keysee

Адаптант. Нулевая совместимость

Глава 1. Пустышка

В торговом центре пахло жареной курицей и мокрым бетоном.

И чем-то ещё. Чем-то, чего Артём не мог назвать. Тонким. Кисловатым. Как будто где-то за стеной что-то дышало — и это дыхание оставалось в воздухе, оседало на языке, царапало горло.

Он потряс головой. Показалось.

Артём стоял у входа, курил на скамейке и ждал Лизу. Она ушла в книжный — сказала, что на пять минут, но он знал, что это будет минимум полчаса. Сестра всегда залипала на полках: читала первые страницы, ставила книги обратно, брала другие, снова читала. Он иногда думал, что если бы ей платили за чтение, она бы уже была миллионершей.

Телефон завибрировал. Сообщение: «Тут такая книга! Про космос. Ты бы обалдел».

Он улыбнулся и начал печатать ответ.

А потом у него заложило уши.

Не резко — как в самолёте, когда меняется давление. Он потряс головой, попробовал сглотнуть. Не помогло. Звуки стали глуше. Жареная курица больше не пахла. Только то другое. Кисловатое. Живое.

Артём поднял голову.

Люди вокруг продолжали жить. Женщина у киоска отсчитывала сдачу. Парень в наушниках качал головой. Кто-то грузил коробки в багажник. Никто не замечал.

Потом свет мигнул. Не погас — дёрнулся, как плёнка в старом проекторе, когда её зажёвывает. И в этот дёрганный миг стены торгового центра обнажились. Не бетон — живое, влажное, с прожилками, по которым медленно двигалось тёмное. Одна секунда. Может, меньше. Плёнка встала на место. Стены стали стенами.

И тогда из дверей «Галактики» хлынули люди.

Они падали друг на друга, цеплялись за одежду, кто-то полз на четвереньках, кто-то стоял и орал в никуда. Артём бросил сигарету и побежал против потока, локтями пробивая дорогу. Лиза была внутри. Всё остальное — не имело значения.

---

Внутри пахло железом. Свежим, как из пореза.

Тишина — неправильная. Снаружи орали, а здесь звук не проходил. Голоса оставались за порогом, будто на входе стояла невидимая стена, которая съедала всё.

Шагнул. Пол пружинил — как гнилая кожа на каркасе. Эскалатор стоял. Не сломанный — остановленный. Кто-то нажал кнопку там, наверху.

Взбежал через две ступени. Наверху темно: свет из окон не доходил до стен, его что-то съедало.

— Лиза!

Голос упал в тишину. Не вернулся эхом. Исчез, как камень в глубокой воде.

Книжный — в конце коридора. Витрины следили. Манекен стоял вполоборота — будто только что смотрел и отвернулся.

Двери открыты. Внутри темно, как в колодце. И в темноте что-то шевелилось. Не двигалось — дышало.

Нашёл её между стеллажами. На полу, колени к груди, смотрит вверх — сквозь потолок, в точку, где ничего нет. Книга рядом. Раскрытая. Страницами вниз. Как сломанная птица.

Присел. Колени хрустнули. Коснулся плеча — холодная. Не как кожа. Как мрамор.

— Лиза. Это я.

Дёрнулась. Как от ожога. Потом медленно повернула голову. Глаза распахнуты — не от страха, от переполненности.

— Тут... — Голос не её. Глуше, будто через вату. — Надо мной что-то. «Шовный проводник». И ещё... плюс десять процентов. К чему-то.

Посмотрел в пустоту над ней. Пылинки в косом свете. Ничего.

— Там ничего нет.

— Я не сумасшедшая. — И вот тут прорезалось живое: злость, обида. Её. — Я вижу.

— Хорошо. Оно есть. Пошли.

— Куда?

— Отсюда.

Не двинулась. Смотрела — та самая детская борьба, верить или нет.

— Ты мне врёшь. Ты думаешь, я сломалась.

Выдохнул через нос. Воздух — тяжёлый, с привкусом железа.

— Я думаю, что если мы останемся тут ещё пять минут, сломаюсь и я. И вытаскивать будут двоих. Пошли.

Она вдруг всхлипнула. Не от страха. От чего-то другого.

— Я книгу не купила, — сказала она. Совсем тихо. Будто это было важно. — Ту. Про космос. Я её в руках держала. А потом... — Она замолчала. Посмотрела на руки. Пустые. — Я её выронила. Когда всё началось. Она упала. А я даже не посмотрела, куда.

Она подняла глаза. И в них было что-то такое, от чего у Артёма сжалось горло. Не страх. Стыд. Как будто она виновата. В том, что выронила книгу. В том, что испугалась. В том, что сломалась.

— Я не то говорю, — сказала она. — Я знаю. Просто...

Она не закончила. Артём взял её за руку. Поднял.

— Пошли, — сказал он. — Книгу потом купим. Ту же самую. Найдём.

Она кивнула. Не поверила. Но кивнула.

Вышли через служебный коридор. Артём знал его: работал здесь грузчиком. Мимо раздевалок, мимо склада. Стены влажные. На полу лужи — и в них отражалось не то, что было в коридоре.

В лужи не смотрел. Шёл. Считал шаги.

Карантин. Три дня в палатке на стадионе.

У Артёма — ничего. У Лизы — кашель. Сначала сухой, короткий. Потом глубже, с хрипом. На третий день она не смогла встать сама.

— Ваша сестра остаётся, — сказал старший врач. — Вы свободны.

— Что с ней?

Закрыл папку.

— Не знаем. Тело перестраивается. Неправильно. Месяц. Может, два. Потом необратимо.

Её отправили в городскую.

Артём ходил каждый день. По дороге проходил мимо очереди за пайком, мимо баррикады, мимо военного с автоматом. Не останавливался.

В больнице пахло хлоркой и страхом. Лиза лежала на кровати. Худая. Бледная. Кислородная трубка в носу. Она спала. Или не спала — просто лежала с закрытыми глазами.

Он садился рядом. Брал за руку. Ждал. Иногда она открывала глаза. Смотрела мутно. Узнавала. Улыбалась.

— Ты опять здесь.

— А где мне быть?

— Найди работу.

Кашляла. Вытирала рот платком. Прятала платок под подушку.

На восьмой день он пришёл — и она не проснулась. Врач сказал: «Стало хуже. Мы делаем всё, что можем. Но...» — и не закончил.

Артём сидел у кровати. Держал её за руку. Смотрел на её лицо — бледное, спокойное. На трубку в носу. На пальцы, которые уже не казались синими.

И понял.

Он приходил каждый день. И ничего не менялось. Она таяла. Медленно. Необратимо. А он сидел рядом. Держал за руку. Смотрел.

Он не мог так больше.

Он встал. Вышел из палаты. Не оглянулся.

Собирался три дня. Рюкзак, вода, консервы, нож, налобный фонарик, верёвка. Фонарик проверил на границе — работал, но мигал.

Вечером девятого дня вышел из дома. Лизе не сказал. Не мог.

Оцепление неплотное. Обошёл с тыла, через парковку, мимо контейнеров, где пахло гнилью. Пожарный выход. Дверь приоткрыта. За ней темнота.

Шагнул.

Внутри пахло железом.

Включил фонарик. Луч дрогнул, мигнул, загорелся.

И тогда появился свет — не над головой, перед глазами. Полупрозрачный, светится изнутри.

Класс: Адаптант

Основной бонус: —

Дополнительные бонусы: —

Совместимость со средой: 0,00%

Замер. Протянул руку — пальцы прошли сквозь, как сквозь холодный воздух.

— Адаптант. И что это значит?

Система не ответила. Бонусов нет. Совместимость — ноль.

Пустышка.

Он стоял в тёмном коридоре, смотрел на светящуюся строчку и чувствовал, как затылок стягивает льдом. Не от холода. От чего-то другого. От того, что он видел эту строчку раньше. Не у себя. У Лизы. В книжном. Тогда он сказал ей — глазами сказал, — что она сломалась.

А теперь эта строчка была у него.

Он убрал руку. Постоял. Посмотрел на свои пальцы — обычные пальцы, обычная кожа. Ничего не изменилось. Но что-то было не так. Как будто внутри поселилось что-то чужое. И оно молчало. Ждало.

— Адаптант, — сказал он ещё раз. — Адаптация. Значит, я должен приспосабливаться?

Он подумал о Лизе. О том, как она приспосабливалась к болезни. Как её тело менялось. Как оно перестраивалось — неправильно, но перестраивалось. И о том, что она не хотела этого. Что она боролась. Что она плакала, когда думала, что он не видит.

А он — должен приспосабливаться. Это его класс. Его сила. Его проклятие.

— Ладно, — сказал он. — Ладно.

И пошёл вперёд.

Шёл час. Может, два.

Коридор тянулся. Магазины по бокам — закрыты. Витрины мутные. За ними — тени. Медленные. Тяжёлые. Не люди. Что-то другое.

В торговом центре пахло жареной курицей и мокрым бетоном.

Он потряс головой. Показалось.

Телефон завибрировал. Сообщение: «Тут такая книга! Про космос. Ты бы обалдел».

Он улыбнулся и начал печатать ответ.

А потом у него заложило уши.

Артём поднял голову.

И тогда из дверей «Галактики» хлынули люди.

Внутри пахло железом. Свежим, как из пореза.

Взбежал через две ступени. Наверху темно: свет из окон не доходил до стен, его что-то съедало.

— Лиза!

Голос упал в тишину. Не вернулся эхом. Исчез, как камень в глубокой воде.

Двери открыты. Внутри темно, как в колодце. И в темноте что-то шевелилось. Не двигалось — дышало.

Присел. Колени хрустнули. Коснулся плеча — холодная. Не как кожа. Как мрамор.

— Лиза. Это я.

Посмотрел в пустоту над ней. Пылинки в косом свете. Ничего.

— Там ничего нет.

— Я не сумасшедшая. — И вот тут прорезалось живое: злость, обида. Её. — Я вижу.

— Хорошо. Оно есть. Пошли.

— Куда?

— Отсюда.

Не двинулась. Смотрела — та самая детская борьба, верить или нет.

— Ты мне врёшь. Ты думаешь, я сломалась.

Выдохнул через нос. Воздух — тяжёлый, с привкусом железа.

— Я думаю, что если мы останемся тут ещё пять минут, сломаюсь и я. И вытаскивать будут двоих. Пошли.

Она вдруг всхлипнула. Не от страха. От чего-то другого.

— Я не то говорю, — сказала она. — Я знаю. Просто...

Она не закончила. Артём взял её за руку. Поднял.

— Пошли, — сказал он. — Книгу потом купим. Ту же самую. Найдём.

Она кивнула. Не поверила. Но кивнула.

В лужи не смотрел. Шёл. Считал шаги.

Карантин. Три дня в палатке на стадионе.

— Ваша сестра остаётся, — сказал старший врач. — Вы свободны.

— Что с ней?

Закрыл папку.

— Не знаем. Тело перестраивается. Неправильно. Месяц. Может, два. Потом необратимо.

Её отправили в городскую.

Он садился рядом. Брал за руку. Ждал. Иногда она открывала глаза. Смотрела мутно. Узнавала. Улыбалась.

— Ты опять здесь.

— А где мне быть?

— Найди работу.

Кашляла. Вытирала рот платком. Прятала платок под подушку.

И понял.

Он не мог так больше.

Он встал. Вышел из палаты. Не оглянулся.

Вечером девятого дня вышел из дома. Лизе не сказал. Не мог.

Шагнул.

Внутри пахло железом.

Включил фонарик. Луч дрогнул, мигнул, загорелся.

И тогда появился свет — не над головой, перед глазами. Полупрозрачный, светится изнутри.

Класс: Адаптант

Основной бонус: —

Дополнительные бонусы: —

Совместимость со средой: 0,00%

Замер. Протянул руку — пальцы прошли сквозь, как сквозь холодный воздух.

— Адаптант. И что это значит?

Система не ответила. Бонусов нет. Совместимость — ноль.

Пустышка.

А теперь эта строчка была у него.

— Адаптант, — сказал он ещё раз. — Адаптация. Значит, я должен приспосабливаться?

А он — должен приспосабливаться. Это его класс. Его сила. Его проклятие.

— Ладно, — сказал он. — Ладно.

И пошёл вперёд.

Шёл час. Может, два.

Глава 2. Спуск

Пол пружинил. С каждым шагом — сильнее. Как будто под бетоном была не земля, а что-то мягкое. Живое.

Артём остановился. Посмотрел на стены.

Мох. Бледный. С синеватым отливом. Он пульсировал. Медленно. В такт с чем-то глубоким. Поднимался и опадал. Как грудная клетка спящего.

Потолок был ниже, чем должен был быть. И темнее. Свет из окон — тех самых, через которые они с Лизой выходили в первый день — не доходил до стен. Вяз в воздухе.

Артём пошёл дальше.

Двери вели не туда. Лестница — не на тот этаж. Он поднялся на второй — попал в коридор, которого не было. Спустился — попал в другой. Тоже не тот.

Он не заметил, когда начал спускаться.

Просто ступени пошли вниз. Пол стал мягче. Воздух — гуще. Холоднее. Запах — другой. Сладковатый. Гнилостный. Как будто что-то умерло здесь давно. И осталось.

И уши заложило снова.

Как в самолёте. Как тогда, в торговом центре. Давление росло. Медленно. Неотвратимо. Артём сглотнул. Не помогло. Сглотнул ещё раз. В ушах звенело. Голова кружилась. Как будто он опускался на дно моря. И не мог всплыть.

Он остановился на середине лестницы. Прижался спиной к стене. Постоял. Подождал, пока пройдёт.

Не прошло.

Он пошёл дальше.

На последней ступени — оступился.

Не споткнулся — ступень ухнула вниз, как будто под ней не было опоры. Артём потерял равновесие. Руки взмахнули в воздухе. Он упал на колени, схватился за перила. Перила были тёплыми. Живыми. Дёрнулись под пальцами.

И он закричал.

Не от боли. От страха. Как ребёнок. Высоко. Срываясь. Он кричал и не мог остановиться, и это было хуже всего — потому что он слышал свой голос и понимал, как он звучит.

Потом замолчал.

Ступени замерли. Перила успокоились. Он стоял на коленях в темноте и чувствовал, как горит лицо. Стыд. Такой же, как у Лизы в книжном. Когда она выронила книгу.

Он поднялся. Отряхнул колени. Пошёл дальше.

---

Это был не торговый центр.

Длинный зал. Потолок высокий. Колонны — толстые, покрытые мхом. Свет — не багровый, как наверху. Зеленоватый. Холодный. От него ныла кожа.

Артём понял: он зашёл слишком глубоко. Глубже, чем нужно. Глубже, чем безопасно.

Он хотел повернуть назад. Но ноги не слушались. Как будто что-то тянуло вперёд.

---

В центре зала стоял постамент. Каменный. Треснувший. На нём — что-то. Маленькое. Тёмное. Блестящее.

Артём подошёл.

Предмет был не больше кулака. Гладкий. Тёмный. Как обсидиан. Но не обсидиан. Тёплый. Он чувствовал тепло даже на расстоянии.

Он протянул руку.

И тогда понял: тепло шло не от предмета. От постамента. От пола. От стен. Как будто всё вокруг хотело, чтобы он его взял. Как будто его тянуло. Не руками. Внутри. Под рёбрами.

Он одёрнул руку. Как от огня.

Табличка мигнула. Появилась перед глазами — но не полностью. Как будто Система пыталась что-то показать, но не могла.

Объект: [не определено]

Класс: [не определено]

Свойства: [не определено]

— Не определено, — сказал он вслух. — Отлично.

Система показывала его. Значит, он был важен. Но что — не говорила. Молчала.

Артём протянул руку снова.

И тогда — услышал.

Дыхание.

Не своё. Чужое. Мокрое. С хрипом и бульканьем.

И запах. Не гниль. Стерильность. И озон. Как от аппарата ИВЛ.

Он замер. Рука осталась в воздухе.

Оно стояло в двух метрах. Большое. Низкое. Слишком много ног. Слишком мало шерсти. Жёлтый глаз — один, второй затянулся плёнкой — смотрел на него.

Оно не бросилось. Смотрело. Изучало.

Глава 3. Холодильник

Артём не стал ждать.

Он развернулся и побежал.

Не потому что был трусом. Потому что знал: если оно бросится первым — он не успеет. А если он побежит первым — у него будет фора. Полсекунды. Может, секунда.

За спиной — топот. Тяжёлый. Быстрый. Ближе, чем хотелось.

Оно погналось.

Артём бежал по залу. Мимо колонн. Мимо постамента. К выходу. К лестнице. Вверх. Ступени прогибались под ногами. Тварь — за ним. Не отставала. Не отходила. Преследовала.

Он понял: она не страж. Не охраняет предмет. Она охотится. И он — добыча.

---

Коридор изогнулся. Пол ушёл из-под ног — ступени вниз, крутые, скользкие. Артём покатился. Бетон содрал кожу с локтей. Куртка треснула по шву. В плече что-то хрустнуло — и сразу горячо.

Внизу — коридор. Длинный. Двери по бокам. Артём рванул первую — заперта. Вторую — заперта. Третью — подалась. Ввалился. Захлопнул. Прижался.

Темно. Холодно. Пахнет машинным маслом и морозом.

Промышленный холодильник.

Снаружи — скрежет. Когти. Медленно, вдумчиво. Прошлись по двери, попробовали на прочность. Потом — тишина.

Артём стоял, вжавшись в стену, и слушал тишину.

Тишина была хуже скрежета.

Оно не ушло. Оно ждало. Здесь. За дверью.

---

Первый час был самым тяжёлым.

Холод пробрался под куртку быстро. Сначала — пальцы. Потом — ладони. Потом — предплечья, будто кто-то лил в рукава ледяную воду.

Артём начал двигаться. Приседания. Отжимания от пола. Ходьба по камере — три шага туда, три обратно. Холодильник был маленький. Шесть шагов в длину. Четыре в ширину. Он выучил его наизусть за первый час.

Он растирал руки. Дышал в кулаки. Совал их под мышки. Бил себя по плечам. Прыгал на месте, пока не закружилась голова.

Не помогало.

Оно скреблось у двери. Потом стихло. Потом снова. Он считал скрежет. Раз. Пауза. Два. Пауза. Три. Оно было методичным. Как метроном.

Пальцы перестали болеть. Он посмотрел на них — ногти синие. Кожа на подушечках побелела. Он подул на них. Не помогло.

Ко второму часу он перестал чувствовать ступни.

К третьему — начал дрожать. Не от холода. От чего-то другого. От того, что тело сдавалось.

Он сел. Прислонился к стене. Закрыл глаза. И стал ждать.

Не спасения. Не выхода. Он ждал, когда холод убьёт его. Или когда оно уйдёт. Или когда случится что-то ещё. Что угодно.

---

Ночь была долгой.

Он не спал. Слушал. Скрежет. Пауза. Дыхание. Скрежет. Дыхание. Оно сидело прямо у двери. Он слышал, как оно дышит. Медленно. В такт.

Он думал о Лизе. О том, что она сейчас в палате. Одна. С трубкой в носу. И кашляет. И прячет платок под подушку. И ждёт его.

Он подумал: «Если я выживу — я вернусь. И скажу ей правду. Всю. Даже про это».

Он подумал: «Если я выживу».

И закрыл глаза.

---

К утру он понял две вещи.

Первая: выйти нельзя. Не потому что дверь заперта — потому что оно там.

Вторая: холод больше не убивал. Тело привыкало. Медленно. Неохотно.

Он посмотрел на руки. Ногти синие. Кожа на подушечках — как пергамент. Но боли не было. Не потому что согрелся. Потому что перестал чувствовать.

Свет мигнул.

Адаптация 1: «Холод»

Эффект: сопротивление холоду +5%.

Цена: замедление метаболизма. Потеря тактильной чувствительности в конечностях.

Он смотрел на неё. Пять процентов. Он всё равно умрёт здесь. Просто чуть медленнее.

Но через полчаса пальцы перестали чувствовать.

Не согрелись. Перестали. Он ткнул себя в ладонь. Кожа на подушечке побелела, стала туго натянутой, а ноготь начал мутнеть, превращаясь в матовую, восковую пластину. Нервные окончания просто отключили от сети.

И это было страшнее огня.

Он встал. Подошёл к двери. Приложил ухо к стыку.

Тишина. Потом — дыхание. Ровное, мокрое, с присвистом. Прямо за дверью.

Оно не уходило.

---

Он просидел там до рассвета.

К утру понял третье.

Оно боялось холода.

Подходило к двери, скреблось — и отшатывалось. Раз за разом. Не пыталось выбить. Просто проверяло.

Артём смотрел на свою руку. На побелевшие фаланги.

Пять процентов. Он всё равно здесь сдохнет. От голода. От жажды.

Или — нет. Если холода будет больше.

Он мог остаться. Просто сидеть. Ждать. Пока холод не убьёт его. Или пока оно не уйдёт. Или пока не случится что-то ещё.

Но он не хотел ждать.

Он хотел выйти.

Он поднялся. Подошёл к двери. Положил ладонь на металл — не чувствуя ни холода, ни гладкости.

И тогда он понял: если оно вломится само — оно просто убьёт его. А если он откроет сам — у него будет полсекунды, пока тварь перестраивается под смену давления и температуры. Полсекунды на удар. На бег. На что угодно.

Полсекунды — это много. Если знать, куда бить.

Он нашарил в углу ржавую арматуру — короткую, тяжёлую, с зазубриной на конце. Взял. Руки не слушались — пальцы деревянные.

Поднялся. Ноги дрожали.

Глаз в щели следил. Не моргал.

— Ладно, — сказал Артём. Голос сел, сорвался в хрип. — Ладно.

Он взялся за край двери. Потянул на себя, помогая тому, кто рвал её снаружи.

Щель стала шире. Глаз моргнул, отстраняясь. Дыхание — мокрое, хриплое, пахнущее стерильностью и озоном — стало громче.

Глаз моргнул ещё раз. И в этом моргании Артём увидел: из раскрытой пасти не шёл пар.

На морозе. Из живого. Не шёл пар.

Артём шагнул в коридор.

Тишина.

Оно стояло в двух метрах. Большое. Низкое. Слишком много ног. Слишком мало шерсти. Жёлтый глаз — теперь один, второй затянулся плёнкой — смотрел на него.

Оно стояло. Дышало. Ждало.

Артём поднял арматуру. Рука дрожала. Пальцы не слушались — он держал её двумя руками, как бейсбольную биту.

Оно отступило. На шаг.

Артём шагнул вперёд.

Оно отступило ещё. На два.

И тогда он понял: оно боится. Не арматуры. Не его. Холода. Того, что было в нём.

Оно пятилось. Медленно. Тяжело. Уходило — в темноту коридора, подальше от него.

Артём опустил арматуру.

Он не убил его. Он напугал его.

---

Оно исчезло в темноте. Но не ушло. Он слышал его дыхание — где-то там, между ним и выходом.

Артём посмотрел наверх. Коридор вёл к свету. К улице. К Лизе.

Он не мог вернуться в холодильник. Дверь сломана. Холод ушёл. И он не мог ждать — голод уже грыз изнутри, жажда царапала горло.

Он мог только идти.

Артём сжал арматуру. Шагнул вперёд. Потом ещё.

Оно ждало в темноте. Дышало. Смотрело.

Он шёл к нему.

Оно шагнуло навстречу. И Артём увидел: кожа на его морде натянута. Как перчатка. И под ней что-то двигается. Что-то, что не должно двигаться.

Он снова поднял арматуру. Шагнул. И ударил.

---

Не замахиваясь, от бедра, как гвоздодёром. Арматура пошла вниз. Он видел, как она идёт. Видел, куда попадает.

И промахнулся.

Тварь не замирала. Не перестраивалась. Она просто сдвинулась — текуче, как вода в стакане, — и зазубрина чиркнула по металлу двери, высекла короткую, злую искру.

А потом лапа достала его.

Не когти. Лапа. Тяжёлая, как мешок с мокрым песком. Ударила в грудь, под рёбра, и Артём услышал, как внутри что-то хрустнуло. Не сломалось — именно хрустнуло, как сухарь, на который наступили мокрым сапогом.

Его отбросило назад. В холодильник. Спиной о полку, затылком о металл. В глазах вспыхнуло белое, горячее.

Тварь шагнула следом.

Медленно. Тяжело. В холоде она двигалась иначе — каждое движение с усилием, будто шла против течения густой, маслянистой воды.

Артём отполз. Арматура осталась где-то на полу — он не видел где. В темноте, в этом высоком, звенящем гуле в ушах.

Тварь сделала ещё шаг. Наклонила голову. Жёлтый глаз — теперь два, второй открылся, — смотрел на него. Оценивающе. Скучающе.

И тогда Артём понял: она не торопится. Ей не нужно. Он в закрытой камере, без оружия, с треснувшими рёбрами. Она может позволить себе действовать не спеша.

Он нашарил рукой что-то на полу. Трубу. Тонкую, ржавую, покрытую колючим инеем. Схватил. Пальцы почти не чувствовали — мозг просто додумывал фактуру металла.

Тварь шагнула.

Он ударил. На этот раз попал — труба вошла в морду, прямо в жёлтый глаз. Глаз лопнул. Брызнуло чем-то тёмным, густым, почти горячим. Тварь взвыла. Не зарычала — взвыла, высоко, как сирена. И от этого воя у Артёма заложило уши. Мир стал ватным. Звуки пропали — не совсем, но стали глухими, далёкими, как сквозь подушку. Он не слышал своего дыхания. Только звон. Тонкий. Давящий.

Она отшатнулась. Затрясла головой. Второй глаз — целый — завертелся в орбите, ища.

Артём вскочил. Рёбра отозвались болью, острой, раскалённой. Он ударил ещё раз — по второму глазу. Мимо. Тварь дёрнулась, и труба прошла по касательной, сдирая кожу со шкуры.

А потом она рванула вперёд.

Страшно. Лапа достала его плечо — и ткань куртки просто исчезла. Кожа под ней — тоже. Горячо, мокро, и Артём почувствовал, как рука перестала слушаться. Она повисла плетью, но боли не было — только отвратительное, тянущее ощущение оголённых проводов.

Он упал. Покатился. Ударился о стену холодильника — о дальнюю стену, где мороз забирался под кожу.

Тварь бросилась за ним.

И остановилась.

На границе холода. Там, где начинался иней на бетоне. Стояла, смотрела единственным глазом. Дышала — мокро, хрипло, с присвистом. И не шла.

Артём лежал на спине. Рука не работала. Рёбра горели. Кровь из плеча текла на пол, и пол не принимал её — она стояла лужицей, густая, тёмная, парящая в стуже.

Он смотрел на тварь. Тварь смотрела на него.

И тогда он понял: она боится. Не его. Холода. По-настоящему. Не «избегает» — боится.

Он засмеялся. Хрипло, с кровью на зубах. Звук вышел рваным — и далёким, как будто смеялся кто-то другой. Он не слышал себя.

Тварь дёрнулась. Шагнула — и снова остановилась. Иней на её лапах рос. Медленно, но рос, оплетая шерсть.

Артём подтолкнул себя спиной по стене. Встал — на одну ногу, на плечо, на что получилось. Голова кружилась. По краям зрения накатывала чернота.

Он посмотрел на её единственный глаз. На лапы, покрытые белой коркой.

— Ну, — сказал он. И не услышал своего голоса. Только почувствовал, как шевелятся губы. — Давай.

И шагнул в холод. К ней.

Тварь попятилась.

Он шагнул ещё. Она — ещё.

Она побежала. Назад, к двери. Но дверь была закрыта — он сам её захлопнул, когда ввалился. Тварь ударилась о металл, заскребла. Инеем покрылись спина, бока, шея. Она стала серой. Скульптурой.

Артём подошёл. Поднял трубу — той рукой, которая ещё работала.

И ударил.

Первый раз — по голове. Тварь дёрнулась. Второй — по шее. Захрипела. Третий — снова по черепу. Четвёртый. Пятый.

Он бил. Молча. Не кричал. Только бил. И слышал — глухо, далеко — как труба входит в кость.

Он не помнил, как оказался на полу. Помнил только, что бил.

Он бил, пока труба не согнулась подковой. Пока руки не перестали слушаться совсем. Пока перед глазами не стало красно-белым от вспышек.

А потом тварь посмотрела на него.

Единственный глаз — жёлтый, с вертикальным зрачком — нашёл его. Долго. Не мигая. Как будто спрашивал. Или прощался. Или просто смотрел.

И закрылся.

Тварь лежала на полу. Серо-синяя от инея. Не двигалась.

Артём сел рядом. Прямо в растекающуюся лужу её крови. Прислонился к двери. Посмотрел на неё.

И почувствовал.

Не облегчение. Не радость. Что-то другое. Тёплое. Густое. Как будто внутри, под рёбрами, что-то повернулось и встало в паз. Щёлкнуло.

Ему понравилось.

Он смотрел на мёртвую тварь и чувствовал, как в груди разливается это тёплое, неправильное, хорошее чувство. Как будто он сделал что-то, что должен был сделать давным-давно. Как будто так и надо.

Он сидел. Смотрел на труп. Дышал.

Прошла минута. Может, две.

И тогда — понял.

Не «ой, я стал злым». Не «ой, я убил». А хуже: «я не знаю, кто я. Я не знаю, что это было. Я не знаю, почему мне понравилось».

Он испугался. Не твари. Не холода. Себя.

Свет мигнул. Не синим — багровым.

[ОБНОВЛЕНИЕ ПРОГРАММЫ]

Субъект проявил агрессию. Статус: Хищник.

Достижение: «Первая кровь».

Обнаружен биологический концентрат.

Награда: «Ядро хищника».

Артём посмотрел на предмет. Небольшой. Тёмный. Живой.

Он протянул руку. Взял.

Ядро было тёплым. Живым. Оно билось в ладони, как второе сердце, но с другим ритмом. И от этого стало хуже. Неприятно. Будто он взял в руки чужую опухоль.

Он сунул его в карман. Ткань оттянуло вниз. Карман стал тяжёлым, горячим.

И тогда пришла боль.

Не сразу. Как будто тело сначала решило, что он выжил, — и только потом разрешило себе почувствовать. Плечо вспыхнуло белым. Рёбра отозвались так, что он согнулся пополам. Кровь из разорванной руки пошла сильнее — горячая, густая, и с каждым толчком сердца её становилось больше.

Артём зажал плечо ладонью. Ткань под пальцами была мокрой. Он чувствовал, как между ними — между пальцами и раной — что-то пульсирует. Медленно. Тяжело.

Критическое повреждение мягких тканей. Кровопотеря: 18%.

Адаптация: «Режущий урон I»

Эффект: сопротивление режущему урону +3%. Ускорение регенерации +5%.

Цена: повышение потребности в калориях. Истощение мышечной ткани.

Статус: активно.

Кровь остановилась. Не сама — её остановили. Края раны стянулись, будто кто-то грубо, наспех зашил их изнутри гнилыми нитками. Кожа натянулась. Стала тугой, блестящей, чужой.

И тогда он почувствовал голод.

Не обычный. Не «поесть бы». Внутренний. Как будто тело сожгло что-то важное — и теперь требовало оплаты. Живот свело. Руки затряслись. В глазах потемнело. Тело забрало воду и коллаген оттуда, чтобы зашить плечо.

Он сел на пол. Прислонился к двери. Сжал ядро в кармане — не думая, просто чтобы держаться за что-то.

Ядро было тёплым. Живым. И от него пахло — стерильностью. Озоном. Больницей.

Артём закрыл глаза.

---

Он вспомнил о предмете, когда боль немного отпустила.

Постамент. Зал с колоннами. Тёмный, тёплый, гладкий. Который тянул его изнутри.

Он пришёл за ним. А ушёл ни с чем. Только с ядром.

Он поднялся. Ноги дрожали. Он держался за стену.

Он должен вернуться. Забрать. Это же то, зачем он шёл.

Он сделал шаг к лестнице. Потом ещё.

И остановился.

Коридор был не тот. Он помнил его. Другой. Прямой. А теперь — изогнутый. Стены сдвинулись. Мох пульсировал быстрее.

Он пошёл вперёд. Наугад.

Лестница исчезла. На её месте — ровная стена с мхом.

Он потерял дорогу.

Постамент остался где-то там. Внизу. За стенами, которые сдвинулись. За коридорами, которые изменились. Предмет был там. Ждал.

А он не мог его найти.

Артём стоял в коридоре. Смотрел на стену. И чувствовал, как ядро в кармане — тяжёлое. Тёплое. Живое.

---

Выход он нашёл не сразу.

Он шёл наугад. Держался за стену — левым, рабочим плечом.

Он вывалился через служебный шлюз. Не к парковке — к задворкам соседнего торгового центра.

Улица пахла гарью и талой грязью. Обычный февраль. Артём сделал шаг, поскользнулся на чёрной ледяной кляксе и упал на колени. Его вырвало желчью. На сером снегу осталось тёмное пятно, медленно чернеющее по краям от холода.

В ушах всё ещё звенело.

Он встал. Пошёл.

Он стоял на улице. Один. С ядром в кармане. И с кровью на руках.

Глава 4. Ядро

Город стал другим.

Очередь. Баррикада. Люди, которые смотрели в никуда.

У бывшего гастронома стоял стол из досок. За столом — мужик в телогрейке. Перед ним — термос и стопка одноразовых стаканчиков. Табличка от руки: «Кипяток. Кружка — пять». Рядом — второй, с ящиком. «Куплю ядра. Дорого».

Артём остановился. Посмотрел на ящик.

— Ты оттуда, — сказал мужик. Не спросил. Утверждал. — Пахнешь ими.

Артём не ответил.

— Ядра есть?

— Нет.

— А будет — приходи. Хорошо куплю. — Пауза. — Кипяток будешь?

Артём посмотрел на термос. На стаканчики.

— Буду.

Мужик налил. Протянул. Артём взял. Обжёг пальцы — те, что ещё чувствовали. Выпил. Кипяток обжёг горло. Хорошо.

Он поставил стаканчик на стол. Кивнул. Пошёл дальше.

---

В больнице пахло хлоркой, лекарствами и густым, липким страхом.

Артём шёл по коридору, не чувствуя ног. Медсестра у стойки скользнула по нему взглядом — грязный, в порванной куртке, с висящей, заледеневшей багровым рукавом рукой — и ничего не сказала. Просто кивнула в сторону палаты Лизы.

Лиза лежала на кровати. Худая. Бледная, как наволочка. Кислородная трубка в носу казалась чужеродным отростком.

Он сел рядом. Взял её за руку — левой, целой.

Она открыла глаза. Смотрела долго, фокусируясь.

— Ты... — Голос хриплый. — Ты где был?

— Искал.

— Что?

— Лекарство.

Она усмехнулась. Слабо. Но по-настоящему.

— Три ночи, — сказала она. — Я слушала дверь. Каждый раз, когда кто-то шёл по коридору, я думала — это ты. А это был не ты. Ни разу.

— Лиза...

— Я не знала, что думать. — Голос сорвался. — Что ты там? Что с тобой? Я даже похоронить тебя не смогла бы. Мне бы даже не сказали, где яма.

Она замолчала. Смотрела в темноту за стеклом.

Потом вдруг сказала — совсем другим голосом, тихим, будничным:

— Я твои наушники не отдам. Те самые. Проводные. — Пауза. — Я их в тумбочку спрятала. Думала, ты вернёшься — и будешь искать. А ты не вернулся. И я их слушала. Всю неделю. Твои дурацкие записи. — Она сглотнула. — Там был тот альбом, который ты в девятом классе слушал. Помнишь? Ты ещё говорил, что он «про жизнь». А я говорила, что он про сопли.

Она замолчала. Долго.

— Я не то говорю, — сказала она потом, глуше. — Я знаю, что не то. Просто...

Она не закончила.

И вдруг — совсем тихо, почти шёпотом:

— Я боюсь, что ты вернёшься, а я тебя не узнаю. Что ты будешь стоять здесь, и это будешь ты, но не ты. И я буду смотреть и думать: «Где мой брат? Что вы с ним сделали?» — Она сглотнула. — И я не смогу тебе это сказать. Потому что ты и так стараешься. А я буду ждать того, кого уже нет.

Артём молчал.

— Я знаю, что ты был там, — сказала она. — Я чувствую. Ты пахнешь ими.

Он не спросил, кто такие «они». Побоялся ответа.

— Ты пахнешь железом и холодом, — сказала она. — Как будто ты оттуда что-то принёс. И оно не отмывается.

— Я не хотел, чтобы ты ждала.

— А я и не ждала. — Она повернулась. В глазах — злость, сухая и острая, и это было лучше любой пустоты. — Я боялась. Это разное.

Он молчал. Она смотрела на него долго. Изучающе. Как тогда, в темноте.

— Ты изменился, — сказала она. — Не «стал злым». Просто... тебя будто меньше. Как будто ты часть себя оставил там, в холодильнике.

— Да, — сказал он.

— Верни.

— Не могу.

Она выдохнула. И вдруг обмякла, будто из неё вынули тот единственный стержень, на котором всё держалось.

— Ладно, — сказала она. — Ладно. Тогда просто... сядь ближе. Ты ледяной.

Он сел ближе. Она положила голову ему на плечо — тяжело, как мешок с песком, держать её сама уже не могла.

— Ты пойдёшь ещё, — сказала она. Не спросила. Констатировала.

— Да.

— Я так и думала. — Пауза. — Только пообещай мне одну вещь. Не «не умирай». Это бесполезно, ты всё равно полезешь.

— Что тогда?

— Возвращайся тем же. Насколько сможешь. — Она закрыла глаза. — Я не знаю, что ты там делаешь. Не рассказывай. Мне не нужны детали. Просто возвращайся тем же Артёмом, который бесился, когда я крала его наушники.

Он кивнул. Прижал её голову к своему плечу крепче.

---

Она уснула через десять минут.

Артём сидел. Не двигался. Смотрел на её лицо — бледное, спокойное во сне. На трубку в носу. На пальцы, которые уже не казались синими.

В кармане лежало ядро. Тёмное. Тёплое. Живое.

Он знал, что должен его выбросить. Оно неправильное. Оно оттуда. Оно не может быть ничем хорошим.

Он вытащил ядро. Посмотрел на него. И положил на тумбочку. Рядом с кроватью Лизы.

Не потому что оно связано с ней. А потому что он не мог его держать. Сейчас.

Ядро лежало на белой поверхности. Тёмное. Неподвижное.

Артём смотрел на него.

Он не мог его выбросить. Не потому что оно нужно для лекарства. Не потому что оно может помочь.

А потому что оно было живым. Как тварь в холодильнике. Как всё, что умирало у него на глазах. И он не мог убить ещё одно.

Он взял ядро с тумбочки. Сжал в кулаке. Крепко. До боли в костяшках.

И соврал — молча, себе. Как всегда.

---

Он посмотрел на свою руку. На плечо. На шрам от когтей — уже затянувшийся, но всё ещё розовый. Кожа там была тугой. Блестящей. Чужой.

Он поднял ядро. Приложил к шраму.

Ядро дёрнулось. Резко. Как будто ударило изнутри.

Артём замер. Прислушался.

Тишина. Потом — снова. Дёрнулось. И ещё раз. Как будто тянуло. Не наружу. Внутрь.

Он нажал. Сильнее.

Ядро вошло в кожу. Медленно. Сопротивляясь. Как будто не хотело. Как будто проверяло — пустят или нет. И когда пустило — впилось.

Боль была острой. Горячей. Как будто в руку влили расплавленный металл.

Он закричал. Сжал зубы. Рука дёрнулась — но ядро уже было внутри. Оно пульсировало под кожей, в такт с сердцем.

Свет мигнул.

Ядро хищника: ассимиляция.

Интеграция: 12%.

Эффект: сопротивление холоду +10%. Ускорение регенерации +5%. Чутьё суперхищника (пассивно).

Цена: постепенная замена тканей. Связь с носителем.

Статус: интеграция продолжается.

Он смотрел на руку. Кожа над ядром натянулась. Стала тугой. Блестящей. И под ней — пульсировало. Медленно. Ровно.

Он поднял руку. Сжал кулак. Разжал.

Чувствовал — что-то изменилось. Не сильно. Но изменилось.

Ядро внутри было тёплым. Живым. И от него пахло — стерильностью. Озоном. Больницей.

Он посмотрел на Лизу. Она спала. Тихо. Ровно.

Он знал, куда идти. Знал, что искать. Оставалось одно — стать достаточно сильным, чтобы взять.

Он вышел. Не оглянулся. Боялся, что если оглянется — останется.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге