Адам и Ева

Глава 1

Алексей ШЕЛЕГОВ

АДАМ и ЕВА

И. О. ЛЮБВИ

Петербургский прозаик Алексей Шелегов пишет о любви. Как учили нас классики, «писать должно либо о том, что ты знаешь очень хорошо, либо о том, чего не знает никто». К какому же типу относится тема любви? Рискну предположить (да что там, ответственно заявляю!), что сразу к обоим. А это значит, выбранная Алексеем тема столь благодатна (и благодарна), что попросту не даёт ему промахнуться. Каждый из нас знает, что такое любовь, ибо «что-то такое» испытал, и ничего не знает о ней, ведь любой любовный опыт, любая «сумма любви» — есть нечто ей противоположное и её отрицающее. В любви мы все ученики волшебника…

Но позвольте, можете возразить вы. Разве не сказано уже всё о любви — столь многое, что как-то даже неприлично? Как будто так. Только ведь если сказано всё, значит, не сказано ничего. Многострадальную любовь так долго, так упорно перебрасывали друг другу тысячи философов, теологов, психологов, писателей, учёных, что когда она, как горячая (или скорее остывшая) картошка, свалилась в руки Алексея Шелегова, то менее всего походила на то, что заслуживает названия любви. Её следовало поднять, обогреть, накормить. Что Алексей и сделал. А она отблагодарила вдохновением.

Писатель не пишет, а записывает — за кем же? Писатель не описывает, а проживает жизнь — чью же? Своих героев? Это верно только отчасти. В рассказах Алексея Шелегова, кроме авторского голоса и бедолаг-героев, всегда присутствует нечто третье. Главное. Любовь, предположите вы? Да, но не как таковая. Подобно индийским богам, любовь, чтобы воплотиться и стать зримой, всякий раз принимает новые формы; и эти формы, порой столь далёкие от любви, столь чуждые ей, — куда как вернее ведут к цели. Где-то это музыка, где-то память, где-то ревность, а где-то и смерть. Да-да, крепка как смерть любовь — это надо понимать буквально.

Таким образом, Алексей Шелегов пишет не только и не столько о любви, сколько о нас с вами. О том, что понуждает нас радоваться, страдать, грустить, искать и жить вместе, мучать друг друга, расставаться и помнить. Короче, жить. Смог бы жить человек без любви или сразу покончил бы коллективным самоубийством — ответ на этот вопрос излишен. Любовь и в форме ненависти — любовь. Сила любви столь велика, что заставит исполнять свои обязанности даже ничего не подозревающие перчатку и шарик, как в одноимённом остроумном рассказе Алексея. Любовь часто сравнивают с солнцем, но порой забывают, что Солнце в миллион раз больше Земли со всеми её обитателями. Так кто мы перед нею?

И всё же люди. С тем самым первым слогом на «лю-». Неслучайно ведь. Люди у Алексея Шелегова самые разные. От Марины Цветаевой до предателя-полицая. От советских офицеров до молодых рокеров. От старорежимных дворян до наших современников. Такой внушительный для небольшого сборника разброс можно было бы объяснить прихотливыми путями любви. Но вернее сказать: и нет никакого разброса. В каждом любящем человеке всё присутствует одновременно: и поэзия, и предательство, и сила, и слабость, и грубость, и нежность, и эмпатия, и бесчувственность, и жадные слова, и молчание. Все мы — исполняющие обязанности любви. И да не будет нам придумано ничего лучше.

Но по Сеньке ли шапка? Где это видано — вынести обычному человеку эдакий груз (напомню о Солнце)? А писателю — справиться с астрономическими величинами? Алексей Шелегов выбирает единственно верный путь. Он наводит на солнце закопчённую пластинку иронии. Он прячет в усах (у него ведь есть усы? Если нет, срочно отрастить!) улыбку. Нет, его ирония не принижает любовь, не надевает на неё шутовской колпак; нет, его ирония не высмеивает персонажей рассказов, не делает из них коробочек и ноздревых. Она лишь снижает масштаб до человеческих размеров, а градус — до уровня, который не повредит даже женщинам и детям. И вот герои Шелегова уже «не чужие на этой Земле. Под звёздным небом. Везде».

Но мы ещё не выяснили главного — при каких условиях возможна любовь? Как найти её? Есть ли ответ на этот вопрос в рассказах Алексея Шелегова? Да практически в каждом. Чтобы искать любовь, заметить её, оставаться с ней, успевать за ней, — нужно, в сущности, только одно — отдавать. Чем-то жертвовать, в чём-то уступать, от чего-то отказываться — иногда от какой-то мелочи, иногда и от самой жизни. А от любви? Бывает, что ради любви приходится от неё отрекаться. И это тоже любовь, как ни парадоксально. Таков смысл дара: только отдавая, способен принять. Как в дзэнском коане про полную чашку чая.

Именно таковы рассказы Алексея Шелегова — короткие, как дзэнские истории. Так что и этому предисловию надлежит закорачиваться. Ведь тайны любви всё равно не ухватишь — она открыта сердцам, не глазам. Протопчет петербургский писатель Алексей Шелегов своими рассказами о любви дорожку к сердцу читателя — того не знает никто. А глядишь, и протопчет. Что тогда делать будешь, читатель? То-то же.

Валерий Шлыков

АСЯ

Вставать нужно было рано затемно, чтобы уйти как можно дальше вверх по реке и первой увидеть и рассмотреть проплывающих.

«Вон Нюрка из соседнего переулка выхватила себе — любо-дорого посмотреть — красавец! Но, наверное, бабник. А Авдотье не повезло — ей достался маленький, злой, да еще грязнуля и пьяница. Такого не вылавливать, а притопить надо было. Вот и получается, что нужно пройти как можно выше по реке, чтобы первой всех рассмотреть и успеть выбрать, но и затягивать с выбором опасно: проплывающие мужики кончались так же внезапно, как и появлялись. Появлялись неизвестно откуда, может из соседней деревни, а может, вообще — с того света. Да и вытащить надо суметь: лучше всего багром — зацепил за шиворот и тащи! Но это если он близко возле берега проплывает, а если далеко, — верёвку нужно бросать, но верёвкой ненадёжно — он может схватиться, а может и нет, хитрые попадаются: тоже смотрят — выбирают!» Ася торопилась. И вдруг услышала далеко впереди:

— Плывут!

Она стремглав бросилась с тропинки к реке. «Ага, вон показались! Одного уже тащат на берег! Что они их с вечера стерегут, что ли? Вот ведьмы! Я же вышла раньше всех, это точно! Ну да ладно, это потом. Вот они — приближаются. Далеко от берега плывут, багром не возьмёшь. Надо верёвку бросать. Этот старый, этот рябой, может, этот?»

— Эй, чернявый, лови! — звонко крикнула Ася и бросила верёвку.

— Кто? Я? — чернявый начал озираться, ища глазами кто кричит, шлёпая руками по воде, пытаясь поймать верёвку, и, определив источник звука, стал цепко всматриваться в Асины черты.

«Кажись, ухватился, — почувствовав сопротивление, подумала Ася, — а лёгонький-то какой! На вид почти мальчишка». Ася быстро перебирала руками, не переставая рассматривать лицо незнакомца. Он тоже не отводил глаз.

— Асенька, доченька, а я, как всегда, опоздала. Кузьму не с кем было оставить – вся деревня, словно, вымерла. Тащишь кого? Пособить?

Незнакомец вдруг изменился в лице, словно узнал кого-то, или что-то понял, и выпустил свой конец верёвки.

— Ну мама!

Ася от неожиданности шлёпнулась на мокрый песок, а незнакомца понесло дальше.

— Ох…

* * *

Звонок не прорезал — вспорол это зачинавшееся утро. Одеяло, кажется, подлетело до самого потолка.

— Мама вернулась! — мгновенно проснувшись, прошипела Ася.

— И что теперь? Куда? Будильник-то что? — шептал я, мгновенно натянув брюки, а трусы просто сунув в карман. В замке загрохотал ключ.

— В окно! — скомандовала она.

Я скользнул взглядом по циферблату: проспали! И испарился. Послышался голос её мамы. Ася подала мне в окно носки и кеды:

— Подожди меня. Я выйду.

Было раннее воскресное утро. Асина мама вернулась с дачи. Почему ж не сработал будильник? Я присел на лавочку, обулся. Хорошо, что первый этаж. Через открытое окно слышен был чем-то раздражённый голос Асиной мамы, хлопнул холодильник, лязгнула крышка кастрюли, но о чём шла речь, было не разобрать. Я решил, что опрометчиво будет вот так сидеть на скамейке перед самыми окнами квартиры, и ретировался за угол. И вовремя: голова Асиной мамы высунулась в окно и минуту подозрительно перетряхивала двор.

«Что ни говори, а чутьё на такие вещи у меня есть», — порадовался я. — Интересно, она догадывается, подозревает, знает?» Я, как кот, избежавший расправы, теперь спокойно приводил размётанные утренним взрывом мысли в порядок. «Почему же не зазвенел будильник?»

Вышла Ася. Я подался ей навстречу.

— Ну как?

— Она хочет с тобой поговорить.

— Она?! О чём?! Ты ей призналась?

— Да и так всё понятно — от мамы разве что утаишь, — говорила Ася, плавно выводя меня из укрытия на середину двора.

— Что-то совсем не хочется…

— Да это ж просто разговор. И я буду рядом.

— Знаешь, давай в другой раз. Я позвоню.

— Вечером? Ладно. Нехорошо так расставаться. Давай я тебя провожу до остановки, а то домой сейчас как-то не очень хочется, — поёжилась Ася.

— Ну, давай.

И мы, взявшись за руки, побрели к остановке.

А Асина мама сидела перед раскрытым окном, глядя нам вслед, и чему-то тихонько покачивала головой.

Первый раз за всё время я не позвонил вечером. Ася, потерянная, то слонялась по квартире, то сидела у раскрытого окна. Мама раздражённо покрикивала на неё, пытаясь втянуть в хлопоты домашнего хозяйства. Потом перестала, видимо решив, что бесполезно. Когда сумерки почти полностью вычеркнули двор, Ася, оттолкнувшись от подоконника, опустилась в кровать. «А завтра он позвонит?» — пульсировало в голове проваливающейся в сон.

* * *

Солнце уже припекало. Мужики кончились. Ася, как обычно, поотстав, одна возвращалась домой. Дорога шла вдоль реки. Впереди шли и гомонили бабы. Многие похвалялись своим уловом. Через одну шли уже в обнимку. «Ну и что? Уж лучше так, чем как у Авдотьи.» Чернявый всё не шёл из головы. «Я ж не страхолюдина какая? Почему же он выпустил верёвку?»

– Ох!

А текущая рядом река беспристрастно перебирала свои воды.

МИНДАЛИНЫ

— Миндалины, едрит?! Не знаю я такой болезни у охфицера Красной Армии! Не признаю! Увечье какое, рана или понос на крайний случай! Но не миндалины! Детский сад какой-то, а не часть! — кипятился замполит Безрукавников, пытаясь расхаживать, как в своём просторном кабинете, на крохотной кухоньке своего подчинённого, прапорщика Хромова.

— Да не кипятитесь вы, товарищ майор, шкафчики посшибаете! — умоляющим тоном сипел Хромов.

— Наливай! — опустился на жалобно пискнувший табурет Безрукавников.

Хромов налил.

— Огонь! — скомандовал майор, поднося стакан ко рту.

Хромов поморщился. Заведовавший клубом прапорщик не любил гнать лошадей, особенно выпивая, но, сделав над собой усилие, разгладил складки на лице и залпом выполнил приказ. Хромов нервничал. Виной нервозности была жена. Глаз скользнул по циферблату — ещё есть в запасе часа три. А потом надо будет как-то выпроваживать замполита, а то Люся не посмотрит на его майорскую звезду — вытурит «халдея» в два счёта, а Хромову потом выслушивай сначала от жены про то, что превратил квартиру в притон и Витька, уже почти постоянно, живёт у бабушки, а после от неопохмелившегося замполита, что «где это видано, чтоб в доме у охфицера, пускай даже прапорщика, баба верхово́дила!». — Что не с руки второму человеку в части выслушивать от, пускай и красивой, женщины оскорбления и угрозы. Люся, жена «культурного прапорщика», как его окрестил замполит, работала не в части, а в городке, откуда и была родом, поэтому появлялась дома поздно. «Может у матери заночует?» — гадал Хромов.

А виной нервозности майора был неумолимо приближающийся юбилей части. Шутка ли — 70 лет! Ожидалось всё начальство округа, а возможно, кто-нибудь и из самого министерства. Пить в кабинете, как это было заведено раньше, стало опасно — комбат лютовал по любому поводу, и замполит с Хромовым жались теперь или на хромовской кухоньке или в гараже у Безрукавникова.

— Миндалины, как и аппендицит, если не вырезали в детстве — в любой момент могут обостриться, даже в старости, – как можно более спокойно растолковывал замполиту прапорщик.

— Выпишут к смотру, как пить дать. Не дрейфь, Пал Егорыч, прорвёмся! — наполнял Хромов граненики.

— Ишь ты, стратех! Прарвёцца он! Вот ты и понесёшь знамя части перед всеми шишкарями, если Мотина не выпишут! Да и как понесёшь! Полетишь! И ножку у меня тянуть будешь, как кремлёвский курсант, и подбородок задирать выше звёзд!

— Да что вы, Пал Егорыч, не губите! Куда мне, валенку, супротив столичных-то. Ладно, порассуждать насчёт баб или там на какую культурную тему — могу. Но вместо Мотина?! Я и танцевать-то толком не умею. А тут почище танцев будет! Фигурное катание! Он у нас тут один такой — звезда! — чуть ли не благоговейно закончил Хромов, обтирая кухонной прихваткой лоб.

Мотин и правда был из столицы. Статный красавец, он категорически вываливался из всей остальной серо-артиллерийской начинки части. Столичная выправка, безукоризненная «строевая» сделали своё дело и определили его место в части. После окончания училища, Мотина направили на должность, о которой смели мечтать только самые опытные и заслуженные льстецы. Его назначили адъютантом командующего московским военным округом. Правда потом вышла история, то ли с женой командующего, то ли с его дочкой, а может, и оклеветали бедного мальчика, только угодил он после этого не в худшую, правда, часть, но уж о-очень далеко от столицы. Высокомерия в нём не было, с офицерами он держался просто и дружественно. В долг давал, не пьянствовал, хоть и не отказывался, если его приглашали, но норму свою знал. В такого не влюбиться генеральской жене или дочери было просто невозможно. Понятно, что на всех смотрах и парадах он был центральной фигурой в строю — знаменосцем. Единственное, что всех повергало в недоумение, — это его жена Варя. Она работала в библиотеке, умница и рукодельница, ничего худого о ней сказать было нельзя, но уж больно она была толстая и некрасивая. Понятное дело, никто из офицеров не допытывался у Мотина, отчего ж он, столичный красавец, выбрал в жёны уродину. Но всеобщее недоумение по этому поводу только нарастало.

— Варька вы́ходит, Пал Егорыч. Досрочно в строй введёт! — уверял замполита Хромов. — Она ж каждый божий день к нему в госпиталь мотается. Бульончики всякие возит. Как с дорогой куклой возится. Любит.

— Да уж, такой жены во всём округе не сыскать. Прям как за каменной стеной наш Мотин. Только вот кабы не такая толстая да лицо поприятнее…

— А что, некоторые офицеры очень даже с понятием относятся к выбору лейтенанта. Такую бабу не страшно оставлять в части, когда на учения выезжаешь. Не соблазнится никто. Даже солдатики носы воротят, я сам слышал, а уж этим волю дай! И лично я не женился бы на дурнушке, — неожиданно оборвал Хромов и с удовольствием посмотрел на снимок супруги Людмилы, воткнутый между стёкол буфета. Люся была красавицей.

Замполит хмуро посмотрел на карточку:

— Ну и сколько раз тебя навестила жена, когда ты после Нового года угодил в госпиталь?

— А ни разу. Вы ж знаете, Пал Егорыч, как она относится к моей «слабости».

— «Слабости»? Верно, слабак ты, Витя, по этой части. – И Безрукавников щёлкнул пальцами по стеклу стакана. — Бросать тебе пить, дурень, надо. Того глядишь, и жизнь наладится. А то неровён час попрут тебя со службы. Тогда уж точно сбежит от тебя Люська.

Безрукавников, выпивая, сделал паузу, а после продолжил:

— Кто на отчётно-выборном собрании партактива допустил на сцену курицу? А потом четырнадцать минут гонялся за ней по залу? Откуда она только взялась? Ты, часом, не держишь в клубе подпольный курятник? А лехтору из академии на трибуну поставили графин из твоей каптёрки, пока ты в наряде был, а в нём что было?

— Что?

— Что?! А ты бы у этого самого говоруна и спросил, когда он в апогее своего лехторского полёта хлобыстнул «водицы» из того графина. Видать, в глотке пересохло, горло-то он промочил, конешно, только, вот беда, дыхание у него перехватило, да так, что лехцию пришлось свернуть к едреней фене!

Хромов потупился. Помолчали. Безрукавников рассматривал Люсину фотографию.

— Ты думаешь, она у матери ночует, когда в городе остаётся? — неожиданно спросил Безрукавников.

— А у кого же? — озадаченно насторожился прапорщик.

— Вот я бы и проверил у кого! А то к бабам с такой мордой, как у Люськи, мужики пачками льнут!

После этой фразы Хромова, и без того разгорячённого выпивкой, бросило в жар. «А ведь и правда…»

Замполит подумал и о своей супруге – Наденьке. Она и сейчас сохранила остатки былой красоты. На поддержание её и наряды уходила приличная часть его майорского оклада. Детей у них не было. А сколько раз навестила бы в госпитале его она — Наденька? Раз, два, четыре? Сколько? За её бесконечными хлопотами по обновлению гардероба, мебели и интерьера квартиры нашла бы она время навещать его? И как часто? Тогда, в молодости, отдавал ли он себе отчёт, что такую красивую девушку должны были осаждать тучи поклонников и не его ли ладно пригнанная форма решила её выбор в его пользу?

— Ладно, Витя. Пойду я. А то Надежда Осипна щас часть на уши подымет, меня разыскивая. А мне шуму не надо. Мобильники ж ещё не придумали.

— К-какие, ик, м-мобильники, ик? Куда ж вы товарищ м-м…ик, полтора часа у нас ещё…

— Какие ещё «полтора часа»?

Майор насадил на лысину фуражку.

— А я бы съездил и проверил, — как будто самому себе сказал он и вышел из квартиры.

Глава 2

MEMENTO MORI

Жарко. Туманно вырисовывающаяся перспектива лета вдруг стала реальностью. Наиболее отчаянные и поспешные сразу влезли в майки и шорты, осмотрительные — вешали на согнутую в локте руку снятые плащи и подозрительно вглядывались в небо.

По асфальту рядом с остановкой деловито бродили голуби. От внезапно навалившейся жары мутило. В глазах семенили чёрные мушки, а от центра расходились такие уже знакомые белёсые круги. Семён Сергеевич хлопнул себя по карману: «Так и есть: — забыл таблетки! Может, пронесёт, неохота возвращаться. В институте вроде бы была запасная упаковка. В прошлый раз пронесло. Где же эта чёртова маршрутка?!» Самочувствие резко ухудшалось. Голова закружилась, пелена, как облако, заслонила обзор, и Семён Сергеевич, будучи не в силах больше удерживать своё грузное тело на ногах, рухнул как сноп. «А асфальт уже тёплый», — ощутил он через ткань брюк. «Костюм почти что новый, и надо же было — в самую пылищу». Он ещё чувствовал, как по волосам пробежал ветерок, как ему под голову кто-то подкладывал его же портфель, расстёгивал воротник рубашки, тыкал холодным горлышком пузырька в нос нашатырь. «А народ-то у нас ничего!» — искренне порадовался он. Женский голос вызывал скорую.

— «Вот и все? Отмучился?»

Сначала стройной вереницей пронеслись мысли о дочери: «Кто о ней позаботится? Она, несмотря на свои тридцать пять, у меня сущий ребёнок». Об осиротевшей кафедре: «Достанется так просто, без боя, разгильдяю Степанову». И нелепые мысли (хотя такие ли уж нелепые?) о близкой встрече с покойной женой. Потом стройные нити размышлений стали путаться, пошли какими-то обрывками. «Что-то больно колет в лопатку…» Наверное, тот камешек, который Семён Сергеевич хотел поддеть носком ботинка, да не успел. «Хлеб подорожал… Хотя при чём тут хлеб? Не до хлеба, цен и подорожаний. Не хлебом единым… Хлебом можно кормить птиц… Птицы… Птицы — это…»

Кто-то догадался нащупать в его кармане мобильник, пролистнуть записную книжку и, найдя абонента «Дочка», нажать вызов. «Это хорошо, это правильно. Дом недалеко, Тамара, может быть, и успеет. Попрощаемся...»

Прибыла неотложка. Лёжа с закрытыми глазами, Семён Сергеевич всё же видел всех и вся, но как бы со стороны, точнее, сверху и со стороны. Спешащих прохожих, вскользь бросающих на него взгляды: брезгливые, любопытные, сострадающие… Влюблённых, совершенно не обращающих на него внимания… Голубей. Теперь они его не боялись и подходили совсем близко. Солнце. Вот оно, прямо перед ним — ослепительный оранжевый шар. Рассмотрел врачей — молодёжь! Эти его не вытащат. Чего же он хотел? В выходной день дежурят или молодые, или нерадивые. «Эх! Где же Тамара? Поторопилась бы, а то не успеет… А, вот и она бежит, на ходу размазывая слёзы. Ну зачем? Сразу носик покраснел. Ну, тихо, тихо... Вот и свиделись…»

И только какая-то неопрятная бабка нарушала вдруг охватившее Семёна Сергеевича чувство гармонии и единения со всем миром. Та, любопытно выглядывая из-за плеч окружившей лежавшего на асфальте старика немногочисленной толпы, не останавливаясь плющила ногой пивные банки, предварительно вынутые из урны, что была рядом с остановкой, и складывала их в грязный пакет. Но странное дело: под скрежет пивных жестянок душе было легче обрывать ниточки, связывающие её с телом. Хруст жести словно перерезал их.

«Спасибо, милая! И тебе уж немного осталось. Догоняй!» — мысленно благодарил её Семён Сергеевич.

Ветерок всё трепал и трепал его красиво вьющиеся седины.

«Жизнь продолжается!» — мелькнуло в угасающем сознании Семёна Сергеевича, перед тем как полностью погрузиться во мрак.

АДАМ И ЕВА

— Пан Адам! Дорогой пан Адам! Позвольте пригласить вас ко мне в ресторацию на кружечку пива! А если изъявите желание, то и покрепче найдётся — шнапс, зубровка, медовина! — стоя в открытых дверях заведения, обмахиваясь мокрым полотенцем от жары и мух, зазывал корчмарь Станислав местного врача пана Адама Зборовского.

— Да нет, спасибо! Кружка доброго пива — самое то! — улыбаясь, отвечал светловолосый Адам, покупая свежую газету, а после направляясь в приветливо распахнутые двери корчмы, которую, вставив витринные стёкла, пан Станислав теперь настойчиво называл на новый манер — ресторацией.

В ресторации в этот час никого не было. Адам сел за стойку, Станислав налил ему пива, стараясь, чтобы пены было поменьше.

— Люблю я с вами побеседовать, пан Адам! Умные люди редко попадаются в наше время. Вовек не забуду, что вы посоветовали мне купить стекло для витрин именно в прошлом году, ибо в этом оно подорожало в полтора раза. Подумать только, и откуда вы могли это знать?

— Ничего удивительного, пан Станислав. Просто я иногда читаю газеты — вот и всё, — лукаво заулыбался Адам, пошуршав свежим бюллетенем.

— Я тоже читаю! Так что же, вельможный пан, разве там так и было написано, что стекло в будущем году подорожает?

— Конечно, нет, иначе бы всё в этой жизни было просто.

— Как же вы узнали, пан Адам?

— Это несложно, пан Станислав. В газете было написано, что Врольский стекольный завод выставляется на продажу. Первым претендентом на покупку выступил немецкий «Цейс». Должен заметить, что немцы в последние годы проявляют большой интерес к тому, что может им пригодиться в военном производстве и однозначно не станут терпеть убытки, выровняют нашу цену со своей — немецкой.

— Ах, вот оно что! Да-а! Вам бы, пан Адам в муниципалитете сидеть, да на самой высокой должности, а не лечить там всякие скарлатины! Да что муниципалитет, поднимай выше — в правительстве!

— Ну, не будем торопиться, пан Станислав! Муниципалитет никуда от нас не денется, а скарлатины тоже кто-то должен лечить.

— Да, да, — задумчиво произнёс корчмарь и посмотрел в свежевымытые стёкла заведения.

Сквозь большие теперь витрины ресторации были видны проходящие мимо неё по тротуару горожане. Промелькнула фигура знакомой женщины. Пан Станислав обрадовался, поскольку это дало повод перевести разговор в привычное для него русло.

— Вон, смотрите, пан Адам, пани Бржета! Разоделась-то как! Знаете, с кем она сейчас крутит? С заместителем управляющего городской канцелярией! А знаете, с кем она была до этого? Нет? С держателем лучшего в городе галантерейного магазина паном Грошиком!

— Несчастная женщина. С тех пор как убили Младека, она словно ослепла и потому к себе и своему будущему безразлична. Плывёт по течению, куда вынесет, — сочувственно сказал врач.

— Э, нет! Не скажите, пан Адам! Пани Бржета отнюдь не лишена фантазии и кокетства. Это я вам говорю! — И Станислав подмигнул Адаму. — Видите ли, пан Адам, женщина женщине рознь. Есть прохладные, как ключ, а есть горячие, как вулкан. Есть безразличные, а есть заинтересованные. Женщин великое множество, и все они, как новая книга: бывают серьёзные, бывают весёлые, бывает, попадаются так себе. В нашем маленьком городке ничего не происходит, люди скучают, и от скуки заводят романы: и незамужние, и тем более — замужние! Вроде бы непристойность, грех, однако именно он и вносит разнообразие в повседневность, расцвечивает будни. Вот вам пример. Работает у меня пани Анна. Так поначалу она была безразлична к тому, что я с ней вытворяю в постели, а после вошла во вкус и теперь сама стала проявлять недюжинный интерес к происходящему. Вы, пан Адам, много путешествовали, наверное, многое повидали, учились в столице. Вокруг вас, должно быть, увивалось много разных женщин? Вам какие больше по нраву? Худенькие или пышненькие? Сколько их у вас было? Наверное, и актриски попадались? — У корчмаря глазки заблестели и стали маслеными.

— Ну же, пан Адам, не скромничайте! Вы же моё любопытство, надеюсь, как мужчина понимаете? И удовлетворите его?

— Откровенно говоря, боюсь, что нет, пан Станислав, — слегка смутившись, усмехнулся Адам.

— Как же так?! — забеспокоился корчмарь.

— Нечего мне рассказывать, дорогой мой ресторатор, нечего, — развёл руками доктор.

— Неужели вы хотите сказать, что такой видный мужчина, как вы, пан Адам, не знали в своей жизни других женщин, кроме пани Евы?

— Да, уважаемый пан Станислав. Вы попали в самую точку! Мне сразу попалась «нужная книга». Я бы даже сказал — ситуация, как при сотворении мира. В наличии один мужчина, одна женщина — и согрешить не с кем. У нас даже имена совпадают с прародителями всего человечества, — заулыбался врач.

— Такой видный человек, учился в столице и не познал других женщин? Упустить такой шанс! Быть этого не может! Не верю, пан Адам, уж простите меня, старого распутника, — не верю!

— Сначала учёба не давала времени на развлечения, затем работа, а потом я встретил Еву. И всё. Мир других женщин для меня кончился, практически не начавшись, — объяснил Адам.

— Да-а! — замотал головой поражённый корчмарь. Он задумчиво посмотрел на снующих мимо его витрин горожан: напомаженных кавалеров, расфуфыренных девиц, чопорных дамочек. Всё это кричало, вопило, выпячивалось, чтобы нравиться, нравиться, нравиться! И вдруг ему подумалось, что всё это — женское кокетство, предупредительность ухажёров, вздохи, обронённые платочки, сплетни, интрижки, грехопадение всего города — нет, даже всего мира! — не стоит того, что нашёл пан Адам, в общем-то не очень разыскивая.

Ева была дочерью почтмейстера — когда-то весёлая хохотушка, а теперь сдержанная, очень красивая и умная женщина, мать двоих прелестных крошек. Корчмарь раздосадовался, сам не зная на что, так и не припомнив за Евой ни одной, даже самой безобидной, интрижки. «Они ждали, а течение жизни несло их друг к другу, — подумал Станислав, — если бы моя Камилла не ушла из жизни так рано, глядишь, и мы были бы счастливы не меньше, чем доктор с супругой. А так...» Он недовольно смахнул полотенцем крошки со стойки и больше не смотрел в глаза Адаму.

— Не желаете ли, пан Адам, ещё чего-нибудь?

— Нет, Станислав, благодарю! — Адам задумчиво смотрел прямо перед собой, видимо тоже что-то припоминая.

— Ну, раз так, всего доброго! Подходит время обеда, и у меня есть ещё дела на кухне, — не очень любезно закончил разговор корчмарь.

Адам отодвинул недопитое пиво, понимающе улыбнулся Станиславу на прощание и, насвистывая арию Риголетто, направился к выходу.

Как только он вышел из заведения раздосадованный корчмарь плюнул на стойку, затем протёр её краем полотенца, не снимая его с шеи, и неистово заорал:

— Анна, прибери посуду!

А после добавил вполголоса:

— Свистун медикаментозный.

Потом достал откуда-то снизу початую бутылку французского коньяка, зубами вытащил пробку и налил себе полфужера. Залпом его выпил, торопливо обтёр краешком висящего на шее полотенца губы и буркнул в сторону гремящей посудой помощницы:

— Подмени меня на зале, что-то нездоровится мне, пойду наверх, вздремну часок.

И, швырнув полотенце под ноги Анне, неторопливо стал подниматься по старой скрипучей лестнице.

СУДЬБА

Вечер не обещал быть выдающимся. В небольшой спальне Сергей Евсеич, уже лёжа в постели, просматривал бумаги перед завтрашним докладом, свободной рукой поглаживая толстенное одеяло, изредка поглядывая на Аннет. Весенний ветерок трепал распущенные занавески. Лучи заходящего солнца царапали виниловые обои. Казалось, что звучала какая-то еле уловимая мелодия. До оголтелого стрекотания будильника было ещё целых восемь часов. Ощущение благостного тепла и уюта охватило Сергея Евсеича уже почти полностью. Он как-то незаметно полюбил такие тихие, домашние вечера.

Анна Сергеевна мирно занималась вечерним туалетом, сидя перед зеркалом, разложив на малюсеньком столике полтора десятка всяких баночек.

— Ну что, готов к завтрашнему разгрому, пупсик? — буднично, без интереса спросила Анна Сергеевна супруга.

— Ну почему же к разгрому? Мы ещё повоюем! И не называй меня так! Ты же знаешь, я не люблю! — нарочито бодро отвечал не молодой уже пупсик, игриво поглядывая на супругу. Тонкая ночная рубашка точно повторяла выдающиеся формы её тела, слегка возбуждая Сергея Евсеича. Он убрал бумаги, снял очки и начал пристально разглядывать жену.

— Надо, чтобы ты поговорил с Вениамином, — ни с того ни с сего поменяла вдруг тему супруга. Сергей Евсеич кашлянул, и игривый огонёк в его глазах потух.

— А чего с ним разговаривать? Выпороть надо, — настороженно предложил супруг.

— Пороть — поздно! Надо его куда-то направить, пристроить. Ты вообще спрашивал, кем он хочет быть?

— Да думал ли он вообще об этом? В голове у него только компьютер и клубы, — мысленно забегая вперёд, Сергей Евсеич настороженно прислушивался к интонации жены — не пахнет ли очередным скандалом?

— Вот и поговорил бы с ребёнком, выяснил, подсказал.

— Ты думаешь, я не говорил? Вообще-то, всё равно, чем он займётся после школы, лишь бы чем-то занялся, жизнь сама расставит всё по местам рано или поздно, — не замечая того, Сергей Евсеич допустил непростительный промах.

— Как это — тебе всё равно?! — удивилась Анна Сергеевна.

Чувствовалось, что что-то назревает и казавшийся удачным вечер начинал уже балансировать на какой-то невидимой грани, рискуя свалиться в омут нервотрёпки.

— Я и не говорил, что мне всё равно! Я высказал мысль, что жизнь многогранна и если мальчик не определился с будущей профессией, то пусть идёт хоть в дворники да подумает, вкусив этих хлебов, кем ему быть, — допустил второй промах уже почти оправдывающийся Сергей Евсеич.

— В дворники?! — Анна Сергеевна выронила зеркальце и изменилась в лице. Чувствовалось, что от гнева она задыхается. — Этому не бывать! Что скажут соседи?! Или зря я каждый вечер с ним делала уроки, таскала по студиям и секциям?! В дворники! Серж, если тебе наплевать на судьбу сына, то мне — нет! И я сделаю всё, чтобы он поступил в институт, избежал, этой, как её… службы и стал интеллигентным человеком!

— Интересная трактовка интеллигентности! Между прочим, в девятнадцатом веке интеллигенция шла в народ, покидая города и насиженные места, чтобы учить, просвещать и облагораживать тёмное население деревень. Так что дворник — это не самое страшное, я даже знавал одного дворника-еврея, — примирительно блеял Сергей Евсеич.

— Вот и допросвещались! В семнадцатом году уже «просвещённый» народ перерезал этих интеллигентов из дворян, а остальных посадил на пароход и отправил в никуда! Евреи, кстати, тоже почти поголовно поуезжали, — уже чуть не визжала Анна Сергеевна. — Серж, ты меня не заводи, а позвони лучше Пермяковым да спроси, как они поживают!

Сергей Евсеич откинул одеяло, встал и начал нервно прохаживаться в пижаме по комнате.

— С какой стати? На последнем учёном совете Пермяков, можно сказать, возглавил клику нападавших на моё видение реорганизации института, — обиженно надул губы Сергей Евсеич.

— При чём тут реорганизация?! Пермяков каждый год возглавляет приёмную комиссию, неужели не понятно? Ты учился с ним на одном курсе, позвони и скажи, что институтские дела — одно, а дружба — совсем другое!

— Не буду, Аннет, и не проси даже! Да и какая там дружба? Было, — да сплыло.

— Тогда я сама ему позвоню!

— Не вздумай! Ты наговоришь ему много лишнего. Уж лучше я сам прощупаю почву, — побеждённо промямлил супруг.

— Вот и прекрасно! — всё ещё злясь, отрезала Анна Сергеевна.

Сергей Евсеич словно сдулся, секунду посидел на кровати с опущенной головой, но с упрямством завкафедрой снова принялся за своё:

— И всё-таки я считаю, что мы не вправе решать его судьбу. Он сам должен сделать выбор или, не делая его, чем-то заняться, сходить хоть в ту же армию, опробовать свои силы, узнать, что такое жизнь. Как мы можем принимать решения за него? — старался оставить хоть последнее слово за собой строптивый «пупсик». И допустил третью, роковую ошибку.

— Армию?!

Сергей Евсеич лёг на кровать солдатиком, вытянув руки по швам, и накрылся с головой одеялом. Он явственно услышал, как что-то хрустнуло, и весь вечер окончательно полетел к чёртовой матери!

— Я думала, мы обо всём договорились, а ты опять за своё! А если его там загоняют до смерти или покалечат? У нас единственный сын! Как ты можешь! — И Анна Сергеевна зарыдала. Это было беспроигрышным номером. И она это знала. Вдобавок женщина соскользнула со стула и плюхнулась на пушистый ковёр. «А он ничего, мягкий. Надо будет опробовать его с „пупсиком“, — подумала она и вскрикнула. Только что улёгшийся Сергей Евсеич вскочил и начал поднимать свалившуюся со стула на ковёр и бьющуюся в страшных нервных судорогах жену.

— Ну всё, ну всё, Аннет, довольно! Я позвоню, позвоню!

— Завтра же... — умирающим голосом пролепетала она.

— Да, да. Завтра же, — поспешно ответил Сергей Евсеич и как-то неловко потащил супругу к кровати. Ноги её волочились по ковру.

«Мог бы и на руках донести, козёл», — подумала Анна Сергеевна.

«Ну и тяжела же ты стала, мать! А когда-то была как пёрышко»! — в унисон подумал Сергей Евсеич.

Кое-как дотащив супругу до кровати и накрыв её, ещё вздрагивающее, тело одеялом, Сергей Евсеич вздохнул про себя: «Ну что, — и сегодня без „сладкого“?

«Не надо сразу успокаиваться, — подумала Анна Сергеевна, — а то этот старый увалень решит, что всё позади и начнёт ещё приставать. „Сладенькое“ получит, когда обо всём договориться с Пермяковым». Анна Сергеевна продолжала всхлипывать и тихонько подрагивать, дожидаясь, пока нервно ворочающийся супруг заснёт, и размышляла: «А в общем-то пупсик прав: — Вениамину не помешала бы встряска и трудности, а то он совсем уж расслабился, на всём готовом. Только где взять эти трудности? Записать его на тхэквондо? Так он сбежит. Отправить в армию? Оттуда не сбежит, но и вернётся ли живым и здоровым? Голову сломаешь! Нет, решено: — институт, потом пристроим куда-нибудь по знакомству, а дальше уже пускай сам выкручивается! „Жизнь прожить не поле перейти“! Хм. Опять я сбиваюсь на слюнявую патетику. Эх, Венька, замучил ты уже папу с мамой, балбес! И правда, чего тебе в этой жизни хочется, к чему стремишься? Сколько раз пыталась с тобой поговорить! А ты всё „не знаю да не знаю“! Этого не хочу, то не буду, это неинтересно! Вот и лопай теперь своё „не знаю“ полной ложкой! Куда впихнём тебя, там и будешь учиться!» Слушая уже мирно похрапывающего супруга, Анна Сергеевна опять было начала раздражаться, однако, поразмыслив, махнула рукой и тоже попыталась заснуть.

А в это время Венька, стоя на лестничной клетке, целовался с Полиной из 9 «А» и не знал, что судьба его уже решена.

Глава 3

ЗВАНЫЙ ОБЕД

Эластичное лезвие дворника монотонно скоблило плато лобового стекла, под корень срезая с него и со скрипом сметая капли в общее месиво дождя, сгоняемое сначала на капот, крылья и дальше – под колеса автомобиля. Справа подрагивало свечение натруженной лампочки рации, и боковым зрением я видел, как обреченно мотало на поворотах сутулый силуэт оперативника.

Не надо возгласов восхищения и похвал! Я так уверенно, ловко и стремительно веду машину, только лишь потому, что это мой район, мой участок. Я здесь каждый поворот, тупик, колдобинуи даже камешек знаю.

Едем мы по вызову. Убийство. Можно не торопиться – не пугать образцово-антикварных старушек и не обрызгивать прохожих водой из тухлых петербургских луж – все равно убиенному уже ничем не помочь, и даже если найти и наказать душегуба – покойничка не воскресить! Но привычка добросовестно исполнять свое дело берет верх – и я тороплюсь.

Приехали. Нужный дом, нужный подъезд. Оперативники, окропленные дождичком, устремились наверх. А я водила. С меня взятки гладки – я остаюсь на связи и стеречь «козелок». Из нагрудного кармана кителя я выцарапываю пачку и закуриваю. Попутно проверяю сообщения на мобиле. Юлька приглашает пообедать в ресторане. Ой, там дорого, далеко отсюда, да и когда ещё тот обед! Спасибо, я перекушу в столовке! Юлька перезванивает и обещает сюрприз: «ну, давай, милый, давай, соглашайся!» Я теряю самообладание и способность сопротивляться, слушая, как прибой, бархатные волны ее пенного голоса. Мертвого уговорит! Ой, не при покойнике будет сказано!

Юлька опоздала на полчаса.

– Не успеем мы уже обернуться, котик! – заныл я, забираясь в ее «Кайен», под завистливые взгляды сослуживцев.

– Все мы успеем, не хнычь! – тоном (не допускающим возражения) хозяйки повелела она, по-особенному страстно чмокнув меня в губы. Ого!

– А вдруг я понадоблюсь? А если чего? – занервничал я.

Юлька вместо возражений рванула с места, вдавив педаль газа в пол. Ну, что тут скажешь – моя школа! Домчались мы до ресторана «Доски» за семь минут. Я немного успокоился – если не рассусоливать, то и пообедать мы успеем, и назад меня Юлька домчит юлой.

Пискнула сигнализация. Мы с моей спутницей неспешно перебрали ногами все ступени крыльца. Воздух после дождя был нашпигован озоном, напоминая о переместившейся куда-то, но пока ещё не ушедшей грозе. Зайдя внутрь ресторана, мы вспугнули стайку молоденьких официанток с мормышками в носу. Я на ходу поправлял и застегивал форменную куртку.

В обеденном зале Юлька дернула меня за рукав и потащила в какой-то дальний его закуток. Миновав почти весь зал, мы сунулись в узкий проход с одним-единственным крохотным столиком. И… я оторопел. За ним сидела Маша. Она вскинула на меня глаза без всякого удивления, с грустью, словно выжидая чего-то. Юля неожиданно грубо подтолкнула меня к ней:

– Садись, милый!

Я присел на краешек стула рядом с женой. Юля села напротив, загородив собой узкий проход возможного отступления.

– Я передумала, Серёженька, мне здешняя кухня никогда не нравилась. Поэтому давай пообедаем в другом месте, например в «Теплых краях», «Москве» или «Тройке», и исключительно вдвоем. Ну, если ты захочешь, конечно. Или «Доски» тебе больше по душе? Я сейчас встану и пойду, а ты либо присоединишься ко мне, либо останешься здесь. Вот так. Выбирай!

Юлька хищно улыбнулась, обнажив белоснежные акульи зубы, тряхнула своей буйной шевелюрой, встала и пошла, как всегда восхищая меня длиннотами своих ног, подрагивающими, как маракасы, ягодицами, покачивая туго обтянутыми кожей брюк широкими бедрами. Дива, как на подиуме, предъявила всю свою необузданную красоту и мощь.

Я сидел, остолбенев. В этот момент меня не слушались не только ноги, но и мозг не способен был ни осознать произошедшего, ни принять какого-либо решения.

Жена развернула передо мной меню:

– Заказывать что-нибудь будешь, Сереженька?

В ответ ей за окном дико взревел четырехсотсильный движок «Кайена».

ПАДЕНИЕ

«А я говорю вам, кто разводится с женою своею, кроме вины прелюбодеяния, тот подаёт ей повод прелюбодействовать; и кто женится на разведённой, тот прелюбодействует».

(Мф, 5:31-32)

Вечер пятницы теперь уже ничем не отличался от таких же других будничных вечеров. После нехитрого ужина Родиона ждало, ставшее теперь уже привычным, занятие: кропотливое склеивание очередной пластмассовой модели. На сборку у него уходило около месяца. Он не торопился – спешить было некуда. Модели эти были уменьшенными копиями старинных мотоциклов, танков и автомобилей. В последнее время Родион тяготел именно к автомобилям. Было что-то в их крыльях, выгнутых на старинный манер, близкое самолетам. Воздушная стихия влекла его, была подобна мечте, такая же неосязаемая и облачная, покорение которой было равнозначно постижению сокровенного. Танки Родион не любил, их стихия – грязь и бездорожье – его не вдохновляла, хотя в коллекции их было несколько. Когда в магазине не находилось ничего подходящего, приходилось брать танки.

«В среднем, месяц на сборку. Эта модель – двенадцатая. Как закончу ее – исполнится ровно год, как я разведен», – подумал он, обтирая, после мытья посуды, полотенцем руки. Родион сел за стол, поправил лампу, но тут зазвонил телефон.

– Алло! Игнат, ты? Привет! – Родион сразу же узнал голос.

Игнат, был еще институтским другом Родиона. Когда-то они дружили семьями, перезванивались, чуть ли не каждый день, ездили вместе на море. Да... После развода Игната и Маши, инициатором которого был сам Игнат, что-то в их отношениях с Родионом поломалось. Новая супруга Игната была гораздо моложе его, соответственно и окружение новоиспеченного семейства несколько поменялось: друзья и подруги новой жены принадлежали уже к другому поколению, а семейство Родиона не вписывалось в круг интересов молодёжи. Тем более и в семье Родиона к тому моменту тоже назревали неприятные перемены.

– Алло, алло! Да что ж ты будешь делать? – сетовал Родька, слушая все время, замешиваемый в разных пропорциях, коктейль из шума, треска и обрывающегося голоса Игната в допотопной телефонной трубке.

После сорока пяти его жена Лидия поначалу как-то загрустила, поникла, но потом взяла себя в руки и стала жизнерадостнее и ярче, чем прежде. Родион поначалу обрадовался перемене в жене, но потом понял в чем дело. Женщина, как говорят мужики, «пошла вразнос». Удрученная своим, все более тускнеющим отражением в зеркале, ощущая за плечами дыхание догоняющей ее старости, Лидия пустилась «во все тяжкие». Никакие увещевания Родиона, мол, дотянули бы до совершеннолетия Митьки, а дальше уж можно жить самим по себе, раз уж Лидочке так неймётся, не могли поколебать железной решимости жены. И, когда Лидочка начала беззастенчиво приводить домой молодого любовника, Родион не выдержал и, собрав вещи, съехал в малюсенькую квартирку своей матери. Мама, испереживавшись за сына, через месяц померла, и Родя остался совсем один. Ну, не один, конечно, был еще Митька. Лидочка, в общем-то, не противилась их общению, хотя после того, как она женила на себе этого молодца, кой был лет на десять её младше и который теперь беззастенчиво разгуливал по квартире в тапочках предшественника, Родя старался пореже заглядывать домой и вызывал Митьку на улицу – в кино или кафе.

– Ещё раз! Плохо слышно! Мобильник? Да уронил, разбился он. О, сейчас хорошо! Так, у кого день рождения? – уже спокойно говорил в трубку Родион.

– Да у Тамарки моей, чудак-человек! Гости соберутся часам к семи, ты как раз успеешь переодеться и доехать! – весело рычал в трубку Игнат.

– Да неудобно... Мы с Тамарой твоей как-то не очень... – засомневался Родион. Он подумал, что за эти месяцы совсем одичал в опустевшей квартире и в шумной компании ему будет неуютно. Хозяева, не дай Бог, это почувствуют и им тоже станет неловко за нелюдимого гостя.

– Да ерунда, чудак-человек! Тамара, в общем-то, и ни при чём! В гостях будет Лариса, Томкина подруга – недавно развелась! Требуется кавалер, мы как раз про тебя вспомнили! Соглашайся! У неё грудь большая, как ты любишь! – перейдя на громкий шепот, уговаривал его Игнат.

– Грудь? Ты ещё помнишь? – засмеялся в ответ Родион и почувствовал облегчение, ощутив в заговорщицком шепоте старины Игната, родные и неизменные, ещё с института, нотки авантюризма.

– Ладно, ладно – приду. Не обещаю, что вовремя, но приду, – тоже перешёл на шёпот Родион.

– Давай, давай, старик, поторапливайся! Ждём! – уже прохладно, проглатывая окончания, бросил Игнат и отключился, словно кто-то неумолимо торопил его дальше, по какому-то срочном делу.

Родион ухмыльнулся, аккуратно положил телефонную трубку на рычаг и отворил дверцу шкафа.

* * *

Праздник был в самом разгаре, некоторые из гостей даже засобирались домой, когда заявился Родион. Игнат, шумно представляя, уже подвыпившей и не слушавшей никого, публике, вновь прибывшего, впихнул его за стол между худым, изрядно поднабравшимся и тяжко борящимся со сном, мужчиной и немолодой женщиной с копной обесцвеченных волос. Цветы и подарок имениннице Игнат преподнес сам, Родион только привстал и виновато улыбнулся ей. «Так даже лучше», – подумал он. Игнат избавил гостя от сбивчивых в его устах слов поздравления и необъяснимой неловкости, которую Родион испытывал, глядя на пышущую молодостью Тамарку.

Из соседней комнаты зазвучала музыка. Там танцевали. Родион покосился на соседку. «Ну, это явно не Лариса». Он окинул взглядом гостей. «Может вон та»? Родион заметил миловидную молодую женщину с пышным бюстом, которая с интересом рассматривала его. «Да. Наверное, это она». И он, сам не зная почему, чуть заметно кивнул ей. Она заулыбалась и в ответ ему чуть качнула головой. «Уф, – облегченно обрадовался Родя. – Если это она, то очень даже ничего»! И тоже улыбнулся.

Подустав от холостяцкого меню, Родион охотно поглощал все, что мог предложить праздничный стол. Очнувшийся сосед зудел ему в ухо что-то про санкции, не забывая подливать в Родькину рюмку водку.

Милую женщину, которую Родион принял за Ларису, заботливо обернул в пальто какой-то усатый мужчина с азиатскими чертами лица и, под печальный взгляд Родиона, увел. Гости расходились. Исчез долговязый зануда слева, растворилась надутая женщина с соломенными волосами справа. Родька, в хмельной задумчивости вышел покурить на балкон, а вернувшись, не обнаружил более никого, кроме хозяев и неприметной дамы, с довольно большой грудью.

– Знакомьтесь! Лариса – Родион, – подвела Родю к этой женщине Тамара.

– Очень приятно, – от неожиданности как-то деревянно скрипнул Родька.

– И мне. Очень, – просто и открыто ответила Лариса. – Давайте пить чай! Лишнее со стола уберем, а пирог будет – просто пальчики оближешь!

Лариса игриво погладила взглядом Родиона.

– Ну, чай так чай, – обескуражено промычал Родька, недовольный тем, что так и не угадал свою пассию.

Женщины быстро прибрали со стола, раскинули чашки и принялись разливать чай. Тамара ловко выхватила из рук Игната бутылку коньяка и унесла на кухню, не обращая внимания на его слабые протесты и уговоры:

– Чудак-человек, ну вы с Ларисой чайку попьете, а нам-то мужикам можно чего и покрепче. Мы с Родькой, сколько лет уже так не сиживали.

– Хватит. Будем разговаривать, – с еле уловимым призвуком металла в голосе отвечала ему Тамара и, многозначительно улыбаясь, кивала в сторону Ларисы и Родиона.

Игнат принимался недовольно ворчать, но тут же смолкал и расцветал, как только из кухни возвращалась хозяйка.

За неспешным разговором время текло незаметно. Родион и Лариса сидели напротив друг друга. Родька притерся взглядом к немного резковатым чертам Ларисы и уже находил её вполне симпатичной. Выяснилось, что она в разводе всего месяц. Год назад ее мужа повысили, перевели в столицу, дали служебное жильё. Новая жизнь закрутила его в лице непосредственной начальницы и вылилась в разрыв семейных уз. Впрочем, Ларису муж не обижал, каждый месяц слал деньги на дочь и по-своему сожалел о случившемся.

Унизительные подробности своей истории Родион опустил, сказав, что его случай более прозаичен. Он, почти сразу завёл речь о детях, что они страдают больше взрослых и психологические травмы в розовом возрасте чреваты нешуточными последствиями в будущем.

Чай допили. Пьяный Игнат, разглагольствовавший о том, что институт брака изжил себя, а семья без любви между супругами сродни склепу на кладбище, откуда выходят неполноценные дети, которые не в силах в свою очередь создать крепкую семью, когда придет время, не имея образца перед глазами – путался и сбивался. Нить мысли выпадала из его пьяных уст и он, хватая ртом воздух, мычал, пытаясь заполнить паузу, не давая никому вклиниться в свой монолог, боясь, что чужая фраза развалит его окончательно. Через минуту он продолжал, нащупав оброненную, но не факт, что ту же самую, ниточку.

– Бабы хоть под черта лягут, лишь бы у них было не хуже, чем у других, не заботясь, к чему это приведет в будущем, – но, Игнат не договорил, получив в спину сильный тычок от Тамары. Лариса стояла у окна и, отогнув занавеску, смотрела в темную прорубь двора. Родион, забеспокоившись, стал собираться домой:

– Третий час уже...

Игнат, переглянувшись с Тамарой, его прервал:

– Да переночуешь у нас, чудак-человек. Завтра выходной. Вон и Лариса остаётся. Ей тоже на другой конец города! Утром вместе и поедете!

– Оставайтесь, – негромко прошелестела, Лара.

Родион на мгновение замер, оторвавшись от стула, и на полусогнутых ногах подвесил своё тело, как и думы, в тягостном колебании. Он быстро взглянул на Игната и Тамару – лица их выражали добродушную готовность принять его на ночлег. Он метнул взгляд в Ларису. Она одними глазами повторила свою просьбу. Внутри начало разгораться древнее, почти забытое за последний год, пламя инстинкта, и Родька медленно, почти обреченно, опустился на стул.

– Вот и чудненько. Может ещё чайку? – радостно завопил Игнат.

– Да какого чайку! Людям спать пора! Пойдёмте, Родион. И ты, Лариса.

Игнат весело подмигнул Родиону, провожая его взглядом до дверей.

Тамара провела их в дальнюю комнату. Там стояла уже расстеленная двуспальная кровать.

– Вот, ребятки, обеспечить каждому отдельное койко-место не представляется возможным, так что уж как-нибудь... В тесноте да не в обиде. Чай не дети уже, – прямо как кастелянша, отчеканила Тамара. Потом пару секунд иронично поулыбалась, глядя на озадаченного Родиона, и удалилась.

– Ну, вы... ты устраивайся. А я пока схожу в ванную, – ничуть не смутившись, проворковала Лариса и тоже вышла.

Родя почесал затылок, оглядываясь. Рядом с кроватью стояла тумбочка с ночником и образком Богородицы.В комнате приютились комод с незадвинутым до конца нижним, видимо сломанным, ящиком и колченогий зеркальный столик. Дальняя, видимо не часто посещаемая, «гостевая» была сродни кладовой, куда отправлялись в ссылку надоевшие или поломанные вещи, ещё имеющие шанс вернуться в жилые комнаты, как в большую жизнь после ремонта и восстановления. Родиону подумалось: «Самое нам с Ларой место! Мы с ней тоже как кренящиеся, падающие части чего-то большего, когда-то целого и неделимого, пытаемся опереться друг на друга и обрести прежнюю устойчивость, чтобы, как и раньше, жить, двигаться вперед и производить впечатление полноценных членов этого залимитированного условностями общества».

Побродив по комнате, мужчина снова уперся в кровать.

«А, что я, в самом деле, теряю? Правильно Тамара говорит, мы не дети. Я свободен, она свободна! Да и не факт, что все произойдёт. Вернется, да и ляжет «валетом». Ну и что тогда?» – размышлял Родион, медленно стягивая с себя одежду. Хмель бродил по всему телу, раскрепощая, весь вечер зажатого галстуком и неразношенными туфлями, Родьку, прибавляя к его угловатым движениям каплю развязности. Он поплотнее задернул шторы, выключил свет, но в комнате все равно было светло от уличных фонарей и иллюминации, игриво протыкавшей цветными иглами ткань гардин.

Родька лёг, и отчаянно борясь со сном, старался изобразить на своей физиономии неподдельный интерес и ласковое участие к готовой вот-вот появиться Ларисе. Но она, выйдя из ванной, долго сушила голову, попутно о чем-то беседуя с Тамарой.

Родион почти заснул, когда вдруг почувствовал влажную ладонь Ларисы на своём плече и её холодное колено на бедре. Он медленно открыл глаза – Лариса внимательно рассматривала его лицо.

– Устал? Может, спать? – участливо спросила она.

– Н-нет, нет, – неуверенно пробормотал Родька.

– Тогда иди сюда, – ласково, но в то же время повелительно прошептала она. И каким-то неуловимым движением увлекла его к себе.

– Что же ты трусы не снял, дурачок! – почти нежно сказала она.

Лариса отрывистым движением, помогая себе ногой, случайно задела тумбочку, но сдернула с Родиона трусы и снова притянула его к себе. Лампа предательски закачалась, но, балансируя абажуром, устояла. А образок с Богородицей, упал лицом вниз на ламинированную поверхность тумбы. Впиваясь губами во все, что попадалось – шею, губы, подбородок – Лариса неутомимо подготавливала, прилаживала, настраивала Родиона, как какой-то непростой музыкальный инструмент. Единственное, о чем мог думать в тот момент Родион: «Наверное, неплохо, что Лариса закрывает глаза – ему, даже во хмелю смущавшемуся, не нужно будет смотреть в сторону. Ну, а если она представляет себе кого-нибудь другого на его месте – хоть того же бывшего мужа – так и на здоровье!»

И вот когда все уже было готово, она открыла глаза и тихо попросила:

– Только не спеши.

Родион кивнул и очень медленно вошёл в нее. Толчок, потом ещё и ещё. Лариса громко выдохнула и снова закрыла глаза. А Родиону больше ничего не оставалось, как продолжать двигаться.

Глава 4

ГРЕХ(Дача)

На дачу, на красном «паркетнике», мчалась красивая сорокалетняя женщина – главный бухгалтер одного солидного совместного предприятия. Ей бы везти с собой директора, главного инженера или, на худой конец, такого же бухгалтера, а не меня – голь перекатную, нищеброда и даже хуже – писателя.

Мы стремительно приближались к цели по хорошо асфальтированной дороге. Водительница с шикарной грудью уверенно крутила баранку и вдохновенно жала красивыми ногами на педали. Я смотрел в окно, ветерок приятно трепал мои скромные кудри. Ели, аккуратно высаженные на обочине, на одинаковом расстоянии друг от друга, периодически скрывали садящееся за горизонт солнце, свет и тень сменяли друг друга, мелькая, как кадры, и вызывали у меня иллюзию стрекота проектора и ощущение кинематографа. Я вдруг поймал себя на мысли: «в идеале, для кино машина должна быть, конечно же, спортивной».

Мы болтали о пустяках, то и дело судорожно нащупывая в паузах новую спасительную тему. Некоторая натянутость лишний раз подтверждала, что мы – люди чужие, как пазлы из разных картинок.

– Всю жизнь мечтал, чтобы меня однажды отвезла к себе на дачу очаровательная женщина на красной машине! – нарушил я затянувшееся молчание.

– Ой, Малышев, такое ещё заслужить надо, понятно тебе? Чтоб жизнь была, как в кино! – обломала меня Лариса.

Проезжая мимо продавца вяленой рыбы, торгующего на обочине дороги, она притормозила, улыбнулась ему, приветливо помахав рукой, и неожиданно обматерила. Я на это живо отреагировал:

– А вдруг он по губам прочитает?

– Это для него даже лучше, – проворковала Лариса. – Торгует, сволочь, тухлой рыбой!

– Обожаю, когда интеллигентные женщины матерятся.

– Мне можно. Я – главный бухгалтер, – весомо заметила Лариса.

– А мне?

– А тебе – нет.

– Ну вот! А почему, спрашивается, одним можно, а другим нельзя?

– Я не люблю матерящихся интеллигентных мужчин. А будешь капризничать, как в прошлый раз, – высажу тебя прямо здесь.

Капец! Может, мне в самом деле попросить её остановить авто и выйти, а то с таким забористым началом все выходные пойдут коту под хвост! Я буду чувствовать себя все эти два дня не в своей тарелке, ущемленным и не свободным! Я оглянулся. Справа – лес, и слева – лес. Но сейчас лето – волки не съедят. А что скажет Ринат? Да ничего он не скажет! Просто поймет, что Лариса у него – самый лучший и, главное, единственный друг. И с этим ему придется мириться до конца своих дней.

Дачу они возвели быстро. Еще в прошлом году не было ничего, кроме времянки и деревянного туалета. А теперь – целый дом! Со встроенным банным комплексом, с удобствами, мансардой и балконом. Стройка влетела в копеечку и подарила этой паре бремя кредитов и долговую скрепу до гробовой доски. Когда я рассматривал присланные Ринатом фотографии, то посетовал в комментариях, что теперь-то меня, бедного и даже не родственника, ни за что не позовут на такую-то дачу.

Ринат обиделся: «Да что ты такое говоришь?!» И сразу же пригласил.

В субботу я добрался электричкой до 54-го километра, а Лариса – подруга Рината – забрала меня с платформы на своей красной тачке.

– В прошлый раз во хмелю был, – хмуро отозвался я.

– А сейчас что – не пьешь? – хохотнула хозяйка машины.

– Не пью. Надоело.

– Как семья? Съезжаться не думаете? – вкрадчиво поинтересовалась Лариса.

– Нет. Всё так же. Порознь.

– А здесь нашел кого-нибудь?

– Влюбился в одну. Но она замужем.

– Это грех, – констатировала Лара.

– Да она и не догадывается, наверное, о моих чувствах, – поспешил я оправдаться перед собеседницей.

– Ну, если не догадывается, тогда можно, – разрешила Лариса.

Я отвернулся к окну, изобразив на лице крайнюю степень неудовольствия.

– А где щас нормальную бабу найдешь? Всех хороших поразобрали. Сидят они замужем, пристроенные – принцев ждут. А не прибудет принц – так и ладно, со своим благоверным, «в загсе выданном», век докоротают! Всё рассчитано, все предусмотрено, – сетовал я.

– А ты думал, что мы в одиночестве будем принцев дожидаться? А если они не придут? Ну и опять же, согласись, Малышев, – ты же не принц, – продолжала Лариса выводить меня из себя.

– Ну почему же? Разорившийся и разуверившийся.

– У-у, так это не принц, это банкрот!

– Ну, спасибо! Тогда у меня вообще никаких шансов!

– Да. Никаких, – подтвердила она.

В машине воцарилась тишина. Посидели молча, думая каждый о своем.

– Вот и мы с Ринатом три года живем не расписанные… Тоже – грех, – заговорила первой Лариса.

– А чего не распишетесь?

– А-й-м-м, – нечленораздельно промычала она.

– Понятно, – ответил я.

Автомобиль уже вкатывался на огороженную территорию садового товарищества. Мы проехали несколько перекрестков, свернули налево, и вот он – заветный участок! Лариса припарковала машину, и тень огромного дома, дотянувшись, накрыла сумраком автомобиль. Встречать нас вышел хозяин – со сдержанной радостью отвлекаемого от дел дачника. Мы обнялись.

– Как доехали? – весело спросил Ринат.

– С грехом пополам! – игриво ответила Лариса и пошла переодеваться.

Ринат помрачнел, затем хмуро и внимательно посмотрел на меня.

Я вздохнул и подумал: Господи, ну почему мы живем в мире, где все может иметь двойной смысл, подтекст, толкование, подоплеку, другую сторону медали, черное и белое, Бога и диавола! И эти смыслы множатся, накладываются один на другой, переплетаются, закручиваются, срастаются и конфликтуют. Мы порой перестаем понимать окружающих, теряясь и увязая в этих двойных смыслах. Мир периодически обновляется, выдвигая новое учение, новую концепцию, но и она со временем обрастает толкованиями и трактовками, как днище морского корабля – ракушками, и снова требует очищения. Кладбище философских концепций и воззрений растет, захламляя горизонты и подпитывая новые заблуждения. Когда же наступит определенность? И не станет ли от этого в мире ещё страшнее?!

– Ну, хозяин, показывай свою усадьбу! – пожав плечами, попытался я сменить тему.

Ринат снова погрузился в дачную рутину и хлопоты. Проводя экскурсию по участку, он повеселел и попутно подбирал брошенный инструмент, что-то подвязывал, что-то поправлял.

– Вот тут погреб. Здесь сарай. Эту времянку ты помнишь, но мы ее потом обязательно снесем, – рассказывал Ринат с прорезавшимся от волнения легким акцентом.

Вот досада, а я думал снимать у них этот утепленный сарайчик, когда захочется тишины и уединения! Но какое-то время этот домик простоит еще, я надеюсь…

– Там септик, здесь разобьем клумбы, а тут несколько грядок под зелень организуем или поставим парник. Так, ну, дальше прошу в пенаты!

Мы зашли в дом. За исключением мелких недоделок, все было готово. На первом этаже была прихожая, баня, душевая, туалет и огромная гостиная, совмещенная с кухней. В мансарде располагались спальни.

– Самое главное! Смотри! Моя мастерская! – гордо обвел руками хозяин небольшой закуток между прихожей и гостиной. Там стоял верстак со спящим на нем ноутбуком, на стене поблескивал развешанный слесарный инструмент, и над ним тянулись ряды полок с коробами. На противоположной стене на полках были расставлены модели самолетов и кораблей, собранные Ринатом.

– Ну, отлично. Мужская территория. Только отчего у тебя короба, чем выше стоят на полках, тем огромнее и тяжелее. Вот если шмякнется хоть один сверху на ноут – кирдык ноуту!

– А мы новый купим, правда, Ринат?! – вынырнула из-за его плеча Лариса.

Ринат промолчал.

– Надо иначе расставить короба: те, что покрупнее, – вниз, а легкую мелочь закинуть наверх, – невозмутимо продолжил советовать я, – а вообще, ребята, вы – молодцы! Такое дело затеяли и довели до конца! Честь вам и хвала!

Лариса все это время в упор смотрела на меня, но так и не уловила ни огонька, ни даже искры зависти в моих глазах. Мне показалось, что она была удручена этим. Странно, что некоторые считают зависть окружающих мерилом собственной успешности. По-моему, это заблуждение.

– А ты не хотел бы тоже, следуя нашему примеру, податься в дачники? – весело поддел меня Ринат.

– Нет, боже избавь! Это точно не для меня! На это способны только очень самоотверженные люди или сумасшедшие! Если бы мне досталась дача по наследству, я бы ее немедленно продал, – улыбнулся я.

Лариса, протирая полотенчиком тарелки, недобро зыркнула на меня.

– Я у вас сарайку арендую, если вдруг захочу временно заделаться дачником, – добавил я на всякий случай.

Лариса отвела от меня испытующий взгляд и занялась сервировкой стола.

После ужина мне отвели спаленку на втором этаже, и я, притомившись за день, разом отключил свои батареи.

* **

За завтраком Ринат неспешно рассказывал про казусы, случающиеся на каждой стройке: не там установленные электриком розетки, не туда подведенные сантехником трубы…

Лариса от всего этого морщилась и возмущалась:

– Почему ты мне про это раньше не рассказывал?! Их счастье, что я была не в курсе, а то я бы им показала!

Я с опаской посматривал на эту симпатичную воинственную женщину и был совершенно уверен, что при случае она кому угодно «покажет» не хуже питбуля или добермана. И удивлялся тому, как можно жить в одной «будке» с ротвейлером, зная, что если что-то пойдет не так, то риск быть загрызенным ночью очень велик.

После завтрака мы с Ринатом уселись на лужайке и начали сортировать нарезанные вчера для веников березовые ветки. Паутинка беседы плелась сама собой. Мы вспоминали годы учебы, однокашников, Игната, Вадика, наши костровые, не совсем трезвые посиделки на этом участке, когда еще дома и в помине не было.

Пока Лариса хлопотала на кухне, Ринат по секрету поведал мне, во что им обошелся этот дом. Услышав сумму, я чуть не свалился с пенька, на котором сидел:

– Господи, да на хрена вам были нужны такие хоромы?! Поскромнее что-нибудь сваять не могли?!

– Так решила Лариса. Она хочет в этом доме встречать старость. Большую часть денег внесла она.

– Хорошо. А если разбежитесь, как делить дом будете? Вы ведь даже не расписаны, –заметил я.

– Я не думал об этом. У нас пока все хорошо. Она говорит, что все это наше.

– Ладно, не бери в голову. Счастье – тоже капитал. Ненадежный, правда, и недолгий, но, тем не менее, – как мог, поддержал я друга.

Тут пришла Лариса и поменяла нам тему разговора.

* **

Вечером после всех трудов праведных – вязания веников, вскапывания грядок и покраски перил террасы – мне была обещана баня. Хозяева не заставляли меня участвовать в их хлопотах, но я не мог оставаться безучастным, хотя и тяготился нелепым дачным трудом. Как я говорил уже, баня была в само́м доме на первом этаже. В предбаннике была смонтирована душевая кабина и раздевалка. В парной свободно могли разместиться всего два человека. Новенькая дровяная печь поблескивала хромом, а камни казались игрушечными. Но, тем не менее, все было настоящее. Когда температура на столбике градусника доползла до цифры 85, мы забрались в парную. Потели, хлестали друг друга вениками, потом выходили на воздух, остывали, завернувшись в простыни, и пили ледяное пиво. Я, хоть и не большой любитель бани, был в восторге. Ринат находился в парилке безвылазно – мы же с Ларисой сменяли там друг друга.

Стоя на террасе, в простынях с запотевшими стаканами в руках мы встретились с Ларисой взглядами. Странным образом узел в ее накидке разошелся, и она упала на дощатый пол террасы. Оказавшись совершенно голой, женщина ничуть не смутилась и не сводя с меня глаз, грациозно склонившись, подняла простынку и элегантно снова в неё завернулась. Ни взгляд, ни один мускул не дрогнул во мне, не выдав ни удивления, ни восхищения, ни похоти. «Опять женские штучки – или простыня упала случайно?» Мы по-прежнему не сводили друг с друга глаз. В ее взгляде еле заметно засветилась какая-то непонятная мне враждебность. Я начал всматриваться и разглядел ее женское презрение и ненависть ко мне за то, что я бездельник, за то, что не я возвел этот дом, не я заплатил за него, не я, русский, трахаю ее русскую, а послушный, заботливый и работящий азиат, за то, что я приехал и пользуюсь абсолютно безвозмездно городским комфортом в деревенском доме, не вложив ни гроша, ни капли пота, ни грамма зависти в эту дачу, парюсь в их бане, дышу чистым воздухом пригорода и при этом чувствую себя совершенно свободным человеком.

Я понимающе улыбнулся ей и осознал, что никогда уже не приеду и не сниму у них покосившуюся времянку. Я не сниму у них даже сарай на лето оттого, что не хочу видеть каждое утро пьющую в шезлонге на террасе кофе Ларису и тот прищур, с которым она меня будет спрашивать:

– Ну что, пишешь всё…

Я прерываю нашу дуэль и отвожу взгляд. Допиваю пиво. С баней покончено. С дачей тоже. Она нависает над нами как воплощение чужого и набросок моего ещё не реализованного греха, платить за который придется уже здесь, на земле, нескончаемой ипотекой, бесконечным благоустройством участка, нервотрепкой с наемными рабочими и тихим бесконечным бешенством от так и не угаданного оттенка обоев.

Мокрая простынь летит в корзину с грязным бельем. От ужина я откажусь. Ринат отвезет меня на платформу. Завтра – понедельник.

ПРОИГРЫШ

Все потеряло ценность, смысл, будущность. Я брел по этому городу и ничего более не возбуждало во мне ни радости, ни желания, ни отклика. Сама жизнь словно умерла во мне, позволяя еще двигаться членам, глазам наблюдать путь, который я, возможно, ещё проделаю, а сердцу, заключенному в склепе грудной клетки – уже совершенно бесстрастно разгонять по телу стылую кровь.

Что обычно делает человек в моем положении? Пускает себе пулю в лоб, бросается с моста в реку, лезет в петлю? Травит себя ядом или упивается водкой до умопомрачения, до выбеленной памяти и онемевшей от ужаса совести?

Ничего этого мне не хотелось. Мысль и сознание словно впали в некую летаргию – мне претило куда-то бежать и разыскивать порох, веревку или яд. Я провожал затуманенным взором прохожих. Попадались знакомые господа и дамы. Они кивали, приподнимая шляпы, наводили лорнеты. Я, молча, скользил по ним безучастным взглядом и не мог ни узнать, ни зацепиться за их лица, ни сосредоточиться на их именах.

Ничего подобного со мной раньше не бывало. Состояние было новым, но крайне неприятным. Все это можно было бы отнести на счет невыносимой жары, стоящей в городе уже две недели, если бы не моя память – четко зафиксировавшая проигрыш.

Я приблизился к храму в центре площади. На минуту на меня снизошло просветление, я снял шляпу и осенил себя крестным знамением.

– Батюшка, Кирилла Петрович, подай копеечку на пропитание! – заверещал худой нищий с ехидным лицом.

Я узнал его. Это был бывший крепостной моего отца Прохор. Получив вольную, он одно время промышлял бурлаком, да как-то повредился и более не смог тянуть лямку, найдя себе пристанище среди таких же несчастных, как он сам.

Взгляд мой скользнул по прячущимся в тени бродягам. Вот здесь мне теперь самое место! На минуту выражение моего лица, вероятно, стало осмысленным, и я направился к своим новым товарищам. Я снял сюртук и бросил его наземь в пыль подле стены. Затем уселся на него. Рядом кинул трость – отгонять собак. Перед собой поставил шляпу и провалился в болезненную дремоту. Сквозь нее я слышал, как шептались нищие и прохожие.

– Барин-то наш Кирилла Петрович Шелапутин в пух проигрался! Говорят, что и платье на нем одетое проиграно. И что оставили ему его из жалости – чтоб голышом, значит, не шастал.

– Кому ж продулся наш соколик?

– Прокурору Крамеру! На его жену играли-с!

– Да ну! Будет врать-то!

– Как есть, говорю! Господь свидетель! Крамеровскую жену не поделили – ну и схлестнулись в «стуколку». Тот, значит, жену поставил, а Кирилла Петрович – своё имение! И продулся!

– Вот дела-то! Что творится, святые угодники!

Так и есть. Как быстро в нашем городе распространяются слухи! Полчаса не прошло – а все всё знают.

Первые дни подбегали знакомые:

– Кирилл Петрович, голубчик, ну побузили и хватит! Пойдемте-ка домой!

– Да куда ж идти, любезный – нет у меня дома!

– Да новый хозяин чай не сжалится? Может флигелёк какой отведет?

– Не надо мне его жалости! – зло скалился я.

Подошла и она. Ткань ее платья, колыхалась у меня перед лицом, загораживая всю площадь. Я же сидел, потупившись, не смея даже поднять глаз. Запах духов возбуждал лишь воспоминания. Кончик зонтика вспарывал землю возле моего ботинка.

– Так вы что ж вздумали, людоеды, на меня в карты играть?! – постояв какое-то время, нервно взвилась она, снимая перчатки.

– Надо же было как-то разрешать эту ситуацию, – только и успел ей на это пробубнить я.

После этого она с минуту хлестала меня по голове своими перчатками, иногда помогая и зонтиком. Нищие молча и благоговейно наблюдали эту чудну́ю для них картину. Я же терпеливо сносил побои – кто я теперь такой? Изрядно утомившись, она топнула ногой и заговорила снова:

– Кирилл, негоже сидеть на паперти дворянину! Ступайте домой!

– Отчего ж негоже? Я русский человек! А он, как известно, всю жизнь на паперти сидит!

– Что ж вы такое говорите? – не поняла женщина.

– Бедный на прокорм просит, а богатый во спасение загубленной стяжательством души!

– А вы-то чего сидите: вы не бедный и не богатый!

– Мне вдвойне просить надо: и во спасение души и на пропитание!

Она кинула мне в шляпу, достав из сумочки, «красненькую»¹, отвернулась и, уткнувшись в носовой платок, медленно пошла прочь. Начавшие было еще во время нашего разговора снова ныть и причитать нищие мгновенно стихли, хищно уставившись на краешек красной банкноты, торчащей из моей шляпы.

– Глядит-ко, «карась» приплыл к барину! – осклабился Прохор.

Я встал, отряхивая сюртук и разминая ноги, обратился к ним:

– Ну что, православные, Бог нынче милостив к нам – пойдемте, что ль, отобедаем!

И нищие, оставив насиженные места, шумно стуча своими палками и костылями, потащились за мной в ближайший трактир. Внутрь их, конечно, не пустили, но я распорядился и всем вынесли по миске щей и полведра водки на всех. Я с ними не пил.

Двое городовых обсуждали меня стоя в сторонке:

– С Шелапутиным что думаешь сделают? Может его в жолтый дом свезут?

– Так он же не сумасшедший!

– И как быть?

– Да пусть пока лето сидит. Пойдут дожди – может охолонится и образумится.

Через несколько дней снова пришла она. Как только появилась Серафима, нищие замолчали и все взоры обратились к нам.

– Кирилл Петрович, перестаньте позориться! Мне больно на вас смотреть! Возвращайтесь домой! Мой муж выделил вам флигель, вы там сможете жить и работать!

Я тронул кончики ее пальцев, продолжая сидеть на земле. Костюм мой несколько запылился, но в целом я еще производил впечатление этакого гуляки, спьяну затесавшегося в компанию босяков.

– Серафима Николаевна, я помню ваши руки, я все помню, ангел мой. Но вы просите невозможного. Ваш муж хотел меня наказать и это ему удалось. Забудьте меня и возвращайтесь к нему. Благослови вас Бог!

В этот раз женщина оставила двадцать пять рублей.

Нищие побросали насиженные места и сгрудились вокруг меня, радостно хохоча.

– Бог милостив, Кирилл Петрович – опять ангела тебе прислал! – восклицали они беззубыми ртами. Пуще всех старался Прохор.

– Да, братцы, не оставляет он меня своими заботами! Ну, что ж – милости просим, пойдем-ка закусим!

И толпа нищих под моим предводительством снова отправилась к ближайшему трактиру. На этот раз пиршество продолжалось два дня. Я снова не пил и всю первую ночь пролежал в чьей-то телеге, глядя в звездное небо. Я вспоминал Серафиму, думал о ней. Кажется, она жалела меня. Я же любил ее. Да что там! И сейчас люблю…

С Серафимой Николаевной Покровцевой я был немного знаком еще до отъезда за границу. Я несколько раз от нечего делать посещал кружок Кудрявцева – там ее и приметил. Забавная особа, вся такая нескладная. Помнится, она всё краснела, и не важно, о чем говорили кружковцы – о свободе полов, французской революции или об организации коммуны – она всё краснела, краснела, а потом как прыснет в платочек! Такой я ее и запомнил. Слыхал потом, что выдали ее замуж за титулярного советника Крамера совсем молоденькой девушкой. Я уж и позабыл о ней. Пятнадцать лет прошло. Да вот приехал в городок принимать имение после смерти отца и остолбенел, увидав ее на улице. Писаная красавица! Я уже ничего не мог с собой поделать, и был не в силах противостоять этому – я просто пал к ее ногам. Оказалось, что и она помнит меня. Так как-то закрутилось у нас… Но в маленьком городе все очень скоро получает огласку. Я не хотел уступать Серафиму Николаевну. И мы решили с прокурором решить вопрос по-тихому без дуэлей и скандалов. Сели за стол, раскинули карты…

Через несколько дней Серафима Николаевна снова проходила мимо. Нищие сразу смолкли и все превратились во слух, вперив в женщину внимательные взгляды.

– Вы мне, Кирилл, сердце порвали! Вы мне вырвали его! Как просить, умолять, чтобы вы послушались меня?!

– Серафима Николаевна, да поймите же, я довольно наказан. Я не вынесу, если ко всем моим несчастьям прибавится еще и унижение!

В этот день Серафима Николаевна, жена прокурора Крамера, сломав о колено зонтик, развязала ленту, сняла шляпку, положила ее наземь и устроилась у дороги в пыли рядом со мной.

¹Красненькая (карась) – 10 царских рублей.

Глава 5

ПЯТЬ ШАГОВ ЛЮБВИ

Карл у Клары украл кораллы,

а Клара у Карла украла кларнет.

Скороговорка.

Различные силы активизируются, когда происходит выброс хоть какой-нибудь энергии. И люди, являясь проводниками этих сил, пытаются стать на пути этих энергий. Внешне это выглядит так, словно все пытаются нас разлучить и поссорить. И суть данного испытания – четко увидеть мотивы окружающих и не позволить им достигнуть желаемого.

1

Период эйфории закончился. Я прячу в ладонях лицо. Этот жест нехарактерен для меня. Он нов, появился недавно и совершенно неожиданно. Появился он оттого, что при мысли о тебе меня спонтанно начинают душить слезы. Осознание невозможности быть с любимой проливается слезами бессилия. Я прикладываю ладони к лицу, чтобы скрыть слезы от окружающих. Согласитесь, вид плачущего мужчины обращает на себя внимание, странен, непривычен и жалок. Гримасу боли скрыть невозможно. Мне стыдно, я закрываю руками лицо, словно у меня болят глаза. Я почти все время плачу. Что это? Депрессия?

Любовь самый сильный наркотик и ломка после приступа эйфории – невыносима. Хочется взорвать мир, разнести в клочья свои воспаленные, изъеденные мыслями мозги и вырвать изнывающее сердце. Дальнейшая жизнь невозможна. Её надо загасить.

Послышались звуки работающего на малых оборотах двигателя и писк широких спортивных шин. Я отнимаю ладони от лица – показался красный «Мустанг». Это они. Автомобиль останавливается неподалеку от меня. Пока пассажиры находятся внутри салона, и работает мотор, я из-за пояса достаю пистолет «ТТ» и передергиваю рамку затвора. Первым вышел он. Следом ты, в незнакомой мне кофточке. При виде любимой у меня сжимается сердце. Я встаю со сваленных в углу крытой стоянки покрышек и направляю ствол в вашу сторону. Ты первой заметила меня и что-то быстро говоришь ему. Я даю твоему спутнику время обернуться и посмотреть мне в глаза. Первая пуля бьет его в плечо и отбрасывает на капот «Мустанга». Вторая впивается в шею. Ты кричишь, хватаешься за голову и садишься на корточки, прячась за автомобилем. Я быстро обхожу машины и приближаюсь сзади. Я вижу тебя обхватившей голову руками. Ты продолжаешь кричать. Пистолет пляшет в моей потной ладони. Все-таки, какая у «ТТ» неудобная рукоять, то ли дело «парабеллум»! Прости, родная, прости, моя любовь! Я стреляю, почти не глядя, несколько раз в спину, в голову – ты падаешь ничком и замолкаешь. Теперь моя очередь. Округлый жар ствола коснулся моего виска… Ведь смерть – это не обратная сторона жизни, это обратная сторона любви…

* * *

Каждое утро я еду к тебе, перелистывая как страницы читаемой книги станции метро, но, не доезжая несколько остановок до тебя, я выхожу из вагона, словно обрываются рельсы, словно в легких кончается воздух и надо всплывать на поверхность. Монотонно устроена жизнь. Я хочу приблизиться к тебе, а чувство долга уводит меня в сторону. Значит оно сильнее?

* * *

Эмилия глубоко затянулась, элегантно стряхнув с папиросы пепел, и левой рукой тронула клавиатуру печатной машинки. Буквы на тонких ножках веером на секунду выскочили из чрева устройства любопытными козявками и снова сгинули в нем. Гудок в телефонной трубке, привычно зажатой плечом, медленно преодолевал сопротивление проводов, пробиваясь к абоненту, казалось, на другом конце вселенной. В помещении было душно и пыльно. Жалюзи не спасали от беспощадного солнца, и небесная канцелярия в безоблачный день ничем не отличалась от обычной преисподней. Стеллажи, столы и подоконники в кабинете были завалены папками с документами. Многие из них были раскрыты и разложены на столах.

– Ну, где он таскается, б…! – не выдержав в сердцах матюкнулась Эмилия и разинула было рот для следующей непечатной рулады, как вдруг в трубке у нее что-то щелкнуло, послышался фон АТС и, кашлянув, хриплый голос поинтересовался:

– Да?

– Ну, где ты там потерялся, щёголь хренов? Барнелиус, у меня лежат личные дела этих троих – уже, наверное, с полгода. Есть там какие-нибудь подвижки?

По тону в трубке было ясно, что Барнелиус дико обрадовался звонку и затараторил:

– Добрый день, Эмилия Карловна! Рад вас слышать! Подвижки – не то слово! Пьеро отминусовал обоих. А потом самоликвидировался.

– А чего молчишь, паразит? У меня тут все завалено раскрытыми делами! И я не знаю, что в архив сдавать, что на утилизацию! А зачем же он застрелился?

– Я хотел, Эмилия Карловна, чтобы их подсобралось штук двадцать, а потом сразу списком вам всё и подать! Да он слабак – не смог бы с этим жить! Опять же, захотел проявить «свободу воли»… Вы в субботу на танцы в «Облачный Парк» не собираетесь?

– Списком! Да мне и пяток дел убрать за счастье было бы! Сижу тут как в читальном зале в «ленинке»! Три дела закрою – удача! А тот, кто провозгласил гибель богов, свободу воли и сверхчеловека закончил свои дни в дурдоме! Пьеро-то, мой любимчик, не мог не знать об этом! Смотришь все это, как драму, как триллер, переживаешь за них... Насчет субботы не знаю. Ты мне, придурок, в прошлый раз все ноги оттоптал! Танцевать сначала научись, а потом дам приглашай! И что это за странное слово «отминусовал»?

– Всенепременно, Эмилия Карловна, возьму пару уроков! Ну, «отминусовал» в данном случае буквально. Так говорят в их будущем. Не забывайте, что они ускакали от нас за счет компьютеризации на 50 лет вперед. Когда время замедлится – мы их догоним. Любой коллектив, семья или просто пара рассматриваемые в рамках нашей энергетической системы – неоднозначны. Люди могут минусовать, могут складываться, а могут умножать потенциал друг друга. Наша задача – помочь им найти самое удачное сочетание. Они это называют – отыскать свою половину. Но самое во всем этом интересное, это когда они…

– Ой, только не начинай! – Эмилия Карловна бросила трубку.

– Цифры, пары, плюс, минус – зануда, – обронила она уже более благосклонным тоном. Женщина встала со стула, напевая «Stardust». Завязала тесемки у трех папок. Убрала их со стола – две бросила на тележку, а одну кинула в пасть огромной плетеной урны. Походя, Эмилия Карловна подошла к календарю и оторвала листок. На стене расцвели новые цифры – 5 августа 1949 года.

2

Я, в расстроенных чувствах слоняясь по городу, наткнулся на них случайно. Боже, что она нашла в нем? Клоун. Арлекин. Какой-то дерганый, возбужденный, неестественный, все время оглядывается, но старается сохранять невозмутимость. Они прошли мимо. Коломбина оступилась, равнодушно проехавшись взглядом по моему лицу, и как будто не узнала. Может и не узнала. Она так пьяна? Или это опьянение другой природы?

Что за провинциальная склонность к брутальным мужчинам? Её надо было уже давно изжить, пережевать и выплюнуть!

Первый ее муж был спортсменом, гонщиком, без пяти минут чемпионом, но карьера сломалась, когда он сильно разбился и дни его были сочтены. Этот – заурядный жулик, хотя старается держаться не ниже «крестного отца». Ещё совсем недавно она была свободна, работала официанткой, только-только начала встречаться со мной... Чем он ее взял? Деньгами, развязностью, эфемерной вседозволенностью? Мошенникам нужна красивая женщина. Она парализует жертву, отвлекает внимание, ей хотят угодить, сделать комплимент. Она может даже не знать, что уже стала соучастницей. Может быть, только такие мужчины и заставляют трепетать ее сердце?

Женщина всегда отдает. А мужчина всегда только берет. По-другому не могут ни те, ни другие. Поэтому женщина избирательна и дарит себя только тому, кому это действительно необходимо. А насилуют их, наверное, когда они делиться тем, что в них есть не хотят, а должны.

Бытует мнение, что самое ценное в этом мире информация. Эти данные неверны или устарели. Всегда самым ценным было вдохновение. Без него не состоится ни одно произведение искусства, ни одно научное открытие, ни один подвиг.

Опустошенные женщины никому не интересны, ни на что не годны и отдавать не в силах. Они не вызывают ответных чувств, играют, пытаются сами урвать что-то, и нередко им это удается.

А мужчины всегда угнетали женщин только лишь для того, чтобы лучше их контролировать.

Она оставила меня ради пустого места. Ведь он – «пустое место»! Зачем? Чтобы расцветить и заполнить его?

Я воспринял ее уход поначалу как-то отстраненно. Я не придал этому сразу такого глобального значения. Предательство вернулось рикошетом спустя сутки, и я понял, что обворован. Счета, карточки, наличные оставались нетронутыми – отсутствовало главное – душа. Именно ею заполняет женщина грубый примитивный сосуд мужчины. Я превратился в бездушную тварь, пустое место. Да, теперь пустое место – я. А в его случае началось заполнение. Мне ничего не остается, как оплакивать себя. И покончить с собой.

* * *

Она что-то говорила о стремлениях, целях и задачах… Я усмехнулся самому себе – у моей жены не получается замотивировать и вдохновить меня, ей прислали на подмогу тебя – чужую жену, постороннюю женщину. И у тебя получилось! Мы изредка виделись, гуляли, сиживали в кофейнях, разговаривали и я незаметно для себя понял, что влюбился, а спустя какое-то время осознал, что полюбил. Наверное, мы любим тех, кто нас вдохновляет. Жена меня торопит с ремонтом, но она не знает, что делается он уже для другой женщины…

* * *

Эмилия Карловна напевая «Amapola» откатила тележку полную папок в хранилище. Остывая, минут пять постояла над решеткой вентиляции, как Мэрилин Монро, насвистывая ту же мелодию. Вновь села за стол, достала зеркальце и начала поправлять макияж. Её, почти идеальное, греческое лицо, очерченное дугами выщипанных бровей и линией волевого подбородка, было усыпано веснушками, с которыми Эмилия Карловна вела непримиримую борьбу. В самый ответственный момент схватки зазвонил телефон. Женщина цокнула языком, прервав свое занятие, и рывком сняла трубку:

– Алло! – с вызовом крикнула в микрофон дама.

– Эмилия Карловна, извините, что беспокою, но Пьеро купил пистолет…

– Барни, и ты отвлекаешь меня по таким пустякам?! – заорала Эмилия Карловна в трубку.

– Простите, но это не пустяки.

Женщина вздохнула, началапросматривать и заполнять какие-то бумаги, привычно зажав плечом телефонную трубку.

– Я сделала отметку, Барнелиус. Что-нибудь ещё?

– Как думаете, он его применит? – взволнованно спрашивал голос из трубки.

– Откуда я знаю! Это компетенция отдела анализа, прогнозов и манипуляции.

– Что-то мне неспокойно.

– А чего ты беспокоишься?! За кого там беспокоиться?! Коломбина – дура! Арлекин – прохвост! Кого жаль, так это Пьеро! Он – умен, галантен, он единственный, кто тонко чувствует, кто действительно ее любит! Он ее заслужил! Но она не стоит его любви. Она кукла, тряпка, дрянь.

– Не соглашусь с вами, Эмилия Карловна. Она необыкновенная женщина!

– Необыкновенная женщина – это я, дурак!

Барнелиус замялся.

– Что-нибудь еще?

– В субботу кроме танцев в…

Эмилия Карловна бросила трубку.

3

То, что случилось, потом было для меня полной неожиданностью. Я уж, простите не мальчик, вкусил в полной мере, что принято у нас называть любовью, но, то, что я испытал с этой женщиной не шло ни в какое сравнение с другими. Не было выдающихся растяжек или акробатических кульбитов – нет! Но утром я встал совершенно другим человеком. Я был наполнен счастьем до краев, я сочился им. Я готов был поделиться этим счастьем с каждым. Его хватило бы на всех жителей этого паршивого городка!

Я, чертов обычный клерк, совершенно потерял голову. Я строил планы на грядущее лето, на всю последующую жизнь, я умолял ее бросить пить и эту каторжную работу официантки. Она никаких планов не строила, но соглашалась со мной, пила меньше, однако работу не оставила. Я понимал, что что-то не так, что я ей не ровня, что это моё неожиданное счастье случайность, ошибка, письмо, пришедшее не по адресу, но ничего с собой поделать не мог. Счастье разлилось вокруг. Понимая, что это ненадолго я погружался в него целиком.

Все закончилось неожиданно, как пленка в магнитофоне. Я вернулся со службы, но Коломбины не было дома. Не было ее и в кафе. Её нигде не было. Я постарался успокоиться. Версию о несчастном случае я исключал – таких женщин небеса берегут особо. Трусливо заговаривая себя, я фантазировал, что она где-то с подругами что-то отмечала, перебрала и заночевала у кого-нибудь из них. Но рассудок бессовестно подсказывал мне – у нее нет подруг. Я так и заснул, не раздеваясь, сидя на диване, перед разложенными на журнальном столике телефонами. Но никто так и не позвонил. Длилось мое счастье три недели, двадцать два часа, сорок восемь минут…

* * *

Я часто встречал эту женщину из соседнего дома. Она всегда улыбалась. Улыбка была такой неявной, пастельной, лицо словно светилось отблеском какой-то внутренней тихой радости. Её улыбка напоминала мне улыбку Джоконды – улыбку женщины внутри которой теплится счастье. Я не понимал, почему она постоянно находится в этом состоянии. Даже закралась мысль – может быть она наркоманка или просто ненормальная?

Теперь я хожу точно с такой же «размытой» неявной улыбкой сумасшедшего. Я понял – она была влюблена…

* * *

В кабинете Эмилии Карловны зазвонил телефон.

– Опять ты, Барнелиус? Ну что тебе ещё от меня нужно? Опять насчет этих троих? – раздраженно отбрасывая перо, воскликнула она.

– Простите, Эмилия Карловна, я хотел спросить у вас совета…

– Совета? Хм. Ну что ж, ты обратился по адресу. Я женщина умная и на редкость практичная, таких еще поискать надо, чтоб ты знал, но сразу предупреждаю – совет будет платным!

Эмилия Карловна взяла в руку чашку с холодным чаем и сделала глоток.

– Ничуть в этом не сомневался, ни в вашем уме, ни в вашей практичности, Эмилия Карловна.

– Ну, ладно, ладно, хватит мне петь дифирамбы, подлиза, или ты думаешь, что меня уже и похвалить некому?

– А вы думаете меня кроме вас больше некому поругать?

– Ах, ты настроен воинственно, храбрый портняжка? – осклабилась в трубку Эмилия Карловна, – итак, дружочек, какие у тебя затруднения?

– Видите ли, Эмилия Карловна, мне нравится одна женщина и я бы хотел пригласить ее в обеденный перерыв на ланч.

– Ага. Так в чем же дело? Приглашай.

– Очень много нюансов. Во-первых я боюсь отказа, во-вторых как быть с меню – я не знаю, что она любит.

– Ну, тут все просто. Отказа не бойся – каждая девушка мечтает, чтобы ее пригласили на ланч. Начнет ломаться – слегка надави, только не сильно, болван, бабы они податливые, главное не пережать! Правда, к тебе Барни в нашем женском коллективе отношение неоднозначное…

Делопроизводитель сделала еще один глоток из чашки.

– Что такое, Эмилия Карловна? Я недостаточно красив или слишком умен?

– Как по мне так ты недостаточно умен и слишком некрасив, но я, так и быть, могу справиться у твоей пассии, что она любит.

Эмилия Карловна зевнула.

– Сделайте милость.

– И кто же она?

– Вы.

Эмилия Карловна явно не ожидала подвоха и поперхнулась чаем.

– О, боже! Если я хоть куда-нибудь пойду с таким недотёпой, как ты я опозорю свою фамилию!

– Вам нечего бояться Эмилия Карловна, вы были замужем и до сих пор носите фамилию мужа – поэтому своей фамилии вы однозначно не опозорите, – невозмутимо поведал ей Барнелиус.

– Верно. Подозрение о недостатке ума я с тебя снимаю.

– Спасибо.

– Любопытно, а что ты вообще думаешь о браке и супружестве, Барнелиус?

– Не хотелось бы мне сделать несчастной жизнь единственной любимой мной женщины.

– А-а, все понятно. Не обломится тебе ничего, Барни. С тебя пятерка. А на ланч можешь пригласить кого-нибудь другого, – раздраженно закончила Эмилия и бросила трубку.

– Ну-с, теперь, дурачок, я тебя так просто не отпущу, – довольно прошипела она себе под нос.

4

Я познакомился с ней случайно. В кафе. Во время обеденного перекуса. Она обслуживала мой столик. Я, признаюсь честно, специально сел именно за него, чтобы лучше ее рассмотреть. Я обычно не знакомлюсь с кассиршами и официантками. Я ничего не имею против них, но, для меня они словно представители низшей касты – люди, попавшие в тяжелые жизненные обстоятельства или утратившие достоинство. Я, довольно крепкий мужчина, отслуживший в армии, ни за что бы не пошел работать кассиром в магазин, кондуктором или на автозаправку.

Я её хорошо рассмотрел. Необычайно красивая девушка. Как ее сюда занесло? Впрочем, чего в жизни только не бывает? Я ей сделал несколько комплиментов. Она сдержанно и с достоинством поблагодарила меня. В ней чувствовался стиль, огонь, порода. Я, слегка ошалев, изменил традициям и попросил у нее телефончик. Девушка несколько секунд пристально рассматривала меня, чуть закусив губу, но телефон дала.

Пару дней я таскал в кармане салфетку с номером, а в голове беспокойную мысль по поводу предстоящего телефонного звонка. Что-то останавливало меня, словно я ставил на кон всю свою спокойную жизнь и жизнь вообще.

Наконец-то я решился и вытащил из кармана сбившуюся в комок салфетку с почти уже осыпавшимися цифрами и набрал номер…

Она так и не развеселилась, скучая в моей компании и ковыряя вилкой стейк. Как я не лез вон из кожи, но рассмешить ее было невозможно. Большее чего я удостаивался это легкая полуулыбка. Коломбина налегала на алкоголь, но не пьянела. Спиртное отпускало какой-то ее внутренний зажим, видно было, что она расслабляется, но мне это мало помогало. Ближе к полуночи мы покинули ресторан. Растерзанный стейк так и остался лежать на ее тарелке.

* * *

Боже, как легко обижать людей, которые для нас ничего не значат, и как тяжело сносить боль, причиняемую нам теми, кого мы любим.

А в чем тогда суть перепутанной электрички? Все очень просто. Какой это был поезд для нас не имело никакого значения. Мы ехали не к кому-то третьему, мы ехали друг к другу…

* * *

Эмилия Карловна по алфавиту поставила несколько папок на полку стеллажа, подровняла измятые жалюзи, провела пальцем по обратной стороне телефонной трубки, лежащей на рычагах аппарата.

«Что-то Барнелиус давно меня не беспокоит, – подумала она, – может самой набрать? Пожалуй, нет, мужчин нужно держать в известном напряжении, хотя…» Эмилия Карловна еще немного покружила по кабинету, оттягивая время, поправляла папки, поднимала выпавшие из них листы.

Затем, не выдержав, сняла трубку и набрала номер. Диск, каждый раз возвращаемый назад пружиной, зудел ей какими-то невнятными короткими заклинаниями.

– Барнелиус, тут еще один потенциальный клиент пишет какую-то ерунду в дневнике и что-то замышляет. К тому же он месяц назад бросил пить. Судя по всему, завязывается еще один любовный треугольник. Принеси-ка мне его дело, пора персонаж выводить на авансцену. Да. Тот самый. Жду.

Обрывая разговор, Эмилия нажала рукой на рычаг. Взгляд ее скользнул по поникшим в горшках цветам. Она взяла пустой кувшин и, напевая «I Love Paris» отправилась за водой.

5

Был самый обыкновенный будний день. Близился обеденный час. Кондиционер сломался, и весь офис уже изнывал от жары. Когда обе стрелки настенных часов торкнули в цифру двенадцать, я ослабил узел галстука и покинул контору.

Я не гнался за экзотикой или разнообразием кухни и шел в ничем не примечательное кафе напротив офиса, где, как водится, съедал свой обычный бизнес-ланч, разбавляя его новостями из гаджета. На земном шаре, как обычно, творилось черт знает что и, как уверяли комментаторы, мир опять стоял на пороге конца света. Ничего нового. Я потушил экран мобильника и стал рассматривать посетителей. Ничего интересного. Всего пять занятых столиков. О них бильярдными шарами бились несколько официанток. За одну зацепился мой взгляд. Это была новенькая, я ее раньше не видел. Она была среднего роста, стройна, с собранными в хвост волосами и очень красивым лицом. Глаза ее источали легкую грусть, но заказ у клиентов она принимала с какой-то теплотой и сердечностью, не свойственной официанткам, словно это были ее давние друзья, а не совершенно чужие и незнакомые люди. Примечательно, что в этом не было показушности и неискренности, черт возьми, это было как-то просто и благородно. Я поразился. Впрочем, я мог и ошибаться. Целый день, сидя вперившись в монитор компьютера, я мог теперь гипертрофированно оценивать людей и их поведение. Чтобы убедиться в своих оценках и рассмотреть девушку поближе, в следующий раз я решил сесть за столик, который будет обслуживать она.

* * *

– Ты меня считаешь хорошим человеком?

– Ну, конечно.

– Мне приятно, хотя и не совсем понимаю, чем я заслужила.

– Поймешь еще.

– Да, все впереди!

* * *

Раздался стук в дверь.

– Да, да, – крикнула, приосанившись, Эмилия Карловна.

В кабинет прошел уже не молодой, но симпатичный мужчина небольшого роста с гладко зачесаннными назад волосами и тоненькими гангстерскими усиками. Костюм сидел на нем идеально, платок был подобран в тон галстуку. Посетитель слегка прихрамывал на правую ногу, а левую сторону его лица подергивал нервный тик.

Эмилия Карловна зарделась и отчего-то заерзала на стуле. Мужчина передал ей папку.

– Спасибо, Барнелиус.

– Что-нибудь еще, мадам?

– Да, Барни. Холодного лимонаду, поцелуй в шею и массаж на ступнях! – не задумываясь, ответила женщина.

– Но… – Барнелиус смутился и оглянулся на дверь.

– Тогда пошел вон, – нежно проворковала Эмилия Карловна.

Барнелиус покраснел, снова слегка ссутулился и вышел из кабинета.

Эмилия взяла в руки принесенные Барни папку. На ней было написано: «ПЯТЬ ШАГОВ ЛЮБВИ».

Эмилия Карловна развязала тесемки и принялась читать.

***

Лишь остывая от чувств, находишь в бывшей любимой массу изъянов и недостатков, тогда как влюбляясь наоборот наделяешь ее несуществующими достоинствами и добродетелями.