепло и спокойно, — Михалыч, сидевший на подножке ПАЗика, посмотрел на детей, которые наконец-то смогли вылезти из тесного салона и поиграть в снежки под присмотром матерей. — Кинг с парнями скоро вернутся с подарками, и мы пробьем этот завал.

Виктор ходил вдоль периметра, проверяя посты. Коля сидел на крыше Урала, лениво водя стволом пулемета по сторонам. Радостное ожидание Михалыча было заразительным. Даже та маленькая девочка с голубыми глазами, прижав к себе зайца, улыбнулась Виктору.

Но Ткач на АЭС не просто так замер. Он был единой нейросетью. Атака Кинга и Сэма, боль его марионеток... Ткач перенаправил сигнал.

И вдруг, из тумана над замерзшим заливом, раздался звук, от которого у Бурова остановилось сердце. Сухое, механическое щелк-щелк-щелк. А следом — тяжелый, сотрясающий лед топот.

— Бой! Детей в автобус! Женщины, укрыть! — заорал Виктор так, что его голос сорвался на фальцет.

Из тумана на территорию терминала вывалились они. Сразу пять Танков-Адаптантов. Таких же огромных, с роговыми наростами на головах, сросшимися с мышцами, как тот, которого Буров протаранил на трассе. Это была не орда, это была элитная ударная группа, guided by the remote кукловодом.

Они не обращали внимания на Урал с пулеметом. Они не шли на бензовоз. Пять чудовищ, действуя как единый кулак, нацелились прямо на ПАЗик с женщинами и детьми.

Коля на Урале открыл огонь. Пулемет захлебывался, но пули просто плющились о роговую броню Танков. Твари шли напролом, их шаги сотрясали землю. Они были уже в пятидесяти метрах. ПАЗик застрял между контейнерами, он не мог маневрировать. Женщины внутри кричали, дети плакали. Та маленькая девочка в окне смотрела на приближающегося монстра тем самым парализующим ужасом, который Буров надеялся никогда больше не увидеть.

— Нет! Не позволю! — взвыл Буров. Он рванулся к Уралу, но Коля был слишком далеко. Танки были слишком близко. Время играло против нас. Времени не было.

И в этот момент Михалыч, стоявший у бензовоза, посмотрел на Бурова. На его лице не было страха. Только спокойная, горькая решимость человека, который принял свое последнее решение. Он залез в кабину бензовоза.

— Михалыч! Стой, мать твою! — Буров бросился к грузовику, но Михалыч запер дверь изнутри.

— Виктор Николаевич, я сыграл свою роль. Спаси их. Это моя смена, — голос Михалыча в рации был ровным, без единой дрожи. — Я их уведу.

Михалыч вырвал чеку из гранаты РГД-5, найденной в вещах Исаева. Он положил гранату на соседнее сиденье. Завел двигатель бензовоза. Дизель взревел, выбрасывая клубы сизого дыма. Михалыч нажал на сигнал — длинный, надрывный гудок, разорвавший тишину порта. Он начал шуметь, включая все фары и мигалки, привлекая внимание Роя.

Ткач через своих марионеток отреагировал мгновенно. Шум и тепло работающего КамАЗа-бензовоза, полного солярки, стали приоритетной целью. Пять Танков-Адаптантов одновременно остановились, развернулись и, издав утробный рев, бросились в погоню за бензовозом.

Михалыч выжал газ. Тяжелый бензовоз, лязгая коробкой передач, рванул с места, уводя орду за собой. Михалыч уезжал прочь от ПАЗика, прочь от детей, к замерзшему морю.

Мы видели через разбитое окно, как пять чудовищных марионеток Ткача настигли КамАЗ. Они прыгнули на цистерну. Сталь сминалась под их когтями. Они начали рвать кабину. Михалыч сидел внутри, не выпуская руля, ведя бензовоз по льду залива. Он видел, как когти мутантов пробивают бронированное стекло в десяти сантиметрах от его лица.

— Всё, Витя. Всё. Смена закончена, — были последние слова Михалыча по рации.

Он отпустил руль и сбросил гранату прямо в открытый люк цистерны с соляркой.

Взрыв был такой чудовищной силы, что небо над Кандалакшей на мгновение озарилось ослепительным, оранжевым светом. Тысячи тонн арктической солярки сдетонировали одновременно. Огненный шар поднялся на сотни метров вверх. Ударная волна была такой плотности, что наш ПАЗик, стоявший в пятистах метрах, чуть не упал на бок, а Колю с крыши Урала сдуло как осенний лист. Спасенные нами люди внутри автобуса завыли от ужаса и оглушающего звука.

Ткача и его Танков-Адаптантов разорвало на атомы. Пять чудовищ превратились в дымящиеся клочья мяса, разлетевшиеся по льду Белого моря. Подвиг Михалыча спас караван. ПАЗик с детьми был цел.

Когда пыль и дым от взрыва начали оседать, Виктор Буров стоял у периметра, глядя на горящие обломки бензовоза на льду залива. В его руках был зажат шлем Михалыча, который тот забыл на подножке Урала. Майор стоял неподвижно, из его глаз текли слезы, смешиваясь с копотью и пеплом. Он не вытирал их.

Мы спасли этих людей. Но цена... цена была чудовищной. Ткач на АЭС не был побежден, он просто временно отступил, а в Кандалакше мы оставили частичку своей души в этом огненном взрыве. Смена Михалыча закончилась, и теперь его огонь горел над замерзшим морем Завесы, освещая нам путь на юг, к призрачной Москве.

Часть 3: Пепел и цена горючего

Изорванный в клочья, покрытый глубокими царапинами от когтей и забрызганный черной кровью мутантов, наш дизельный УАЗик вполз на территорию портового терминала Кандалакши. Двигатель надрывно чихал, из-под пробитого капота валил сизый пар. Мы ехали по черному от копоти снегу. Запах здесь стоял невыносимый — смесь сгоревшей дотла арктической солярки, жженого мяса и озона.

Сэм ударил по тормозам, и «козлик» замер неподалеку от ПАЗика. Я вывалился из салона через выбитую дверь, опираясь на ствол пулемета. Моя правая нога горела огнем, рука, пробитая нитями Ткача, безвольно висела вдоль туловища, наскоро перемотанная жгутом, пропитавшимся кровью. Рауль и Сэм вытащили с заднего сиденья Димку. Парень был бледен как смерть, но всё еще дышал, сжимая зубы от боли.

Навстречу нам, тяжело ступая по хрустящему льду, шел Виктор Буров. За ним тянулись уцелевшие бойцы Исаева. Майор остановился в нескольких метрах. Его лицо было черным от пепла, глаза запали, а в опущенной руке он намертво сжимал обгоревший танковый шлемофон. Тот самый, который всегда носил Михалыч.

Буров перевел взгляд с моего окровавленного лица на пустой горизонт за нашими спинами. — Где «Тигр»? — хрипло спросил он. — Где остальные парни?

Я оперся на капот УАЗика, тяжело дыша. Сил говорить не было. Сэм, мрачный как грозовая туча, бросил на снег два тяжелых рюкзака, набитых взрывчаткой, ради которой мы спустились в ад. — They are gone, Victor, — тихо ответил Сэм. — Ткач. Это был не просто Рой. Это была какая-то нейросеть. Они разорвали «Тигр» как картонную коробку. Мы вытащили только Димку. Остальные... их больше нет.

Буров закрыл глаза. Желваки на его лице заходили ходуном. Он молча указал шлемофоном на огромное, всё еще дымящееся черное пятно на льду залива, где несколько часов назад был наш КамАЗ-бензовоз. — А мы потеряли Михалыча, — голос майора дрогнул, но он быстро взял себя в руки. — И всё наше топливо. Он увел за собой пять Танков. Сбросил гранату в цистерну. Если бы не он, от ПАЗика и детей не осталось бы даже мокрого места.

Мы стояли посреди мертвого порта, слушая, как завывает ветер в стрелах замерзших портовых кранов. Две группы, пережившие свой собственный, персональный конец света. Мы обменялись страшными новостями, и каждое слово ложилось на плечи тяжелым могильным камнем.

Буров скомандовал привал. Терминал был защищен высокими бетонными стенами складов, и мы загнали машины внутрь огромного пустого ангара. Это было время зализать раны и оплакать тех, кто остался в снегах Кандалакши и Полярных Зорь.

Женщины из ПАЗика развернули импровизированный лазарет на деревянных поддонах. Меня усадили на ящик. Пожилая женщина, чьего имени я даже не знал, осторожно разрезала мою штанину и рукав куртки. Раны от нитей Ткача были глубокими, края воспалились и пульсировали. Она промыла их спиртом — я едва не потерял сознание от вспышки боли — и туго забинтовала, вколов ударную дозу антибиотиков. В соседнем углу Рауль и бойцы занимались Димкой, обрабатывая его раны. Парень выжил чудом, но в его глазах всё еще стоял тот ужас из коридоров АЭС.

Пока мы приходили в себя, Буров и Коля провели инвентаризацию. Итоги оказались катастрофическими. Виктор расстелил карту на капоте уцелевшего «Тигра» Исаевских бойцов и подозвал нас. — Сухой остаток, мужики, — мрачно начал майор, водя закопченным пальцем по бумаге. — Взрывчатка у нас есть. Завал на мосту мы пробьем. Но мы лишились бензовоза. Я слил остатки из бочек. С тем запасом солярки, что сейчас плещется в баках тяжелых «Уралов» и ПАЗика, мы дотянем максимум до Медвежьегорска. До Москвы мы не доедем. Встанем мертвым грузом посреди трассы, и нас сожрут. Нам нужно топливо. Срочно.

Буров ткнул пальцем в точку на карте, в паре километров от порта. — Вот здесь, на выезде из города в сторону трассы, находится крупный комплекс АЗС. Судя по логистике, там должны быть подземные резервуары огромной емкости. Если насосы целы, или если мы сможем вскрыть люки, мы скачаем оттуда всё, что нужно.

— Поедем на уцелевшем «Тигре», — хрипло сказал я, поднимаясь с ящика и проверяя затвор автомата здоровой рукой. Боль в ноге стреляла в поясницу, но я заставил себя стоять ровно. — Сэм за руль. Димка, если сможешь сидеть, встанешь за пулемет на башне.

Буров посмотрел на мою перебинтованную ногу и окровавленную куртку. — Кинг, отставь. Ты ранен. Едва на ногах стоишь, — жестко отрезал майор. — Пусть едут мои бойцы. Тебе нужен покой, иначе швы разойдутся, и ты стечешь кровью.

Я шагнул к нему вплотную. В ушах всё еще стоял крик разрываемых в первом «Тигре» парней. — No, Victor, — я покачал головой, глядя ему прямо в глаза. Я говорил на английском, но он всё понял по моему тону. — Мы потеряли сегодня слишком много людей. Слишком много. Я не отправлю туда больше никого, чью смерть мне потом придется нести на себе. Я еду.

Буров долго смотрел на меня. В его суровых, уставших глазах мелькнуло понимание. Он знал это чувство — когда чувство вины гонит тебя под пули сильнее любого приказа. — Решай сам, американец, — наконец сдался Буров, тяжело вздохнув. — Я буду здесь. Нам нужно удерживать периметр. Пока вас не будет, мы с Колей и парнями прочешем административные здания порта. Может, найдем что-то полезное для лазарета или жратву. Рауль остается — пусть латает своего «козлика», машина едва дышит.

Спустя двадцать минут тяжелый бронированный «Тигр» выкатился из ворот портового ангара. За рулем сидел сосредоточенный Сэм. Я устроился на пассажирском сиденье, закинув раненую ногу на панель, чтобы унять пульсирующую боль. Димка, бледный, перебинтованный, но с яростным блеском в глазах, занял место стрелка в башне у крупнокалиберного «Корда». В кузове мы везли пустые бочки и ручной насос со шлангами.

Мы двигались по улицам мертвой Кандалакши предельно осторожно. Каждый брошенный автомобиль, каждый темный переулок казался засадой. Пальцы до хруста сжимали оружие. Мы ждали атаки. Ждали, что сейчас из тумана выпрыгнет очередная тварь, или натянутся невидимые нити Ткача. Адреналин бурлил в крови, требуя выхода.

Но вокруг стояла абсолютная, звенящая тишина.

То ли колоссальный взрыв бензовоза распугал всех адаптантов в округе, то ли влияние Ткача не распространялось на эту часть города, но мы не встретили ни единой живой души. Комплекс АЗС вынырнул из серой мглы именно там, где указывал Буров. Огромный навес, засыпанный снегом, несколько колонок и небольшое здание магазина с выбитыми витринами. Ни трупов, ни следов крови. Словно время здесь просто остановилось.

Сэм аккуратно подогнал «Тигр» к технологическим люкам слива топлива. Димка водил стволом пулемета из стороны в сторону, готовый открыть огонь при малейшем шорохе. Я, хромая и опираясь на автомат, подошел к тяжелым металлическим крышкам.

Подцепив люк ломом, я откинул его в сторону. Запахло застоявшимся дизелем. Посветив фонарем в бездонную глубину резервуара, я увидел тусклый отблеск черного золота этого нового мира. Резервуар был заполнен почти наполовину.

Мы работали молча и слаженно. Сэм опустил шланг в горловину, я начал качать ручной насос. Тяжелая, маслянистая жидкость с бульканьем полилась в наши бочки. Прошла минута, пять, десять. Мы всё ждали, что вот-вот раздастся вой, что ледяной ветер принесет запах гнили. Я постоянно оглядывался, ожидая увидеть белые тени хищников.

Но ничего не произошло.

Мы заполнили все бочки до краев. Заправили сам «Тигр» под завязку. Закрыли кузов. Это было так просто, так обыденно, что казалось какой-то издевкой судьбы. После той мясорубки на АЭС и взрыва в порту, эта тихая, мирная заправка ощущалась как нечто сюрреалистичное. Мы сели в машину, и Сэм, облегченно выдохнув, повернул ключ зажигания. Мы возвращались с полной победой.

Тем временем в порту Буров не терял времени даром. Как мы узнали по возвращении, майор вместе с Колей вскрыли здание портовой таможни и склад временного хранения. Их удача была не меньшей, чем наша. В подсобках нашлись несколько нетронутых аптечек с перевязочными пакетами, мощными обезболивающими и, что самое главное, хирургическим набором. В шкафчиках рабочих они отыскали запасы галет, несколько ящиков рыбных консервов и даже пару упаковок витаминов, которые тут же отдали детям в ПАЗик.

Когда наш заправленный «Тигр» вкатился обратно в ангар, напряжение, висевшее над нашим лагерем, окончательно спало. Мы сделали это. У нас была взрывчатка для прорыва, полное обеспечение медикаментами из порта и достаточно топлива, чтобы тяжелые машины могли совершить бросок на юг.

Я заглушил мотор и устало привалился головой к холодному стеклу броневика. Впервые за эти безумные сутки я позволил себе закрыть глаза. Никто не погиб. Никто не стрелял. Завтра мы взорвем кокон на мосту и покинем этот проклятый город. Дорога на Москву была снова открыта.

Часть 4: Врата Кандалакши и Огненный шнур

Ночь в ангаре портового терминала прошла в тяжелом, тревожном полусне. Мои раны, стянутые бинтами и залитые антибиотиком, пульсировали в такт биению сердца, но мощные обезболивающие из портовых запасов делали свое дело — я мог ходить, пусть и припадая на правую ногу.

На рассвете караван ожил. Низкий гул прогреваемых дизелей заполнил бетонную коробку ангара. Сегодня в воздухе не было паники. Была только холодная, расчетливая решимость. Мы заправили баки тяжелых «Уралов», ПАЗика и УАЗа под самую горловину. За руль восстановленного «козлика» сел Рауль, а мы с Сэмом и перебинтованным Димкой снова заняли места в бронированном «Тигре», который теперь шел в авангарде. Замыкал колонну тяжелый КамАЗ Бурова.

Мы выкатились из порта, когда серая мгла над Белым морем начала неохотно редеть. Наш путь лежал к мосту через залив — единственной артерии, связывающей этот ледяной полуостров с материком и дорогой на юг.

Когда мост вынырнул из тумана, Буров по рации грязно выругался. Масштаб катастрофы поражал.

Это был памятник первым дням паники. Сотни машин — легковушки, фуры, автобусы — намертво вмерзли в лед и друг в друга, образовав гигантскую стальную баррикаду высотой в два этажа. Люди пытались прорваться на юг все одновременно, и мост просто захлебнулся. Но хуже всего было то, что весь этот завал был густо оплетен серыми, омертвевшими волокнами. Ткач когда-то пытался свить здесь свой кокон, но после гибели его «марионеток» и взрыва бензовоза биомасса высохла, превратившись в нечто похожее на окаменевший бетон, намертво скрепивший машины между собой.

— Таран тут не поможет, — голос Бурова в рации был сухим. — Даже мои тяжелые «Уралы» себе мосты свернут. Кинг, Сэм. Ваш выход. Давай сюда аммонал.

Мы с Сэмом вытащили из кузова «Тигра» тяжелые рюкзаки со взрывчаткой, добытой на АЭС. Коля спрыгнул с крыши грузовика, прихватив ломы и мотки детонирующего шнура. Работа предстояла ювелирная — нам нужно было разнести центральную часть завала, расчистить коридор для колонны, но при этом не повредить несущие опоры самого моста, иначе мы все отправимся на дно замерзшего залива.

Я хромал рядом с Сэмом, указывая точки для закладки. Боль в руке не давала полноценно орудовать ломом, поэтому я руководил. — Put the main charges inside the truck cabs, — командовал я, указывая на спрессованные остовы фур в самом центре баррикады. — Kolya, run the det-cord through here. We need a shaped blast, pushing outward!

Коля, понимая мои жесты лучше слов, быстро пробивал ломом замерзшую биомассу Ткача, закладывая желтоватые брикеты аммонала прямо в искореженные салоны автомобилей. Сэм связывал заряды сетью детонирующего шнура, выводя основной запал подальше от завала.

Мы провозились около часа. Холодный ветер с залива пробирал до костей, но мы потели от напряжения. Наконец, последний узел был затянут.

— Готово! — крикнул Коля, разматывая катушку с проводом и отбегая к нашему каравану, который откатился на безопасные триста метров назад.

Я запрыгнул на пассажирское сиденье «Тигра». Сэм завел мотор. Коля подбежал к КамАЗу Бурова, где укрылся за мощным стальным колесом с подрывной машинкой в руках.

— Внимание каравану! Укрыться! — рявкнул Буров в эфир. — Женщинам и детям закрыть уши и открыть рты! Коля, давай!

Коля крутанул ручку машинки и нажал кнопку.

Сначала мост вздрогнул. Звука еще не было, но вибрация ударила по колесам машин так, что клацнули зубы. А в следующую миллисекунду реальность разорвалась на части.

Ослепительная вспышка поглотила центр завала. Глухой, утробный удар невероятной мощи ударил по барабанным перепонкам. Взрывная волна сдула снег с моста идеальным кругом, а следом в свинцовое небо взметнулся огненный смерч. Многотонные остовы легковушек, куски окаменевшей биомассы Ткача и куски асфальта разлетелись во все стороны, как пластиковые игрушки. Горящая фура, в которую мы заложили основной заряд, буквально переломилась пополам и рухнула с края моста на лед залива, пробивая его с оглушительным треском.

На мост посыпался дождь из горящих обломков и искореженного металла. Мы переждали несколько секунд, пока самые крупные куски не рухнули вниз.

— Go, go, go! — заорал я Сэму.

«Тигр» рванул с места первым, пробивая путь сквозь густой, едкий дым. За нами, ревя мощными дизелями, двинулись тяжелые «Уралы», ПАЗик и УАЗик Рауля.

Когда дым немного рассеялся, мы увидели результат. Расчет оказался верным. Взрыв вырвал сердцевину завала, оставив широкий, усыпанный догорающими обломками коридор. Несущие тросы моста уцелели.

Сэм направил броневик прямо в этот пролом. Колеса «Тигра» с хрустом давили горящий пластик и битое стекло. Жар от раскаленного металла обжигал даже сквозь броню машины. ПАЗик, управляемый одним из местных водителей, проскочил следом, виляя между догорающими остовами. Замыкающий КамАЗ Бурова, словно бульдозер, растолкал своим тяжелым бампером оставшиеся на пути обломки, окончательно расширяя проход.

Мы вырвались на противоположный берег залива. Мост остался позади, охваченный пламенем, навсегда закрывая путь назад для любой твари, которая вздумала бы пойти по нашему следу из Кандалакши.

Трасса Р-21 «Кола» расстелилась перед нами — широкая, заснеженная и пустая. Двигатели гудели ровно, баки были полны, а в салоне ПАЗика никто не плакал. Впервые за долгое время мы почувствовали, что вырвались из капкана.

В рации раздался уставший, но спокойный голос Виктора: — Отличная работа, минеры. Идем крейсерским ходом. Следующая остановка — юг.

Я откинулся на спинку кресла, чувствуя, как адреналин медленно отступает, оставляя место ноющей боли в ноге. Но эта боль была терпимой. Это была боль живого человека, который едет вперед.

Часть 5: Ложный Эдем и Горький чай

Трасса Р-21 «Кола» вела нас на юг, сквозь бескрайние, молчаливые карельские леса. После ледяного ада Заполярья, взрывов на АЭС и огненного шторма в Кандалакше, эти дни в пути казались нам нереальными, вырванными из какой-то другой, прошлой жизни.

Природа вокруг нас менялась с каждым пройденным километром. Зима сдалась окончательно. Тяжелые, грязные сугробы на обочинах оседали, превращаясь в рыхлую кашу. Черные стволы вековых сосен парили под тусклым весенним солнцем, которое наконец-то смогло пробиться сквозь редеющую Завесу. В приоткрытые бронезаслонки «Тигра» врывался запах сырой земли, прелой хвои и талой воды. Это был запах жизни.

В кабине броневика было спокойно. Я сидел на пассажирском кресле, вытянув простреленную, туго забинтованную ногу. Боль притупилась, превратившись в фоновую, терпимую пульсацию. За рулем молча курил Сэм, ритмично постукивая пальцами по оплетке руля. Димка, наш единственный выживший из разведвзвода, дремал на заднем сиденье, привалившись к ящикам с патронами.

— Знаешь, Кинг, — вдруг нарушил тишину Сэм, не отрывая взгляда от блестящего мокрого асфальта. Его голос был хриплым после долгих дней молчания. — Когда мы брали этот контракт в Москве, я думал, что мы просто отработаем пару месяцев охраны какого-то корпоративного босса и улетим на Мауи. У меня там брат дом строит. Обещал ему помочь крышу крыть.

Я усмехнулся, глядя на проносящиеся мимо деревья. — We’re a long way from Maui, brother. — Да уж, — Сэм затянулся и выпустил дым в щель окна. — Я вот смотрю на этот лес... он красивый. Прямо как в Колорадо. Если бы из-за этих сосен не выпрыгивали трехметровые ублюдки с когтями, я бы, может, даже купил здесь хижину. Как думаешь, Джон, у нас вообще есть шанс выбраться отсюда? Или весь мир теперь такой?

— Не знаю, Сэм, — честно ответил я. — Но пока у нас есть солярка и пулеметы, мы будем ехать. Мы вытащим этих детей. А там... посмотрим.

По рации время от времени раздавался спокойный баритон Бурова. Он переговаривался с Колей, проверяя состояние ПАЗика. В голосе майора больше не было того стального надрыва. Казалось, весна растопила лед даже в его израненной душе. Мы ехали к Петрозаводску, веря, что «Железный пояс» там всё еще существует, что нас встретят регулярные части и блокпосты.

Но когда на пятый день пути мы вкатились в пригороды Петрозаводска, нас ждал шок.

Здесь не было ни воронок от снарядов, ни разбитых танков, ни гор трупов, как в Мончегорске. Улицы были расчищены от брошенных машин. Никакой серой биомассы Ткача. Тихие, уцелевшие кварталы частного сектора и малоэтажных домов. Воздух был чистым. Это место выглядело так, словно апокалипсис просто обошел его стороной.

Мы остановили колонну на широкой площади перед зданием бывшего дома культуры, обнесенным высоким, но аккуратным забором из профлиста. Ворота открылись, и навстречу нашим ощетинившимся стволами машинам вышли люди.

Они не были похожи на изможденных, истекающих кровью солдат Исаева. Это были обычные гражданские — мужчины, женщины. Они были тепло одеты, их лица были чистыми, а главное — они улыбались. Улыбались так искренне и радостно, словно мы были их старыми друзьями. Оружия у них в руках мы не увидели.

Навстречу Бурову, который спрыгнул с подножки КамАЗа, вышел крепкий седовласый мужчина в добротной штормовке. — Мир вам, путники! — громко сказал он, раскинув руки в приветственном жесте. — Меня зовут Илья. Мы видели вашу колонну с наблюдательной вышки. Вы проделали долгий путь.

Виктор, не привыкший к такому гостеприимству, хмуро огляделся, держа руку на кобуре. — Майор Буров. Где армия? По радиосвязи передавали, что здесь крупный военный кордон.

Илья тяжело, но с какой-то светлой грустью вздохнул. — Военные ушли на юг месяц назад, майор. Забрали технику и отступили. Но они оставили нам этот периметр. Мы — Община Истинного Пути. Мы живем здесь в мире. Твари нас не трогают, потому что мы поняли правила этого нового мира. Мы ни с кем не воюем. Глушите моторы, прячьте оружие. У нас есть горячая вода, теплая еда и безопасные кровати. Ваши женщины и дети, должно быть, забыли, как выглядит нормальная жизнь.

Я слушал быстрый перевод Виктора по рации. Сэм недоверчиво хмыкнул, но когда из ПАЗика начали выглядывать наши измученные пассажиры, а дети увидели в руках у местных женщин настоящие горячие пирожки... наше сердце дрогнуло. Мы смертельно устали воевать. Нам так хотелось поверить в эту сказку.

Мы загнали машины во внутренний двор. Местные жители суетились вокруг нас, помогая женщинам спуститься, укутывая детей в чистые пледы. Нас провели в просторную столовую на первом этаже. Там было натоплено, горели керосиновые лампы, а на столах дымились котлы с наваристым мясным супом и стояли кружки с горячим, ароматно пахнущим травами чаем.

Илья лично подошел ко мне. Увидев мои бинты, он сочувственно покачал головой и привел пожилого мужчину с чемоданчиком. — Это наш лекарь, — перевел мне Буров. — Он обработает твои раны специальными отварами. Заживет как на собаке.

Мы расслабились. Оружие было составлено в угол — впервые за полгода мы выпустили его из рук. Мы ели этот потрясающий суп, как изголодавшиеся звери. Женщины плакали от счастья, умывая детей теплой водой из тазов. В столовой царила атмосфера абсолютного умиротворения.

Мне сменили бинты, наложив на раны пахнущую мятой и полынью мазь. Затем лекарь протянул мне большую кружку с горячим травяным настоем. — Drink, — сказал он на ломаном английском, улыбаясь. — For pain. Good sleep.

Я сделал большой глоток. Чай был горьковатым, с густым, вяжущим привкусом, но тепло мгновенно разлилось по пищеводу. Сэм и Димка пили такой же за соседним столом. Виктор о чем-то тихо беседовал с Ильей, тоже потягивая напиток из железной кружки.

Первым неладное почувствовал Рауль. Он вдруг уронил ложку, которая со звоном упала на пол. Мексиканец попытался встать, но его ноги подогнулись, и он тяжело рухнул на колени, мыча что-то нечленораздельное.

Я резко попытался вскочить, но мир перед глазами внезапно поплыл. Тело стало свинцовым. Сердце забилось медленно, тяжело. Я посмотрел на Бурова. Майор понял всё в ту же секунду. Он рванулся к сложенным в углу автоматам, но успел сделать лишь два шага. Его ноги подкосились, и огромный майор с грохотом рухнул на дощатый пол.

— Сэм... — попытался крикнуть я, но язык прилип к нёбу. Из горла вырвался лишь жалкий хрип. Сэм уже лежал лицом на столе, не подавая признаков жизни. Вокруг нас, одна за другой, начали оседать на пол женщины. Дети засыпали прямо на руках у матерей.

Сквозь мутную, серую пелену надвигающегося обморока я увидел, как меняются лица наших «спасителей». Улыбки сползли. Глаза Ильи стали холодными, фанатичными и мертвыми. К нам приближались крепкие мужчины с веревками в руках. — Новые дары для Хозяев Леса, — донесся до меня искаженный, гулкий голос Ильи, прежде чем тьма окончательно поглотила мое сознание.

Я очнулся от пронизывающего холода и едкого запаха плесени.

Голова раскалывалась так, словно в череп забили ржавый гвоздь. Во рту был мерзкий вкус горечи и желчи. Я попытался пошевелить рукой, чтобы потереть виски, но услышал тяжелый металлический лязг.

Открыв глаза, я понял, что лежу на голом, влажном бетоне. Вокруг царил полумрак, разрываемый лишь тусклым светом одинокой лампочки где-то в коридоре. Я попытался сфокусировать зрение.

Мы были в подвале. В огромном, разделенном тяжелыми стальными решетками подземелье. Я оглядел себя. Мою куртку, разгрузочный жилет, тактические штаны, ботинки — всё исчезло. Нас раздели до термобелья. Ни ножей, ни спрятанных отмычек, ни раций. Мои раны были грубо перемотаны грязными тряпками взамен нормальных бинтов. Нас лишили абсолютно всего, что могло бы помочь выжить.

В соседней клетке, за толстыми прутьями арматуры, зашевелился Буров. Он тяжело поднялся на четвереньки, тряся массивной головой. — Суки... — прорычал Виктор, сплевывая на бетон. — Какие же мы идиоты... Купились, как дети на конфету.

Сэм, Рауль и Димка лежали рядом со мной, медленно приходя в себя, постанывая от остаточного действия наркотика. Я подполз к решетке, вцепившись в ледяной металл пальцами. — Victor... where are the others? — прохрипел я.

Буров поднял на меня налитые кровью глаза, и в них я увидел возвращение той самой первобытной ярости, которую мы похоронили после Мончегорска. Он посмотрел вглубь подвала, куда уходил длинный ряд клеток. — Они там, Кинг. В дальних блоках. Я слышу, как плачут дети.

К нашей клетке со стороны лестницы приблизились шаги. Из полумрака вынырнул Илья. На нем больше не было доброй штормовки. На его плечи была накинута шкура какого-то животного, а на шее висел амулет, вырезанный из серой, подозрительно знакомой кости. За его спиной стояли двое вооруженных наших же автоматами сектантов.

— Проснулись, путники? — голос Ильи эхом разнесся по подвалу. В нем не было ни капли сочувствия. Только религиозный экстаз. — Не держите на нас зла. Ваш приход — это благословение. Хозяева Леса голодны весной. Если мы не отдадим им вас... они заберут нас. Ваш караван обеспечит нашему городу еще полгода безопасности.

Он подошел вплотную к решетке Бурова. — Ваши машины и топливо послужат Истинному Пути. А вы... вы станете проводниками к богам. Завтра на рассвете мы откроем Врата.

Сектант развернулся и пошел прочь, оставляя нас в стылой темноте. Мы оказались заперты в бетонном склепе, голые, раненые и абсолютно безоружные. Мы пережили зиму, мутантов и радиоактивный ад, чтобы стать кормом на алтаре сумасшедших фанатиков.

Часть 6: Ржавый гвоздь и Кладбище мертвых надежд

Холод подвала высасывал из нас последние остатки тепла. Мы сидели на ледяном бетоне в одном термобелье, прижимаясь друг к другу спинами, чтобы хоть как-то согреться. Время превратилось в густую, липкую смолу. Час за часом мы вслушивались в тишину, пытаясь уловить хоть звук из дальних блоков, куда сектанты утащили женщин и детей. Но оттуда доносилось лишь глухое эхо капающей воды.

Половины наших парней не было видно. Нас рассовали по разным ярусам этого подземелья, словно скот перед бойней. Отчаяние начало заползать под кожу быстрее холода. До рассвета — времени, когда эти сумасшедшие собирались открыть свои «Врата» и отдать нас Хозяевам Леса — оставалось не больше двух часов.

У единственного выхода из нашего блока стоял охранник. На нем была надета куртка кого-то из бойцов Исаева, а на плече висел один из наших автоматов. Но хуже всего было его лицо. Он постоянно, не переставая, улыбался. Это была пустая, блаженная ухмылка фанатика, который абсолютно уверен в своей праведности, глядя на обреченных на смерть.

Моя раненая рука пульсировала болью. Сэм сидел рядом, сжав челюсти так, что желваки ходили ходуном. Буров мерил шагами свою клетку, как загнанный в клетку медведь, его кулаки были сбиты в кровь о бетонную стену.

Внезапно в коридоре мелькнула тень. Охранник даже не успел повернуть голову. Раздался влажный, глухой удар — звук тяжелого металла, дробящего затылочную кость. Блаженная ухмылка сползла с лица сектанта, его глаза закатились, и он мешком рухнул на бетон, выронив автомат.

Из густой тьмы коридора шагнул Коля. Парень тяжело дышал, сжимая в руках массивный ржавый разводной ключ, с которого на пол капала кровь. Он был покрыт грязью с ног до головы, его лицо было исцарапано, а на шее багровели жуткие, налитые синевой кровоподтеки, похожие на отпечатки огромных пальцев.

— Свои... это я, всё в порядке, — задыхаясь, прошептал Коля, бросаясь к охраннику и лихорадочно шаря по его карманам в поисках ключей.

— Колька... живой! — выдохнул Буров, бросаясь к решетке. — Что произошло?!

Коля нашел связку, подбежал к замку клетки Бурова и, пока непослушными от адреналина пальцами подбирал ключ, начал быстро, сбивчиво рассказывать. Виктор синхронно, короткими фразами переводил нам с Сэмом этот жуткий рассказ.

— Я под «Уралом» лежал, кардан проверял, когда вы все чай пили, — шептал парень, и ключ со скрежетом повернулся в замке Бурова. Майор вывалился наружу и тут же бросился открывать нашу клетку. — Пришла баба их местная. Принесла тарелку с супом и компот. Улыбается так сладко. «Поешь, сынок, отдохни». А я ей говорю: «Пока гайки не докручу — жрать не сяду. Оставь на подножке». Она прям в лице изменилась. Недовольная такая стала, фыркнула и ушла.

Коля перешел к нашей камере. Руки его дрожали. — Минут через десять шаги слышу. Вылезаю из-под моста, а там мужик. Здоровый, сука, как трактор. В два раза шире меня. Тоже говорит: «Браток, иди покушай, Илья зовет». Я ему опять — сейчас доделаю и приду. Он улыбнулся, подошел поближе... похлопал меня по плечу. А потом его рука с плеча мне на горло соскользнула.

Коля сглотнул, касаясь синяков на своей шее. В его глазах отразился пережитый ужас. — Он сжал так, что у меня в ушах колокола зазвенели. Я хриплю: «Ты че, отпусти!», а он давит всё сильнее. Я попытался вывернуться, ударил его в колено, и мы вдвоем рухнули прямо в лужу, в грязь из-под колес. Он навалился на меня всем весом. Дышать вообще нечем. Я бью его, а ему хоть бы хны. Я уже чувствую, как сознание уплывает, перед глазами темнота с красными искрами... Руками по грязи шарю, пытаюсь хоть камень найти, хоть что-то... И тут пальцы натыкаются на железку. Длинную.

Коля достал из кармана своего огромного, явно чужого бушлата предмет и показал нам. Это был толстый, ржавый строительный гвоздь, сантиметров двадцать в длину. — Я даже не понял, что это. Просто сжал в кулаке и из последних сил, уже отключаясь, вскинул руку и всадил ему прямо в висок. Сантиметров на семь вошло. Он навалился на меня мертвым грузом, задергался... Я лежал под ним минут пять, воздух хватал. Потом спихнул эту тушу.

Коля открыл нашу дверь. Мы с Сэмом выскользнули из клетки. Я похлопал парня по плечу здоровой рукой. «Good boy. Good soldier,» — прошептал Сэм, забирая у мертвого охранника свой автомат и быстро проверяя затвор.

— Я понял, что мы в дерьмо вляпались, — продолжил Коля, пока мы быстро снимали с убитого сектанта берцы и куртку, чтобы хоть как-то одеть Бурова. — Оттащил эту тушу за сарай, закидал мусором. В прихожей первого же дома сдернул с вешалки этот бушлат, чтобы в глаза не бросаться, и пошел ползать по их территории.

— Где остальные? Где женщины?! — рявкнул Буров шепотом, натягивая куртку сектанта на свои широкие плечи.

— Женщины и дети в изоляторе, это отдельное бетонное здание за клубом, — быстро ответил Коля. — Я заглянул в окно их главного дома. Там этот Илья и еще пятеро сидели за столом. Обсуждали, кого первыми «Хозяевам» отдать. Радовались, что топлива теперь на всю зиму хватит. Оттуда и узнал, где вас держат. Но майор... это еще не всё.

Коля поднял на Бурова взгляд, в котором читался не просто страх, а абсолютное омерзение. — Пока я вас искал, я наткнулся на задний двор их комплекса. Там пустырь, обнесенный сеткой. Майор, там машины. Сотни машин. Легковушки, джипы, семейные минивэны, даже пара школьных пазиков. Все разграблены, занесены снегом. Там тысячи номеров со всей страны. Мы не первые. И даже не десятые. Они здесь уже месяцами целые караваны на тот свет отправляют. Илья — маньяк. Они тут конвейер смерти устроили.

В подвале повисла мертвая тишина. Я переглянулся с Сэмом. Мы видели разное. Мы видели картели в Мексике, видели наемников в Африке, видели, как Рой жрет людей заживо. Но то, что люди, выжившие в апокалипсисе, создали здесь, в этом тихом уголке Карелии, организованную бойню для своих же — это пробивало дно человеческой мерзости.

Виктор Буров медленно выпрямился. Он забрал разводной ключ из рук Коли. Лицо майора превратилось в каменную маску, лишенную любых эмоций. Но в его глазах горел такой первобытный, черный огонь, что даже мне стало не по себе. Это был взгляд человека, который принял окончательное решение.

— Сто машин, говоришь? — тихо, почти ласково переспросил Виктор. Он повернулся к нам. — Кинг, Сэм. Вы слышали парня.

— We heard him, Victor, — кивнул я, подбирая с пола обрезок тяжелой арматуры, так как огнестрел был только один. Сэм передернул затвор автомата.

— Илье конец, — ровным, ледяным тоном произнес Буров. — Этому месту конец. Мы не будем просто спасать своих и убегать. Мы вырежем эту опухоль под корень. Коля, веди к оружейке. Пора объяснить этим тварям, кого они заперли в своем подвале.

Часть 7: Кровавый Алтарь и Кара Богов

Мы скользили сквозь серый предрассветный туман «Эдема» бесшумными тенями. Возглавлял нашу небольшую группу Коля. Парень, еще вчера перебиравший карбюраторы, теперь двигался с грацией хищника, сжимая в руке окровавленный разводной ключ. Я, хромая и стиснув зубы от пульсирующей в ноге боли, шел за ним, сжимая обрезок арматуры. Сэм нес трофейный автомат убитого охранника, а замыкал цепочку Буров, похожий в чужом бушлате на огромного, разъяренного медведя.

Оружейка находилась в пристройке к административному зданию. Укрепленная железная дверь и двое часовых. Они стояли расслабленно, курили и тихо переговаривались, опираясь на наши же стволы. Они привыкли резать безоружных и одурманенных наркотиками людей. Они забыли, что такое настоящая война.

Виктор жестом приказал нам замереть. Он и Сэм переглянулись. Никаких команд, только абсолютное понимание на уровне инстинктов.

Они рванулись вперед одновременно. Сэм, словно выпущенная пружина, в три прыжка сократил дистанцию. Он не стал стрелять — грохот поднял бы на ноги всю общину. Вместо этого он с размаху впечатал приклад автомата прямо в челюсть правого охранника. Раздался тошнотворный хруст ломающихся костей, и сектант рухнул мешком. В ту же секунду огромные руки Бурова сомкнулись на горле второго часового. Виктор просто приподнял его над землей, перекрывая кислород. Сектант захрипел, судорожно засучил ногами, пытаясь оторвать железные пальцы майора, но через десять секунд обмяк и полетел в сугроб.

Коля уже возился с замком, сняв ключи с пояса часового. Щелчок — и тяжелая дверь поддалась.

Мы ввалились внутрь и заперлись изнутри. В тусклом свете дежурной лампы мы увидели наше снаряжение. Оно было свалено в кучу прямо на полу, как трофеи. Бронежилеты, разгрузки, шлемы. Мой верный ПКМ и винтовка Сэма стояли прислоненными к стене.

Мы одевались в молчаливом бешенстве. Когда я натянул на себя кевлар и почувствовал тяжесть пулемета в руках, слабость от наркотика окончательно улетучилась, уступив место холодному, концентрированному адреналину. Мы не просто вернули свое. Вдоль стен стояли пирамиды с чужим оружием и цинки с патронами — арсенал, снятый с сотен убитых ими людей. Буров и Сэм безжалостно сметали в рюкзаки запасные магазины, гранаты и коробки с патронами.

— Загрузились, — хрипло бросил Виктор, передергивая затвор своего автомата. Звук досланного в патронник патрона прозвучал как приговор. — Теперь за нашими.

Мы выскользнули из оружейки, готовые убивать любого, кто встанет на пути. Но территория лагеря была подозрительно пуста. Коля, сбегав на разведку к бетонному изолятору, вернулся бледный как полотно.

— Опоздали, майор, — тяжело дыша, прошептал он. — Изолятор пуст. Они уже повели их к лесу. За северные ворота.

Мы бросились туда бегом, не скрываясь. Выскочив за периметр забора, мы залегли на небольшом заснеженном холме, заросшем кустарником. Отсюда открывался вид на опушку густого карельского леса.

Картина внизу заставила кровь застыть в жилах. Около сорока сектантов с факелами выстроились полукругом у самой кромки темной чащи. В центре этого кольца стояли наши люди. Двадцать женщин и детей, дрожащие от холода в одном исподнем, жались друг к другу, образуя беззащитный клубок. Дети плакали, женщины тихо молились. Фанатики подступали к ним, грубо толкая их в спины заостренными палками и ржавыми вилами, сгоняя их как скот прямо к черной стене деревьев.

Впереди всех стоял Илья. На его плечах шкура, в руках — посох. Он воздел руки к небу. — Великие Хозяева Леса! — его голос, усиленный фанатичным экстазом, эхом разносился над поляной. — Примите эту жертву! Эти заблудшие души — плата за нашу жизнь! Их кровь — фундамент нашего безопасного будущего! Истинный Путь не терпит слабости! Мы отдаем их вам, чтобы вы сохранили наш Эдем!

Сектанты начали монотонно раскачиваться и подвывать, вторя своему лидеру. Буров скрипнул зубами и приподнялся, готовясь отдать команду на уничтожение, но тут...

Я услышал это.

Сначала это был просто шелест мерзлых веток в глубине леса. А затем раздался звук, от которого у меня волосы на затылке встали дыбом. Сухое, механическое пощелкивание и высокий, вибрирующий ультразвуковой свист. Я вцепился в плечо Бурова. — Victor, wait! Listen! — я указал здоровой рукой на деревья. — Это они. Нити. Марионетки Ткача! Те самые твари с электростанции. Они здесь.

Виктор мгновенно оценил обстановку. Твари уже были рядом, их привлекал шум толпы и запах страха. — Работаем! — рявкнул майор. — Сэм, воздух!

Мы одновременно выскочили из-за холма. Сэм вскинул автомат и дал длинную, оглушительную очередь трассирующими пулями прямо над головами фанатиков. Эхо выстрелов разорвало сектантские песнопения на куски.

— Мордами в снег, мрази! — зарычал Буров, спускаясь с холма. Мы с Сэмом шли по флангам, взяв толпу на прицел. Коля бросился к нашим женщинам, загораживая их собой.

Сектанты, привыкшие иметь дело с безоружными и одурманенными жертвами, в панике отшатнулись. Многие побросали вилы и факелы, в ужасе глядя на появившихся из ниоткуда до зубов вооруженных бойцов.

Но Илья не испугался. Безумие в его глазах окончательно выжгло инстинкт самосохранения. Он расправил плечи и, расталкивая своих же приспешников, двинулся прямо на Бурова. Виктор не стал в него стрелять, он просто опустил ствол автомата, глядя на приближающегося фанатика с ледяным спокойствием.

Илья подошел вплотную. Настолько близко, что его дыхание осело паром на лице майора. На губах сектанта играла снисходительная, безумная улыбка. — Чего вы боитесь, глупцы? — громко, чтобы слышали все, произнес Илья, заглядывая Бурову в глаза. — Оружие вам не поможет. Эти женщины и дети — скот! Они предназначены для наших новых богов. Вы нарушаете таинство! Боги уже здесь, они идут за своим мясом, и если вы не отойдете...

Он не успел договорить.

Лицо Бурова не дрогнуло. Он не произнес ни слова. Его правая рука молниеносно скользнула к разгрузке, выхватила тяжелый армейский нож, и с глухим, влажным хрустом Виктор вогнал лезвие снизу вверх, прямо под ребра Ильи. По самую рукоятку.

Глаза «пророка» расширились от шока. Улыбка превратилась в кровавый оскал. Буров провернул лезвие и резким рывком выдернул его. Илья булькнул пробитыми легкими, схватился за живот, из которого хлынула густая темная кровь, и с хрипом рухнул на колени, корчась в предсмертной агонии на грязном снегу.

Виктор вытер окровавленное лезвие о шкуру бьющегося в конвульсиях сектанта и повернулся к нам. — Всё. Уходим отсюда. Быстро!

Коля и Рауль уже тащили женщин и детей прочь от леса, в сторону ворот лагеря. Мы с Сэмом пятились назад, держа остолбеневшую толпу фанатиков на мушке. Сектанты стояли как вкопанные, парализованные смертью своего пастыря.

И в этот момент из леса вырвались Хозяева.

Сотни серых адаптантов с неестественно вывернутыми суставами, опутанные едва видимыми пульсирующими нитями. Фанатики, окончательно потерявшие рассудок, не стали бежать. Оставшиеся без лидера, они начали истошно скандировать свои молитвы, бросившись на колени и водя хоровод прямо перед надвигающейся смертью.

Мы бежали к территории базы, не оборачиваясь. Но наши уши разрывало от звуков. Сначала это был утробный рев мутантов, а затем — истошные, нечеловеческие крики разрываемой плоти. Хруст ломающихся костей и влажное, мерзкое чавканье слились в единую симфонию ада. Твари Ткача не разбирали, кто им поклоняется. Они просто жрали мясо.

Ворвавшись во внутренний двор «Эдема», мы заперли тяжелые металлические ворота на засов. На всё про всё у нас было не больше часа, пока марионетки были заняты своей кровавой трапезой за периметром.

Началась лихорадочная подготовка. Мы выгнали из ангаров наши заправленные «Уралы» и ПАЗик. Но Коля, вспомнив про кладбище машин на заднем дворе, бросился туда вместе с Раулем. Они вернулись через двадцать минут, пригнав два огромных, рамных экспедиционных внедорожника — Toyota Land Cruiser и Nissan Patrol, оборудованных кенгурятниками и багажниками на крыше. Это были машины прошлых жертв секты. Аккумуляторы в них были высажены в ноль, но Коля быстро бросил провода от нашего ПАЗика и «подкурил» оба джипа. Дизеля ожили, выбросив облака черного дыма.

Мы перегрузили в них часть людей, чтобы разгрузить старенький автобус, закинули ящики с трофейным оружием и провизией, найденной на складах секты.

Менее чем через час наш обновленный, ощетинившийся стволами и усиленный новыми машинами караван выломал задние ворота комплекса и вырвался на трассу.

Твари нас не преследовали. Они были слишком заняты резней на опушке леса, да и длина нейронных нитей Ткача, по всей видимости, не позволяла марионеткам отойти далеко от своих гнезд.

Мы уезжали на юг. Петрозаводск остался позади — город, который обещал нам спасение, а подарил лишь самый страшный урок в этой новой реальности. В этом мире больше не было святых. Были только мы, рев мощных моторов и дорога на Москву.

Глава 4: Запах надежды

Часть 1: Мертвые птицы и Сигнал с Острова

С момента нашего побега из проклятого «Эдема» прошло два дня. Караван, потяжелевший на два трофейных рамных внедорожника, монотонно пожирал километры трассы. Мы шли на юг.

Небо над нами оставалось всё тем же — тяжелым, свинцово-фиолетовым покрывалом Завесы, сквозь которое солнце пробивалось лишь мутными, болезненными пятнами. Но весна брала свое даже в этом мертвом мире. Зима отступала. Снег на обочинах осел, почернел и превратился в ноздреватую кашу. Под тяжелыми колесами наших «Уралов» и «Тигра» чавкал мокрый асфальт, а в приоткрытые окна врывался теплый, влажный ветер.

В кабинах царила тяжелая тишина. Мы отходили от предательства в Петрозаводске. И именно в этой тишине, на исходе второго дня, ожила рация, настроенная Михалычем на режим постоянного сканирования эфира.

Сначала это был просто белый шум, сквозь который прорывался треск статических разрядов. А затем сквозь помехи пробился голос. Человеческий, надрывный, но не потерявший твердости:

— ...всем, кто слышит... говорит форт «Красная Горка»... перешли на резерв... Нас много. Гражданские, остатки флота. Мы держим оборону на острове Котлин. Кронштадт еще наш. Боеприпасы на исходе. Если кто-то слышит... просим помощи. Повторяю, остров Котлин...

Голос потонул в треске, оставив нас в звенящей тишине кабин. Буров немедленно приказал остановить колонну. Мы съехали на обочину, собравшись у головного «Тигра». Ветер трепал наши куртки, пока мы стояли над развернутой на капоте картой.

— Это Питер, — Буров ткнул пальцем в побережье Финского залива. — Точнее, Кронштадт. Остров-крепость Котлин. До него отсюда еще двое суток ходу такими темпами.

— It's a detour, Victor, — хмуро заметил Сэм. — Мы шли на Москву. Если мы ввяжемся в бой за Питер, мы можем потерять всех. Может, стоит разделиться? Отправим джипы на разведку?

— Нет, — жестко отрезал Виктор. — Мы уже видели, что бывает, когда мы делимся. Мы стая. Мы идем вместе, или не идем вообще. Посмотрите на карту. Котлин окружен водой. Попасть туда можно только по дамбе кольцевой автодороги. Если они смогли перекрыть дамбу, это идеальная крепость. И там люди, которые всё еще сражаются, а не приносят друг друга в жертву. Мы поворачиваем на Питер.

Решение было принято. Никто не спорил.

На следующий день я пересел в кабину тяжелого КамАЗа к Бурову, уступив место в джипе раненому Димке. В кабине было шумно от ревущего дизеля, но тепло. На коленях у майора сидела та самая маленькая девочка из бункера. За эти дни она привязалась к огромному, суровому Виктору, как к родному отцу. Она сидела тихо, прижимая к груди своего потрепанного одноухого зайца, и смотрела в лобовое стекло на проносящийся мимо тающий лес.

— Дядя Витя... — вдруг тихонько подала она голос. Буров, не отрывая взгляда от дороги, осторожно, чтобы не напугать, погладил ее по кудрявой голове своей огромной мозолистой рукой. — Что, маленькая? Устала ехать?

Девочка покачала головой, её огромные голубые глаза неотрывно смотрели на пустые ветви деревьев. — Дядя Витя... а где все животные? — спросила она абсолютно серьезно. — Птички, собачки... кошки. Мы едем так долго, а никого нет. Даже мышек нет. Где они все?

Этот детский, невинный вопрос прозвучал в кабине КамАЗа громче любого взрыва. Буров вздрогнул. Его руки на руле напряглись до побеления костяшек. Я посмотрел на майора и понял, что он тоже это осознал.

Мы воевали с адаптантами, мы выживали среди сумасшедших людей, мы прятались от Ткача, но мы были так ослеплены этим ужасом, что не заметили самого страшного. Мир был пуст.

В городах не было бродячих собак. На трассах не было раздавленных лисиц. В небе Заполярья и Карелии мы не видели ни одной стаи ворон. В грязных подвалах «Эдема» не было крыс. Рой не просто убивал людей. Эта биомасса, этот Ткач и его своры сожрали всё живое. Они вычистили экосистему до основания, переработав каждое животное, каждую птицу в топливо для своей экспансии.

Виктор открыл рот, чтобы ответить, но слова застряли у него в горле. Что он мог сказать ребенку? Что этот мир мертв до самого основания? — Они... они спрятались, малыш, — хрипло выдавил из себя майор, и я видел, как тяжело ему далась эта ложь. — Ушли далеко-далеко, где тепло и безопасно. Спят в норках. Ждут, когда мы всё починим.

Девочка поверила. Она кивнула, прижала зайца крепче и прикрыла глаза. А мы с Виктором переглянулись. В наших глазах отражался первобытный, холодный ужас перед масштабами того, с чем столкнулось человечество.

Двое суток спустя, преодолев сотни километров по разбитым карельским дорогам, наш караван выкатился на подступы к Санкт-Петербургу.

Мы ожидали увидеть здесь ад. Мы готовились к встрече с ордами мутантов, к разрушенным в пыль мегаполисам, к зареву пожаров. Мы проверили оружие, распределили сектор обстрела для каждого пулемета в колонне.

Но Питер встретил нас тишиной.

Это было пугающе. Огромный, некогда величественный мегаполис лежал перед нами, словно уснувший великан. Высотки окраин, трубы промзон, эстакады Кольцевой автодороги (КАД) — всё стояло целым, но абсолютно мертвым. На улицах, которые мы могли разглядеть с возвышенности, стояли тысячи брошенных автомобилей, покрытых слоем весенней грязи. Не было ни единого движения. Ни дыма, ни выстрелов, ни криков. Только тяжелые, серые тучи Завесы, цепляющиеся за шпили высоток.

— Какого черта тут так тихо? — пробормотал Коля по рации из головного «Тигра». — Где они все?

— Не расслабляться, — скомандовал Буров. — Эта тишина может быть ловушкой. Рой не уходит просто так. Возможно, они стянули все силы туда, где еще есть еда. На Котлин.

Мы выехали на эстакаду КАД. Внизу, под нами, расстилалась свинцовая, усеянная тающими льдинами гладь Финского залива. Впереди, уходя в серую дымку над морем, тянулась многокилометровая дамба комплекса защитных сооружений Санкт-Петербурга. Узкая полоска бетона и асфальта, ведущая к острову Котлин. Единственная дорога к форту Кронштадт. Единственный путь к тем, кто еще держал оборону.

Мы перестроились в боевой порядок. Впереди — тяжелый «Тигр», за ним внедорожники и ПАЗик, прикрываемые «Уралами» и моим КамАЗом с тыла. Мы начали медленный спуск на дамбу, вступая на территорию Северной столицы, не зная, какие кошмары таятся в этой неестественной, мертвой тишине.

Часть 2: Призраки Невы и Маленькие Убийцы Роя

Мы вкатились в Санкт-Петербург через Приморское шоссе, когда солнце, скрытое за свинцовыми тучами Завесы, начало клониться к западу. То, что мы увидели, не поддавалось никакому логическому описанию. Это не было похоже на Мончегорск или Кандалакшу. Питер был... чистым.

И эта чистота была страшнее любой разрухи.

Широкие проспекты расстилались перед нами абсолютно пустыми. На асфальте не было ни единой брошенной машины, ни единого остова сгоревшей техники. Металл, пластик, резина — всё исчезло, словно выметенное гигантской, аккуратной метлой. Огромные рекламные щиты стояли голыми стальными скелетами, с которых исчезли все плакаты. Светофоры, фонарные столбы — всё, что не было сделано из бетона или тяжелого камня, было срезано под корень.

В кабине «Тигра» Сэм молча переглянулся со мной. Мы оба чувствовали, как по спине пробегает ледяной холодок. Это была не эвакуация. Это была тотальная переработка.

— Слышите это? — прошелестел в рации голос Коли. — Тишина. Полная. Даже ветер здесь не свистит.

Вдруг, в свете наших фар, я заметил движение в боковом переулке. Это была серая, пульсирующая волна. Не адаптанты. Не чудовища трехметрового роста. Это были Маленькие Твари Роя. Свора размером с крысу, но с хитиновыми панцирями, множеством сегментированных лап и челюстями, способными перегрызать арматуру. Их были тысячи. Миллионы. Кишащая, вонючая биомасса, которая двигалась единым организмом. Они хлынули из подвала, мгновенно облепили уцелевший бетонный блок, и через секунду от него осталась лишь серая пыль.

Рой здесь не охотился. Он пожирал сам город, перерабатывая всё живое и неживое в строительный материал для своей экспансии. Животные, люди на улицах, машины, пластиковые вывески — всё пошло в ход. Именно поэтому улицы были чистыми и пустыми. Эти мелкие мрази очистили всё, до чего смогли дотянуться.

Но город не был мертв окончательно.

Мы медленно двигались по проспектам, и я начал замечать детали. Там, наверху, в квартирах высоток, на десятых, двенадцатых этажах, были люди. Они сидели в своих бетонных коробках, забаррикадировавшись так, словно готовились к ядерной зиме. Окна были намертво заложены кирпичами, заварены листами ржавого металла, забиты толстыми досками. Из узких бойниц, прорубленных в этих баррикадах, на наш караван смотрели десятки, сотни пар глаз.

В свете фар мелькали изможденные лица, детские ручонки, прижатые к стеклу за решетками. Улицы были пустыми, но дома кишели запертыми заживо людьми. Они жили там месяцами, питаясь остатками припасов, боясь спуститься вниз, где кишащая серая волна Маленьких Тварей жрала всё на своем пути. Они видели наш «Стальной ковчег», но не кричали, не махали руками. В их глазах был только тупой, парализующий страх и неверие в спасение.

— Смотрите... они живы, — прошептала та маленькая девочка, сидящая на коленях у Бурова в КамАЗе, когда мы проезжали мимо очередной высотки. — Но почему они не выходят?

Буров не ответил. Он сильнее сжал руль, глядя на кишащую свору мелких тварей в зеркале заднего вида. Ответ был очевиден. Улицы принадлежали Рою.

Караван медленно приближался к берегу Финского залива, откуда брала свое начало дамба КАД, ведущая к острову Котлин. Набережная была завалена серым пеплом — всем, что осталось от первых линий обороны города. Но Рой не тронул самое главное. Бетон.

Здесь, на берегу, у самой кромки воды, стояли Пушки последней системы обороны. Чудовищные, автоматизированные артиллерийские комплексы, установленные на массивных бетонных платформах. Это были сдвоенные 130-мм корабельные орудия, переделанные для береговой обороны. Идеальный «Железный пояс», который должен был сдержать Ткача. Но город пал раньше, чем пушки сделали свой последний выстрел. Твари просто просочились сквозь стены и сожрали людей в тылу.

— Внимание каравану, остановка, — скомандовал Буров. — Кинг, Сэм. Коля. На выход. Берите оружие. Мы проверим эти игрушки.

Мы спрыгнули на бетон. Ветер с залива принес запах соли и гнили. С Котлина, скрытого в тумане, снова раздался треск радиопомех и хриплый голос: — ...нас прессуют... они прут по дамбе... Танков не счесть... БК на нуле... Помогите!

Мы подбежали к первому орудийному комплексу. Бетон платформы был исцарапан, но сами пушки стояли нетронутыми. Ткач не интересовался артиллерией. Я, как наемник, повидавший много оружия, мгновенно оценил состояние механизмов.

— Питание есть, — Буров ткнул пальцем в светящуюся панель управления на массивном стальном корпусе. — Автоматика работает. Они на резервных генераторах.

Сэм, используя свой армейский опыт, залез в башню одного из орудий. — Victor, look! — его голос эхом разнесся по набережной. — У них полный БК! Тысячи снарядов! Зажигательные, фугасные, даже кассетные! Парни из обороны успели только зарядить их, прежде чем их сожрали маленькие мрази Роя.

По рации от Коли с передового «Тигра» пришло сообщение: — Майор! Я вижу их на тепловизоре! С той стороны, из Питера, на дамбу выкатывается орда. Танки-Адаптанты, Ткачи, и миллионы этих маленьких кишащих ублюдков. Они стягивают все силы, чтобы одним ударом прорвать оборону Котлина и уничтожить выживших. Они прут сплошным серым потоком!

Повисла тяжелая, звенящая тишина. С одной стороны — кишащий Питер с Тварями Роя и запертыми в квартирах людьми. С другой — Котлин, Кронштадт, который умолял о помощи. А перед нами — пять чудовищных пушек последней обороны, заряженных под завязку.

Виктор Буров медленно повернулся к нам. В его глазах горел тот самый огонь, который мы видели в Мончегорске и «Эдеме». — Мы не поедем на Котлин, — тихо сказал Буров. — Мы не будем пробиваться сквозь эту орду. Мы сделаем кое-что получше.

Он положил свою огромную мозолистую руку на панель управления автоматической пушкой. — Мы не просто поможем Котлину. Мы сожжем этот серый поток Роя прямо здесь, на этой дамбе. Эти пушки — наш билет в Кронштадт. Кинг, Сэм, Коля! Занимайте посты у орудий. Будем настраивать сектора обстрела. Пора объяснить Рою, что Питер так просто не сдается.

Мы начали подготовку к нашему огненному ответу. До рассвета — времени, когда Рой наметил прорвать Котлин — оставалось не больше двух часов. Город за окнами высоток затаил дыхание, наблюдая, как на набережной оживают чудовищные стволы последней обороны.

Часть 3: Огненный Смерч и Стальные Птицы Левашово

Мы заняли места у пультов управления сдвоенными 130-миллиметровыми береговыми орудиями. Тяжелая автоматика, спавшая месяцами, с гудением ожила, получив питание от резервных дизель-генераторов. На тусклых экранах радаров дамба, уходящая к острову Котлин, светилась сплошным красным пятном.

Сначала это был просто Рой. Та самая серая, кишащая масса из миллионов мелких тварей и обычных адаптантов, которую мы видели на улицах Питера. Они текли по бетону дамбы, как прорвавшаяся канализация, стремясь захлестнуть форт Кронштадт.

— Цель захвачена, — хрипло произнес Буров, глядя в монокуляр прицельного комплекса. Его пальцы легли на гашетку. — Сэм, Кинг, синхронизируем залп. Дадим острову дышать. Огонь!

То, что произошло дальше, описать словами почти невозможно. Когда заговорили корабельные орудия, мир перестал существовать. Оглушительный, сотрясающий внутренности грохот ударил по перепонкам. Из многометровых стволов вырвались многометровые языки пламени. Многотонные платформы содрогнулись, откатные механизмы со скрежетом поглотили отдачу.

Снаряды легли идеально. В километре от нас, прямо по центру дамбы, вспухли колоссальные огненные шары. Фугасы рвали серую биомассу в клочья, раскидывая ошметки тварей на десятки метров в ледяную воду залива.

Мы стреляли без остановки. Автоматы заряжания лязгали, отправляя в казенники всё новые и новые снаряды. На горизонте, со стороны форта Котлин, тоже вспыхнули огоньки — защитники острова, увидев нашу поддержку, ударили из зенитных установок и крупнокалиберных пулеметов. Трассирующие очереди прошивали ночное небо, скрещиваясь с нашими разрывами. Рой на дамбе оказался в настоящей мясорубке двух огней. Серая волна начала захлебываться в собственной крови и огне.

— Мы их жжем! Они отступают! — заорал Коля, стоявший на броне «Тигра» с биноклем.

Но радость парня была недолгой. Внезапно бетон под нашими ногами мелко задрожал. И эта дрожь шла не от дамбы. Она шла у нас из-за спины. Со стороны мертвого Питера.

— Майор! Тыл! — голос Коли сорвался на истеричный крик.

Я обернулся и почувствовал, как кровь стынет в жилах. Из широких проспектов Приморского шоссе, прямо из тех кварталов, которые мы считали пустыми, на набережную выкатывалась тяжелая кавалерия Роя.

Это были Танки-Адаптанты. Десятки трехметровых чудовищ с костяными наростами, слившиеся в единый ударный кулак. Ткач, управляющий этой ордой, оказался умнее, чем мы думали. Пожертвовав мелкой пехотой на дамбе, он вывел тяжеловесов из города, чтобы ударить нам в спину.

Мы оказались в кольце. Впереди — пылающая, но всё еще кишащая дамба. Позади — ревущая орда Танков. А посередине мы — горстка людей на бетонном пирсе, прижатая к ледяной воде.

— Разворачивай башни! — взревел Буров, лихорадочно дергая джойстики наведения. Огромные 130-миллиметровые пушки со скрежетом начали поворачиваться в сторону города, но тяжелая гидравлика работала слишком медленно. Дистанция была критической. Танки уже сносили брошенные на набережной машины, сминая их в лепешки.

Сэм и Рауль открыли шквальный огонь из пулеметов «Тигра» и «Урала». Мой ПКМ захлебывался, выплевывая пули в надвигающуюся стену мяса и кости. Но калибра 7.62 не хватало, чтобы остановить эту массу. Твари шли напролом. Один из Танков взревел и в два прыжка преодолел остаток дистанции, нацелившись прямо на ПАЗик, в котором сжались от ужаса женщины и дети.

Стволы пушек всё еще ползли по кругу. Времени не оставалось. Я мысленно попрощался с жизнью, продолжая жать на спуск.

И в этот момент небо над Питером разорвалось на части.

Сначала пришел звук. Не вой, не свист — это был рев, разорвавший облака Завесы и заложивший уши хлестче любого артиллерийского выстрела. Звук преодоленного звукового барьера.

Мы инстинктивно вжали головы в плечи. Прямо над шпилями питерских высоток, разгоняя туман турбинами, пронеслись две стальные стрелы. — Авиация! — заорал Сэм, не веря своим глазам. — Мать вашу, это настоящие истребители!

Два истребителя МиГ-31К, покрытые копотью, но смертельно прекрасные, заложили крутой вираж над заливом. Они шли так низко, что мы видели пламя в их соплах. Это не были призраки. Это были люди.

МиГи вышли на боевой курс прямо над Приморским шоссе, откуда перли Танки-Адаптанты. От пилонов самолетов отделились черные каплевидные точки. Объемно-детонирующие бомбы.

— Ложись!!! — рявкнул Буров, бросаясь на бетон.

Мы попадали на землю, закрывая головы руками. Через секунду улица позади нас превратилась в филиал ада. Взрывы ОДАБ буквально выжгли кислород на проспекте. Ударная волна колоссальной силы прокатилась по набережной, выбивая остатки стекол в зданиях и едва не сбросив наши тяжелые машины в залив. Там, где секунду назад ревели трехметровые Танки-Адаптанты, теперь бушевало море пламени, расплавившее асфальт до состояния лавы. Тварей просто испарило.

МиГи заложили петлю, пронеслись над дамбой, сбрасывая кассетные боеприпасы на остатки мелкого Роя, и с оглушительным ревом ушли в серое небо, оставляя за собой инверсионные следы. Кольцо было прорвано. Орда стерта в порошок.

Мы медленно, шатаясь, поднимались с бетона, кашляя от едкого запаха сгоревшей органики и авиационного керосина. ПАЗик стоял целым, спасенные нами люди смотрели в окна расширенными от шока глазами.

Тишину, наступившую после бомбежки, разорвал треск нашей рации. Сквозь статику пробился мужской голос — уставший, с легкой хрипотцой из-за перегрузок: — Береговая батарея, это борт ноль-семь. Принимайте работу. Как слышите?

Буров сорвал с разгрузки гарнитуру. Его трясло то ли от адреналина, то ли от ярости, то ли от всего сразу. — Слышим тебя, ноль-семь! — заорал Виктор в микрофон. — Это майор Буров! Вы, мать вашу, раньше не могли вызвать авиацию?! Мы тут чуть не сдохли, пока эти Танки нам в спину дышали!

В эфире повисла короткая пауза, нарушаемая лишь гулом турбин в динамике. А затем голос пилота ответил с мрачной, ледяной честностью: — Не могли, майор. Мы из Левашово. — Пилот тяжело выдохнул. — Вы бы видели, что творилось на наших взлетках. У нас на аэродроме тоже были... проблемы. Мы последние два борта, которые смогли поднять в воздух. Половина эскадрильи осталась в ангарах.

Буров остыл так же быстро, как и взорвался. Он посмотрел на горящий проспект, потом на очищенную дамбу. Он всё понял. Эти летчики пробивались сквозь свой собственный ад, чтобы взлететь и спасти остров.

— Принято, ноль-семь, — тихо и с уважением ответил Виктор. — Спасибо за небо, мужики. Мы у вас в долгу.

— Сочтемся на Котлине, майор. Форт ждет вас. Конец связи.

Я стоял рядом с Буровым, опираясь на ствол ПКМ. Воздух пах озоном и жженым мясом. Мы переглянулись. Дорога на остров-крепость Кронштадт была наконец-то свободна. Выжившие из Питера ждали нас.

Часть 4: Остров Надежды и Тишина Кронштадта

Дым от сброшенных объемно-детонирующих бомб всё еще висел над Приморским шоссе черной, маслянистой тучей, когда наш караван медленно покатился по очищенной эстакаде дамбы. Колеса тяжелых «Уралов» и «Тигра» с хрустом давили обугленные остатки серой биомассы. Слева и справа от нас плескались темные, ледяные воды Финского залива.

Впереди, выныривая из влажного морского тумана, вырастал силуэт острова Котлин. Огромные серые массивы фортов, шпили старых соборов и паутина портовых кранов Кронштадта. Это место выглядело сурово, ощетинившись зенитными орудиями и радиолокационными вышками, но для нас сейчас не было картины прекраснее на всем белом свете.

По рации нас уже вели: — Караван, это диспетчерская форта. Дамба чиста, заходите в зеленый коридор. Ворота шлюза номер три открыты. Ждем вас, парни.

Мы миновали последние заграждения из противотанковых ежей, опутанных колючей проволокой. Тяжелые, трехметровые стальные створы портового терминала со скрежетом поползли в стороны, впуская наш измученный «Стальной ковчег» во внутренний периметр базы. Как только замыкающий КамАЗ Бурова пересек линию ворот, створы с лязгом сомкнулись за нашими спинами, отсекая мертвый мир Завесы.

Мы заглушили моторы. Впервые за долгие, долгие недели монотонный гул дизелей в наших ушах стих.

Двери ПАЗика с шипением открылись, и на влажный бетон ангара начали спускаться люди. К нам уже бежали встречающие — солдаты морской пехоты в потертом камуфляже, врачи с носилками и обычные гражданские в рабочих куртках. Здесь не было наигранных, блаженных улыбок, как у фанатиков в Петрозаводске. Лица этих людей были суровыми, изрезанными морщинами и усталостью, но в их глазах светилась абсолютно искренняя, человеческая радость.

— Живые... Господи, вырвались! — выдохнула какая-то женщина в бушлате, подхватывая на руки одного из выбежавших из автобуса детей.

Женщины из нашего каравана, которые держались из последних сил всё это время, вдруг разом сломались. Они падали на колени, обнимали солдат, плакали навзрыд, не веря, что этот кошмар закончился. Бетонный ангар наполнился гулом голосов, всхлипами и смехом.

Буров спрыгнул с подножки КамАЗа. На его руках сидела та самая маленькая девочка с голубыми глазами, намертво вцепившись в своего одноухого зайца и шею майора. Навстречу Виктору быстрым шагом подошел высокий, седой офицер с погонами полковника военно-морского флота.

— Полковник Архипов, комендант гарнизона, — он протянул руку, крепко пожимая ладонь Бурова. — То, что вы устроили на береговых батареях... Это спасло нас, майор. Рой готовился к генеральному штурму дамбы. Вы переломили им хребет.

— Майор Буров. А вам спасибо за авиацию, полковник. Если бы не левашовские парни, нас бы сожрали Танки-Адаптанты, — Виктор устало, но по-настоящему тепло улыбнулся. Он осторожно опустил девочку на землю, передав её подбежавшей медсестре. — Принимайте пополнение, командир. Двадцать три гражданских. Дети, женщины. Измучены, напуганы. И у меня раненые.

Я с трудом выбрался из «Тигра», опираясь на плечо Сэма. Моя нога горела огнем, повязки, наложенные сектантами, давно пропитались кровью. Ко мне тут же подскочили двое дюжих санитаров с носилками.

— I can walk, — хрипло запротестовал я по привычке, пытаясь отстраниться. Сэм хлопнул меня по здоровому плечу. — Let them do their job, King. Расслабься. Мы дома. Ну, или вроде того.

Меня уложили на носилки. Пока меня несли по длинным, сухо освещенным коридорам подземного госпиталя форта, я чувствовал запахи, которые давно забыл: хлорка, настоящий спирт, кварц и горячая еда. Меня положили на чистую, белую простыню. Военный хирург, быстро и профессионально разрезав грязные бинты, промыл раны нормальными антисептиками, зашил рваные края, оставленные нитями Ткача, и вколол мощное обезболивающее.

Спустя несколько часов я лежал в палате. Боль ушла, растворившись в приятной, тяжелой дремоте. Дверь скрипнула, и в палату вошли Сэм, Буров, Коля и Рауль. Они были умыты, переодеты в чистую флотскую форму, выданную со складов, и выглядели так, словно сбросили с плеч по десять лет.

Сэм поставил на тумбочку железную миску, от которой поднимался густой, одуряюще вкусный пар. — Макароны по-флотски, брат. Настоящая тушенка. И горячий сладкий чай, — Сэм улыбался. Широко и искренне. — И знаешь что самое смешное? Местный чай можно пить. Никто не пытается принести нас в жертву.

Мы засмеялись. Хрипло, устало, но это был первый настоящий смех за многие месяцы.

— Как там Димка? — спросил я, приподнимаясь на локтях. — Жить будет, — кивнул Буров, садясь на табурет. — Здешние врачи — волшебники. Заштопали пацана. А гражданских наших разместили в жилом блоке. Там тепло, работают генераторы. Для детей даже какие-то старые игрушки нашли.

Виктор посмотрел в иллюминатор, заменяющий здесь окно. За толстым стеклом виднелись спокойные, свинцовые воды залива и патрульные катера у пирсов. — Полковник сказал, что форт полностью автономен. Опреснители работают, запасов на складах Росрезерва хватит года на два. Рой сюда суется редко — они боятся открытой воды и крупнокалиберной артиллерии. Здесь безопасно, Кинг.

В палату заглянул высокий мужчина в летном комбинезоне. Его лицо было уставшим, под глазами залегли глубокие тени, но держался он уверенно. — Майор Буров? Кинг? — летчик кивнул нам. — Капитан Семенов. Борт ноль-семь. Пришел лично пожать руки тем психам, которые не побоялись вскрыть батареи под носом у Ткача.

Буров поднялся и крепко обнял пилота. — Спасибо, капитан. Ваше появление было самым красивым, что я видел с начала этого кошмара.

Мы проговорили до поздней ночи. Мы делились историями, рассказывали про ад Мурманска, про бункер, про предательство в Петрозаводске. А они рассказывали, как держали оборону, как падал Питер, и как остатки флота и авиации закрепились на этом скалистом клочке суши.

Когда все ушли, я остался один в тишине палаты. Я слушал мерный гул вентиляции и плеск волн за толстыми стенами форта. Мой автомат стоял в углу, впервые за долгое время разряженный и поставленный на предохранитель.

Мы выполнили свою миссию. Мы спасли этих людей, проведя их сквозь ледяной ад, сектантов и полчища мутантов. Теперь они были в безопасности. Мы сидели в неприступной крепости, окруженной водой и тяжелыми пушками. И этой ночью, проваливаясь в глубокий, спокойный сон без кошмаров, я впервые подумал о том, что, возможно, у человечества еще есть шанс.

Часть 5: Кошмары «Аида» и Весна на Котлине

Прошел ровно месяц. Тридцать долгих, невыносимых и одновременно спасительных дней, которые навсегда изменили нас и этот израненный кусок земли посреди Финского залива.

Зима, та самая безжалостная ледяная сука, вытягивавшая из нас жилы на трассе «Кола», окончательно сдалась. Над островом Котлин установилась теплая, влажная, почти забытая весенняя погода. Свинцовое покрывало Завесы, висевшее над миром долгие полгода, начало истончаться. Сквозь его рваные, серые края всё чаще проглядывало настоящее, слепящее, обжигающее лицо солнце. Под его лучами остров преобразился так стремительно, что порой казалось, будто мы спим.

Форт «Красная Горка» перестал быть просто угрюмым бетонным убежищем для кучки выживших. За этот месяц он превратился в полноценный, дышащий жизнью город, ощетинившийся стволами зениток, тяжелых корабельных орудий и радарными мачтами. Это был настоящий Форт-Нокс нового мира. С воды периметр беспрерывно патрулировали бронированные боевые катера, разрезая волны и отгоняя любую дрянь, что пыталась подплыть к берегу. А с воздуха этот клочок надежды прикрывали дежурные пары уцелевших МиГов — их сверхзвуковой рев, разрывающий небеса, стал для нас лучшей колыбельной.

Но я увидел всё это далеко не сразу. Я восстанавливался дольше всех.

Яд Ткача, проникший в мою кровь через те проклятые нейронные нити на атомной станции, едва не свел меня с ума. Мое тело горело в непрекращающейся лихорадке неделями. Раны на руке и ноге воспалились, почернели, и военным хирургам форта пришлось вырезать омертвевшую плоть почти до кости, накачивая меня лошадиными дозами дефицитных антибиотиков. Я балансировал на грани, то выныривая в реальность, где Сэм менял мне влажные компрессы, то снова проваливаясь в бред.

Но страшнее физической боли были сны.

Каждую ночь, проваливаясь в тяжелое, медикаментозное забытье на жесткой больничной койке, я видел одно и то же. Это были не просто кошмары воспаленного мозга. Это были видения, четкие и пугающе реальные, вложенные в мое подсознание тем самым физическим контактом с нейросетью Ткача. Я словно подключился к их коллективному, инопланетному разуму.

Я не мог дышать. Я чувствовал колоссальное, раздавливающее давление. Я падал в абсолютную, чернильную тьму Марианской впадины. Вода вокруг была ледяной, мертвой. А потом на дне этой бездны вспыхивал болезненный, пульсирующий фиолетовый свет.

В этом свете я видел его. Глубоководный коллайдер «Аид». Величайшее творение человеческой гордыни, превратившееся в наш могильный камень. Его колоссальные металлические кольца были искорежены, вывернуты наизнанку чудовищной силой. Я физически чувствовал, как эта черная червоточина в центре коллайдера пульсирует, словно открытая, гниющая рана на самом теле планеты. Пространство там было порвано. И из этой пространственной «задницы» нескончаемым, извивающимся потоком лезла нечисть. Слепые, уродливые твари, слизистые коконы, формирующиеся Танки-Адаптанты... Рой не был конечным. Они не просто мутировали на земле, они приходили оттуда.

В этих липких от пота видениях я понял самую страшную, фундаментальную правду, от которой хотелось выть. Завеса не рассеется сама. Мутанты никогда не закончатся. Сколько бы тысяч мы ни сожгли из пулеметов, сколько бы бомб ни сбросили МиГи — пока открыт «Аид», Земля будет истекать кровью, медленно перевариваясь в этой биомассе. Нам придется найти способ спуститься в этот кромешный глубоководный ад и закрыть эту дверь. Иначе всё, что мы делаем — лишь отсрочка приговора.

Когда кривая температуры наконец поползла вниз, и я, шатаясь, опираясь на самодельную трость, смог выйти на залитый солнцем бетонный плац форта, я зажмурился. Я не узнал наш мир.

Военные и добровольцы не сидели на острове сложа руки, дрожа от страха. Наоборот, они перешли в контрнаступление. С наблюдательной вышки я видел дамбу и материковую часть Санкт-Петербурга. При поддержке крупнокалиберной артиллерии форта и мобильных отрядов огнеметчиков, люди за этот месяц выжгли и зачистили почти километр прилегающей к воде городской застройки. Земля там была черной от пепла, здания стояли обугленными скелетами, но там больше не было ни одной мелкой твари Роя. Этот плацдарм теперь беспрерывно патрулировали броневики. Люди отвоевывали свой дом. По метру. По сантиметру.

Но главным чудом Котлина стала Вышка.

Инженеры флота, используя остатки портовых кранов и судовые радиостанции, возвели на самой высокой точке острова циклопическую, уродливую, но невероятно мощную радиоантенну. Гудение ее генераторов было слышно по всей базе. Сигнал этой вышки пробивал мертвый эфир в радиусе полутора тысяч километров.

И эта надежда, брошенная в пустоту, принесла плоды.

На остров потянулись уцелевшие. Мы больше не были одни. Каждый день к блокпостам на дамбе подходили караваны беженцев, одинокие измученные путники, остатки разрозненных воинских частей, пробившиеся сквозь ад.

А ровно неделю назад тяжелые ворота шлюза номер три открылись, чтобы впустить тех, кого мы уже мысленно похоронили. На плац, лязгая пробитыми траками и коптя черным дымом, вползла израненная БМП. На её броне сидели люди в рваном зеленом пикселе. Когда люк открылся, на бетон спрыгнул капитан Владимир Исаев. Изможденный, худой как смерть, с забинтованной рукой, но живой. За ним вылезли десять его бойцов.

Буров тогда бежал к ним через весь плац. Они обнялись так, что затрещали ребра. Исаев, вытирая копоть с лица, сказал тогда лишь одно: «Когда пал наш кордон, мы ушли в леса. Ели кору. Думали, это конец. А потом моя рация поймала ваш позывной. Тонна вашей солярки дала нам шанс, Витя. А ваша вышка дала нам цель».

С каждым днем радисты приносили всё более важные новости. Вышка начала ловить стабильные обрывки передач из самой Москвы. Сигналы были зашифрованы, перебивались помехами, но суть была ясна — в столице всё еще теплилась жизнь. Там сохранилось центральное командование. Там, глубоко в правительственных бункерах, могли быть чертежи, ученые, подводные аппараты — всё, что нужно, чтобы добраться до Марианской впадины.

Я стоял на ветру, вдыхая запах йода и соли, и смотрел на своих парней, чистящих оружие у грузовиков. Мои видения не были просто бредом. Это был указатель. Сидение на острове было безопасным, но оно вело в никуда. Пора было собирать наш «Стальной ковчег». Начинался новый, решающий этап войны. И путь лежал на Москву.

Часть 6: Возрождение Стали и Сбор Каравана

Пока я валялся в лазарете, глотая горсти антибиотиков и ночами сражаясь с удушающими видениями подводного ада, Рауль не терял времени даром. Мексиканец, чьи покрытые шрамами и машинным маслом руки были созданы для того, чтобы творить настоящие чудеса с любой механикой, нашел себе идеальную отдушину. Он лечил свою душу через металл.

Во время одной из зачистных вылазок в тот самый освобожденный километровый сектор Питера, Рауль наткнулся на наполовину обрушенный автосалон отечественных машин. И то, что он притащил оттуда на жесткой сцепке, заставило всю базу, включая видавших виды флотских механиков, открыть рты от изумления.

Это был кузов и салон от абсолютно новёхонького, глубокого черного цвета УАЗ «Хантер». Машина чудом уцелела под обломками крыши, на её сиденьях всё еще блестела заводская целлофановая пленка, а в салоне стоял тот самый, давно забытый запах нового пластика и свежей резины. Контраст между этой нетронутой капсулой времени и гниющим миром вокруг был просто сюрреалистичным.

Следующие три недели Рауль буквально жил в сыром бетонном гараже форта. Он задался целью скрестить выносливую, проверенную боями и пропитанную нашей кровью душу своего старого дизельного «козлика» с этим новым, безупречным телом.

Гараж сутками озарялся вспышками сварочного аппарата и визгом болгарок. Рауль перебрал старый дизельный двигатель до последнего винтика. Он расточил цилиндры, заменил поршневую группу из флотских запасов, установил усиленную, лифтованную подвеску, способную выдержать падение с метровой высоты. Под расширенные арки он вкатил огромные, агрессивные грязевые колеса с таким глубоким протектором, что в него свободно помещался кулак.

Когда мексиканец впервые выгнал своего монстра на залитый солнцем плац, машина рявкнула выхлопом так, что в соседних казармах тревожно задребезжали стекла. «Хантер» преобразился до неузнаваемости. Высокий, перекрашенный в глухой матовый цвет, чтобы не бликовать в прицелах, он был по кругу закован в наваренные трубы массивных кенгурятников и силовых порогов. На усиленной крыше Рауль оборудовал полноценное пулеметное гнездо с бронещитком и станиной под тяжелый пулемет.

Рауль заглушил мотор, спрыгнул на бетон и медленно, с почти благоговейной нежностью, погладил матовый капот, словно это была его возлюбленная. — Mira esto, amigo, — гордо сказал он мне, оборачиваясь и похлопывая ладонью по бронированной водительской двери. В его глазах плясали искры. — Теперь мы сможем проехать даже через ад. Дьявол сам уступит нам дорогу.

Наш отряд собирался в путь. Решение было принято единогласно и не подлежало обсуждению: женщин, стариков и детей мы оставляли на Котлине. Здесь, под защитой Балтийского флота, береговых батарей и дежурящих в небе МиГов, им ничего не угрожало. Остров стал настоящим санаторием посреди кровоточащего апокалипсиса, единственным местом на земле, где дети могли снова научиться смеяться. Тащить их обратно в мясорубку было бы преступлением.

Костяк нашей штурмовой группы остался прежним: я, Сэм, Буров, Рауль и Коля, возмужавший настолько, что в нем уже невозможно было узнать того испуганного пацана с трассы. К нам официально присоединился капитан Владимир Исаев. После гибели своего батальона на кордоне этот человек жаждал только одного — абсолютной, ледяной мести. Его глаза теперь всегда смотрели куда-то сквозь собеседника, выискивая цель. С ним пошли несколько его уцелевших бойцов-разведчиков, включая заштопанного местными хирургами Димку.

Но была и свежая кровь. От гарнизона Кронштадта, по личному приказу полковника, к нам прикомандировали трех элитных морпехов. Это были молчаливые, угрюмые парни, похожие на высеченные из гранита глыбы. Они были увешаны подсумками со взрывчаткой, носили тяжелые штурмовые щиты и знали о зачистках замкнутых пространств больше, чем кто-либо другой.

Наш автопарк теперь выглядел не как конвой беженцев, а как тяжелая армия вторжения. Тяжелый, закованный в броню «Урал» Коли, монструозный матовый УАЗ Рауля, трофейный военный «Тигр» разведчиков с хищно задранным стволом крупнокалиберного «Корда». И, наконец, наше главное логистическое пополнение — ГАЗ-66. Легендарная армейская «Шишига» на огромных колесах низкого давления, превращенная в мобильный склад. Она шла в центре колонны, под завязку набитая ящиками с провизией, зелеными цинками с патронами и, самое главное, десятками бочек с драгоценным, очищенным топливом. Она была нашей кровеносной системой.

Мы выстроились у главных ворот шлюза. Весеннее солнце слепило глаза, пуская яркие, болезненные блики по спокойной глади залива. Могучие дизеля пяти машин недовольно, низко урчали, требуя дороги, пережевывая солярку в ожидании броска.

Маршрут лежал на юг. В Москву. В сердце мертвой страны, чтобы найти там ответы и технологии, которые позволят нам совершить самое безумное, самоубийственное путешествие в истории человечества. Нам нужно было найти способ добраться до дна Марианской впадины и навсегда закрыть кровоточащую рану «Аида».

Воздух дрожал от выхлопных газов и напряжения. Мы ждали только приказа командира.

Часть 7: «Папа, не оставляй меня!»

Перед самым выездом, когда тяжелые дизели наших машин уже рокотали на холостых оборотах, наполняя воздух форта запахом сгоревшей солярки и тревожным ожиданием, на бетонный плац высыпали провожающие.

Это были люди, которых мы вырвали из пасти смерти. Те, кого мы тащили сквозь ледяной ад Мончегорска, вытаскивали из бункера Ткача и спасали из-под рухнувших перекрытий в Кандалакше. Они шли к машинам неуверенно, робко, неся нам всё, что у них было. Женщины протягивали связанные за этот месяц кривые, но невероятно теплые шерстяные носки, какие-то самодельные обереги из гильз и деревяшек, отдавали свои пайки — сэкономленные банки сгущенки и галеты. В их глазах стояли слезы благодарности и тот особенный, липкий страх — страх снова остаться без своих защитников.

Виктор Буров стоял у открытой бронированной двери своего головного КамАЗа. Огромный, суровый майор, чье лицо пересекали глубокие, рубленые шрамы, с механическим остервенением проверял и без того полные магазины в своей тактической разгрузке. Он прятал за этими отточенными движениями нервы. Я стоял рядом, закидывая свой потяжелевший рюкзак в высокую кабину, и чувствовал, как напряжен воздух.

Мы уже собирались отдать команду по машинам, как вдруг толпа провожающих вздрогнула и расступилась, словно кто-то невидимый провел сквозь нее черту.

Из-за спин взрослых, задыхаясь от бега, выскочила она. Та самая маленькая девочка с огромными, пронзительно-голубыми глазами, которые видели вещи, способные свести с ума любого взрослого. Она была одета в чистую курточку, а на ногах болтались слишком большие, не по размеру выданные солдатские сапожки. В руках, прижав к груди как самое дорогое сокровище, она намертво сжимала своего плюшевого зайца.

Я успел заметить одну деталь, от которой у меня внезапно, физически больно защемило сердце: кто-то из женщин форта аккуратно, толстыми суровыми нитками, пришил зайцу то самое оторванное второе ухо. Игрушка снова стала целой. Как и душа этого ребенка.

— Дядя Витя! — её тоненький, звенящий голосок разорвал тяжелый рокот дизелей. В этом крике было столько отчаяния, что все на плацу замерли.

Девочка бежала к грузовику изо всех сил, спотыкаясь в огромных сапогах, падая, обдирая ладошки о бетон, но тут же вскакивая снова.

Буров замер. Его широкая спина напряглась, словно от удара током. Он медленно повернулся.

Она подбежала к нему вплотную и с разбегу, не тормозя, бросилась к нему, обхватив его огромную, закованную в наколенник ногу своими крошечными ручками. — Папа! Папочка, пожалуйста, не оставляй меня! Не уезжай! — зарыдала она в голос, уткнувшись мокрым личиком в грязную кордуру его штанов. Её маленькие плечи сотрясались от безудержного, горестного плача.

Слово «папа» ударило по Бурову страшнее пули из крупнокалиберного снайперского комплекса. Оно пробило кевлар, пробило броню из цинизма и выживания, которую он растил в себе долгие полгода, и разорвалось прямо в сердце.

Его пальцы, привыкшие душить мутантов и ломать кости, вдруг разжались. Тяжелый, потертый автомат Калашникова — его верный бог и защитник, который он не выпускал из рук даже во сне — с оглушительным металлическим лязгом рухнул на бетон плаца.

Буров тяжело, словно подрубленный под самый корень вековой дуб, осел на колени. Бетон ударил по суставам, но он даже не поморщился. Огромный майор, железный человек, который не дрогнул, когда сектанты готовились принести его в жертву, внезапно и страшно сломался.

Он обхватил маленькое, дрожащее тельце девочки своими чудовищными, покрытыми мозолями и шрамами ручищами. Прижал её к своей широкой груди так бережно, словно она была из тончайшего стекла, и зарылся лицом в её светлые, пахнущие детским мылом кудряшки.

Его огромные плечи затряслись. Майор Буров плакал.

Он плакал навзрыд, глухо, по-звериному, не стесняясь ни своих суровых солдат, ни взглядов чужих людей. В этих слезах выходила вся та боль, что сжигала его изнутри. Он оплакивал свою жену, чью руку он выпустил в черном московском тумане в первый день Конца Света. Он оплакивал свою родную дочь, которую не смог защитить. И он плакал от обжигающего, парализующего ужаса — ужаса снова любить кого-то в мире, который только и делает, что отбирает любимых.

— Никогда, маленькая моя... — глухо, срываясь на хрип, шептал Виктор сквозь слезы, лихорадочно целуя ее в макушку, в лобик, в мокрые щеки. — Слышишь меня? Никогда я тебя не брошу. Ты моя дочка. Моя.

Он отстранился на несколько сантиметров, заглядывая в её распахнутые, полные слез голубые глаза, и провел огромным большим пальцем по её щеке, стирая соленую влагу. — Но сейчас... сейчас я должен уехать, родная моя. Должен. Я должен помочь нашим друзьям, — его голос дрожал, но в нем проступала сталь. — Там, далеко, на самом дне океана, открыта страшная, черная дверь. И из нее лезут чудовища. Если мы, большие и сильные дяди, её не закроем, эти чудовища однажды придут и сюда. Я должен поехать и захлопнуть её. Чтобы ты больше никогда не сидела в подвалах. Чтобы ты всегда могла смотреть на это теплое солнышко, гулять по траве и никого, никогда не бояться. Понимаешь?

Девочка судорожно вздохнула, подняла свое заплаканное личико и громко шмыгнула носом. Она посмотрела в красные голубые глаза Бурова с такой недетской, взрослой серьезностью, что у меня перехватило дыхание. Она кивнула. А затем протянула ему своего плюшевого зайца с заботливо пришитым ухом. — Возьми его, папа, — её голосок дрогнул, но она не отдернула руку. — Он смелый. Он будет тебя охранять. И... и возвращайся скорее. Я буду вас ждать.

Виктор дрожащими, непослушными руками принял плюшевую игрушку. Он смотрел на этого потертого зайца так, словно это был самый ценный артефакт во Вселенной. Майор расстегнул молнию на своей тактической разгрузке, отодвинул тяжелую бронеплиту и запасные магазины, и бережно, до самого основания, сунул игрушку во внутренний карман на груди. Прямо к сердцу. А затем еще раз, крепко и отчаянно, поцеловал девочку.

Я отвернулся, чувствуя, как у меня перехватывает горло, а по небритым щекам катятся непрошеные, горячие слезы. Я посмотрел на наш отряд. Сэм, наш вечно циничный и хладнокровный американец, стоял у бампера «Тигра». Он часто-часто моргал, добела стиснув челюсти и запрокинув голову к серому небу, лишь бы не дать слезам пролиться. Рауль не скрывался — мексиканец просто вытирал лицо измазанным в мазуте рукавом куртки, оставляя на щеках грязные, черные разводы, смешанные со слезами. А суровые, высеченные из камня морпехи и разведчики Исаева вдруг разом, как по команде, опустили головы, с неестественным интересом разглядывая шнуровку своих берцев и нервно покашливая.

В этот самый момент произошло нечто важное. Мы окончательно перестали быть просто отрядом выживших солдат удачи, наемниками, объединенными лишь инстинктом самосохранения и количеством патронов. Мы стали чем-то неизмеримо большим. Мы стали отцами. Ближним кругом. Щитом, стоящим между этим ребенком и абсолютной тьмой.

Буров тяжело, с усилием поднялся с колен. Он нагнулся, подобрал с бетона свой автомат, стряхнул с него невидимую пыль и привычным движением перекинул ремень через широкое плечо.

Он повернулся к нам. Слезы на его лице высохли, оставив лишь влажные дорожки на копоти и шрамах. Глаза майора были красными от плача, но его взгляд... В этом взгляде горела такая абсолютная, всепоглощающая, ядерная решимость, что, казалось, от одного этого взгляда могла начать плавиться танковая броня. Это был взгляд человека, которому теперь было за что умирать. И, что еще важнее, за что убивать.

Он обвел нашу шеренгу тяжелым, сканирующим взглядом, задерживаясь на каждом из нас. — По машинам, братья, — его голос прозвучал тихо, но разнесся по плацу подобно грому. — Мы едем в Москву. И что бы ни случилось на этой трассе... как бы глубоко в ад нам ни пришлось спуститься, и какие бы твари ни встали у нас на пути... мы вернемся. Слышите меня? Мы вернем этот мир нашим детям.

Захлопали тяжелые бронированные двери. Колонна взревела, выбросив в воздух клубы черного выхлопа. Многотонные створы ворот шлюза медленно, со скрежетом поползли в стороны, выпуская нас на эстакаду.

Мы уходили навстречу главному, финальному бою нашей жизни. А в кабине головного КамАЗа, из-под тяжелой кевларовой брони на груди командира, выглядывало плюшевое ухо маленького игрушечного зайца. Символ нашей потерянной человечности. И самое мощное оружие, за которое мы теперь сражались.

Глава 5

Глава 5: Возвращения на станцию Охотный ряд

Часть 1: Гнилая Весна и Новгородские Топи

Мы покинули эстакаду дамбы и выкатились на материковую часть трассы М-11. В зеркалах заднего вида силуэты форта Кронштадт и спасительного острова Котлин медленно таяли в легкой дымке, пока окончательно не растворились, оставив нас один на один с мертвым миром.

В кабине головного КамАЗа царила тяжелая, звенящая тишина. Буров сидел за рулем, вперив немигающий взгляд в серую ленту асфальта. Его правая рука то и дело бессознательно тянулась к груди, нащупывая сквозь плотную ткань разгрузки спрятанного плюшевого зайца. Я сидел рядом, держа на коленях пулемет, и не решался нарушить это молчание. Майор оставил на острове свое сердце, и теперь его вела вперед только холодная, механическая ярость.

Первые двести километров пути дались нам пугающе легко. Скоростная трасса была на удивление свободной. Маленькие твари Роя, с которыми мы столкнулись в Питере, видимо, еще зимой очистили эту магистраль от брошенных машин, переработав металл на свои нужды. Колонна шла крейсерским ходом. Модернизированный матовый УАЗ Рауля, похожий на хищного жука-переростка, шел в авангарде, разведывая путь. За ним рычал трофейный «Тигр» Исаева, затем мой КамАЗ, тяжелый «Урал» Коли, а замыкала строй пузатая «Шишига» — наш мобильный склад с провизией и топливом, управляемый двумя угрюмыми морпехами с острова.

Но чем дальше мы продвигались на юг, в сторону Новгородской области, тем сильнее менялась картина вокруг. Весна, которой мы так радовались на защищенном острове, здесь обернулась кошмаром.

Снег стремительно таял. И вместе с белым покровом исчезала иллюзия чистоты. Из-под оседающих сугробов на обочинах начали проступать тысячи вмерзших трупов. Люди, адаптанты, искореженная военная техника. Под лучами весеннего солнца всё это начало стремительно оттаивать. В приоткрытые окна кабин ворвался густой, сладковатый и тошнотворный запах гнили. Мертвый мир начал разлагаться у нас на глазах.

К полудню второго дня пути рация ожила голосом Исаева: — Буров, прием. У нас проблема. Глобальная.

Колонна остановилась. Мы с Виктором выпрыгнули из кабины, морщась от запаха гниющей плоти, висящего в теплом воздухе, и подошли к головному «Тигру». Исаев стоял на капоте с биноклем.

То, что мы увидели впереди, поставило крест на нашем ровном марш-броске. Огромный мост через реку Волхов был уничтожен. Причем не взорван артиллерией — его центральные пролеты были буквально растворены, сожраны кислотой или ферментами какого-то гигантского мутанта. Опорные быки торчали из мутной, вышедшей из берегов весенней реки, как гнилые зубы.

Виктор развернул на капоте карту, прижав ее края магазинами от автомата. — Трасса перерезана. Вода поднялась высоко, вброд на тяжелой технике не сунемся — утопим грузовики, — мрачно констатировал майор. — Исаев, какие варианты?

Капитан провел грязным пальцем по карте, указывая на тонкую, петляющую нитку проселочной дороги, уходящую в сторону от трассы. — Старый лесовозный тракт. Он делает крюк километров в сорок и выходит на трассу М-10 южнее моста. Но, Витя... сейчас весна. Расспутица. Там не асфальт, там глина и болота.

— Выбора нет, — Буров свернул карту. — Если мы задержимся здесь, привлечем внимание. По коням. Идем в грязь. Включить межосевые блокировки, держать дистанцию.

Мы съехали с бетонки в лес. И ад начался практически сразу.

Знаменитая русская распутица не щадила никого. Дорога превратилась в бездонное месиво из рыжей глины, талого снега и прошлогодней листвы. УАЗ Рауля, благодаря огромным грязевым колесам и легкому весу, шел уверенно, разбрасывая комья грязи на метры вокруг. «Тигр» Исаева рычал на пониженной передаче, прорезая колею. Мой КамАЗ и «Урал» Коли, тяжело переваливаясь, месили эту кашу своими многотонными мостами.

Но хуже всего приходилось «Шишиге». ГАЗ-66 был перегружен под завязку бочками с соляркой и цинками с патронами. Его рев эхом разносился по влажному, затопленному весенней водой лесу.

На десятом километре тракта, когда мы спустились в низину, окруженную мертвыми, почерневшими от сырости березами, случилось неизбежное.

Раздался чавкающий звук, рев мотора взлетел до визга, и в рации раздался мат одного из морпехов: — Командир! Мы сели! По самые мосты!

Мы остановились. Я выглянул из окна КамАЗа. Задние колеса «Шишиги» полностью ушли в рыжую, пузырящуюся жижу. Грузовик накренился на правый борт. Вода в низине доходила почти до уровня дверей. Морпех за рулем пытался дать задний ход, но колеса лишь впустую месили глину, зарывая тяжелую машину всё глубже.

— Глуши мотор! Не зарывайся! — рявкнул Буров в рацию, выпрыгивая в грязь по колено. — Рауль, Сэм, Коля! К машине! Готовьте лебедки. Морпехи, периметр! Оружие к бою! Мне не нравится это место.

Мы с Сэмом с трудом пробирались сквозь липкое месиво. Воздух в низине был затхлым. Стволы деревьев покрывал толстый слой какого-то серого, слизистого мха. Стояла мертвая, неестественная тишина — не было слышно ни плеска воды, ни треска веток. Только тяжелое дыхание наших парней и лязг железа.

Рауль подогнал свой модернизированный УАЗ задом к застрявшей «Шишиге». Коля, по уши в грязи, потащил тяжелый стальной трос лебедки к бамперу ГАЗ-66.

— Давай, цепляй за проушину! — кричал Рауль, перекрикивая рык своего расточенного дизеля. — Я сейчас вырву эту крошку из болота!

Я стоял по пояс в ледяной, мутной воде, прикрывая Колю с фланга, сжимая в руках пулемет. Исаев и его разведчики рассредоточились вокруг, водя стволами по зарослям камыша.

Вдруг я краем глаза уловил движение.

Поверхность мутной воды метрах в десяти от нас пошла мелкой рябью. На поверхность начали подниматься крупные пузыри, лопаясь с мерзким, тягучим звуком.

— Victor! Movement in the water! — заораля, вскидывая ПКМ.

Буров мгновенно развернулся. — Огонь по воде! Убейте всё, что там прячется!

Но мы не успели. Эволюция Роя не стояла на месте. Зима заставила их прятаться, а весна породила нечто новое.

Из мутной, рыжей жижи прямо под ногами одного из морпехов, стоявших в оцеплении, вынырнула тварь. Она не была похожа на тех серых, сухих адаптантов. Это существо было покрыто скользкой, болотно-зеленой чешуей, его тело было плоским, как у гигантской пиявки, а пасть представляла собой воронку, усеянную сотнями загнутых внутрь игл.

Тварь не издала ни звука. Она просто метнулась из воды, как сжатая пружина, обхватила ногу морпеха своими длинными, склизкими конечностями и с невероятной силой дернула его под воду. Здоровый, стокилограммовый боец в полной выкладке с криком рухнул в грязное месиво. Вода вокруг него мгновенно вспенилась красным.

— Твари в грязи! — взревел Исаев, открывая огонь из автомата прямо по бурлящей воде.

Низина взорвалась хаосом. Болотные адаптанты лезли отовсюду. Они сливались с цветом глины и гнилых листьев, двигались под водой абсолютно бесшумно, выпрыгивая на нас в самый последний момент.

— Коля, трос! — орал Рауль из кабины УАЗа, отстреливаясь из пистолета через окно.

Коля, чудом увернувшись от прыгнувшей на него твари, защелкнул карабин лебедки на бампере «Шишиги» и бросился к нам, выхватывая нож.

Я нажал на гашетку ПКМ. Тяжелые пули взбивали фонтаны грязи, разрывая склизкие тела мутантов на куски. Желтая кровь тварей смешивалась с рыжей глиной. Сэм, стоя на подножке «Тигра», методично бил одиночными из своей винтовки, снося головы тем адаптантам, что пытались подобраться к нам по стволам поваленных деревьев.

Но их было слишком много. Шум буксующей «Шишиги» стал для них призывным колоколом. Они лезли из трявесины, цепляясь за колеса машин, пытаясь пробить когтями покрышки.

Двое болотных мутантов прыгнули на Бурова. Майор даже не стал вскидывать автомат. Он принял первого на приклад, с хрустом ломая ему череп, а второго перехватил за склизкое горло и всадил свой армейский нож ему прямо под челюсть, проворачивая лезвие. — Тяни, Рауль! Тяни, мать твою, иначе мы тут все останемся! — зарычал Виктор, стряхивая бьющийся труп в воду.

Рауль включил лебедку и одновременно вдавил педаль газа в пол. Его модернизированный «Хантер» взревел, как раненый зверь. Огромные грязевые колеса вгрызлись в глину, выбрасывая фонтаны жижи на десятки метров. Стальной трос натянулся, зазвенев, как гитарная струна. Казалось, он сейчас лопнет, разрубив кого-нибудь пополам.

— Давай, детка, давай! — орал Рауль, борясь с рулем.

«Шишига», утробно заурчав своим двигателем, вздрогнула. Под бешеным тяговым усилием уазика Рауля и собственной мощью, тяжелый грузовик с чавканьем начал вылезать из болотной могилы.

Мы пятились к машинам, непрерывно стреляя. Димка на башне «Тигра» развернул крупнокалиберный «Корд» и дал длинную очередь по зарослям камыша, откуда перла основная масса тварей. Пули 12.7 калибра косили деревья и мутантов пополам, создавая для нас коридор.

— В машины! Ходу! — скомандовал Буров, забрасывая меня в кабину КамАЗа и запрыгивая следом.

«Шишига» наконец вырвалась на более-менее твердый грунт. Рауль, не сбрасывая газ, потащил её за собой на буксире, ломая мелкий кустарник. Наш конвой, ревя двигателями и разбрасывая тонны грязи, рванул вперед, прочь из этой проклятой низины.

Твари преследовали нас еще метров двести, скользя по грязи, но когда мы выскочили на песчаную возвышенность, они резко остановились. Они не могли или не хотели покидать свое болото.

Мы неслись по лесовозному тракту, пока не выехали на твердый асфальт трассы М-10. Только тогда Буров дал команду остановиться.

Машины были покрыты сплошным панцирем из рыжей глины и вонючей болотной жижи. Мы вывалились из кабин, тяжело дыша, покрытые потом, кровью и грязью с ног до головы.

Мы потеряли одного из морпехов. Болотные твари утащили его на дно за считанные секунды.

Виктор стянул грязную перчатку, достал флягу и сделал большой глоток. Он посмотрел на измазанный глиной КамАЗ, потом на чернеющий вдали лес.

— Весна пришла, парни, — хрипло произнес майор, передавая флягу мне. — Ткач не просто плодит солдат. Он адаптирует их к среде. Теперь они живут не только в городах и на морозе. Они теперь часть природы.

Рауль подошел к своему УАЗу. Трос лебедки был вытянут до предела, кенгурятник был помят, но машина выдержала всё. Мексиканец устало прислонился к теплому крылу и похлопал его рукой.

До Москвы оставалось еще почти пятьсот километров. И теперь мы знали, что на этом пути нас будет убивать не только Рой, но и сама оттаявшая земля.

Часть 2: Стальная Стрекоза и Голос с Острова

После того адского замеса в новгородских болотах мы решили не искушать судьбу. Тверь, чернеющую на горизонте обугленными трубами ТЭЦ, мы обошли по широкой дуге. Возвращаться в городские руины, где каждая подворотня могла скрывать гнездо адаптантов, было бы самоубийством. Наш «Стальной ковчег» упрямо полз на юг по объездным дорогам, перемалывая грязь и тающий снег.

Но, несмотря на всю тяжесть пути, в наших кабинах больше не было того гнетущего, парализующего отчаяния. Нас держала на плаву невидимая, но прочная нить — радиоволны.

Мощная вышка форта «Красная Горка» на острове Котлин пробивала эфир Завесы, связывая нас с домом. И новости оттуда заставляли нас улыбаться даже сквозь стиснутые зубы. Остров жил. Полковник Архипов докладывал Бурову, что к ним прорвались еще два конвоя выживших с севера. Склады пополнялись, морпехи организовали масштабную рыбалку в заливе, так что провизии хватало на всех.

Но главной новостью стало другое. — Буров, ты не поверишь, что наши летуны откопали в подземных ангарах Левашово, — хрипел в динамике радостный голос капитана-летчика Семенова. — Мы перетащили его на остров по частям и собрали заново! Ка-52, Витя! «Аллигатор»! Механики перебрали соосные винты, залатали броню. Машина — зверь. Ждем запчасть для системы наведения, и у нас будет полноценная боевая вертушка с полным подвесом! Если вам там, в Москве, станет совсем жарко — только свистни. Мы прилетим и устроим им огненный дождь.

Это был невероятный козырь. Настоящий боевой вертолет в мире, где господствовали твари.

Но для Бурова самыми важными были другие сеансы связи. Каждый вечер, когда мы вставали на короткий привал, из динамика рации в КамАЗе сквозь треск статики прорывался тоненький, звенящий голосок. — Папа... Папа Витя, ты меня слышишь?

Я видел, как в эти моменты огромный, покрытый шрамами майор менялся в лице. Он выхватывал тангенту так бережно, словно она была стеклянной. — Слышу, родная моя. Слышу тебя хорошо, — голос Бурова становился невероятно мягким, бархатным, совершенно не похожим на тот рык, которым он отдавал приказы в бою.

— А мы сегодня кушали кашу с мясом! — радостно вещала девочка на весь остров и на нашу колонну. — Дяди военные сделали мне качели из большого колеса! А ты как, папа? Ты покушал? Ты не голодный? Тебе там не холодно?

У Бурова наворачивались слезы, которые он торопливо вытирал грязным рукавом. — Я поел, маленькая. Очень вкусно поел. И мне тепло. — А заяц? Заяц с тобой? Он тебя охраняет от плохих? — не унималась она.

Виктор расстегивал молнию на разгрузке, доставал из нагрудного кармана потертого плюшевого зайца с пришитым ухом и смотрел на него так, словно это был живой талисман. — Со мной, дочка. Он сидит прямо возле сердца. Ни одна тварь не подойдет, пока он тут. Он самый смелый заяц на свете. — Я тебя очень жду, папа. Возвращайся быстрее. — Я вернусь. Обещаю.

Когда связь прерывалась, Буров долго сидел молча, глядя в темноту. А мы с Сэмом знали: ради того, чтобы выполнить это обещание, майор порвет голыми руками самого Ткача.

Часть 3: Паутина над Трассой

На подступах к границам Московской области весна взяла свое окончательно, но природа здесь выглядела больной. Деревья стояли голыми, покрытыми липким серым налетом.

Мы ехали по пустой четырехполосной магистрали, когда Рауль, шедший в авангарде на своем модернизированном УАЗе, резко ударил по тормозам. Его матовый «Хантер» замер, чуть не уйдя в занос. — Madre de Dios... — выдохнул мексиканец в эфир. — Amigos, вы должны это видеть.

Мы остановили колонну и вышли из машин. Впереди трасса уходила в глубокую низину, зажатую между двумя высокими холмами. И всё пространство между этими холмами было перекрыто.

Это не был завал из машин, как в Кандалакше. Это была гигантская, чудовищная паутина.

Сотни легковых автомобилей, фур и автобусов были подняты в воздух и вплетены в колоссальную сеть из тех самых серых, пульсирующих нейронных нитей, которые мы видели на Кольской АЭС. Эта биомасса намертво стянула искореженный металл, образовав висящий над дорогой кокон размером с пятиэтажный дом. Он слегка покачивался на ветру, издавая жуткий, утробный скрип сминаемого железа. Внутри этого кокона мерцал тусклый фиолетовый свет.

— Что это за дрянь? — прошептал Коля, нервно передергивая затвор автомата. — Это инкубатор, — мрачно ответил Исаев, глядя в бинокль. — Ткач не просто управляет мутантами. Он их здесь выращивает. Видите эти нити, тянущиеся к земле? Они спят. Пока что.

Объехать эту аномалию было невозможно — по обе стороны от низины лежали непроходимые весенние топи. Нам нужно было проехать прямо под этой висящей над головами смертью. — Если мы дадим по газам и перебудим их ревом двигателей — эта штука рухнет прямо на нас, — оценил обстановку Буров. — Глушим дизеля. Пойдем накатом. Рауль, ты первый. Сэм, на пулемет. Не стрелять до последней крайности.

Это были самые долгие пятьсот метров в моей жизни. Мы заглушили тяжелые двигатели «Уралов» и КамАЗа перед самым спуском. Машины медленно, почти бесшумно покатились под уклон, шурша шинами по грязному асфальту.

Мы въехали в тень гигантского кокона. Воздух здесь был ледяным и пах озоном и гнилью. Прямо над моей кабиной, в десяти метрах выше, висел вплетенный в биомассу остов школьного автобуса. Сквозь полупрозрачные нити я видел свернувшиеся клубочком, еще не до конца сформировавшиеся серые тела новых мутантов. Они пульсировали в такт какому-то невидимому сердцу.

Рауль за рулем своего «Хантера» не дышал, аккуратно лавируя между свисающими до самой земли липкими канатами. Замыкающая «Шишига», самая тяжелая и неуклюжая наша машина, скрипнула рессорами так громко, что у меня остановилось сердце. Кокон над нами зловеще вздрогнул. Фиолетовое свечение стало ярче. Я до боли в пальцах сжал рукоять ПКМ.

Но нити не порвались. Инкубатор продолжил спать. Выкатившись на противоположный подъем, мы завели двигатели только тогда, когда отъехали на километр. Никто не проронил ни слова, пока мы не скрылись за горизонтом, оставив эту мерзость позади. Мы поняли главное — чем ближе мы к Москве, тем изощреннее и страшнее становится Рой.

Часть 4: Эхо Столицы и Бастион в Кремле

На границе Московской области наша рация, настроенная на военные частоты, внезапно поймала чистый, не забитый помехами сигнал. Это не была случайная передача. Это был направленный, мощный луч.

— ...Котлин, это Центр. Подтверждаю ваши координаты. Конвой, ответьте Центру. Как слышите? Буров выхватил микрофон. Его руки дрожали. — Центр, это майор Буров. Идем по Ленинградке. На подступах к Клину. Слышу вас отлично!

В динамике повисла долгая, полная статики пауза. А затем раздался голос, от которого Буров побледнел, а потом расплылся в широкой, недоверчивой улыбке. — Витька... Буров? Ах ты ж сукин сын! Живой! — голос на том конце сорвался от эмоций. — Это полковник Соколов! Мы же тебя еще в октябре похоронили, когда связь с твоим конвоем оборвалась!

Буров закрыл глаза, прижавшись лбом к рулю. Соколов был его старым боевым товарищем, с которым они вместе служили еще до того, как мир сошел с ума. Услышать голос друга из мертвой столицы спустя столько месяцев было настоящим чудом.

— Живой я, Саня, живой! И не один! Со мной парни, которые вытащили меня из ада. Мы прошли весь Север, от Мурманска до Питера! Что у вас там?! Мы слышали, что Москва пала! — Москва пала на поверхности, Витя, — тяжело вздохнул Соколов, и в его голосе зазвучала сталь. — Но мы вгрызлись в землю. Мы держим оборону в Метро. Мы забаррикадировали гермодвери, заминировали тоннели. А наверху... наверху мы превратили Кремль в настоящую крепость.

Мы с Сэмом переглянулись. Кремль. Сердце страны стало последним бастионом. — Нас здесь больше пятисот человек, — продолжал Соколов, перекрикивая какой-то гул на заднем фоне. — Спецназ, остатки Росгвардии, гражданские инженеры. Стены Кремля толстые, они выдерживают удары Танков-Адаптантов. У нас есть подземный ход в метро, мы контролируем несколько станций Кольцевой. Но нам тяжело, Витя. Твари прут волнами. Они учатся. И они что-то копают...

— Мы знаем, что происходит, Саша, — прервал его Буров, взглянув на меня. — Мой человек... у него были видения. Мы знаем про коллайдер «Аид». Мы знаем, что эта дрянь лезет из Марианской впадины. Мы идем к вам, чтобы найти способ остановить это навсегда.

— Тогда поторопитесь, братья, — голос Соколова стал жестким и предельно серьезным. — Потому что мы долго не продержимся. У нас заканчивается тяжелый калибр. Ждем вас на северо-западных подступах. Будьте осторожны на МКАДе. Это теперь их территория.

Часть 5: Паутина над Трассой

На подступах к границам Московской области весна, казалось, окончательно сдала свои позиции, уступив место какой-то извращенной, больной пародии на природу.

Небо здесь было другим. Если над Питером Завеса уже начала рваться, пропуская теплые солнечные лучи, то над столицей и ее пригородами она висела плотным, непроницаемым, удушливым фиолетовым куполом. Этот купол блокировал любой нормальный свет, заливая мертвую землю сумеречным, болезненным свечением. Деревья вдоль пустой четырехполосной магистрали М-11 стояли голыми, но их стволы не были черными. Они были покрыты сплошным слоем липкого, пепельно-серого налета, похожего на плесень, от которого исходил едва уловимый запах аммиака.

Мы шли ровным строем, рассекая утренний туман. Рауль на своем расточенном, матовом УАЗе «Хантер» двигался в авангарде, метрах в трехстах впереди основной колонны, прощупывая дорогу. Я сидел в кабине КамАЗа рядом с Буровым, монотонно вглядываясь в серую ленту асфальта, как вдруг рация взорвалась шипением.

— Madre de Dios... — голос Рауля дрожал так, словно мексиканец увидел самого дьявола. — Amigos, тормозите. Вы должны это видеть.

Красные стоп-сигналы УАЗа вспыхнули впереди. Машина резко остановилась, едва не уйдя в занос на влажном асфальте. Буров ударил по тормозам, и наш тяжелый КамАЗ, недовольно зарычав, замер. Вся колонна встала.

Мы выскочили из кабин, сжимая оружие, и побежали вперед, к машине Рауля. Мексиканец стоял на асфальте, забыв закрыть дверь, и, не отрываясь, смотрел вперед, в низину.

Трасса в этом месте делала плавный спуск, зажатая между двумя высокими, отвесными холмами, поросшими больным лесом. И всё это огромное пространство между холмами, шириной метров в сто и высотой с шестиэтажный дом, было перекрыто.

Но это был не завал из брошенных машин. Это была гигантская, чудовищная паутина.

Сотни транспортных средств — покореженные легковушки, раздавленные фуры, семейные минивэны и даже один желтый школьный автобус — были подняты в воздух и намертво вплетены в колоссальную сеть. Эта сеть состояла из тех самых толстых, пульсирующих серых нейронных нитей Ткача, которые мы едва пережили на Кольской АЭС. Только здесь они были толщиной с корабельные канаты. Биомасса стянула искореженный металл, образовав исполинский, висящий прямо над дорогой кокон.

Он слегка покачивался на слабом ветру, издавая жуткий, утробный скрип сминаемого, трущегося друг о друга ржавого железа. Но самым страшным было то, что находилось внутри. Сквозь полупрозрачные стенки из слизи и нитей мерцал тусклый, ритмичный фиолетовый свет.

— Что это за дрянь, командир? — прошептал Коля, нервно передергивая затвор своего автомата. Звук досылаемого патрона в этой тишине показался оглушительным.

— Это инкубатор, — мрачно, не опуская бинокля, ответил капитан Исаев. Его лицо посерело. — Ткач не просто управляет мутантами, как марионетками. Он их здесь выращивает. Создает свою армию. Видите эти утолщения в нитях, похожие на мешки? Они спят. Пока что спят.

Я присмотрелся. Внутри полупрозрачных коконов, вплетенных между машинами, действительно угадывались свернувшиеся клубочком, еще не до конца сформировавшиеся серые тела новых адаптантов. Они пульсировали в такт какому-то невидимому, колоссальному сердцу, спрятанному в глубине этого висячего ада.

Объехать эту аномалию было физически невозможно. По обе стороны от трассы, сразу за отбойниками, лежали непроходимые, затопленные весенними талыми водами болота. Попытайся мы сунуться туда на тяжелой технике — утонули бы через десять метров. Наш единственный путь лежал по асфальту. Прямо под этой висящей над головами смертью.

— Если мы дадим по газам и перебудим их ревом наших дизелей — эта биомасса рухнет прямо на нас. Они сожрут нас раньше, чем мы успеем перезарядиться, — Буров опустил бинокль. Его челюсти сжались. — Значит, пойдем тихо. Глушим дизеля. Пойдем накатом, на нейтралке. Спуск долгий, инерции хватит, чтобы проскочить низину и выкатиться на тот холм.

Он обернулся к нам. — Рауль, ты идешь первым. Сэм, Кинг — пулеметы на изготовку, стволы вверх. Исаев, твои парни контролируют тыл. Двери не закрывать до конца, чтобы не щелкать замками. И ради всего святого... не стрелять до последней крайности. Если начнется пальба — мы покойники.

Это были самые долгие, выворачивающие душу наизнанку пятьсот метров в моей жизни.

Мы расселись по машинам. Буров повернул ключ зажигания, и тяжелый гул двигателя КамАЗа оборвался. Стало невыносимо тихо. Только ветер свистел в приоткрытые окна, да где-то вдали капала вода.

Виктор отпустил тормоз. Многотонный грузовик медленно, едва слышно шурша широкими шинами по грязному асфальту, покатился под уклон, набирая скорость только за счет собственной массы. Впереди нас бесшумной черной тенью скользил УАЗ Рауля, сзади накатывали «Урал», «Тигр» и тяжелая «Шишига».

Мы въехали в густую, ледяную тень гигантского кокона. Воздух здесь мгновенно стал плотным, спертым. Он пах озоном, гниющим мясом и мускусом.

Я откинулся на спинку сиденья и посмотрел вверх, сквозь лобовое стекло КамАЗа. Прямо над моей кабиной, метрах в десяти выше, висел тот самый вплетенный в паутину остов желтого школьного автобуса. Сквозь полупрозрачные, сочащиеся слизью нити я отчетливо видел морду нерожденного Танка-Адаптанта. Его закрытые глаза были размером с тарелку, а костяной нарост на лбу уже сформировался, упираясь в стекло автобуса. Он дышал. Вся эта гигантская конструкция над нами тихо, мерно вздымалась и опускалась.

Вдруг на лобовое стекло прямо перед моим лицом с влажным шлепком упала крупная капля густой, серой слизи. Я вздрогнул, добела сжав рукоять ПКМ. Буров даже не моргнул, его руки на руле были неподвижны, как у статуи. Он ювелирно вел КамАЗ между свисающими до самого асфальта липкими канатами нейросети, стараясь не задеть ни один из них.

Мы миновали самую низкую точку трассы и пошли на подъем. Инерция начала падать. Скорость снижалась. И в этот момент позади нас раздался звук, от которого у меня остановилось сердце. Замыкающая «Шишига» — наша самая тяжелая и перегруженная машина — попала колесом в выбоину на асфальте. Ее старые, советские рессоры протяжно, на всю низину, взвизгнули металлом.

Этот звук ударил по нервам как хлыст. Гигантский кокон над нашими головами зловеще вздрогнул. Фиолетовое пульсирующее свечение внутри мешков разом вспыхнуло ярче. Утробный скрип сминаемого железа усилился. Они нас услышали. Они начали просыпаться.

— Don't move... don't breathe, — одними губами прошептал я, целясь в ближайший пульсирующий мешок.

КамАЗ полз на подъем со скоростью пешехода. Пять километров в час. Три. Инерция иссякала. Если мы остановимся прямо здесь, под этой дрянью, нам конец.

Но нити не порвались. Свечение моргнуло и снова стало тусклым, ритмичным. Инкубатор, потревоженный скрипом рессор, тяжело вздохнул и продолжил свой сон. Твари внутри еще не были готовы вылупиться.

Мы выкатились на самую вершину противоположного холма и медленно остановились, выехав из-под тени паутины. Буров выждал еще минуту, убеждаясь, что сзади выехала «Шишига», и только тогда повернул ключ. Дизель КамАЗа взревел, возвращая нас к жизни. Рауль, Коля, Исаев — все разом завели моторы, словно пытаясь этим шумом отогнать пережитый первобытный ужас.

Никто не проронил ни слова. Никто не обсуждал то, что мы только что проехали. Мы просто вдавили педали газа в пол, стремясь как можно скорее скрыться за горизонтом, оставив эту леденящую кровь мерзость позади.

Но каждый из нас в кабине понял одно: мы пересекли невидимую черту. Чем ближе мы подбирались к Москве, к эпицентру, тем изощреннее, умнее и страшнее становился Рой. Это была уже не просто мутация. Это была планомерная, чудовищная подготовка к чему-то глобальному.

Часть 6: Эхо Столицы и Бастион в Кремле

Мы пересекли невидимую границу Московской области, когда бортовая рация, глухо шипевшая на военных частотах, внезапно ожила. Это не был случайный, пойманный краем антенны обрывок чужого эфира или эхо старых передач. Это был чистый, пробивающийся сквозь помехи Завесы направленный, мощный луч связи.

— ...Котлин, это Центр. Сигнал принят. Подтверждаю ваши координаты. Конвой, ответьте Центру. Как слышите меня? Прием.

Голос был искажен статикой, но в нем звучала армейская выправка. Буров так резко ударил по тормозам, что КамАЗ клюнул носом. Майор выхватил микрофон рации с такой силой, что едва не вырвал витой провод с корнем. Его огромные, мозолистые руки откровенно дрожали.

— Центр, это майор Буров! Идем по Ленинградке! На подступах к Клину. Слышу вас отлично, Центр! — прохрипел Виктор, впиваясь побелевшими пальцами в пластик тангенты.

В динамике повисла долгая, полная треска и электрических разрядов пауза. Казалось, тот, кто был на другом конце провода, просто перестал дышать. А затем раздался голос, от которого Буров сначала мертвенно побледнел, а потом медленно расплылся в широкой, совершенно недоверчивой, болезненной улыбке.

— Витька... Буров? Ах ты ж сукин сын! Живой! — голос на том конце сорвался от нахлынувших эмоций, забыв про все уставы радиообмена. — Витя, мать твою! Это полковник Соколов! Мы же тебя еще в октябре похоронили, когда связь с твоим конвоем оборвалась под Тверью!

Буров закрыл глаза и с тяжелым выдохом прижался горячим лбом к холодному пластику руля. Полковник Александр Соколов был его старым, проверенным боевым товарищем. Они вместе прошли не одну горячую точку еще до того, как этот мир сошел с ума и начал жрать сам себя. Услышать голос погибшего друга из мертвой столицы спустя столько месяцев ледяного ада было не просто чудом. Это было воскрешением.

— Живой я, Саня, живой! — голос Бурова дрогнул, но он быстро взял себя в руки. — И не один! Со мной парни, которые вытащили меня из такого пекла, что чертям тошно. Мы прошли весь Север, Саня! От Мурманска до Питера! Что у вас там происходит?! Эфир молчал! Мы слышали, что Москва пала еще до зимы!

— Москва пала на поверхности, Витя, — тяжело, с невыносимой горечью вздохнул Соколов, и в его голосе зазвучала непреклонная сталь человека, которому больше нечего терять. — Но мы вгрызлись в землю. Мы держим оборону в Метро. Мы наглухо забаррикадировали гермодвери, заминировали все перегонные тоннели. А наверху... наверху мы превратили Кремль в настоящую крепость.

Мы с Сэмом потрясенно переглянулись в тесной кабине. Кремль. Древнее сердце страны, с его многометровыми кирпичными стенами, стало последним бастионом человечества в этом океане мутантов.

— Нас здесь больше пятисот человек, — продолжал вещать Соколов, пытаясь перекричать какой-то низкий, гудящий звук на заднем фоне, похожий на работу промышленных вентиляторов. — Спецназ, остатки дивизии Дзержинского, гражданские инженеры, семьи. Стены Кремля толстые, Витя, они пока выдерживают прямые удары Танков-Адаптантов. У нас есть защищенный подземный ход в метро, мы жестко контролируем несколько станций Кольцевой линии. Но нам тяжело, брат. Твари прут бесконечными волнами. Они учатся на своих ошибках. И самое страшное... они что-то копают под нами.

— Мы знаем, что происходит, Саша, — жестко прервал его Буров, бросив на меня короткий, многозначительный взгляд. — Мой человек... у него были видения после контакта с их нейросетью. Мы знаем про глубоководный коллайдер «Аид». Мы знаем, что эта дрянь не просто мутирует здесь — она бесконечным потоком лезет из Марианской впадины. Мы идем к вам, Саня. Идем, чтобы найти способ добраться туда и закрыть эту дверь навсегда.

— Тогда поторопитесь, братья, — голос Соколова стал жестким, сухим и предельно серьезным. Радость встречи сменилась тактической сводкой. — Потому что мы долго не продержимся. У нас критически заканчивается тяжелый калибр и бронебойные. Ждем вас на северо-западных подступах. Но будьте предельно осторожны на МКАДе, Витя. Кольцевая дорога — это теперь их территория. Они выстроили там свой периметр. Конец связи. Ждем.

Эфир щелкнул и наполнился мертвым белым шумом.

Мы вкатились в ближнее Подмосковье, когда солнце уже начало садиться. Города-спутники — Клин, Солнечногорск, Зеленоград — проносились мимо нас мертвыми, почерневшими скелетами высоток. Небо здесь кардинально отличалось от северного. Если в Питере Завеса уже начала рассеиваться, то над Москвой она висела плотным, непроницаемым и удушливым фиолетовым куполом. Казалось, сам эпицентр катастрофы удерживал эту искусственную тьму, не пропуская ни единого луча света.

Дорога превратилась в полосу препятствий. Асфальт был щедро усеян глубокими воронками от авиабомб и крупнокалиберных артиллерийских снарядов — жуткими шрамами тех отчаянных, первых дней обороны столицы. Наш ощетинившийся стволами конвой лавировал между обгоревшими остовами танков Т-90 и разорванными в клочья БТРами.

Впереди, сквозь густую, фиолетовую мглу Завесы, начала смутно проступать гигантская, изогнутая бетонная дуга эстакад. МКАД. Московская кольцевая автомобильная дорога. Некогда самая загруженная транспортная артерия страны теперь выглядела как зловещая граница между миром живых и абсолютной тьмой.

На многоуровневых эстакадах МКАДа мы увидели движение. И это не были хаотичные, бездумные стаи, ищущие пропитание. Это были четко организованные, смертоносные патрули Роя. Крупные адаптанты, усиленные костяными пластинами, передвигались по бетонным развязкам размеренно, словно вооруженные часовые на периметре военной базы. Ткач выстроил вокруг Москвы свою собственную линию обороны, чтобы ни один живой человек не смог пробиться к осажденному Кремлю. И чтобы никто не смог вырваться из него.

Буров дал сигнал, и мы скрытно остановили колонну под прикрытием полуобрушенного бетонного козырька огромного торгового центра на окраине Химок.

Рауль заглушил мотор своего матового УАЗа и, привстав в люке, с лязгом проверил ленту в тяжелом пулемете. Коля, чье лицо побледнело от напряжения, туго затянул ремешок тактического шлема. Капитан Исаев и его выжившие разведчики молча, с пугающим спокойствием смертников, зарядили подствольные гранатометы и проверили гранаты на разгрузках.

Я посмотрел на Бурова. Майор медленно провел рукой по груди, нащупав под слоем кевлара спрятанного плюшевого зайца, и с сухим щелчком дослал патрон в патронник своего автомата.

— До красных кирпичных стен Кремля — ровно двадцать километров по прямой, сквозь Ленинградский проспект, — негромко сказал Виктор, оглядывая наш уставший, измазанный грязью, но смертельно опасный отряд. — Нас ждет полтысячи человек, которые верят в чудо. И мы им это чудо привезем.

Монструозный УАЗ Рауля хищно взревел, выбрасывая клуб сизого дыма, и первым вырвался из укрытия. За ним, лязгая гусеницами и ревя тяжелыми дизелями, двинулась вся наша стальная кавалерия. Мы направлялись прямо в раскрытую пасть дьяволу, готовые прорвать кольцо МКАДа и с боем, по трупам мутантов, пробиться к древней крепости.

Часть 7: На подступах к Кольцу

Мы вкатились в ближнее Подмосковье, когда невидимое за тучами солнце уже начало садиться, окончательно погружая мир во мрак. Города-спутники столицы — Клин, Солнечногорск, Зеленоград — проносились мимо наших заляпанных грязью бронестекол мертвыми, почерневшими скелетами.

Небо здесь кардинально отличалось от того, что мы видели на Севере. Если в Питере Завеса уже начала рваться лохмотьями, пуская на землю робкие лучи теплого весеннего солнца, то над Москвой она висела плотным, непроницаемым и удушливым фиолетовым куполом. Этот купол блокировал любой нормальный свет. Казалось, сам эпицентр катастрофы, словно гигантский магнит, удерживал эту искусственную, ядовитую тьму, не позволяя ей рассеяться. Воздух здесь был тяжелым, он пах жженой проводкой, застоявшейся водой и старой, высохшей кровью.

Дорога — широкое Ленинградское шоссе — превратилась в изломанную полосу препятствий. Асфальт был щедро, густо усеян глубокими воронками от тяжелых авиабомб и попаданий крупнокалиберной артиллерии. Это были жуткие, незаживающие шрамы тех отчаянных, первых дней обороны столицы, когда регулярная армия еще пыталась удержать внешний периметр, сжигая всё на своем пути. Наш ощетинившийся стволами конвой медленно, с надрывным воем пониженных передач, лавировал между обгоревшими остовами основных боевых танков Т-90, чьи башни были сорваны внутренними взрывами, и разорванными в клочья БТРами, вплавленными в асфальт. Мы ехали по огромному кладбищу человеческих надежд.

Впереди, сквозь густую, вибрирующую фиолетовую мглу Завесы, начала смутно проступать гигантская, изогнутая бетонная дуга многоуровневых эстакад. МКАД. Московская кольцевая автомобильная дорога. Некогда самая загруженная транспортная артерия страны теперь выглядела как зловещая, монументальная стена, отделяющая мир живых от абсолютной тьмой.

Буров поднял кулак, и колонна плавно остановилась в километре от развязок. Майор прильнул к биноклю. На многоуровневых бетонных эстакадах МКАДа мы отчетливо увидели движение.

И это не были те хаотичные, бездумные стаи голодных мутантов, рыскающих в поисках куска мяса. Это были четко организованные, смертоносные патрули Роя. Крупные Танки-Адаптанты, усиленные толстыми костяными пластинами, передвигались по бетонным развязкам размеренно, выдерживая дистанцию, словно вооруженные часовые на периметре строго охраняемой военной базы. Между ними, постоянно сканируя пространство, сновали мелкие марионетки Ткача, связанные невидимыми нейронными нитями.

Ткач выстроил вокруг Москвы свою собственную, непроницаемую линию обороны. Он замкнул кольцо, чтобы ни один живой человек извне не смог пробиться к осажденному в Кремле гарнизону Соколова. И чтобы никто из защитников не смог вырваться наружу.

Буров молча указал рукой вправо. Мы медленно, стараясь не скрипеть тормозами, свернули с открытой трассы и спрятали колонну под прикрытием полуобрушенного бетонного козырька огромного, выгоревшего изнутри торгового центра «МЕГА Химки». Тень от рухнувших перекрытий надежно укрыла наши машины от взглядов патрулей с эстакады.

Двигатели смолкли. Наступила та самая звенящая, давящая на уши тишина перед боем, когда слышно, как колотится собственное сердце.

Началась безмолвная, лихорадочная подготовка. Рауль, стоя в люке своего матового УАЗа, с металлическим лязгом, разорвавшим тишину, открыл крышку ствольной коробки тяжелого пулемета и проверил, ровно ли легла лента с бронебойно-зажигательными патронами. Мексиканец перекрестился, поцеловал серебряный крестик на шее и намертво вцепился в гашетку.

Коля, чье лицо побледнело от напряжения так, что сливалось с серым бетоном вокруг, туго, до хруста затянул ремешок тактического шлема и поправил бронежилет. Капитан Исаев и его выжившие разведчики, чьи глаза были холодными и пустыми, молча, с пугающим спокойствием смертников, загнали гранаты ВОГ-25 в стволы подствольных гранатометов. Щелк. Щелк. Щелк. Эти звуки отмеряли последние секунды нашей спокойной жизни.

Я проверил ленту в своем ПКМ, убедился, что запасные коробки лежат под рукой на сиденье, и перевел взгляд на командира.

Майор Буров сидел за рулем КамАЗа неподвижно. Он медленно снял грязную тактическую перчатку с правой руки. Провел ладонью по груди, нащупав под слоями толстого кевлара тугую выпуклость — спрятанного плюшевого зайца с пришитым ухом. Пальцы майора на секунду задержались на этом месте, словно черпая оттуда силу. Затем Буров надел перчатку обратно, сжал кулак и с сухим, резким щелчком дослал патрон в патронник своего автомата Калашникова.

Он не стал кричать. Он заговорил в рацию тихо, но его голос вибрировал от сдерживаемой ярости и абсолютной решимости. — До красных кирпичных стен Кремля — ровно двадцать километров по прямой, сквозь Ленинградский проспект и Тверскую, — произнес Виктор, оглядывая в зеркала заднего вида наш уставший, измазанный новгородской глиной, но смертельно опасный отряд. — Нас ждет полтысячи человек. Мужики, женщины, дети. Они сидят в подземельях и верят в чудо. И мы им это чудо привезем.

Он положил руку на ключ зажигания. — Конвой, готовность номер один. Оружие к бою. Пленных не берем, патронов не жалеем. Мы входим в столицу. Да хранит нас Бог, потому что больше здесь надеяться не на кого.

Ключ повернулся. Стартеры взвыли, и одновременно пять тяжелых дизельных двигателей взорвались оглушительным, яростным ревом, сбрасывая с себя маскировку тишины.

Монструозный матовый УАЗ Рауля, выбросив из-под огромных грязевых колес куски асфальта и клубы сизого дыма, хищно взревел и первым вырвался из-под бетонного козырька торгового центра на открытое пространство. За ним, лязгая усиленными бамперами и ревя моторами, плотным строем двинулась вся наша стальная кавалерия — «Тигр», КамАЗ, «Урал» и замыкающая «Шишига».

Мы направлялись прямо в раскрытую пасть дьяволу. На спидометрах стрелки поползли вверх. Мы шли на таран, готовые своей броней и огнем прорвать замкнутое кольцо МКАДа и с боем, по трупам мутантов, пробиться к древней крепости в самом сердце мертвой Москвы.

Часть 8: Ударный Клин и Бетонная Мясорубка

Сто тридцать лошадиных сил расточенного дизеля Рауля взвыли так, что с потолка торгового центра посыпалась бетонная крошка. Матовый «Хантер», высекая шипами искры из мертвого асфальта, вырвался из укрытия первым. Мы шли клином. На спидометре КамАЗа стрелка стремительно ползла вверх: шестьдесят, восемьдесят, девяносто километров в час. Для многотонных бронированных машин на разбитой дороге это была скорость самоубийц, но сейчас масса и инерция были нашим главным оружием.

Мы вылетели на открытое пространство перед многоуровневой развязкой Ленинградского шоссе и МКАДа. В фиолетовых сумерках Завесы бетонные эстакады нависали над нами, как ребра гигантского мертвого левиафана.

Патрули Роя на нижнем ярусе заметили нас за секунду до удара. Трое колоссальных Танков-Адаптантов, покрытых толстыми костяными наростами, с утробным ревом развернулись в нашу сторону, перекрывая своими трехметровыми тушами въезд на эстакаду. Они привыкли, что всё живое бежит от них. Они не ожидали, что добыча пойдет на таран.

— ¡Vayanse al infierno, bastardos! (Горите в аду, ублюдки!) — дикий, сорванный крик Рауля в эфире потонул в оглушительном грохоте крупнокалиберного пулемета.

С крыши УАЗа ударил сплошной поток огня. Трассирующие пули калибра 12.7 мм, способные прошивать легкую бронетехнику, с визгом вгрызлись в первого Танка. Кинетическая энергия удара была такой силы, что трехметровую тварь просто оторвало от асфальта. Костяная броня разлетелась в пыль, желтая кровь и куски мяса брызнули во все стороны, превращая мутанта в решето еще до того, как он коснулся земли.

Но два других Танка, издав пронзительный визг, бросились наперерез. Один из них прыгнул прямо на капот несущегося УАЗа. Рауль не сбросил скорость ни на километр. Он резко крутанул руль, бросая машину в управляемый занос. Мутант, не удержавшись на гладком матовом металле, соскользнул вбок, прямо под колеса идущего следом «Тигра».

Капитан Исаев даже не дрогнул. Тяжелый военный броневик с хрустом переехал бьющуюся тушу, раздавив череп твари в лепешку, так что подвеска «Тигра» подпрыгнула на полметра вверх.

Оставался третий. Самый крупный. Он встал на дыбы, раскинув свои гипертрофированные, усеянные когтями лапы, готовый остановить наш КамАЗ грудью.

— Держись, Кинг! — зарычал Буров, добела сжимая руль.

Майор не стал уклоняться. Он вдавил педаль газа в пол. Десять тонн советского железа, помноженные на скорость под сотню километров в час, превратились в абсолютный кинетический молот.

Удар был такой чудовищной мощи, что нас впечатало в ремни безопасности, выбивая воздух из легких. Тяжелый стальной бампер КамАЗа с отвратительным, влажным хрустом смял костяную броню мутанта, переламывая ему позвоночник, ребра и таз в единую кровавую кашу. Мы протащили его визжащую тушу по асфальту несколько метров, а затем Буров резко взял вправо, впечатывая раздавленного Танка в бетонное ограждение эстакады.

Бетонный блок не выдержал. С оглушительным скрежетом кусок ограждения вместе с намотанным на наш бампер мутантом рухнул вниз, с пятнадцатиметровой высоты многоуровневой развязки, в темноту.

— Пробили! Идем на подъем! — рявкнул Буров, выравнивая КамАЗ на залитом желтой кровью асфальте. Лобовое стекло было покрыто трещинами и ошметками плоти, но мы вырвались на второй ярус МКАДа.

Но это было только начало. Эхо пулеметных очередей и грохот рушащегося бетона сработали как сигнал тревоги для всего улья.

Ткач проснулся. С верхних ярусов развязки, из зияющих провалов недостроенных торговых центров и с опор рекламных щитов на нас хлынул серый водопад. Это были сотни, тысячи мелких марионеток, опутанных вибрирующими нейронными нитями. Они не бежали по дороге — они просто прыгали на нас сверху, как дождь из бритвенно-острых когтей и клыков.

МКАД превратился в инфернальную мясорубку.

Они падали на крыши наших машин со стуком, похожим на град. В ту же секунду салон КамАЗа наполнился оглушительным скрежетом — твари рвали металл когтями, пытаясь добраться до нашего мяса.

Я высунул ствол ПКМ в приоткрытое боковое окно и зажал гашетку. Пулемет забился в моих руках в эпилептическом припадке. Снопы искр и стреляных гильз летели мне прямо в лицо, обжигая щеки и шею, но я не обращал внимания на боль. Я в упор срезал тварей, которые пытались запрыгнуть на подножку грузовика. Их тела разрывало пополам пулями калибра 7.62, они падали под колеса сплошным ковром, так что КамАЗ начало заносить на этой кровавой слизи.

Впереди, на крыше УАЗа, Рауль превратился в бога войны. Он крутил турель на триста шестьдесят градусов, заливая эстакаду свинцом. Очереди из крупнокалиберного пулемета разрезали толпу марионеток, как циркулярная пила — гнилое дерево. Там, куда попадали бронебойно-зажигательные пули, биомасса вспыхивала ярким пламенем, освещая фиолетовую тьму Завесы.

— Получайте, суки! Жрите свинец! — ревел мексиканец, ослепленный вспышками выстрелов.

Но их было слишком много. С крыши шедшего за нами «Урала» раздались глухие, ритмичные хлопки. Бум. Бум. Бум. Это разведчики Исаева пустили в ход подствольные гранатометы ВОГ-25.

Секунду спустя эстакада впереди и по флангам от нашего конвоя взорвалась десятками осколочных разрывов. Ударные волны швыряли разорванные туши мутантов в воздух. Осколки рикошетили от нашей брони, высекая снопы искр. Коля, сидевший за рулем «Урала», давил всё, что еще шевелилось после взрывов, превращая асфальт в красное месиво.

Внезапно в рации раздался полный паники крик одного из морпехов, замыкавших колонну в тяжелой «Шишиге»: — Командир! Они лезут на кузов! Их тут десятки! Пробивают брезент! Если доберутся до бочек с топливом — мы взлетим на воздух!

Буров посмотрел в зеркало заднего вида. Замыкающий грузовик буквально облепила серая шевелящаяся масса. Твари вгрызались в кузов, пытаясь добраться до нашего стратегического запаса горючего. Если рванет «Шишига», взрыв уничтожит всю колонну.

Виктор принял решение за долю секунды. Он не мог остановиться. — Сэм! Исаев! Ювелирная работа! Срежьте эту мразь с кузова, не задев бочки! — рявкнул майор.

Сэм, высунувшись по пояс из люка идущего за нами «Тигра», вскинул свою марксманскую винтовку. В этом хаосе, на скорости под девяносто километров в час, когда машину трясло на трупах, амерканец перестал дышать. Он поймал ритм колонны. Бам. Бам. Бам. Тяжелые пули 308-го калибра с математической точностью начали сносить головы тварям, висящим на брезенте «Шишиги». Исаев, высунувшись из бокового окна, короткими очередями из автомата подчищал тех, кто пытался запрыгнуть на бампер замыкающей машины.

Но главная угроза ждала нас впереди. На самом выезде с развязки, там, где эстакада плавно переходила в Ленинградский проспект, прямо с верхнего яруса моста на крышу нашего КамАЗа спрыгнул невероятных размеров мутант. Это была какая-то новая, эволюционировавшая форма — длинное, мускулистое тело, покрытое шипами, и пасть, распахивающаяся на манер змеиной.

Удар был такой силы, что крыша кабины прогнулась внутрь. Бронированное лобовое стекло, уже покрытое паутиной трещин, с жутким хрустом начало вдавливаться в салон прямо перед лицом Бурова. Мутант просунул свои серповидные когти в щель, пытаясь вырвать стекло целиком. Я видел его пустые, белесые глаза и чувствовал вонь его дыхания.

Тварь занесла лапу для решающего удара, чтобы пробить Виктору грудную клетку. Майор даже не попытался уклониться. Он бросил руль, левой рукой выхватил из набедренной кобуры тяжелый армейский пистолет «Ярыгина», а правую руку с силой выбросил вперед, прямо навстречу когтям твари.

Когти мутанта пробили кевлар на предплечье Бурова, брызнула кровь, но майор намертво заклинил лапу твари своей рукой. В ту же секунду он всадил ствол пистолета прямо в трещину на лобовом стекле, в десяти сантиметрах от пасти мутанта. — Подавись! — зарычал Виктор и высадил весь магазин, все восемнадцать патронов, прямо в уродливую морду.

Оглушительный грохот в замкнутом пространстве кабины заложил уши до звона. Стекло брызнуло осколками. Пули превратили голову мутанта в кровавое месиво. Его когти разжались, туша обмякла, и встречный поток ветра сдул мертвое тело с крыши под колеса идущего следом «Урала».

Буров выплюнул на приборную панель стеклянную крошку, перехватил руль здоровой рукой и вдавил газ до упора.

Мы вырвались. Конвой, покрытый кровью, вмятинами, дымящийся от перегрева пулеметных стволов, на бешеной скорости слетел с эстакад МКАДа. За нашими спинами осталась усыпанная сотнями трупов развязка. Патрули Ткача были смяты и уничтожены нашим стальным клином.

Впереди, прорезая фиолетовую тьму Завесы, лежала прямая как стрела, усыпанная обломками лента Ленинградского проспекта. Улица, ведущая в самое сердце мертвой столицы. До Кремля оставались считанные километры. Кольцо МКАДа было прорвано. Москва ждала нас.

Часть 9: Призраки Ленинградки и Городской Капкан

Мы летели по Ленинградскому проспекту, оставляя за спиной дымящиеся руины развязок МКАДа и горы истерзанных пулеметами туш. Адреналин, этот первобытный наркотик выживания, всё еще густым кипятком бурлил в венах, заставляя сердце так бешено колотиться о ребра, что отдавало в ушах. Скорость для разбитой, усеянной мусором городской магистрали была просто запредельной — под девяносто километров в час. Наши многотонные, закованные в кустарную броню машины содрогались на каждой выбоине, с лязгом перескакивая через искореженные остовы брошенных легковушек и груды бетонного крошева.

В тесной кабине КамАЗа было нечем дышать. Воздух пропитался едким запахом сгоревшего пороха, раскаленного оружейного масла, озона и той тошнотворной, сладковатой гнилью, которую источал Рой. Вдавленное внутрь ударом мутанта лобовое стекло превратилось в густую матовую паутину трещин. Сквозь нее едва пробивался тусклый, болезненный фиолетовый свет Завесы, накрывшей столицу.

Я покосился на водительское кресло. Виктор Буров, намертво стиснув зубы, сжимал огромный руль грузовика. Его правая рука, глубоко пробитая когтями твари на эстакаде, была наспех, прямо поверх рукава, перетянута окровавленным бинтом. Кровь проступала темными пятнами, капая на резиновый коврик, но лицо майора напоминало посмертную маску, высеченную из серого камня. Он даже не морщился.

— Как рука, командир? Кровопотерю контролируешь? — крикнул я, пытаясь перекричать надрывный, захлебывающийся рев дизеля и вой ветра, врывающегося в выбитое боковое окно.

— Жить буду, Кинг! — хрипло, не отрывая горящего взгляда от дороги, бросил Буров. — Не смертельно. Главное сейчас — не сбавлять темп! Они опомнятся быстрее, чем мы думаем!

Ленинградский проспект встретил нас пугающей, монументальной и тяжелой тишиной. Огромные, помпезные сталинские дома нависали над восьмиполосной дорогой, словно безмолвные, слепые стражи мертвого города. Их выбитые окна зияли чернотой, фасады были закопчены до неузнаваемости. На монументальной лепнине и барельефах виднелись жуткие следы городских боев: проломы от танковых снарядов, выжженные огнеметами черные дыры квартир и длинные, засохшие потеки серой биомассы Ткача.

Купол Завесы над Москвой был невероятно плотным. Он лежал на шпилях высоток как тяжелое свинцовое одеяло, создавая на улицах вечные, удушливые сумерки. Мы петляли между баррикадами из сгнивших мешков с песком, огибали вплавленные в асфальт троллейбусы и сожженные до состояния ржавого скелета армейские бронеавтомобили. Дорога хрустела под колесами от тысяч стреляных гильз крупного калибра — немых свидетелей того, как отчаянно и страшно умирала столица.

Вдруг впереди, у массивного каменного вестибюля станции метро «Динамо», я уловил резкое, смазанное движение во мраке.

Ткач не собирался просто так отдавать нам эту прямую дорогу к сердцу города. Он использовал колоссальные подземные коммуникации Москвы, ее капилляры и вены. Из широких лестничных пролетов метрополитена, из темных зевов разбитых подземных переходов на проспект абсолютно бесшумно, как выплеснувшаяся из канализации вода, хлынула серая волна.

И это были не те хрупкие, слепые марионетки, которых мы жгли пачками на Севере. Это была элитная, тяжелая штурмовая пехота Роя — городские адаптанты. Их эволюция была чудовищной. В их гипертрофированные мышечные ткани были намертво вживлены куски ржавого металла, фрагменты дорожных знаков, куски кевларовых бронежилетов съеденных солдат и рваная арматура. Они использовали руины города как собственную броню. Эта закованная в бетон и сталь орда выстраивалась поперек проспекта плотной, шевелящейся стеной.

— Засада! Огонь на подавление! Педаль в пол! — рявкнул Буров в рацию, и его голос сорвался на рык. — Рауль, пробивай нам коридор!

Если прорыв через МКАД был разминкой, то здесь, в узком каменном мешке Ленинградки, начался настоящий, концентрированный ад.

С крыши головного УАЗа, изрыгая пламя полуметровой длины, ударил крупнокалиберный пулемет Рауля. Мексиканец не жалел ствола. Тяжелые бронебойно-зажигательные пули со звоном и визгом рикошетов вгрызались в импровизированные панцири городских мутантов. Кинетическая энергия разрывала их на куски, биомасса вспыхивала ослепительно ярким химическим пламенем, освещая фиолетовую тьму Завесы столбами огня.

Но эти твари не отступали. Чувство страха было им неведомо. Они с фанатичным безумием бросались под огромные шипованные колеса наших грузовиков, пытаясь заклинить мосты своими телами и кусками арматуры. Они десятками прыгали на нас со вторых этажей зданий, с грохотом разбиваясь о кевларовую броню крыш, но перед смертью успевая вонзить в металл свои усиленные металлом когти.

Я до хруста в пальцах сжал рукоять ПКМ, высунул раскаленный ствол в боковое окно КамАЗа и зажал гашетку. Пулемет забился в руках, выплевывая непрерывный свинцовый шторм. Я бил в упор, короткими и длинными очередями, срезая тварей, которые бежали вровень с грузовиком, пытаясь запрыгнуть на высокую подножку. Их разорванные в клочья тела падали прямо под наши широкие скаты. Многотонный КамАЗ тяжело, с влажным чавканьем подбрасывало на этом ковре из перемолотых костей и плоти, но Буров мертвой хваткой удерживал машину на прямом курсе.

И в этот момент хаоса в эфире взорвался полный паники, срывающийся крик молодого морпеха из замыкающей колонну «Шишиги»: — Командир! Сверху! Они прыгнули с эстакады прямо на кабину! Пробили радиатор! Движок кипит, мы теряем тягу! Они лезут на кузов! Их тут сотни!

Я в ужасе посмотрел в уцелевшее боковое зеркало. Замыкающий ГАЗ-66, наш единственный стратегический запас горючего и патронов для Кремля, окутался густым, шипящим белым облаком пара из пробитого радиатора. Десятки мутантов, словно рой разъяренных ос, облепили зеленый грузовик со всех сторон. Они рвали в клочья плотный брезент кузова, просовывали лапы внутрь, пытаясь добраться до бойцов и драгоценных бочек. «Шишига», утробно, надрывно завывая задыхающимся без охлаждения мотором, начала неотвратимо сбавлять скорость. Вой двигателя сменился предсмертным металлическим лязгом, и машина окончательно замерла посреди кишащего мутантами проспекта.

Если она встанет, а мы прорвемся дальше — топливо, боеприпасы и люди погибнут. Твари сожрут их за секунды, а мы доберемся до осажденного Кремля с пустыми руками.

Буров ударил по тормозам. КамАЗ взвизгнул стертыми покрышками, запахло жженой резиной, и грузовик с лязгом остановился, содрогаясь от ударов десятков тел о броню.

— Конвой, стоп! Круговая оборона! Защитить топливо любой ценой! — скомандовал майор с таким ледяным, не терпящим возражений спокойствием, от которого мурашки бежали по спине.

Часть 10: Стальное Кольцо и Прорыв на Тверскую

Никто даже не подумал ослушаться или бросить своих. В этом мертвом мире у нас больше ничего не было, кроме тех, кто прикрывал нам спину.

Рауль на своем матовом УАЗе, Сэм и капитан Исаев в тяжелом «Тигре», Коля на массивном «Урале» — все разом, с диким визгом жженой резины и густым запахом паленого сцепления, выполнили синхронный полицейский разворот на залитом кровью проспекте. Наша стальная кавалерия хищно развернулась и рванула обратно к заглохшей «Шишиге». Многотонные машины с грохотом сдвинулись, бампер к бамперу, выстраивая вокруг уязвимого грузовика плотное, непроницаемое стальное кольцо.

Мы классическим приемом Дикого Запада заперли десятки мутантов в ловушку между нашими горячими бортами.

— В кузов! Закрыть бочки своими телами! Стрелять в упор! Ни одной искры у солярки! — ревел Буров, вышибая тяжелым армейским ботинком остатки лобового стекла КамАЗа. Он высунулся в образовавшийся проем и открыл шквальный огонь из автомата прямо с водительского сиденья.

Улица превратилась в локальный филиал преисподней. Эхо непрерывных пулеметных очередей, многократно отражаясь от глухих фасадов сталинских домов, оглушало до состояния контузии. Разведчики Исаева высунулись из люков и пустили в ход подствольные гранатометы. ВОГ-25 глухо хлопали и разрывались в гуще адаптантов, рвали их на куски, обдавая наши раскаленные машины мерзким дождем из желтой слизи, ошметков плоти и бетонного крошева.

Неожиданно два огромных городских мутанта, чьи предплечья были усилены вросшими кусками двутавровой балки, пробились сквозь заградительный огонь Сэма и одним прыжком взлетели на капот нашего КамАЗа. Металл жалобно прогнулся под их весом. Один из них, харкая черной кровью, рванулся к моему окну.

Я попытался перекинуть тяжелый, раскаленный ствол ПКМ, но не успел. Пространства в кабине не хватало. Тварь с невероятной скоростью просунула когтистую, изуродованную металлом лапу в кабину, целясь мне прямо в беззащитное горло. Я почувствовал смрад её дыхания на своем лице.

Раздался оглушительный, хлесткий выстрел. Голова мутанта буквально взорвалась изнутри, забрызгав мою куртку и приборную панель густой, горячей слизью. Обезглавленная туша медленно сползла с капота.

Это Буров. Бросив расстрелявший весь магазин автомат, он левой рукой молниеносно выхватил из кобуры свой тяжелый пистолет «Ярыгин» и всадил бронебойную пулю твари точно в висок, не целясь, на одних инстинктах.

— Рауль! Бери «Шишигу» на жесткую сцепку! Немедленно! — заорал майор, передергивая затвор пистолета об край приборной панели здоровой рукой. — Коля, Исаев, прикройте его фланги! Залейте их свинцом!

Коля, выбив дверь своего «Урала», стоял на подножке во весь рост, поливая асфальт из двух автоматов по-македонски. Под этот оглушительный аккомпанемент мексиканец, виртуозно работая рулем и педалями, подгонял свой «Хантер» задом к мертвому ГАЗ-66. Мутанты бросались на его машину, пытаясь разбить стекла, но пули Сэма и Коли сносили им головы.

Рауль не стал возиться с лебедкой или мягкими тросами — это заняло бы слишком много времени. Он выскочил из машины, проскользнул между бамперами, накинул тяжелую стальную петлю А-образной жесткой сцепки на фаркоп «Шишиги» и с громким лязгом забил стопорный палец.

— ¡Listo! Готово, мать вашу! Держитесь, я потащу эту жирную колымагу! — крикнул Рауль, запрыгивая обратно за руль и захлопывая бронированную дверь перед самым носом клацающей зубами твари.

— Сворачиваем строй! Уходим к центру! Аллея! — скомандовал Буров, врубая передачу.

Кольцо нашей стальной обороны плавно, как единый организм, разомкнулось. УАЗ Рауля напрягся. Его расточенный дизель взревел на пределе своих возможностей, выбрасывая в небо столб черной копоти. Огромные колеса с визгом провернулись на залитом кровью асфальте, поймали сцепление, и маленький «Хантер» рывком сдвинул с места, а затем потащил за собой мертвую, дымящуюся многотонную «Шишигу».

Мы выстроились плотным клином по обоим флангам от буксира, отсекая плотным, безостановочным пулеметным огнем преследующие нас серые волны.

Мы неслись по Белорусскому путепроводу, перемалывая кости и оставляя за собой ковер из сотен трупов. Двигатель УАЗа выл надрывно, на грани срыва. Стрелка температуры ушла в красную зону, радиатор плевался паром, но мексиканец не отпускал педаль газа ни на миллиметр.

Впереди, сквозь рассеивающийся пороховой дым и густую фиолетовую мглу Завесы, начала расширяться перспектива. Проспект перешел в широкую, прямую, как взлетная полоса, ленту Тверской улицы. Плотность мутантов здесь резко пошла на спад — видимо, артиллерия и снайперы защитников Кремля не давали Рою закрепиться на открытых подходах.

А прямо по курсу, над изломанными крышами мертвых исторических зданий, величественно, мрачно и абсолютно непоколебимо возвышались они.

Темно-красные, сложенные из массивного кирпича башни и зубчатые стены Московского Кремля. Их рубиновые звезды давно потухли, куранты Спасской башни молчали, но крепость стояла. Изрытая воронками, обожженная пламенем, ощетинившаяся стволами, но непобежденная. Наш последний бастион.

Буров с силой ударил по клаксону КамАЗа. Глухой, невероятно мощный, протяжный гудок пневматики разнесся по мертвым улицам столицы, перекрывая гул наших ревущих моторов. Это был наш сигнал полковнику Соколову. Наш победный крик. Мы прошли ад. Мы прорвались. Мы принесли им надежду.

Часть 2: Машина Зимина и Билет в Нью-Йорк

Мы оставили наши израненные, покрытые запекшейся грязью и чужой кровью машины во внутреннем дворе Кремля. Местные механики, чумазые и изможденные, обступили нашу технику с благоговением, словно это были инопланетные корабли. Рауль уходил от своего матового УАЗика так, словно оставлял в реанимации родного брата. Он трижды проверил затвор тяжелого пулемета на турели, заботливо накинул на него прорезиненный брезентовый чехол и, обернувшись к старшему из техников, процедил сквозь зубы: «Если на моей машине появится хоть одна новая царапина, amigo, я вырву тебе ноги и лично скормлю мутантам. Я ясно выражаюсь?» Техник судорожно закивал.

Полковник Соколов повел нас к неприметному, глухому серому зданию, затерянному между правительственными корпусами. Внутри, за двойным кольцом вооруженной до зубов охраны, находился спуск. Это был не просто подвал. Перед нами зиял вход в легендарное Метро-2 — засекреченную, автономную систему правительственных бункеров глубокого заложения, построенную еще во времена Холодной войны для высшего руководства страны.

Соколов приложил магнитный ключ к панели. В недрах бетона что-то тяжело провернулось, и колоссальные, полутораметровой толщины стальные гермодвери с глухим, утробным шипением поползли в стороны. Из темного провала на нас пахнуло машинным маслом, озоном и застоявшимся, многократно пропущенным через угольные фильтры воздухом.

Мы шагнули в клеть массивного грузового лифта, способного вместить танк. Кабина со скрежетом дрогнула и начала спуск. Мы ехали пугающе долго. Металлические тросы выли, лампочка под потолком нервно мигала, а температура с каждой секундой падала, унося нас на десятки, а может, и сотни метров под землю, подальше от ядовитого фиолетого неба Завесы.

Когда двери с лязгом открылись, я не поверил своим глазам. То, что мы увидели внизу, было настоящим, автономным подземным городом.

Длинные, облицованные чугунным тюбингом тоннели уходили далеко за пределы видимости, залитые ровным, гудящим светом люминесцентных ламп. Вдоль стен тянулись толстые, как удавы, силовые кабели. Всюду кипела мрачная, суровая жизнь. Мы шли мимо огромных жилых блоков, где прямо на холодном бетоне были разбиты армейские палатки. Между ними стояли самодельные буржуйки, выведенные в общую вентиляцию. В отсеках с гидропоникой, под ядовито-розовым светом фитоламп, колосилась какая-то зелень и картофель.

Люди провожали нас остановившимися взглядами. Бледные, отвыкшие от солнечного света дети прятались за юбки матерей. Женщины смотрели на нас — грязных, закопченных, увешанных тяжелым оружием и пахнущих порохом пришельцев с поверхности — с настоящим благоговением. Мы привезли пятьдесят бочек арктического дизеля. Мы привезли топливо для их генераторов, а значит, подарили им свет, тепло и еще несколько месяцев жизни в этой каменной могиле.

Соколов, тяжело опираясь на свою арматурную трость, привел нас в самый охраняемый сектор бункера. На тяжелой бронированной двери красовалась потертая табличка «Научно-исследовательский отдел спецпроектов». Бойцы спецназа козырнули полковнику и молча отступили в сторону.

Лаборатория внутри напоминала хаотичную, параноидальную свалку безумного гения. Десятки осциллографов, гудящих серверов и мерцающих мониторов были опутаны километрами проводов, змеящихся по полу. В центре этого техногенного хаоса стояла массивная, сваренная из титановых пластин и медных катушек установка, больше всего похожая на миниатюрный ядерный реактор.

Навстречу нам, отрываясь от микроскопа, поднялся сутулый человек. На нем был грязный, заляпанный кофе и машинным маслом белый халат, накинутый прямо поверх толстого армейского свитера. Его волосы стояли торчком, а воспаленные глаза за толстыми линзами роговых очков лихорадочно, пугающе блестели. — Профессор Зимин, — коротко представил его Соколов, прикрывая за нами дверь. — Главный мозг нашего подземелья. Илья Аркадьевич, это Буров и его люди. Те самые, у которых был прямой ментальный контакт с их нейросетью.

Зимин резко шагнул ко мне, цепко, почти маниакально разглядывая наши лица. — Вы видели «Аид», — это был не вопрос. Утверждение. — Вы видели коллайдер на дне Марианской впадины. И вы поняли самое главное. Ткач — это не просто мутировавший вирус. Это не болезнь. Это пространственный паразит. Эта дрянь лезет из червоточины, которую прорвал этот проклятый глубоководный ускоритель. Но что еще важнее... Рой использует мелкие разрывы пространства для мгновенного перемещения здесь, на Земле!

Мы с Сэмом мрачно, не сговариваясь, переглянулись. По спине пробежал холодный пот. Мы знали это лучше любого профессора в мире. Мы испытали это на собственной шкуре. Именно так мы очутились в России в первый день Конца Света — нас просто вырвало из грохочущего вагона нью-йоркского сабвея и швырнуло прямо в темноту московской подземки сквозь такой портал. Мы были живым доказательством его теорий.

— Мы месяцами сидели здесь, под землей, и изучали частоты их нейросети, — Зимин подошел к своей колоссальной титановой установке и любовно, как к живому существу, похлопал ее по медному боку. — Мы слушали, как они переговариваются. Как они координируют стаи. И мы их взломали.

Профессор обвел нас безумным, торжествующим взглядом. — Эта машина — радиочастотный резонатор. Мы научились создавать свои собственные, направленные пространственные проколы! Больше никаких рандомных перемещений, когда тебя может вышвырнуть в открытый космос, на дно океана или вплавить в толщу скалы. Если мы пустим всё ваше свежее топливо на центральные турбины Кремля и синхронизируем нашу электронику с колоссальной мощностью вышки на Котлине... мы можем задать точные координаты прокола. До метра. Куда угодно на этой проклятой планете.

В лаборатории повисла звенящая, вязкая тишина. Слышно было только гудение серверов и наше прерывистое дыхание. Зимин только что сказал, что у него в руках ключи от всего мира. От всех запертых дверей.

Сэм побледнел так сильно, что его веснушки стали похожи на капли грязи на снегу. Американец сделал медленный, неуверенный шаг к профессору, словно боясь, что если он сделает резкое движение, эта хрупкая иллюзия разобьется вдребезги. — Anywhere? Куда угодно? — переспросил Сэм, и его вечно спокойный, циничный голос предательски дрогнул. — Вы можете открыть окно в Нью-Йорк?

Мы с Раулем одновременно перестали дышать. Нью-Йорк. Наш дом.

Всё это время, полгода выживая в ледяном аду чужой страны, истекая кровью на трассе «Кола», сражаясь за каждый метр северной земли, мы заставляли себя не думать о том, что происходит за океаном. Это был наш механизм защиты. Там осталась семья Сэма. Там была моя младшая сестра, которая даже не знала, с какой стороны браться за пистолет. Там были родные братья Рауля в Бруклине. Мы похоронили их в своих мыслях, залили бетоном эти воспоминания, чтобы не сойти с ума от бессилия. А теперь этот безумный, гениальный русский ученый смотрел на нас и говорил, что может открыть дверь обратно.

— Нам нужно вернуться, — хрипло, но с абсолютно стальной, железобетонной уверенностью сказал я, оборачиваясь к Бурову и Соколову. — Мы должны узнать, жив ли хоть кто-то из наших. Мы должны помочь тем, кто остался там, дома, если они еще держатся. Вытащить их из этого ада. А уже оттуда, из Штатов, мы будем принимать решение, как добраться до Марианской впадины и уничтожить коллайдер. В Америке крупнейшие военно-морские базы, океанографические институты, порты. Мы найдем там способ спуститься на дно. Но сначала — дом.

— Какого размера будет эта дверь, профессор? — Рауль сжал кулаки так, что в тишине громко хрустнули суставы. Глаза мексиканца горели черным огнем. — И сколько она продержится открытой?

— Если мы перегрузим турбины и пустим охлаждение в обход... диаметр окна составит около четырех метров, — Зимин нервно поправил сползающие очки, заглядывая в свои записи. — Но генераторы не выдержат долго такого колоссального напряжения. У вас будет от силы секунд шестьдесят. Может, семьдесят. Дальше портал неизбежно схлопнется.

Рауль хищно, страшно оскалился, обнажив белые зубы. — Шестьдесят секунд? Четыре метра? Это просто идеально. Мой УАЗик пройдет с запасом по ширине. Amigos, мы едем в Нью-Йорк. И мы въезжаем туда на моей детке, с полностью заряженным пулеметом на крыше. Я не собираюсь гулять по родному городу пешком.

Мы все обернулись к Коле. Молодой парень, который еще полгода назад был обычным, забитым автомехаником в гаражах, стоял на своей родной, русской земле. В этом глубоком кремлевском бункере он был в абсолютной, насколько это возможно сейчас, безопасности. Здесь была еда, толстые стены и армия спецназа. Но Коля даже не колебался ни секунды.

Он сделал твердый, уверенный шаг вперед, вставая плечом к плечу с нами тремя. — Я иду с вами, парни, — тихо, но так твердо, что это прозвучало как клятва, сказал он, глядя мне прямо в глаза. — Мои родные погибли. У меня в этой стране больше никого нет. Вы — моя стая. Моя семья. Если Раулю нужен стрелок на турели, а вам — безотказный механик, я с вами. Куда вы, туда и я. Хоть в Нью-Йорк, хоть в ад Марианской впадины.

Мы все четверо, как по невидимой команде, перевели взгляды на нашего командира. На огромного, покрытого страшными шрамами майора Бурова, который вытащил нас с того света и провел через весь этот кошмар. Мы замерли, ожидая его решения.

Часть 3: Выбор Командира и Слезы Старого Волка

Мы все четверо замерли, словно вкопанные в бетонный пол лаборатории, и не отрываясь смотрели на нашего командира. На огромного, изломанного войной, покрытого страшными рублеными шрамами майора Бурова. Человека, который вытащил нас из кровавой мясорубки московской подземки в самый первый день Конца Света. Человека, который провел нас через весь вымороженный, мертвый Север, через засады мутантов и сектантов, ни разу не дав нам сломаться. Мы ждали его приказа. Мы были готовы шагнуть за ним хоть в этот портал, хоть в само пекло.

Но Виктор Буров стоял молча.

Холодный, резкий свет люминесцентных ламп выхватывал глубокие, похожие на трещины в старом камне морщины на его испачканном пороховой гарью и копотью лице. Он дышал тяжело, размеренно, словно загнанный медведь, который наконец-то добрался до своей берлоги. Его левая, здоровая рука медленно, словно нехотя, оторвалась от ремня автомата и легла на широкую грудь — туда, где под толстым, пробитым во многих местах слоем армейского кевлара был надежно спрятан маленький плюшевый заяц с пришитым суровыми нитками ухом. Пальцы майора нащупали сквозь ткань эту мягкую выпуклость и замерли.

Он тяжело поднял на нас глаза. Они были красными от хронического недосыпа и въевшейся пыли, но в них больше не было того пугающего, звериного, ядерного пламени, которое гнало его вперед и заставляло убивать все эти долгие месяцы. В них плескалась абсолютная, выстраданная, кристальная ясность.

— Я не иду, — голос Бурова прозвучал в гудящем бетонном бункере негромко, но этот звук ударил по нам, как глухой, пудовый удар похоронного колокола.

Сэм дернулся всем телом, словно от физической пощечины. — Victor... what? Витя, мать твою, ты чего несешь? — американец побледнел еще сильнее и сделал резкий шаг к нему, недоверчиво, болезненно хмурясь. — Мы же одна команда. Мы прошли весь этот ледяной ад вместе, спина к спине. Мы идем к «Аиду», Витя! Нам нужен наш командир. Нам нужен ты!

Буров горько, надломленно усмехнулся одними уголками губ. Он медленно перевел взгляд на седого полковника Соколова, опирающегося на арматурную трость, затем снова посмотрел на нас. — Мой персональный ад закончился, Сэм. Моя война теперь здесь. На этой израненной земле. И я с нее больше никуда не уйду.

Виктор шагнул вперед, подходя к нам вплотную. От него пахло запекшейся кровью, едким дымом Ленинградского проспекта, машинным маслом и нечеловеческой, запредельной усталостью. Он поднял свою огромную, тяжелую ладонь и положил ее мне на плечо. Его пальцы сжались, как стальные тиски. — Парни... вы все помните наш самый первый день. Вы помните тот проклятый, удушливый серый туман на станции метро. Тот хаос. Крики.

Голос Бурова дрогнул, и он замолчал на секунду, сглатывая тугой ком в горле. — Я потерял тогда всё. Всю свою жизнь. Свою жену. Свою родную маленькую дочку. Я выпустил их руки в толпе и не смог найти. Я полгода жил, дышал, ел и спал только потому, что банально не знал, как сдохнуть с максимальной пользой. Я рвал этих тварей Роя голыми руками, бросался под их когти, потому что внутри меня, под этими ребрами, была только черная, выжженная дотла пустота. Я так сильно хотел сгореть в этом огне, чтобы больше ничего не чувствовать.

Его кадык тяжело дернулся. Пальцы на его груди судорожно, до побеления костяшек, сжали мокрую от пота ткань тактической разгрузки, оберегая спрятанную игрушку. — А потом на проклятом острове Котлин появилась она. Маленькая, испуганная, чумазая девочка, которую мы вытащили из подвала. Девочка, которая вцепилась в мою ногу и назвала меня папой. Которая отдала мне своего единственного зайца, чтобы он, игрушечный, охранял меня, огромного дурака с автоматом.

Огромный, не знающий страха майор спецназа, человек-скала, обвел нашу замершую шеренгу взглядом. И в этот миг я впервые за всё время нашего знакомства увидел, как по его грязной, покрытой многослойными шрамами щеке медленно скатилась крупная, блестящая в свете ламп слеза. Он даже не попытался ее вытереть или спрятать. — Я нашел свой смысл, братья. Я просто не могу, не имею права снова оставить своего ребенка. Я не могу уйти через ваш портал на другой континент, или спуститься на дно океана, зная, что она там, на холодном балтийском ветру, будет каждый божий день выходить на пирс, смотреть на горизонт и ждать меня. У меня появилась настоящая цель в этом мертвом мире — защищать её. Быть ей отцом.

Буров кивнул в сторону застывшего Соколова. — И освобождать эту землю здесь. Сане нужна помощь. Москве нужен каждый ствол и каждый патрон. Если эти твари копают под Кремль, я буду встречать их в этих чертовых тоннелях. Я буду выжигать Рой здесь до последней капли крови, чтобы однажды моя дочка смогла выйти из бункера и пойти босиком по чистой, зеленой траве, не оглядываясь в страхе.

Мы стояли и молчали. В лаборатории повисла такая тишина, что было слышно, как гудит электричество в проводах резонатора. В горле стоял спазм. Мы смотрели на него и понимали каждое его слово, каждую его интонацию. Ни один из нас, прошедших с ним через мясорубку, не посмел бы сказать ему ни единого слова упрека, не попытался бы его уговорить. Буров отдал этой войне свой долг сполна. Он заслужил свой покой. Он заслужил право снова стать отцом.

Виктор медленно, торжественно, словно совершая древний ритуал, снял с правого плеча свой избитый, поцарапанный, перемотанный черной изолентой автомат Калашникова. Оружие, с которым он не расставался ни на секунду даже во сне. Он развернулся и протянул его Коле. Молодой парень побледнел, его руки дрогнули, но он растерянно, с почти религиозным благоговением принял этот тяжелый, пахнущий порохом ствол. — Береги их, пацан, — глухо, отечески сказал Буров, глядя Коле в глаза. — Ты теперь их щит. Не подведи.

Затем майор повернулся ко мне. Он шагнул вперед и крепко, до хруста моих ребер и нехватки воздуха, обнял меня своими огромными ручищами. — Теперь ты за главного, Кинг, — прохрипел Буров мне прямо в ухо. — Вы возвращаетесь домой. В свой Нью-Йорк. Спасите свои семьи. Выжгите этих тварей на ваших улицах. А потом... потом найдите этот глубоководный аппарат, спуститесь в эту чертову Марианскую впадину и закройте дверь «Аида» навсегда. Вырвите этому Ткачу сердце. Ради всех нас. И ради моей дочери.

— Мы всё сделаем, Витя. Я тебе клянусь, брат, — едва выдавил я сквозь сжатые зубы, обнимая этого железного человека в ответ. Сэм и Рауль тоже подошли, положив руки ему на спину. Это было прощание нашей стаи. Нашей семьи, рожденной в крови и пепле.

Полковник Соколов громко, нарочито тяжело вздохнул и с силой ударил своей арматурной тростью по бетонному полу, высекая искру, чтобы хоть как-то разогнать эту невыносимо тяжелую, разрывающую душу сцену. — Зимин! Хватит сопли жевать! — рявкнул полковник своим командирским басом. — Сколько точно времени нужно вашей шарашке, чтобы подготовить турбины и запитать этот ваш резонатор?

Профессор вздрогнул, вытирая запотевшие очки грязным халатом, и бешено застучал по залипающим клавишам древнего промышленного компьютера. — Около пяти часов, товарищ полковник! Мы начнем закачивать арктический дизель в резервуары генераторов немедленно. Передайте на поверхность охране — пусть механики готовят к спуску боевую машину этого... мексиканского джентльмена. Мы будем открывать пространственное окно прямо в большом транспортном тоннеле бункера. Там достаточно места для разгона.

Буров отстранился от нас, вытер лицо грязным рукавом куртки и коротко, по-военному кивнул. — Пять часов. Упадите и поспите хотя бы пару часов, парни. Потом соберите снарягу до последнего патрона. Идем наверх готовить УАЗ. Скоро вы прыгаете домой.

Часть 4: Арсенал Цитадели и Сборы во Тьме

Пять часов. Триста долгих, выматывающих душу минут, отделявших нас от шага в абсолютную неизвестность.

Буров приказал нам поспать, но ни один из нас даже не сомкнул глаз. Адреналин, смешанный с ледяным, липким страхом и безумной надеждой, отравлял кровь, превращая каждую секунду ожидания в пытку. Мы сидели на жестких армейских койках в отведенном нам отсеке Метро-2, тупо глядя в серый бетонный потолок, пока за стенами нарастал низкий, вибрирующий гул. Это механики Соколова начали перекачивать наш драгоценный арктический дизель из бочек «Шишиги» в бездонные резервуары главных турбин Кремля. Подземный город готовился пожрать это топливо, чтобы разорвать ткань мироздания.

Спустя час мы не выдержали. Лежать в тишине было невыносимо — в голову лезли мысли о том, что мы можем увидеть по ту сторону портала. Мы молча встали, накинули грязные разгрузки и пошли наверх, в оружейные склады Соколова и за нашей машиной.

Спуск УАЗа Рауля в подземелье стал отдельной войсковой операцией. Огромный, рассчитанный на правительственные лимузины ЗИЛ грузовой лифт с натужным скрежетом опустил матовый, покрытый шрамами от когтей и вмятинами от пуль «Хантер» на уровень глубокого заложения. Когда лязгнули решетки лифта, местные техники и солдаты охраны столпились вокруг, как дети. Машина Рауля, ощетинившаяся наваренными трубами кенгурятников и массивным пулеметным гнездом на крыше, выглядела в стерильном свете люминесцентных ламп бункера как инопланетный танк, вернувшийся из преисподней.

Мексиканец никому не позволил даже прикоснуться к ручкам дверей. — Отойдите от нее, amigos, — мрачно бросил Рауль, оттирая любопытных спецназовцев плечом. — Она не любит чужих.

Он запрыгнул на капот, стянул брезентовый чехол с крупнокалиберного пулемета и принялся с маниакальной дотошностью перебирать механизм, смазывая каждую деталь густым оружейным маслом.

Полковник Соколов сдержал свое слово. Он не просто открыл перед нами оружейки Кремля — он отдал нам ключи от закромов родины. — Берите всё, что сможете унести и увезти, Кинг, — сказал седой полковник, открывая перед нами тяжелую сейфовую дверь арсенала. Внутри рядами, до самого потолка, штабелями лежали зеленые деревянные ящики, цинки с патронами и тубусы гранатометов. — Вы подарили нам месяцы жизни. Я не отпущу вас на тот свет с пустыми магазинами. Если в вашем Нью-Йорке творится то же самое, что и на МКАДе — вам понадобится много свинца.

Мы превратили УАЗ в передвижную пороховую бочку. Сэм и Коля таскали тяжелые цинки с патронами калибра 12.7 миллиметра для турели Рауля, укладывая их на пол машины ровным слоем, чтобы сместить центр тяжести вниз. Мы забили багажник под самую крышу: запасные ленты для моего ПКМ, ящики с бронебойными патронами 5.45 для автоматов, связки осколочных гранат Ф-1, несколько реактивных огнеметов «Шмель» и тяжелые армейские аптечки, набитые промедолом и жгутами.

Под тяжестью этого смертоносного груза усиленная, лифтованная подвеска УАЗа недовольно скрипнула и просела на несколько сантиметров. Машина превратилась в сжатую пружину, готовую выстрелить нами в портал.

Я сидел на пустом ящике из-под патронов, методично, патрон за патроном, снаряжая ленты для своего пулемета. Рядом со мной Коля, поджав губы, чистил автомат Бурова. Парень делал это с таким благоговением, словно это было не оружие, а святыня. Он аккуратно протирал промасленную ветошь вокруг старой, потрескавшейся черной изоленты на цевье. Коля чувствовал вес ответственности. Этот автомат спас нам жизнь десятки раз, и теперь Буров передал его в руки молодого механика, признав в нем равного.

Сэм сидел, прислонившись спиной к холодному бетону тоннеля, и в сотый раз калибровал оптику своей марксманской винтовки. Его лицо было бледным, непроницаемым, как маска. Американец ушел глубоко в себя. Я знал, о чем он думает. Он просчитывал варианты. Он думал о жене. О том, что от его дома, возможно, остался только пепел. Или, что еще хуже, там теперь ходят те, кого он когда-то знал, превратившись в бездумных марионеток Ткача.

Часы неумолимо отсчитывали время.

На исходе четвертого часа атмосфера в бункере начала стремительно, пугающе меняться. Сначала мы почувствовали это ногами — мелкая, зудящая вибрация пошла по чугунным тюбингам пола. Затем свет люминесцентных ламп под потолком тревожно мигнул, пожелтел и загудел на других тонах. Воздух в огромном транспортном тоннеле, где Зимин монтировал свою установку, начал стремительно нагреваться, пахнуть раскаленной медью и озоном — так пахнет воздух за секунду до удара молнии.

Турбины Кремля проснулись. Они жадно глотали наш дизель, раскручиваясь до критических, запредельных оборотов, чтобы выработать колоссальный объем энергии, необходимый для прокола пространства.

По громкой связи бункера, перекрывая нарастающий гул генераторов, раздался искаженный помехами, сорванный голос профессора Зимина: — Отдел спецпроектов — Командованию! Энергосистема на пределе! Синхронизация с вышкой на Котлине установлена! Канал связи с Восточным побережьем нащупан! Мы ловим эхо их радиомаяка! Полковник, у нас есть координаты! Готовность пятнадцать минут!

Я передернул затвор пулемета. Сухой металлический щелчок в нашей компании прозвучал как команда «К бою». — Пора, парни, — сказал я, поднимаясь с ящика и закидывая тяжелый ПКМ на плечо. — Одеваемся.

Мы натянули на себя тяжелые, пропахшие потом и кровью кевларовые бронежилеты. Коля туго застегнул ремешок тактического шлема, перекинул автомат Бурова через плечо и глубоко, прерывисто вздохнул. Сэм проверил рацию на разгрузке и закрепил нож на бедре. Рауль молча перекрестился, поцеловал свой серебряный крестик и похлопал УАЗ по матовой бронированной двери.

Мы вышли в центр широкого, уходящего в темноту транспортного тоннеля. В ста метрах впереди нас инженеры Зимина закончили монтировать массивную, сваренную из толстых двутавров арку резонатора. К ней тянулись десятки толстых кабелей, которые уже сейчас заметно дымились от запредельного напряжения. Вокруг арки воздух дрожал и искажался, как над раскаленным асфальтом в полдень.

Мы выстроились у машины. Четверо парней, которым предстояло шагнуть в неизвестность.

И тут из полумрака тоннеля, тяжело опираясь на стены, к нам вышел Виктор Буров. Майор не стал надевать броню. На нем был простой армейский свитер, из-под которого виднелись свежие бинты на раненой руке. Он подошел к нам и остановился, оглядывая наш ощетинившийся стволами и забитый боеприпасами УАЗ.

В его глазах стояла невыносимая тоска человека, который провожает свою семью на войну, но не может пойти с ними.

— Пятнадцать минут, Витя, — тихо сказал я, глядя на него. Гул генераторов за стенами перешел в оглушительный, пронзительный визг. Реальность начинала трещать по швам.

Часть 5: Шаг в Бездну и Пепел Нью-Йорка

Виктор Буров стоял перед нами в тусклом, пульсирующем свете аварийных ламп бункера. Гул центральных турбин Кремля перешел в такой невыносимый, ультразвуковой визг, что закладывало уши, а бетонная крошка начала сыпаться с потолка транспортного тоннеля.

Майор подошел к Сэму. Американец, всегда такой невозмутимый и циничный, сейчас выглядел бледным, как смерть. Буров молча, с силой пожал ему руку. — Найди свою жену, Джонс. Вытащи её из этого дерьма. А если... если ее больше нет, — Буров сглотнул, — сделай так, чтобы твари, которые это сделали, захлебнулись собственной кровью.

— Сделаю, Витя. Береги девочку, — глухо ответил Сэм, отвечая на рукопожатие.

Буров обернулся к Раулю. Мексиканец нервно перекатывал во рту незажженную сигарету, похлопывая рукой по матовой броне своего тяжело груженного УАЗа. — Рауль. Твоя машина вывезла нас с Севера. Вывези их и сейчас. Дави всё, что встанет на пути. — Te lo prometo, hermano (Обещаю, брат), — Рауль криво усмехнулся и неожиданно крепко обнял майора. — Если я найду там бутылку нормальной текилы, я выпью ее за твое здоровье.

Затем взгляд командира остановился на Коле. Молодой парень вытянулся в струнку, сжимая в руках тяжелый автомат Бурова с черной изолентой на цевье. — Не посрами мой ствол, пацан, — тихо, сквозь гул турбин сказал Виктор. — Ты больше не механик из гаражей. Ты — солдат. Ты — их щит. Смотри в оба.

И наконец, Буров подошел ко мне. Он посмотрел мне прямо в глаза, и в этом взгляде была тяжесть всего мира. — Кинг. Ты теперь ведешь стаю. Я остаюсь держать эту крепость, чтобы им было куда отступать. А вы... вырвите этому Ткачу сердце. Уничтожьте коллайдер. Вернитесь с победой. Или не возвращайтесь вообще.

— До встречи, командир, — я обнял его в последний раз, чувствуя под слоем его свитера твердую выпуклость — спрятанного плюшевого зайца.

Внезапно по громкой связи тоннеля раздался истошный, сорванный крик профессора Зимина, перекрывающий рев генераторов: — Предел мощности! Изоляция плавится! Начинаю пробой пространства! Пятьдесят секунд удержания! Да поможет вам Бог!

В ста метрах от нас, внутри массивной титановой арки, реальность треснула.

Это не было похоже на красивый, ровный научно-фантастический портал. Это было чудовищно. С оглушительным, выворачивающим наизнанку грохотом, словно кто-то разорвал пополам гигантский лист толстой стали, пространство перед аркой лопнуло. Воздух мгновенно стал плотным, как вода. В нос ударил резкий, доводящий до тошноты запах озона, паленой проводки и гниющего океана.

Внутри арки вспыхнуло ослепительное, ядовитое фиолетовое сияние — тот самый цвет Завесы, цвет биомассы Ткача. Но сейчас это сияние было подчинено человеческой воле. Червоточина пульсировала, края пространственной раны истекали искрами и черной молнией, пытаясь захлопнуться, но колоссальная энергия кремлевских турбин насильно удерживала ее открытой. Окно в Нью-Йорк диаметром четыре метра истекало чистой энергией.

— По машинам! — заорал я во весь голос, перекрывая рев портала. — Время пошло!

Мы бросились к УАЗу. Я прыгнул на пассажирское сиденье, захлопывая бронированную дверь. Сэм и Коля заскочили на заднее сиденье, среди ящиков с боеприпасами, Коля мгновенно встал в люк, хватаясь за рукоятки тяжелого пулемета на крыше. Рауль влетел на водительское место.

— Держитесь, cabrones! — взревел мексиканец.

Он не стал плавно отпускать сцепление. Он вдавил педаль газа в пол. Расточенный дизель взвыл, выбрасывая клуб черного дыма, огромные грязевые колеса с визгом шлифанули по бетону тоннеля, высекая искры, и тяжело перегруженный, ощетинившийся стволами УАЗ сорвался с места.

Мы неслись прямо в эту слепящую, воющую фиолетовую стену. Я видел сквозь лобовое стекло, как бетон вокруг арки крошится и плавится от температуры прокола. Тридцать метров. Двадцать. Десять.

Я инстинктивно зажмурился и вцепился в торпеду. Рауль не сбросил скорость ни на километр. УАЗ, словно пушечное ядро, на скорости под восемьдесят километров в час влетел прямо в центр пульсирующей червоточины.

В ту же секунду все звуки исчезли. Рев мотора, крик Рауля, гул турбин — всё оборвалось. Наступила абсолютная, звенящая, вакуумная тишина. Меня сдавило со всех сторон так, словно грузовой пресс сжал мои легкие. Перед глазами вспыхнули картины из моих кошмаров на Котлине: бездонная тьма Марианской впадины, искореженный металл коллайдера, извивающиеся тени во мраке. Мы летели сквозь саму изнанку этого больного мира. Казалось, это длится вечность, хотя в реальности прошла лишь доля секунды.

А затем гравитация вернулась с такой силой, что мне едва не сломало шею.

УАЗ с оглушительным грохотом вышвырнуло из пространства. Передний мост с лязгом ударился о твердую поверхность, усиленные амортизаторы взвизгнули, принимая на себя перегруженный кузов. Мы пробили что-то хрупкое, звенящее, стекло градом осыпалось на капот. Рауль инстинктивно ударил по тормозам, машину пустило юзом на мокром, скользком покрытии, и мы, сделав полукруг, с сильным креном замерли.

Сзади раздался звук, похожий на схлопывающийся вакуумный пакет, только усиленный в тысячу раз. Хлопок громового раската. Портал профессора Зимина закрылся. Дверь захлопнулась. Обратного пути больше не было.

Я открыл глаза, тяжело и хрипло дыша. Сердце колотилось так, что готово было пробить грудную клетку. В салоне пахло жженой резиной и паленым сцеплением.

— Все целы?! — прохрипел я, оглядываясь назад. Сэм сидел, вцепившись побелевшими пальцами в спинку моего сиденья, его глаза были широко распахнуты. Коля стоял в люке, судорожно вдыхая воздух. Рауль дышал как загнанная лошадь, намертво сжимая руль.

— Dios mio... — только и смог прошептать мексиканец, глядя в разбитое лобовое стекло.

Я перевел взгляд вперед. Мы вылетели не на улицу. Портал Зимина, наведенный на сигнал SOS, выплюнул нас прямо внутрь какого-то огромного, разрушенного здания. Мы пробили витрину. Вокруг валялись обломки офисной мебели, разорванные провода и куски мраморной облицовки.

Но сквозь пробитую витрину и провалы в стенах мы видели небо. Оно не было фиолетовым, как в Москве. Небо здесь было свинцово-серым, тяжелым, затянутым низкими, густыми тучами. И с этого неба медленно, непрерывно, крупными хлопьями падал пепел. Он укрывал разбитый асфальт и остовы сгоревших желтых такси толстым, серым, мертвым ковром.

Прямо перед нами, в конце улицы, уходящей в серую пелену, возвышался расколотый пополам, узнаваемый силуэт небоскреба. Крайслер-билдинг. Его шпиль был обломан, а стальной фасад густо оплетен пульсирующими серыми нитями биомассы Ткача.

На улицах стояла гробовая, могильная тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра в пустых оконных пролетах. Город, который никогда не спал, был мертв.

Мы сидели в израненном российском УАЗе посреди мертвой таймс-сквер или одной из авеню. — С возвращением домой, парни, — тихо, с горечью сказал Сэм, лязгнув затвором своей винтовки. — Добро пожаловать в ад.