Адам.

Глава 1: Священный канон

С чего начинается моя история

Всё началось с исчезновения. Однажды Бог просто исчез. Не было ни вспышки, ни гула — лишь оглушительная, всепоглощающая тишина, затмившая любую катастрофу. Он растворился в самой ткани бытия, оставив после себя лишь безупречный и теперь осиротевший Эдем да семерых Серафимов — своё первое творение.

Но возникла загвоздка.

Серафимы пребывали в растерянности. Их разум, заточенный под две цели — «помогать Богу» и «подражать Богу» — зашёл в тупик. Что делать, когда тому, кому нужно помогать, и тому, кому стоит подражать, больше нет?

Они собрались в самом сердце райского сада, их сияющие формы замкнулись в безмолвное кольцо. Молчание длилось ровно столько, сколько требовалось для анализа.

— Сущность отсутствует. Функция «помощь» невыполнима. Функция «подражание» не имеет образца, — изрекла Сера. Её голос звучал чисто, как математическое доказательство, без тени сомнения.

— Однако мироздание существует. Растения растут. Реки текут. Следовательно, должен существовать протокол на случай… несуществования, — добавил Михаэль, и его доспехи тихо звякнули в такт внутреннему напряжению.

Решение родилось из холодной логики. Если оригинал утерян, нужно создать максимально точную копию — чтобы она опытным путём выяснила, может ли занять опустевшее место. И, для чистоты эксперимента, — образец для сравнения.

Так появились мы. Я — Адам. И она — Лилит.

Поначалу всё было спокойно. Мы жили в Эдеме, изучали его. Но с каждым днём серафимы — эти живые концепции, наблюдавшие за нами бесстрастными очами, — становились всё тревожнее. Их смущала наша пассивность. Мы не творили новых миров. Не меняли законы реальности. Мы просто были.

Ну а чего они, собственно, ожидали?

Меня, знаете ли, слепили из праха земного и дыхания небесного, стараясь воспроизвести черты Творца. Лилит — из той же материи, но с иной задачей: она была воплощённым вопросом, чистым экспериментом, призванным проверить, может ли клон занять место Бога?

Ответ оказался неутешительным: нет, не может.

Проблема была в восприятии серафимов. Их когнитивная система не допускала разделения между формой и сутью. Для них видимое и глубинное сливались в неразрывное целое, не поддающееся анализу.

И как, скажите на милость, мне стать богом, если я не имею ни малейшего понятия, что это такое?

В конце концов, они явились к нам всем составом. Зрелище было одновременно величественное и леденящее душу. Сера, само воплощение интеллекта, в белоснежном одеянии. Михаэль, страж рубежей, в доспехах цвета воронова крыла и с крыльями, словно у альбатроса. Невысокая и невозмутимая Гавриил, от которой веяло ароматом первой листвы. Метатрон с книгой в руках, чьи страницы мерцали неведомыми письменами. Рафаэль, могучий и безмолвный, как гора. Уриэль, похожая на ожившую карту звёздного неба, закутанную в чёрное кружево. И, разумеется, Люцифер — лучезарный, не от мира сего, в сверкающем камзоле и с тростью, увенчанной крошечным солнцем.

Сера, как старшая, шагнула вперёд. Её небесно-голубые глаза, ясные и бездонные, смотрели на нас не как на живых существ, а как на сложные, но пока бесполезные механизмы.

— Наблюдение завершено. Анализ данных указывает на несоответствие целевым параметрам, — возвестила она. — Первоначальная гипотеза не подтвердилась. Реплика не проявляет свойств оригинала. Контрольный образец также не инициирует ожидаемых процессов.

Люцифер, игравший тростью, едва заметно усмехнулся. Его голубые глаза с жёлтыми склерами блеснули любопытством.

— А может, им просто не хватает… мотивации? — произнёс он, и в его голосе впервые прозвучала нота, чуждая бесстрастному тону собратьев.

— Разъясни, — отрезала Сера.

— Отец творил от желания, по наитию! Он не следовал протоколу — он его создавал! — Люцифер сделал широкий, театральный жест, и исходивший от него свет стал почти тёплым. — А эти… Они как изящные статуи. Им нужен не план, а инстинкт. Базовый, первичный инстинкт действовать.

Серафимы снова удалились на совещание. А вернувшись, вынесли новый вердикт. Сера говорила снова, и её слова ложились, как каменные плиты, закладывая фундамент нашей участи.

— Наблюдение за биологическими системами сада показало эффективность метода репликации. В изначальный план внесена корректировка. Ваша новая задача: плодитесь и размножайтесь. Наполните этот мир себе подобными.

Честно говоря, я был в полном шоке.

Нет, не так. Я был ошеломлён. Внутри всё ещё жил тот, кто помнил прошлую жизнь: работу, дом, семью, тишину. А теперь мне, обладателю этого невероятно сильного тела в раю, приказывали продолжить род с существом, которого я едва знал.

К слову о теле. Оно дышало мощью, и каждая клетка излучала энергию, от которой кости будто наполнялись сталью. Чувствовал я себя так, словно мог голыми руками одолеть дюжину богатырей.

И ещё — нагота. Удивительно, но здесь она не смущала. В этом странном саду она казалась такой же естественной, как листья на деревьях. Серафимы же неизменно носили одеяния, подчёркивающие их суть и роль.

— Погодите, — нашелся я наконец. — Вы хотите, чтобы мы… просто так? Без чувств? Без…

— Чувства — неэффективное расходование ресурсов, — отрезал Метатрон, не отрываясь от своей сияющей книги. — Это информационный шум. Ваша функция теперь — воспроизводство.

Лилит молчала. Она стояла, высокая, прекрасная и отстранённая, как лунный свет. Её взгляд скользнул в сторону Люцифера, и был он полон такого сложного узора мыслей, что я впервые почувствовал острое, леденящее одиночество.

Похоже, Еве всё-таки суждено быть.

Впрочем, найти милую жену — не худшая из перспектив. Правда, придётся самому поучаствовать в её создании, переняв опыт коллеги по прародительству человечества.

В конце концов, у Адама из Рагнарёка Ева получилась именно такой, какой нужно. Возможно, если бы у моего оригинала из этой вселенной была нормальная Ева — без влияния Лилит и Люцифера, — миру Хазбина не грозил бы полный и бесповоротный крах. Но это уже лирика.

Сера произнесла с непререкаемой твёрдостью:

— Плодитесь и размножайтесь, наполняйте этот мир.

И я сдался. Не потому что согласился, а потому что сопротивляться тихой, всеобъемлющей воле семи архангелов было бессмысленно. Но и слепо подчиняться я не собирался. Я ведь не герой гаремного ромкома. Я прямо как Грут — бревно! И года-то мне ещё не стукнуло!

— Хорошо, — сказал я. — Но сначала… Лилит, давай просто погуляем.

Мы шли по Эдему молча, рука об руку. Говорить было не о чём. Звери ластились к нам, птицы пели. Красота вокруг была абсолютной и оттого немного давящей.

— Им нужны от нас дети, — наконец произнёс я, разбивая тишину.

— Да, — коротко ответила она.

— А ты чего хочешь?

Она остановилась и посмотрела на меня. В её глазах плескался холод и глубокая, бездонная задумчивость.

— Я не знаю. Я создана, чтобы искать ответы. Но вопрос «чего я хочу…» у меня данных нет.

Тогда я и придумал игру. Просто чтобы разбить этот ледяной, совершенный порядок. Чтобы увидеть на её лице азарт.

— Лилит, а давай сыграем? — нарушил тишину Адам.

— Что такое «игра», Адам? — мягко спросила она.

— Игра — это когда делаешь что-то весёлое. — Догонялки? — предложил я, проводя линию на земле. — Правила простые… Моя задача — коснуться тебя. Когда коснусь — твоя очередь догонять меня. Согласна?

— Я не против попробовать, — без колебаний ответила Лилит.

Игра сработала, но лишь на мгновение. В её глазах вспыхнул огонёк — сначала радости, потом живейшего интереса. Мы бегали и смеялись (она училась смеяться, и её смех звучал непривычно, но удивительно мелодично). Но вскоре этот огонёк угасал, и она вновь становилась наблюдателем, изучающим странное поведение другого подопытного образца. Она была похожа на серафима — возвышенная, почти неземная, её глаза светились эмоциями, приглушёнными внутренним спокойствием.

Время текло, как река, неся с собой свои неизменные волны. Адам и Лилит, погружённые в игры и исследования, открывали для себя тайны Эдема. Животные, словно обладая невидимой связью, безошибочно угадывали их желания и намерения. Деревья щедро одаривали их свежими, сочными плодами. Травы и цветы, не поддающиеся описанию даже самыми искусными художниками прошлого, поражали разнообразием красок и чарующими ароматами.

А потом я нашёл Дерево.

Однажды, бродя по самым дальним тенистым закоулкам сада, я наткнулся на Него. Оно пряталось в глубине, а плоды его источали странное, манящее сияние. Яблоки были необычными: покрытые изысканным чёрно-белым узором, с мелкими круглыми выпуклостями.

«Вот ты какой, плод познания…» — пронеслось у меня в голове.

Подойти и сорвать плод даже мысли не возникло — внутри всё сжалось в ледяной комок предчувствия. Но тут же родилась другая мысль, ясная и отточенная, как лезвие: «Нет дерева — нет плода. Нет искушения. Нет падения. Не будет катастрофы. Всё останется как есть. Спокойно и навсегда».

Я протянул руку, чтобы просто сломать ветку. Древесина оказалась твёрдой и совершенной. Неподвижной в самой основе мироздания. Во мне взыграло что-то упрямое, первозданное. Попытка сорвать плод не удалась: как я ни старался, ничего не вышло. Даже животные, пришедшие на помощь, оказались бессильны. Тогда я соорудил топор из камня и палки и принялся рубить ствол. Но на коре не оставалось даже царапины.

Но я не сдался. Дни и ночи сливались в единый поток: я рубил и ломал топоры, потом мастерил новые. Ладони стирались в кровь, но я менял стойки, хваты, искал идеальный угол удара. И в конце концов нашёл его — научился вкладывать всю свою силу в точку соприкосновения каменного лезвия с корой.

Погружение в это дело поглотило меня целиком. Лилит отошла на второй план — я почти не замечал её, сосредоточенный на своей цели. Так началась моя стодвадцатитрёхлетняя война. Война с Деревом. Сначала это были просто удары. Потом — ритуал. Потом — единственный смысл существования. Я забывал есть и пить, забывал про сон.

Тогда я решил сменить стратегию. «Если не получается одним оружием — значит, нужно создать другое, способное пробить эту твёрдость», — заключил я. Я совершенствовал оружие: грубые топоры сменились каменными клинками, а те — десятком странных лезвий, чьи рукояти я собирал из дерева и песка.

Сначала — камень о камень. Осколок долбил глыбу, высекая грубые очертания. Я не спал, не ел трое суток, пока не выдолбил приблизительную форму. Но в миг триумфа камень треснул.

Пришлось начинать заново. Сорок четыре глыбы ушли в отходы, прежде чем я нащупал верный подход. С каждой новой попыткой понимание процесса углублялось, увлекая всё сильнее.

В итоге я создал сотню заготовок — лишь отдалённо напоминавших меч: длинные овальные палки, слегка сужавшиеся к краям. Теперь предстояло самое сложное — придать им истинную форму.

Я перебирал материалы, отбрасывая неподходящие. Количество заготовок сократилось с сотни до семидесяти. И тогда мой взгляд упал на само дерево — на его несокрушимую кору. «Вот что нужно!» — решил я.

И принялся за работу над мечом.

Работа закипела. Я стачивал края заготовок о кору, полируя поверхность. Пот струился по лицу, пропитывая одежду. И однажды, когда влага покрыла всю заготовку, качество обработки резко возросло.

Через неделю кропотливого труда я завершил первый клинок. Оставалась рукоять.

Решение пришло быстро. Я сточил основание клинка и изготовил две деревянные полуовальные дощечки. Внутрь насыпал песок, призванный рассеивать силу удара. Дощечки скреплялись так, что при сжатии надёжно фиксировали лезвие.

Так появилось десять подобий мечей.

И пошли дни вскачь.

Я изменился. Моё тело, когда-то просто сильное, стало жилистым, рельефным, каждый мускул был отточен одним и тем же движением. Борода спуталась в колтуны, волосы отросли. Я был уже не копией Бога, а чем-то иным: упрямым существом, застрявшим в бесконечном и безнадёжном усилии в надежде на результат.

Как и в первый раз, я взялся за меч и принялся рубить дерево. Не спал, не пил, не ел — лишь снова и снова наносил удары. Сперва это были просто взмахи, механические и однообразные, но постепенно они обретали иной смысл, превращались во что‑то большее: в ритуал, в молитву, в борьбу с самим собой.

Месяцы сменялись годами. Я безостановочно махал мечом. Тело истощалось, силы уходили, а мечи ломались — в первый месяц это случалось раз в две недели. Но когда остался лишь один клинок, произошло необъяснимое: силой воли и желания я сумел изменить его саму суть.

Меч ожил — вернее, обрёл способность восстанавливаться после повреждений. Я даже научился оставлять на его лезвии царапины, но они исчезали почти мгновенно, едва успев появиться. Тогда я перенёс свои отметины на дерево: глубокие борозды, рубцы, шрамы — следы моих ударов. Но и они не задерживались надолго. Словно поглощённые самой древесиной, царапины растворялись, будто их и не было. Цикл саморазрушения и возрождения продолжался, а я всё наносил и наносил удары.

Лилит сначала навещала меня. Стояла вдалеке и смотрела. Потом приходила реже. Потом перестала приходить вовсе. Её место в моём смутном сознании занял Люцифер. Он появлялся иногда, прислонялся к сосне и наблюдал с хитрой, изучающей ухмылкой.

— Интересный подход, — сказал он как-то раз. Его голос прозвучал неестественно громко в моём мире, состоявшем из стука камня о древесину. — Бороться с последствиями, уничтожая причину. Прямолинейно. Грубо. По-твоему.

Я не ответил, не прерывая ритма.

— Знаешь, Отец никогда ничего не уничтожал, — продолжал Люцифер задумчиво. — Он только созидал. Даже тьму Он создал, чтобы был контраст. А ты… ты пытаешься отменить часть творения. Это… новаторски.

В его тоне не было осуждения. Было любопытство алхимика, видящего, как реагенты ведут себя не по учебнику.

— Оставь меня, — хрипло выдавил я.

— Как пожелаешь, — легко согласился Люцифер и растворился в сиянии.

Время текло, словно глубокая река, унося с собой не дни, а целые года. По моим внутренним часам, прошло лет двадцать. За это время я не раз срезал отросшую бороду и волосы, всё глубже погружаясь в свой навязчивый, одержимый ритм.

И вот, спустя больше века, меня прервала песня. Голос Лилит. Меч всё ещё был зажат в правой руке, когда я двинулся на звук, пробираясь сквозь спутанную чащу.

Её голос лился между стволов, низкий и плавный, но песня была не о тайне или знании, а о простом: о солнечных лучах, о траве, о самой радости существования. В этом звучало столько непривычного, тёплого life, что моё собственное, окаменевшее сердце дрогнуло. Подойдя ближе, я ясно разобрал слова:

— Мир прекрасен, ты взгляни! Есть солнца весёлые лучи, Есть прекрасные улыбки, Зелёные травки и ростки…

Мне захотелось подпеть — желание вспыхнуло так внезапно и ярко, что я не смог его сдержать. Будто неведомая сила подхватила и швырнула меня в этот поток звуков. Я попытался встроиться в мелодию, но из горла вырвался лишь скрежет, звук камня, скользящего о камень.

— Вот он, мир — возьми! Лучи света в руках — твори!

Лилит резко обернулась. И в её глазах я увидел не просто отсутствие узнавания. Я увидел брезгливость.

— Кто ты? — выдохнула она.

В голосе звенела настороженность, будто перед ней стоял чужак, а не тот, кого она когда‑то знала. Я попытался усмехнуться, скрывая лёгкую досаду, но обмануть себя не удалось — всё внутри болезненно сжалось.

— Неужели не узнаёшь? Это же я — Адам. Мы ведь когда‑то были… друзьями, разве нет?

Её губы чуть дрогнули.

— Адам. Тот, кто рубит дерево. Ты наконец закончил свои странные занятия?

— Нет. Ты отвлекла. Сколько прошло?

Её лицо исказилось. В глазах вспыхнули гнев и презрение — будто я напомнил ей о чём‑то мерзостном, о чём она предпочла бы забыть.

В её тоне сквозило раздражение, словно я был досадной помехой, нарушившей её идиллию. Лилит выпрямилась, словно королева, произносящая приговор:

— Много, Адам. Сто тридцать три года. За это время всё изменилось. Я не стану заводить с тобой детей. Можешь идти жаловаться серафимам — мне всё равно. Я не обязана тебе подчиняться. Я люблю Люцифера, а не тебя. Он… показывает мне мир. Он научил меня хотеть. А ты учил меня только рубить.

Её слова упали, тяжёлые и беспощадные. Она стояла, излучая ауру неприступной владычицы, высеченной из мрамора. Я смотрел на неё и видел, как сильно она изменилась. Я помолчал, взвешивая фразы. В груди не было ни боли, ни обиды — лишь тихая горечь от того, как далеко мы разошлись.

— Лилит, — произнёс я ровно, — я никогда не претендовал на твою верность. Мы были друзьями, и я уважал твой выбор. Люби Люцифера, если хочешь. Я рад за тебя. Просто передай серафимам… что их первый план провалился. Пусть придумают что‑нибудь ещё. Для меня. Если они создали нас, значит, могут создать мне спутницу — ту, что разделит мой путь.

Мои слова прозвучали спокойно, без намёка на упрёк. Но Лилит, кажется, восприняла их иначе. Моё хладнокровие, видимо, удивило её сильнее любой ярости. Она ждала драмы, а получила… принятие. И это, кажется, разозлило её ещё больше. На лице отразилась смесь злости и обиды — будто я в чём‑то её обвинил.

— Ты всегда такой! — вдруг вырвалось у неё. — Ты либо молчишь и долбишь по дереву, либо говоришь что‑то такое, после чего чувствуешь себя полной дурой! Ты вообще живой, Адам? Мне кажется, ты просто существуешь! Как булыжник!

Она резко развернулась и ушла, растворившись в зелени. А я остался стоять, понимая, что она, по сути, права. Я выбрал путь камня. Путь упрямого, тупого сопротивления. И проиграл. И дерево цело. И Лилит ушла.

Что не так с этой жизнью? — пронеслось в голове. — Почему даже когда я стараюсь сохранить достоинство и не навязываться, меня всё равно воспринимают как угрозу? Почему моя сдержанность читается как холод, а уважение к чужой воле — как равнодушие?

Не желая продолжать бессмысленный спор, я отвернулся. Нужно было поесть и смыть с себя грязь — следы борьбы с тем злобным сорняком, что грозился превратить мой мир в ад. Если не удалось уничтожить источник проблем, — подумал я, — придётся устранить причину. Нужно объяснить Люциферу, что плоды с того Древа — не для вкушения. А если он не поймёт… что ж, тогда я буду рядом с Евой. Придётся внушить ей, что Лилит и Люцифер — плохая компания. Но это — дело будущего. Сейчас — отдых.

Ручей манил прохладой. Я погрузился в воду, смывая пыль и пот, копившиеся сто тридцать три года. Кожа оживала под струями, а мысли прояснялись.

После омовения голод заявил о себе с удвоенной силой. Я набросился на плоды, обдирая кусты и деревья, хватая грибы, словно зверь, вырвавшийся на волю. Желудок, годами забытый, мстил за пренебрежение — он требовал, жаждал, поглощал. Будь я смертным, давно бы пал от истощения. Но я был создан по образу и подобию — и лишь крайнее истощение, словно сжатая пружина, держало меня на грани.

Насытившись, я снова был липким от сока и земли. Пришлось возвращаться к ручью. Чистая кожа дышала свежестью, а разум — ясностью.

Я направился вглубь Эдема, намереваясь встретиться с серафимами. Но едва сделал несколько шагов, как сон обрушился на меня, словно молот. Я споткнулся и рухнул лицом в траву, едва не ударившись виском о камень.

Встань, чёрт возьми, — шептал внутренний голос. — Иди к цели, не останавливайся!

Но усталость была сильнее.

Серафимы никуда не денутся, если я посплю, — подумал я, проваливаясь в темноту. — А вот силы… силы мне ещё понадобятся.

И мир растворился в беззвучной тишине.

Адам погружался в сон — глубокий и тягучий, будто опускался в первородную тишину. Рядом покоился его пока безымянный меч — верное оружие, немой свидетель грядущих судеб. Клинок хранил отголоски ещё не данных клятв и не состоявшихся битв, будто уже знал: скоро всё переменится. У ложа замерли серафимы — недвижные, словно изваянные из лунного света. Их полупрозрачные крылья едва мерцали, отбрасывая призрачные блики на траву. Они ждали, когда их дитя выйдет из этого странного, почти мистического состояния — сна.

Вмешиваться они не решались. Даже Сам Бог порой погружался в подобные глубины созерцания — и тогда любое неосторожное движение могло вызвать Его гнев. Однажды Михаэль по неловкости нарушил такой миг — и с тех пор никто не смел тревожить покой Творца. Слишком хорошо все помнили леденящий холод, сковавший Эдем после той ошибки.

Пока Адам пребывал в грёзах, Люцифер провёл немало времени со вторым их творением. Все они — и ангелы, и первые люди — уже успели измениться, обрести черты, не заложенные в изначальный замысел. Люцифер первым развил в себе характер, превратив зачатки личности в нечто цельное и яркое. Вместе с Лилит они открыли любовь — случайность, ставшая плодом долгих бесед, что сблизили души. Даже Адам невольно поспособствовал этому, подарив миру идею игры — пространства, где можно пробовать, ошибаться, экспериментировать.

И Люцифер осознал нечто для себя удивительное: он больше не хотел отдавать Лилит Адаму. Остальные серафимы уже вынесли вердикт: если Адам и Лилит примут друг друга — пусть будет так. Если нет — Люцифер вправе забрать её себе. А Адаму достанется новая спутница.

Всё складывалось как нельзя лучше для Люцифера. Оставалось лишь завершить создание новой пары для Адама — и тогда можно будет без оглядки погрузиться в собственные чувства. Где‑то в глубине он чувствовал слабый укол вины за то, что по сути отнимал у Адама его предназначенную половину. Но это тонуло в море других, куда более ярких эмоций: Люцифер никогда не питал к Адаму особой симпатии.

Причина была не только в Лилит. Адам казался ему чужим, неузнаваемым в Творце. Тот, кто создал мир, был полон радости, простодушного восторга, искренней страсти к каждому мгновению творения. Его любовь лилась безудержным потоком. Адам же был невозмутимым, отстранённым, равнодушным. Мир для него — будто тень, не заслуживающая внимания. В его взгляде читалось ожидание чего‑то, недоступного даже им. И это раздражало.

Но теперь это не имело значения. Впереди — завершение нового творения. А после… после можно будет забыть обо всём и отдаться чувствам.

Сон Адама был безмятежен. Особенно когда откуда‑то извне стало приходить тепло, тихое умиротворение. Наверное, какой‑нибудь зверёк прижался, — мелькнула смутная мысль. Но ощущение было странным: кожа чувствовала удивительную мягкость, гладкость без единого волоска — почти как у него самого. В лицо опадали пряди волос с ароматом луговых трав, щекоча, словно былинки. Невольно захотелось прижать это существо ближе, ощутить его близость. Рука сама скользнула вниз, коснулась тёплой, округлой линии…

Я проспал, наверное, недолго. Но когда открыл глаза, мир снова изменился. Рядом, прижавшись ко мне во сне, лежала другая.

Блондинка. Волосы пахли полевыми цветами, кожа была нежна, как лепесток. Ресницы отбрасывали тени на щёки. Она дышала ровно и спокойно. Ева.

И во мне пробудилось нечто древнее, почти забытое — желание. Оно ударило в виски, вырвав из остатков дремы.

Рядом лежала Ева.

Светловолосая, с глазами цвета весеннего неба, с лицом, сотканным из света и нежности. Её фигура была гармонична, обнажённое тело казалось воплощением замысла лучшего из художников. Каждый вздох, каждое движение излучали притягательность, манили ритмом, искушали взгляд. В её присутствии воздух сгущался, наполняясь невысказанным будущим.

Но я сдержался.

Нет, — сказал я себе жёстко, без колебаний. — Если я сорвусь сейчас, этот безрассудный Люцифер всё испортит. Не потому, что он великий интриган, а потому, что он — импульсивный, самовлюблённый ангел, не видящий дальше собственного носа. Ему бы только сию секунду получить своё, доказать что‑то, блеснуть. А что дальше? Да хошь потоп. Хоть тьма. Хоть конец всего. Ему‑то что? Он же прав, он же лучше знает.

Адам мысленно вздохнул, представив, как Люцифер с вечной ухмылкой и наплевательством на последствия срывает яблоко. Суёт Еве. И всё — не ошибка, не промах. Полный, абсолютный крах: первозданная тьма вырывается наружу, мир распадается на атомы, из трещин лезет то, чему не положено существовать. И всё — из‑за его нетерпения, из‑за того, что ему невтерпёж, что он не умеет ждать. Не умеет думать.

И тут рядом, в двух шагах, я заметил стоящих серафимов. Все семеро. Они наблюдали. Молча. И, к счастью, Люцифера среди них не было.

Первой шагнула Сера. — Первый эксперимент признан неудачным. Контрольный образец отклоняется от исходных параметров, — её голос по‑прежнему был лишён эмоций, но в нём появилась отчётливая нотка заключительности. — Это — Ева. Она создана из твоего ребра. Её матрица стабильна, протоколы привязаны к тебе. Она — твой шанс выполнить основную функцию.

Я смотрел на спящую Еву. На её безмятежное лицо. Во мне не было древнего инстинкта, о котором говорил Люцифер. Не было страсти Творца. Была только чудовищная, столетняя усталость и острое, ясное понимание.

Я не дам ему этого сделать. Не позволю этому своенравному, безрассудному ангелу разрушить то, что ещё даже не успело начаться. Его безумные эксперименты, его слепая самоуверенность, его вечное «я знаю, как надо».

Нет, Люцифер, — мысленно сказал я в ту сторону, где, как чувствовал, он сейчас был с Лилит. — Не по твоим правилам. Не через твой порыв к катастрофе. Если этому миру суждено продолжаться, то это будет через терпение. И я через это терпение построю будущее, в котором не будет места твоему бунту!

Пусть бесится, — усмехнулся я про себя. — Пусть кричит, топает, сыплет высокомерными фразами. Мне не страшно. Мне противно видеть, как он готов пустить под откос целый мир — просто потому, что не умеет сдерживаться.

Я медленно поднялся, стараясь не разбудить Еву. Тело ныло, но разум был кристально чист. Где‑то в глубине теплилась надежда: возможно, именно через терпение и уважение можно создать нечто большее, чем просто продолжение рода. Возможно, так рождается истинная любовь — не из мгновенного порыва, а из долгого пути навстречу.

Так что — нет. Я не сыграю в его игру. Не поддамся на истерики, на дешёвые провокации. Есть другой путь. Труднее. Дольше. Но именно он может привести к чему‑то настоящему.

Я посмотрел на свой меч, лежавший в траве. Он был орудием для уничтожения дерева. Спутником моего упрямства. И, возможно, теперь он больше не понадобится.

Моя история началась с исчезновения Бога. Теперь ей предстояло продолжиться. И первая глава в ней была не о любви, а о выборе. О выборе, который я сделал. И буду ему следовать. Даже если этот пост — самый скучный во всём мироздании.

А Люцифер… Пусть бушует. Его время пройдёт. А моё — только начинается.

Я присел на корточки рядом со спящей Евой, готовясь ждать её пробуждения. Долгий путь лишь начинался.

Глава 2: Убегая от судьбы...

Ева тихонько заворочалась во сне, словно просыпающийся цветок, затем сонно потерла глаза. Это было до невозможности мило, словно маленький котенок, и сердце мое от этого зрелища едва не растаяло, расцветая с новой силой. Когда она посмотрела на меня, я утонул в ее взгляде глубже, чем ожидал, захлебнувшись волной совершенно незнакомого прежде чувства. Сердце трепетало, словно птица в клетке.

Ева распахнула глаза, и мир словно наполнился новым, доселе невиданным светом. Ее взгляд был ясным и чистым, как утренняя роса, звенящей в лучах солнца, и я тонул в этом взгляде, встретившись с ним. В нем не было ни тени смущения, ни малейшего намека на фальшь – лишь искреннее любопытство и та самая женственная нежность, что казалось была вплетена в саму суть ее естества.

— П-п-привет, к-кто ты? — прошептала она, и голос ее дрогнул, словно первые весенние подснежники, пробивающиеся сквозь мерзлую землю.

Я замер, боясь одним неверным словом разрушить это хрупкое очарование. Как объяснить ей, кто я? Как рассказать о долгих годах одиночества, о том простом, но таком чудовищном факте, что я отдал всего себя борьбе с проклятым древом, о том, что ее появление – не случайность, а итог того, что первый образец оказался несовместим со мной?

— Я Адам, первый мужчина и… и… — произнес я наконец, стараясь, чтобы голос не дрогнул и не выдал меня. — И… тот, кто был здесь до тебя. Эм, тот… кто ждал… тебя…

Она приподнялась на локте, рассматривая меня с неподдельным интересом. Ее волосы, сплетенные словно из солнечных лучей, рассыпались по плечам, а на щеках заиграл нежный, яркий румянец, словно мазки акварели, добавивший новых красок в ее образ.

— Ты ждал? М-меня? Н-но зачем? — переспросила она, все еще запинаясь, и было видно, как ее волнение растет. И хоть она и была создана как взрослая женщина, в душе она оставалась младенцем, только начинающим познавать этот мир. Зачем? Почему? Эти вопросы были естественны, но как мне ответить на них? Сказать, что так решили серафимы? Что это часть великого замысла, в котором мне отведена роль первого мужчины, а ей – роль моей жены? Чтобы продолжить род людской, для эксперимента серафимов? В итоге, я решил ответить ей честно, сказать то, что было нужно в первую очередь мне самому.

— Чтобы не быть одному, — ответил я искренне, от всего сердца. — Чтобы понять, что мне делать дальше.

Ева робко улыбнулась, смотря на меня с… Я даже не могу описать этот взгляд… В нем была робость, смущение, даже радостное предвкушение. Но что-то еще скрывалось в глубине ее глаз, что-то, что я не мог разгадать.

— Т-тогда, может, для начала… п-познакомишь меня с этим миром? Расскажи п-пожалуйста, что здесь есть! Я-я хочу столько обо всем у тебя узнать… п-пожалуйста…

Я протянул ей руку, и к моему огромному облегчению она без колебаний вложила свою ладонь в мою. Ее прикосновение было теплым, живым и чувственным, но в то же время каким-то неуловимо иным. В нем сочеталось все то, чего мне так не хватало: легкость, открытость, нежность, а также живой интерес и интуитивное понимание, которого я так долго ждал.

Мы поднялись и пошли вдоль широкого ручья, чей напор был спокойный, но мощный, окатывая камни, превращая их в подобие отполированного мрамора. Я показывал Еве сочные плоды, свисающие с ветвей, бабочек, крылья которых были увенчаны причудливыми узорами, порхающие в замысловатом танце, указывал на далекие горы, чьи вершины терялись в плотных облаках. Вся красота Эдема, все удивительные места, все яркие чудеса, созданные словно специально для нас, я старался не упустить ни одно из них. А она… она просто слушала, задавала вопросы, смеялась – и с каждым ее словом мир вокруг словно становился ярче.

— А это что такое? — вдруг остановилась она, указывая на мое оружие. Меч, все еще покрытый следами многолетней борьбы, лежал на траве там, где я его оставил. Теперь, смотря на него – на плод моих титанических усилий, я не знал, что делать.

Я невольно сжал кулаки. Этот клинок был свидетелем моих испытаний, символом моего упорства перед лицом мрачного будущего, которого я отчаянно хотел избежать – но теперь, когда рядом со мной была она, он казался чуждым и неуместным. Словно мне предоставили судьбоносный выбор…

Придерживаться старого, закончить то, что я начал, невзирая ни на что.

Или начать все заново, попытаться построить нечто иное, светлое и прекрасное.

— Это… эм… это часть моего прошлого, Ева, — прошептал я, боясь, что наступил тот самый момент рокового выбора. Момент, от которого зависит все. И этот выбор должен быть сделан… Даже если и не мной, то я хотел бы сделать всё правильно, не повторить ошибок.

— Это то, что помогало мне не сдаваться, Ева, и мне не хотелось бы рассказывать тебе сейчас всего, что я пережил. Я тебе все объясню… но потом. Не сейчас… сейчас просто знай, что он мне больше не нужен.

Ева наклонилась, глядя на меч с жалостью. Осторожно протянув свои пальцы, она коснулась лезвия, прочерчивая короткую линию, словно желая проверить, насколько оно острое.

— Он к-красивый, Адам. Я очень хочу узнать о тебе… все! Но… если ты скажешь, что это лишь вопрос времени, я не буду настаивать. Ты прав. Это твое п-прошлое и… ты явно хочешь оставить все позади. Но позволь мне разделить с тобой все это. Я думаю… я думаю, мы могли бы пройти через это вместе, Адам. Ведь у нас теперь есть только мы для друг друга.

Ее слова прозвучали для меня как откровение. С одной стороны, это наивно, но… Но кто я такой, чтобы осуждать ее за это? Возможно, в этом и был весь смысл: не в покорении, не в преодолении, а в том, чтобы просто быть. Быть рядом, делиться и учиться друг у друга. Пройти через все – вместе.

— Тогда давай просто забудем о нем, — сказал я, схватившись за рукоять меча и бросив его со всей силы в сторону. Клинок улетел так далеко, что только смутное мерцание выдавало место, куда он упал. — И начнем все с самого начала, Ева! Я обещаю, что сделаю тебя самой счастливой, построю с тобой жизнь, которой другие будут только завидовать! Не позволю тебе грустить, не позволю тебя обижать никому – ни серафимам, ни какому-нибудь гребаному злобному дереву, ни чертовому Люциферу… Особенно ему!

Я не смог сдержаться, не перед ней. Может быть, это судьба, злая шутка Бога или тот самый злой рок, но это неважно. Я уже сказал это, и изменить ничего нельзя – остается лишь сдержать свое обещание. Я даже немного стыжусь этих пафосных слов. Скажи я это любой другой женщине из моей прошлой жизни, меня бы просто подняли на смех. Но она – другая.

— Ха-ха-хахахахахахахахах! — она вдруг начала хохотать.

Или нет. Может быть, все женщины одинаковы, и что мне теперь делать? Как же неловко…

— Хахахахахахаха, извини, Адам. Я… не смогла сдержаться… просто ты так говорил… хахахха…

Она еще немного посмеялась, и я понял, что, возможно, немного перегнул палку, но не обязательно же так откровенно смеяться надо мной… Эх, нужно было быть чуть сдержаннее. Зачем я вообще так сделал… Неужели это и есть тот самый эффект, который проявляется, когда рядом с одиноким мужчиной находится женщина? Но я отвлекся… и, видимо, пропустил тот момент, когда Ева приблизилась ко мне вплотную. Ее лицо было очень близко.

— Спасибо тебе, Адам, — томно прошептала она. — Ты не представляешь, но… твои слова… они очень меня тронули…

Ее глаза смотрели прямо в мои, а мои в замешательстве метались, не зная, куда деться. Ее руки обвились вокруг моей шеи, лицо залилось краской. Я хотел что-то ответить, что-то сделать, но она мне просто не дала такой возможности.

И она поцеловала меня – поцеловала со страстью и нежностью, в которой я раньше не знал.

Мне не оставалось ничего, кроме как отдаться этому чувственному водовороту, этому вихрю химических реакций между нами. Я приблизился к ней еще сильнее, наши тела плотно прижались друг к другу. Я закрыл глаза, углубляя поцелуй, не желая выпускать инициативу из своих рук. Что за мужчина я буду, если позволю ей вести? Что за пример подам потомкам? Моя рука скользнула на ее талию, другая нежно коснулась ее шеи. Ева издавала тихие стоны, извиваясь от удовольствия. Ее руки нетерпеливо исследовали мое тело.

Я отстранился от ее лица, но лишь для того, чтобы вцепиться в ее шею. Она согнулась под напором новых чувств, что она испытывала. Ее стоны не переставали радовать мой слух, я хотел слышать больше, хотел сделать больше… Но вдруг остановился. Я смотрел на нее, смотрел, как она восстанавливается, пытается отдышаться. В глазах Евы я увидел новый взгляд, который, казалось, был знаком мне, ведь в прошлой жизни моя осведомленность в любовных делах не была ограничена, но это дела минувших дней – сейчас я должен позаботиться о ней.

— Адам, я счастлива, счастлива быть с тобой, — прошептала она. — Я хочу быть с тобой, Адам, хочу разделить с тобой вечность этого мира! Хочу быть твоей женой, создать семью, растить и воспитывать с тобой детей… Я… Я… лю…

Я не дал ей договорить – и так было понятно, что она хотела сказать. Мне оставалось лишь ответить на ее чувства. Я снова прильнул к ее губам, но на этот раз углубил поцелуй, сделав его таким, каким его назвали бы в будущем французским. Нам больше не нужны были слова, наши действия говорили громче любых слов. Процесс, в котором мы запутались, был инстинктивен: не нужно было объяснять, что делать – об этом уже позаботились наши создатели. Но было нечто, на что я не мог просто забить, не мог просто плыть по течению дальше. Что-то, что нужно было сделать как можно скорее, иначе я пожалею – простое согласие, которое я еще не дал.

— Я тоже люблю тебя, Ева…

Она улыбнулась и кивнула, в ее глазах было все то, о чем только можно мечтать, выбирая себе жену. Я не стал медлить, и мы продолжили. А где-то в глубине души я понимал, что это – только начало чего-то действительно большего – того, что однажды станет называться человечеством. И пусть впереди нас ждут испытания, пусть мир не всегда будет к нам так добр, но я готов с ней встретить всё, что бы ни уготовила нам судьба.

***

Небесное светило медленно снижалось, заливая горизонт оттенками золота и нежной розы. Наш путь прервался у небольшого озера, чьи воды служили зеркалом для плывущих облаков. Ева протянула руку, чтобы коснуться прохладной воды, и внезапно застыла.

— Посмотри! — воскликнула она, указывая на водную гладь. — Мы словно звёзды!

И действительно, наши отражения, искаженные игрой ряби, походили на мерцающие далёкие созвездия. В тот момент меня охватило чувство, которого я прежде не знал: не одиночество, не борьба, а общность. С ней, с окружающим миром, с тем, что существовало до нас и будет существовать после.

— Да, — прошептал я в ответ. — Мы и есть звёзды. Только наш свет ещё только начинает свой путь.

Мы стояли, завороженные танцем света на поверхности озера. Ева не могла отвести взгляд от наших отражений, словно пытаясь разгадать в них какую-то древнюю загадку.

— Что случится, когда солнце скроется за горизонтом? — спросила она, кивнув в сторону багрового диска, медленно уходящего за горизонт. — Наступит темнота? И нам станет страшно?

Я невольно улыбнулся. В её вопросах звучала невинность, которая делала каждый миг рядом с ней особенным.

— Темнота не страшна, если знаешь, что рядом есть кто-то, готовый разделить её с тобой, — ответил я. — К тому же ночь подарит нам звёзды — такие же, как мы сейчас видим в воде. Только настоящие.

Ева задумчиво кивнула, но я заметил в её глазах не страх, а любопытство, смешанное с лёгким беспокойством. Я понял, что ей нужны не только слова, но и опыт.

— Пойдём, — предложил я, протягивая ей руку. — Я покажу тебе, как преображается мир с наступлением ночи.

Мы углубились в сад, где кроны деревьев, сплетаясь, образовывали естественный купол. Воздух наполнился ароматами ночных цветов — сладковатыми, немного терпкими, отличными от дневного благоухания. Ева вдыхала их с восторгом, прикасалась к лепесткам, удивляясь их текстуре, совершенно иной, чем днём.

— Они как будто засыпают, — прошептала она. — Но при этом… живы. Как это возможно?

— Возможно, потому что жизнь — это не только солнечный свет, — ответил я. — Это ещё и тишина, и ожидание, и та сила, что оберегает мир, когда мы его не видим.

Внезапно из тени выпорхнула ночная птица, бесшумно пролетев над нами. Ева вздрогнула, но не отступила назад, а лишь крепче сжала мою руку.

— Она не опасна?

— Нет. Она часть этого мира, как и мы. Просто её время настало сейчас.

Мы вышли на небольшую поляну, где небо открывалось во всей красе. Робкие, едва заметные звёзды уже начали появляться в остатках заката. С каждой минутой их становилось всё больше, и вскоре небесный свод усеялся мерцанием, как будто кто-то рассыпал пригоршню светящихся песчинок по тёмному полотну.

Ева подняла голову, заворожённая.

— Они… разговаривают друг с другом?

— Возможно. Или просто напоминают нам, что мы не одни во вселенной.

Она повернулась ко мне, и в отблесках звёзд её глаза казались бездонными.

— А мы? Мы тоже будем светить так же?

— Если сумеем зажечь в себе этот свет.

В тот момент я осознал, что её присутствие меняет не только окружающий мир, но и меня самого. Там, где раньше была лишь цель («выжить», «преодолеть», «доказать»), появилось что-то новое — желание делиться. Не победами, не знаниями, а самим ощущением жизни.

— Знаешь, — сказал я, — когда-то я думал, что смысл в борьбе. В том, чтобы сломить непокорное дерево, создать оружие, доказать свою силу. Но сейчас… я понимаю, что истинное чудо — это увидеть, как кто-то впервые замечает звёзды. И разделить с ним этот миг.

Ева тихонько улыбнулась.

— Тогда будем учиться видеть. Вместе.

Мы уселись на траву, наблюдая, как ночь окончательно вступает в свои права. Вдали ухал филин, листья шелестели под лёгким ветерком. Но здесь, на нашей поляне, царили умиротворение и тепло — то самое чувство единства, о котором я размышлял раньше.

— А что будет завтра? — спросила Ева, придвигаясь ко мне. — Новый день. Новые чудеса. И, надеюсь, новые вопросы — ведь ты умеешь задавать их так, что даже мир, который давно знаешь, предстаёт в новом свете.

Она засмеялась, и этот звук слился с шорохом травы и пением ночных насекомых в единую мелодию — музыку жизни.

Так прошла наша ночь — не во сне, а в сознательном присутствии. Наблюдая, слушая, ощущая. И когда первые лучи рассвета пробились сквозь тьму, я понял: даже если впереди нас ждут испытания, даже если мир изменится до неузнаваемости, у нас уже есть то, чего никто не сможет отнять — мы нашли друг друга.

А значит, всё остальное — лишь детали, незначительные мазки на холсте нашей жизни, которые постепенно уступали место сиянию того, что стало по-настоящему важным.

***

Время текло размеренно, но неотвратимо, и я, словно под нежным, но постоянным воздействием Евы, постепенно и незаметно преображался. В моей сущности точно расцветали новые, неизведанные черты: я становился более чувствительным, умиротворённым, пропитанным тем неповторимым благом, которым дышало всё её естество. Каждый новый день дарил мне новые краски мира — и теперь я искренне обожал всё, что меня окружало: и трепетное сияние солнечных лучей на утренней росе, и шёпот листьев в тихом парке, и даже привычные взгляду городские улицы, которые вдруг вспыхивали невиданными раньше оттенками.

Наконец, пришёл тот долгожданный миг, когда наши отношения с Евой перешли в совершенно иную плоскость. Я больше не мог видеть в ней лишь дополнение к себе, удобный аксессуар или тень, неотступно следующую за мной. Это осознание пришло внезапно, но оказалось настолько всеобъемлющим, что перевернуло всё моё существо.

Прежде я представлял её себе как более удобную версию Лилит — покорную, преданную до глубины души, словно созданную для исполнения моих желаний. Но теперь всё изменилось до неузнаваемости. Теперь уже я стал тем, кто предан ей — предан до мозга костей, до последнего вздоха.

Её почти наивная спонтанность, та удивительная лёгкость, с которой она смотрела на мир, её нежность и открытость — всё это очаровывало и притягивало. Ева умела любить по-настоящему: от всей души, без раздумий, всем сердцем. Она любила этот мир во всём его многообразии — от крошечных бабочек, кружащихся над цветами, до величественных закатов, расцвечивающих горизонт алыми красками. Она любила зверей, одарённых разумом и чувствами, видя в них не просто существ, а равных себе в праве на счастье. И, самое главное, она любила меня — так же искренне, так же бескорыстно, как и всё остальное.

В её присутствии я будто обретал новую версию самого себя — более внимательного, более живого, более подлинного. И с каждым новым днём это чувство только усиливалось, превращаясь в ту незримую связь, что навсегда соединила наши судьбы.

Когда появился на свет наш первенец, наша жизнь в райском саду достигла удивительной гармонии и полноты. К тому времени мы с Евой создали уютное убежище — не каменный дом, а лёгкое, воздушное сооружение из переплетённых ветвей и листьев, увитое пышными лианами и цветущими вьюнками. Оно возвышалось в тени величавых деревьев, чьи кроны ласково шелестели на ветру, а плоды сверкали, словно драгоценные камни.

Мы не знали ни в чём нужды: одежда нам практически не требовалась — в Эдеме нет зимы, здесь всегда царит благодатное тепло, а воздух наполнен ароматами цветов и спелых фруктов. Но Ева, с её неутомимой любовью к прекрасному, всё же создавала изящные наряды из мягких волокон растений и блестящих перьев райских птиц. Она расшивала их узорами, напоминающими завитки облаков и изгибы речных русел, и эти одеяния казались частью самого сада — настолько естественно они гармонировали с окружающей природой.

Наш уголок в Эдеме бурлил жизнью. Мы заботились о растениях, которые росли и сами по себе, но нуждались в нашей бережной заботе: поливали их чистой водой из хрустальных ручьёв, оберегали от любопытных обитателей и радовались, когда из земли пробивались первые ростки. Здесь не было тяжёлого труда — лишь радостное соучастие в творении, где каждое действие приносило удовольствие. Мы собирали сочные плоды, ароматные травы и сладкие ягоды, а затем устраивали пиры под открытым небом, делясь угощением с дружелюбными обитателями сада — оленями, птицами и даже небольшими хищниками, которые в Эдеме не знали вражды.

Я предавался занятию, вдохновлённому самой матерью-природой. Из податливых прутьев деревьев и обточенных водой валунов я создавал незатейливые инструменты и украшения. Нередко находил редкие самоцветы, искрящиеся под солнечными лучами, и делал из них кулоны или запястья для Евы. Моё увлечение было не необходимостью, а скорее возможностью выразить восторг перед миром, в котором мы существовали. Каждый сотворённый предмет виделся мне миниатюрным чудом, отражением той всеобщей гармонии, что нас окружала.

Ева же с неизменной увлечённостью отдавалась бытовым хлопотам. Она плела гирлянды из полевых цветов, сочиняла напевы, подражая переливам птичьих голосов, и учила нашего малыша различать звуки зверей и шелест ветра в листве. В ней всегда кипела энергия, не суетливая, а умиротворяющая, точно журчание горного ручейка. Даже занятая сыном, она находила время для своих занятий, и её смех звучал так же органично, как трели соловья на утренней заре.

И вот в этот райский уголок пришёл наш первенец. Я самостоятельно принимал роды у Евы — это было одновременно трогательно и удивительно просто. Мы устроились на мягкой траве под кроной старого дерева, чьи плоды излучали мягкий свет. Ева крепилась, а я оказывал ей поддержку, чувствуя, как с каждым ударом сердца наша связь становится ещё крепче. Когда раздался первый плач младенца, весь сад словно притих в молчаливом восхищении, а затем наполнился новыми звуками — пением птах, радостным топотом коней и шепотом листвы, точно сама природа приветствовала новорождённого обитателя Эдема.

С появлением сына наша жизнь обрела новое значение. Мы больше не просто жили в райском саду — мы стали родителями, ответственными за то, чтобы передать ему всю красоту и мудрость этого места. И хотя впереди нас ждали неизведанные горизонты, в тот миг, согретые теплом и светом Эдема, мы чувствовали: наша семья — часть великого плана, где каждое мгновение — жемчужина, а каждый день — торжество.

Время текло неспешно, но неумолимо. Мой старший сын, Каин, рос — с каждым годом всё более самостоятельный, любознательный, полный той неукротимой силы, что так характерна для юности. А вскоре в нашей семье случилось ещё одно чудо: родился второй сын. Мы дали ему имя Даниил — имя, которое всегда восхищало меня своей глубиной и мощью. Признаюсь, я отчасти выбрал его, чтобы уйти от груза истории, что висела над нами дамокловым мечом. Но судьба, как всегда, сохраняет баланс: за каждым ярким лучом следует неизбежная тень, за каждым подарком — своя цена.

Мои дни с Евой были неземным блаженством. Мы строили наш мир, наполняли его любовью, трудом, простыми радостями. Каждый рассвет одаривал нас шелестом листвы, ароматом свежей земли, звонким смехом детей. Я верил, что так будет всегда. Но судьба, словно умелый кукловод, крепко держит нити наших судеб в своих руках. И порой дёргает их резко, беспощадно, разрушая всё, что казалось непоколебимым.

***

Тот день начался как все остальные. Мы с сыновьями отправились за материалами — я планировал расширить жилище, а заодно потихоньку обустроить кузницу, чтобы начать обработку металла. Воздух был кристально чист, солнце грело нежно, без обжигающего жара. Каин и Даниил шли рядом, увлечённо беседуя о чём-то своём, детском. Я слушал их голоса, и в душе разливалось тихое счастье.

Однако обратный путь всё перевернул. Едва свернув на тропинку, ведущую к дому, я сразу ощутил неладное. Сердце болезненно сжалось, словно скованное ледяными тисками. Нервное предчувствие заволновалось внутри — то самое, что невозможно обмануть логикой или усилием воли. Остановившись, я внимательно осмотрел знакомый контур нашего жилища. На первый взгляд ничего не вызвало подозрений, но внутренний голос кричал об опасности.

— Каин, Даниил, стойте здесь, — отрывисто приказал я, пытаясь скрыть дрожь в голосе. — Отец? — в один голос отозвались они, и в их глазах промелькнуло беспокойство.

У меня не было времени на объяснения. Каждая секунда тянулась бесконечно долго. — Ждите здесь! Не приближайтесь! — повторил я, поворачиваясь и ускоряя шаг.

Сыновья застыли, провожая меня взглядом. Я видел их замешательство, но не мог остановиться. Ноги несли меня к дому сами собой, а в голове хаотично возникали обрывки мыслей, одна страшнее другой. «Неужели Люцифер всё-таки соблазнил её? А моя Ева, по невинности, вкусила запретный плод?..»

Я подбежал к двери и, не колеблясь, распахнул её ударом ноги. Увиденное повергло меня в ужас. Мои самые страшные предчувствия стали реальностью — и превзошли их.

Моя Ева… Она больше не была той женщиной, которую я любил. Передо мной возникло кошмарное искажение её былой красоты.

Волосы, когда-то мягкие и блестящие, теперь поседели и стали похожи на сухие кости. В глазах исчезли зрачки — их полностью наполнило красное свечение, зловещее и неестественное. Те прекрасные голубые озёра, в которых я тонул когда-то, пропали, а вместо них зияли четыре отвратительные ямы, пульсирующие кровавым светом.

Из головы торчали четыре фиолетовых рога — кривых, неровных, будто из другого измерения. Рот потерял свои нежные очертания: губы исчезли, а на их месте появилась щель, полная ужасных белых клыков с жёлтым, мерзким налётом. Нос, который я когда-то целовал, втянулся внутрь, оставив только небольшой бугорок с двумя огромными дырами — будто следы от когтей.

Руки стали тонкими, почти хрупкими, но в то же время пугающе опасными. Белые выросты покрывали их, напоминая доспех, а пальцы превратились в длинные, сегментированные когти — чёрно-багровые, словно руки были одеты в странные перчатки. Эти руки… когда-то они обнимали меня, дарили тепло и любовь. Теперь они казались орудиями разрушения.

Тело Евы покрывала маслянистая жидкость, словно на ней было надето подобие платья с узорами из красных глаз. Казалось, каждый из них наблюдал за мной, пронзая насквозь.

Я стоял, оцепенев от ужаса, и не мог оторвать взгляда. Мир рухнул в одно мгновение — по вине того, кому я дал шанс на счастье.

— Адам, убей меня, — прохрипела Ева.

Я не мог даже подумать об этом. — Нет, Ева. Я верю, серафимы помогут. Подожди, всё наладится. Умоляю, подожди!

Я плакал. Будь я тем Адамом, который не знает будущего, я бы поверил в свои слова. Но я уже понимал: Еву не спасти. Она умирала — медленно, ужасно, мучительно. Её душа и тело медленно гасли, поглощаемые тьмой. Сейчас я мог только стоять и плакать.

— А-а-а-дам!.. Про-прошу… Ради наших детей — убей меня!

Её голос был неузнаваем. Но это был тот самый голос, что я любил слышать по утрам.

Я должен был сделать выбор. Исполнить её последнюю просьбу. В руке явился мой безымянный меч. Сила света внутри меня поднялась. Едва ощутимое тепло стало безумным пламенем. Держа меч, я приблизился, обнял её и пронзил клинком, нёсшим силу моего света.

— Прощай, Адам. Я люблю тебя.

Последние слова. Я почувствовал, как самая любимая душа окончательно растворилась в небытии. Меня отбросило от тела жены.

Теперь тело было поглощено тьмой, превратившись в клубок из глаз, ртов, щупалец, ног и рук. Мерзость разрасталась, пожирая Эдем.

В итоге появились серафимы, и началась битва. Они обрушили океан света, выжигая мерзость. Ближе всего к тьме был тот, кого я убью. Не важно, сколько понадобится сил и времени для священной мести.

— Люцифер, засранец! Зачем?! За что ты это сделал с Евой?! Я делал всё правильно! Я даже уступил тебе Лилит! Тварь!

Я кричал в безумии горя. Но сейчас я не мог даже пошевелиться. Мои дети, в слезах, бежали ко мне. Потерять их я не мог.

Сжигая своё горе, стирая частичку за частичкой себя, дрожа, я поднялся. Зубы скрипели от боли, всё тело горело. Но боль от потери Евы, страх за детей…

Шаг. Ещё шаг.

Я побежал, чувствуя, как от боли теряю сознание. Подхватил сыновей и побежал прочь, подальше от опасности.

Глава 3: Вкус праведного гнева

Я очнулся, и это был не райский сад. Каменистая, холодная почва безжалостно давила на спину, напоминая об утраченном Эдеме. Мои дети, склонившись, ждали моего пробуждения. На мгновение, сквозь туманное сознание, я уловил образ любимой, но он исчез, словно развеялся по ветру.

Сыновья торопливо помогли мне подняться, поддерживая под руки.

— Отец, что произошло? — Каин говорил дрожащим голосом. — Где мама? — воскликнул Даниил, и в его глазах промелькнул ужас.

Я видел их страх и растерянность, их непонимание. Слова словно застряли в горле. Но я должен был объяснить… должен был рассказать им правду.

— Её больше нет с нами, — с трудом произнёс я.

Их лица отразили детскую растерянность, отчего сердце сжалось ещё больнее.

— Как это нет? — не понял Каин, нахмурив брови. — Почему её нет? — повторил Даниил, и его голос сорвался.

Я сжал кулаки. Ярость, обжигающая и всепоглощающая, поднялась во мне.

— Она вкусила плод познания, — произнёс я, и от этих слов, казалось, содрогнулся воздух, — поддавшись искушению Люцифера.

Сколько раз я предупреждал их всех — и Еву, и детей — о последствиях запретного плода? Но моя Ева была слишком доверчива, слишком чиста душой. Она поверила искусителю. И эта вера погубила её.

Как я хочу уничтожить его, — пронеслось в голове, — стереть эту самодовольную усмешку с его лица навсегда. Он ответит за всё, даже если его мощь теперь превышает даже моё воображение.

Но сейчас главное — те, кто остался. Мои сыновья. И моя обязанность — их защитить.

***

Три месяца пролетели.

Первые дни после перемещения выдались нелегкими. Голод, стужа, агрессивный животный мир – все это отступало перед жгучей болью утраты. Но внутри меня зарождалась некая сила, способная сломить любого врага.

Когда я впервые ощутил этот свет, чистый и мощный, и сумел его подчинить, все изменилось. Затем я избавился от части себя, оскверненной тьмой от касания Евы. Моя сущность преобразилась. Моя сила возросла.

"Возможно, в этом заключен смысл, – думал я. – Поддаться тьме, а потом очиститься с помощью огня – возможно, это и есть путь к безграничной силе? Быть может, завершив месть, я смогу преобразоваться, став высшей сущностью – очистителем душ? Или хотя бы научюсь отделять ложное от истинного…"

Но я не позволю тьме сломать моих детей. Никогда не допущу, чтобы они пали ее жертвами.

Мы жили втроем – так прошло пять лет.

Время не излечило наши раны, но помогло адаптироваться. Каждый из нас нашел свое призвание — и в каждом из этих путей теплилась тень скорби, эхо той боли, некогда разрушившей наш мир.

Мы с Каином посвятили себя кузнечному искусству. Молот стучал, металл плавился, и мы ковали не просто изделия – мы создавали орудия возмездия. Каин, обладающий невероятной силой воли и острым умом, видел в каждом созданном клинке шаг к достижению цели: создать оружие, способное уничтожить Люцифера и искоренить тьму. Его руки, покрытые мозолями и шрамами, творили чудеса – в каждом изделии ощущалась ярость, закаленная в испытаниях.

А Даниил… Даниил удивил меня более всех. Мальчик, что когда‑то оберегал каждый плод на древе, теперь стал охотником. Смерть Евы преобразила его – не сломила, но перековала. Среди диких зверей он отыскал свою силу. Внимательно изучая их повадки, их движения, особенности атаки, он создал нечто большее, чем просто набор приемов. Он создал стиль борьбы — гибкий, невероятно смертоносный.

Настал день, когда он вызвал нас на поединок. Бой с ним стал откровением: Даниил превзошел нас обоих. Он победил меня и Каина, легко и играючи. Мы не были уязвлены, напротив – мы увидели в нем учителя.

Мы стали учиться у него. Стремительно овладев основами, мы начали привносить в стиль свой собственный почерк. Каин, с его любовью к оружию, разработал уникальный стиль, в котором каждое движение было идеально синхронизировано с созданным им клинком.

Я сосредоточился на искусстве, позволяющем максимально эффективно использовать тело и меч. В каждом замахе клинка я видел не просто нападение — я видел путь к цели.

Но вместе с этим я боролся за души моих сыновей. Мне нельзя было допустить, чтобы жажда мести поглотила их. Это была нелегкая задача. Меня самого поддерживали лишь три вещи:

Жажда мести Люциферу и Лилит — виновникам наших страданий;

Стремление искоренить тьму, очистив мир от скверны;

Тот ужас, что я увижу в проклятом отеле.

Мне безразлична судьба тех, кто сам избрал падение. Но преисподняя распахнула свои врата не только для них. Там страдают и те, кто украл от безысходности, и те, кто дрожал от ужаса, не найдя в себе силы дать отпор злу.

Я не допущу, чтобы мои потомки стали частью этого кошмарного круговорота. Они не будут бездумными орудиями возмездия.

Так, связанные кровными узами и общей скорбью, но не сломленные, мы продолжали путь. Каждый прожитый день приближал нас к намеченной цели.

Прошло около десяти лет. Мои сыновья стали крепкими мужчинами, каждый прекрасен и силён по-своему.

Каин, когда-то озорной мальчишка с огненными волосами, теперь возвышался надо мной. А с моим ростом в два с половиной метра это о многом говорит. Его мускулистое тело было закалено тяжёлым трудом в кузнице. Искра юношеского задора угасла в его глазах, уступив место волевому огню, подобному пламени горна — неугасимому, твёрдому, способному закалить любой металл.

Я научил сыновей чувствовать свет — изначальную энергию, текущую в нашей крови. Но обнаружил в них и небольшие сгустки тьмы. Они проникли в самую их сущность, стали её частью. Единственное, что меня успокаивало, — свет их сдерживал, был с ними словно сплавлен, превратившись во что-то новое, третье.

Свет Каина пылал, как его кузница, — рыжим пламенем с редкими вспышками алого и золота. В нём читалась его натура — неукротимая, целеустремлённая.

Даниил вырос не менее впечатляющим. Он тоже превосходил меня в росте на голову. Его волосы, чёрные как смоль, ниспадали на плечи словно ночная мгла. Глаза, когда-то полные материнской нежности, теперь напоминали грозовое небо — глубокие, сильные и полные невысказанной печали. Его тело было гибким и стремительным, как у гепарда. Мой сын стал олицетворением молнии, а его свет мерцал холодным синим оттенком.

Иногда я думал о том, что могло бы быть. Если бы Люцифер не вмешался, не поселил в Еве лживое знание. Если бы он оставил нас в покое, довольствуясь своим могуществом и обществом Лилит... Тогда, возможно... Но то, что случилось, было куда страшнее.

Тьма не просто поработила её — она переродила её душу, превратив в источник своей силы. Боль, которую испытала Ева, не сравнится ни с одной пыткой, придуманной кем-либо. Её уничтожили на таком глубинном уровне, что она не смогла бы существовать ни в одной из реальностей. От моей любимой не осталось и следа.

Я сам избавил её от страданий. Выжег её душу светом — единственным способом остановить эту муку. Свет и тьма, направленные друг против друга, уничтожили её полностью. В тот миг не осталось ничего — лишь пустота, впитавшая её боль и её любовь.

И теперь, глядя на сыновей, я понимал: их путь — не просто месть. Это борьба, чтобы тьма никогда больше не повторила своего злодеяния. Чтобы ни одна душа не испытала того, что выпало Еве. И я сделаю всё, чтобы они не свернули с этого пути.

Когда моим сыновьям исполнилось по двадцать пять лет, у порога нашего дома появилась Уриэль — глашатай небес и воли Божьей.

Её вид потряс меня до глубины души. Лицо, когда-то безмятежное и сияющее, теперь хранило печать смертельной усталости. Одеяние, прежде блиставшее первозданной чистотой, стало серой тенью былого величия. Неужели, пока я скитался по земле, они, серафимы, обрели характер, личность? Может, и им довелось познать боль, сомнения, утраты? Я слишком долго был отрезан от их мира… и теперь не знаю, кто они.

— Здравствуй, Уриэль, — проговорил я сдержанно. В душе полыхала боль из-за предательства Люцифера, и этот огонь невольно обращался на всех серафимов, кто не уберёг Эдем.

Уриэль поникла головой. В её лице, до боли напоминавшем Еву, читалось раскаяние. — Адам, мы разделяем твою утрату, — тихо произнесла она.

Её слова задели за живое, но я давно научился прятать чувства. Теперь во мне было лишь ледяное спокойствие.

— Не нужно сочувствия, — резко ответил я. — Занимайтесь своим делом. Смотрите за миром. Это ваша обязанность перед Богом.

Уриэль выпрямилась. В её взгляде мелькнуло что-то вроде почтения.

— Ты прав. Я пришла не для утешений. Мне поручено сообщить: тебе и твоим сыновьям будет дано по три жены.

— Мне это не нужно, — отрезал я.

Внутри вспыхнул гнев. Из меня вырвался свет — не ласковый, а яростный. Уриэль отступила, ощутив мощь, но её собственный свет разлился вокруг, огромный и золотой, затмив мою вспышку.

— Знай своё место, Адам, — твёрдо сказала она. — Если ты отказываешься — что ж. Но Каину и Даниилу их жёны прибудут завтра. Советую приготовить одежду.

Она замолчала, и в воздухе повисла тяжесть грядущих запретов.

— Каждая женщина знает, кому предназначена. Вам нельзя прикасаться к чужим жёнам. И главное: запрещено рождение детей от родных братьев. Это грех, что откроет душу для тьмы.

Её голос стал суровее:

— Но разрешено рождение от двоюродных братьев. Это не нарушает кровную связь напрямую.

Уриэль посмотрела на нас, убеждаясь, что мы поняли.

— Кроме того, ни у дочери, ни у сына не может быть больше одного супруга. Многожёнство и многомужество запрещены.

Она выдержала паузу.

— Нарушение этих правил — грех. Действие, что притягивает тьму в душу. И душа, впустившая её, после смерти падёт в ад.

— Ад… когда-то он звался Эдемом. Теперь это тюрьма для тьмы. Завтра вам дадут заповеди. И с этого дня серафимы не будут вмешиваться в дела людей. Вы сами отвечаете за свои жизни.

Её свет потускнел. — Живите праведно — и возвыситесь. Живите в грехе — и падёте туда, где правит тьма.

С этими словами Уриэль исчезла.

Как и было сказано, на пороге появились шесть обнажённых женщин. Они стояли безмолвно, как изваяния, каждая — со своей неземной красотой. Ветер играл их волосами, но никто не шелохнулся. Тишина была густой и напряжённой.

Каин и Даниил застыли рядом. В их взглядах читались изумление и тревога.

А я смотрел на женщин как на новое испытание. В их наготе не было стыда — лишь безмолвная предначертанность.

— Кто вы? — нарушил молчание Каин.

Одна из женщин, с волосами цвета тёмного золота, подняла взгляд.

— Мы те, кто станет вашими жёнами. Мы знаем, кому предназначены.

Даниил шагнул вперёд, вглядываясь в её лицо:

— Знала? Откуда ей известно?

— Так было предопределено высшими силами. Наши сущности переплетены с вашими ещё до того, как мы обрели форму.

Во мне шевельнулось смутное беспокойство. «Предопределено высшими силами…» — фраза отозвалась в сознании эхом, напоминая о небесных законах, чья власть над нами окончилась. Теперь мы сами творим свою судьбу.

Ведь Каин и Даниил — первые люди, рождённые здесь. Им предстоит установить правила, традиции и ценности нового мира. Старые догмы пали; мы стоим у истоков, у колыбели новой цивилизации.

— Что дальше? — спросил я, сохраняя внешнее спокойствие. — Вы останетесь? — Да, — ответила другая женщина, с волосами цвета ночи и взглядом, полным немой силы. — Мы разделим с вами этот путь. Но помните: мы не служанки и не собственность. Мы — равные.

Её слова прозвучали как откровение. Равные? В мире, лишённом закостенелых норм, это было не требованием, а констатацией факта. Мы сами создаём законы — и можем заложить в них уважение и партнёрство.

В её голосе не было вызова — лишь твёрдая убеждённость. И я осознал: возможно, такая гармония сможет исцелить нашу общую рану. Эти женщины не заменят Еву, но их сила и достоинство помогут нам жить дальше.

Каин и Даниил обменялись взглядами. В их глазах читались растерянность и пробуждающееся любопытство. Шесть женщин — шесть новых судеб, вплетающихся в наши.

— Хорошо, — произнёс я наконец. — Если такова судьба, пусть будет так. Но здесь нет места принуждению. Любой выбор — только по согласию.

Женщины склонили головы. Их молчание было не покорностью, а осознанием своей силы.

Мы провели их в дом, дав простую, добротную одежду. Пока они переодевались, я наблюдал за сыновьями. Каин, всегда прямой, казался задумчивым. Даниил, привыкший к одиночеству, стал ещё более сдержанным.

Это начало чего-то нового. Не только для нас, но и для мира, что будет строиться на наших решениях. Заповеди, данные на заре, — теперь не абстракция, а фундамент будущего.

А вечером, когда солнце окрасило небо в багрянец, мы собрались за одним столом. Шесть незнакомых голосов вплелись в наш разговор, шесть историй начали переплетаться. И хотя впереди ждали испытания, я понял: нас больше не трое. Мы — семья. И наша сила — в единстве.

За эту семью я несу ответственность. Как первый человек, как отец Каина и Даниила, будущий дед их детей. Забавно: тот Адам был отцом всего человечества. А я буду лишь его дедом. И я не мог взять других жён. Моё сердце навсегда осталось с Евой. Никто и никогда не заменит то тепло, что дарила она.

***

Летопись продолжалась. Мои наследники постепенно познавали своих избранниц — неторопливо, осторожно, словно осваивая новое ремесло. Наблюдая за ними, я осознавал: подлинная привязанность не вспыхивает мгновенно. Мгновенной бывает лишь симпатия — яркая и обманчивая, как зарница. Истинное чувство вызревает медленно, как росток в плодородной почве, питаясь общими днями, заботами, молчаливым пониманием. И чем дольше я вглядывался в их лица — молодые, озарённые новой жизнью, — тем тише становилась боль утраты. Лишь печаль, как прежде, оставалась со мной, горьким напоминанием, что забвение невозможно.

Каин взял в жёны троих — и каждая внесла в его существование свою уникальную ноту.

Первой была Лира — женщина с пламенно-алыми волосами, точно языки пламени из его же горна, и глазами цвета раскалённой меди. Её взгляд выдавал строптивость, но и глубинную собранность. Она не боялась труда, встречала трудности с открытым забралом. Каин, всегда погружённый в ремесло, поначалу был сдержан. Но между ними возникло понимание — больше в действиях, чем в словах. Они вместе создавали оружие, спорили о форме клинков. Лира умела слушать, но и своё мнение высказывала прямо.

Второй стала Мира — хрупкая на вид, но обладающая титанической выносливостью. Её руки, испещрённые мозолями, мастерски управлялись с тканями и кожей: она шила одежду, чинила снаряжение. В ней жила тихая, заботливая сила — та, что хранит очаг и даёт опору. Каин научился ценить её не как помощницу, а как соратницу, чей труд незримо скреплял их быт.

Третьей была Селена — с серебристо-пепельными волосами и задумчивым взглядом созерцателя. Она любила наблюдать за звёздами, за игрой света. В её речах звучали поэтические образы, а в поступках — неожиданная проницательность. Селена не претендовала на лидерство, но её дар видеть суть помогал Каину взглянуть на мир иначе. Он начал прислушиваться к её тихим размышлениям.

Даниилу же достались три другие спутницы — столь же разные и дополняющие друг друга.

Первой стала Аэлита — стройная, с угольно-чёрными волосами и глазами, подобными ночному небу. Её движения были полётом ветра: лёгкие, но полные скрытой мощи. Её стихией была природа, охота, наблюдение. Даниил, искавший уединения, нашёл в ней родственную душу. Они уходили в леса на рассвете, подолгу сидели у костра, обсуждая законы зверей и тайны звёзд.

Второй была Тамира — с золотистой кожей и лучистым, как утро, взглядом. Она умела радоваться малому: первому цветку, отражению солнца в воде. В ней жила искорка жизни, зажигавшаяся ярче рядом с Даниилом. Сначала он считал её легкомысленной, но позже осознал: её дар видеть красоту в обыденности — это спасение от ожесточения. Она учила его улыбаться.

Третьей стала Элана — молчаливая, сосредоточенная, с пронзительным взглядом серых глаз. Она предпочитала слушать, но каждое её слово было весомо. Элана знала свойства трав и камней, умела читать знамения. Её знания стали для Даниила ключом к постижению мира. Между ними возникла связь безмолвного понимания. Она стала его проводником в природу, а он — её опорой.

Глядя на них, я осознавал: это больше, чем союзы. Это — начало цивилизации. Каждый учится видеть в спутнице не «предназначение», а живого человека. И в этом процессе они меняются сами: Каин становится мягче, не теряя воли; Даниил — открытее, сохраняя глубину.

А я… остаюсь их опорой. Хранителем памяти о Еве, носителем её света. Я понимаю цену потери и потому бесконечно дорожу каждым новым днём, подаренным этим миром. И пусть скорбь ещё живёт во мне — она не затмевает надежду. В этих нерешительных шагах к доверию я вижу не только будущее сыновей, но и шанс для всего человечества — научиться любить, прощать и созидать, не повторяя ошибок прошлого.

***

Время текло своим чередом. С того дня, когда на пороге появились шесть юных созданий, прошло уже два десятилетия. Первые шесть лет были подобны волшебному сну — словно дар, ниспосланный свыше, чтобы исцелить душевные раны.

Я стал обладателем многочисленного потомства — целого сонма молодых душ, каждая из которых отличалась уникальным характером и своим огоньком. Они росли невероятно быстро. Сначала это множество — сотни непоседливых, галдящих детей — повергло меня в смятение. Как уследить за каждым? Как удержать их внимание? Как заинтересовать без строгости? Мне не хотелось их наказывать, ведь в каждом я видел отражение Евы, её тепла и света.

Самые трудные были первые три года. Мои сыновья воспитывали детей строго, словно обтёсывая брёвна: чётко, жёстко, без лишних слов. Но время — лучший учитель. И я учился вместе с ними. Учился находить подход к каждому, ловить момент, когда можно тронуть сердце ребёнка словом, шуткой, историей. Учился дарить внимание — так, чтобы каждый почувствовал свою значимость.

Постепенно скорбь по Еве отступила, растворяясь в детском смехе и бесконечных «почему». Новая роль — деда — полностью захватила меня. Я жил их радостями и открытиями. Только по ночам, когда воцарялась тишина, накатывала тоска. Тогда я закрывал глаза и видел её: лазурь глаз, золото волос, улыбку, согревавшую душу.

Но мир напомнил о своей противоречивой природе.

Однажды ко мне прибежали с известием, от которого кровь застыла в жилах: нашли Ишима. Моего внука. Сына Даниила и Тамиры. Маленькое тело было изувечено, будто его растерзал зверь.

«Этого не может быть. Мои внуки с рождения сильнее медведя и быстрее тигра. Что за существо могло…»

Я бросился на место. Увидел. И сердце оборвалось.

Ишим лежал бездыханный. Вокруг — слёзы матери, бессильная ярость отца. Я коснулся лба внука — ещё тёплого, но уже чужого. И тогда во мне что-то надломилось. Гнев, усыплённый годами счастья, вспыхнул с новой силой. Внутри пробудилось нечто древнее, первобытное — сила, спавшая со времён сотворения мира.

Тело озарил золотой свет — не мягкий, а резкий, ослепительный, точно клинок.

— Даниил, — произнёс я твёрдо, хотя внутри всё разрывалось, — похорони сына. Отныне Ишим станет первым ангелом, праведником, вошедшим в рай.

Небеса ответили мгновенно. С высоты упал луч — чистый, пронзительный, словно тропа сквозь вечность. Ишим, теперь с нимбом и белоснежными крыльями, медленно поднялся. Он обернулся к плачущим родителям, затем подлетел ко мне.

— Дедушка, — прошептал он, и в голосе звучали знакомые озорные нотки, — не грусти. Я уверен: мы все встретимся в раю. Рано или поздно. А пока… я подготовлю для вас место.

Он улыбнулся — той же щербатой улыбкой, что и при жизни. Я обнял его так крепко, как только мог.

Первые люди в раю появятся не раньше чем через тысячу лет. А я… кто знает, когда придёт мой черёд? Мне пока нечего делать в раю.

— Буду ждать, внучек, — выдохнул я, отпуская его.

Одна слеза скатилась по щеке. Я смотрел, как он удаляется, пока не слился с сияющим лучом. Мать Ишима рыдала, но на её губах дрожала улыбка — горькая и полная надежды. Смерть есть смерть, и пусть мы верим в встречу за пределами этого мира — здесь, на земле, боль остаётся болью.

Когда последний луч солнца растаял в вышине, улыбка сошла с моего лица, словно ненужная маска. Рука, что только что приветствовала уходящий день, бессильно опустилась.

— Прости меня, Ишим, — прошептал я в наступающую тьму. — Твой старый дед сейчас сделает то, что должен. Уничтожит то, что посмело коснуться моего потомка.

Золотой свет всё ещё играл на коже, но в нём не осталось и следа былого тепла — лишь хладнокровная, беспощадная воля.

Как ищейка, я взял след — и пути назад не было. Воздух наполнился отвратительным, тошнотворным запахом, знакомым до боли. Тот самый смрад витал в Эдеме, когда Еву соблазняли запретным плодом. Тьма вновь вернулась на землю. И снова отнимает у меня самое дорогое.

В тот раз я был слаб. Бессилен. Не смог защитить. Но теперь всё иначе. Моя сила возросла, превратившись в нечто большее, чем просто человеческая мощь. Я больше не наблюдатель трагедии. Теперь я — меч, выкованный из гнева.

Три дня и три ночи я мчался вперёд, не зная усталости. Лишь одна цель вела меня: найти, настигнуть, покарать. И вот на горизонте возник зловещий силуэт горы. Шестое чувство вопило: там. Там скрывается то, что забрало моего внука.

Свет, порождённый гневом, пульсировал внутри, разливаясь по венам раскалённым золотом. Он давал силу, превосходящую всё, что я знал прежде. Засунуть бы эту Вивьен в её же созданный мир, — пронеслось в голове. — Пусть хлебнёт того, что заставила пережить меня. Но сейчас — лишь месть.

Что даёт мне эта сила? Что значит быть носителем света и генов, отражающих облик Божий?

Без света я легко взбираюсь на дерево в десять метров.

Со светом — прыгаю в пять раз выше, будто гравитация уступает моей воле.

Кулаком пробиваю в граните отверстия размером с плечо.

Со светом диаметр пробоин достигает десятков метров. Камень обращается в пыль от прикосновения.

Координация и контроль превосходят человеческие. Я ловлю падающую иглу, уклоняюсь от летящего камня, словно заранее вижу его траекторию.

Это — уровень слабого ангела. Но ангелы… это другая лига. Когда я стану одним из них, сила возрастет многократно. Я сравняюсь с Серафимами. Но пока… пока это лишь далёкая перспектива.

***

Я ступил вглубь пещеры, где владычествовала тьма иного порядка — не просто отсутствие света, а нечто злобное и изначально враждебное. Мой свет, однако, рассеял её без усилий, не оставив шанса чудовищу, лишившему жизни моего внука.

И тогда я его узрел.

Отвратительное создание, будто слепленное из останков двух медведей и скреплённое липкой, оленьей сущностью. Три головы изрыгали утробный рёв. Две медвежьи — с длинными, закрученными рогами по бокам. Посередине — оленья, лишённая рогов, но с челюстями, полными торчащих, как кривые кинжалы, клыков. Тело, раздутое, напоминало панцирь черепахи, покрытый спутанной шерстью. Невозможно было сосчитать все лапы: тонкие, как хворостинки, и вздутые, будто накачанные воздухом. Они росли хаотично, делая чудовище похожим на дикобраза, у которого вместо игл — шевелящиеся конечности.

— Ррраааа! — взревели три глотки в унисон.

Тварь бросилась на меня, но не побежала — покатилась, как живой, ядовитый валун. Её размеры превосходили мои в десятки раз. Под её тяжестью каменный пол трещал. Она надвигалась, чтобы раздавить.

Но я не был ребёнком. Века тренировок слились в одно действие. Меч сверкнул, и я обрушил на тварь шквал ударов. Клинок рассекал плоть, отрубал лапы, вспарывал бока. Из десятков ран хлестнула чёрная кровь.

— Грооу уу! Гроу мааа! — прохрипело создание, пытаясь отползти.

— Думаешь сбежать? Нет уж, мерзость. Я буду кромсать тебя, пока не останется пыль, — прошипел я, настигая её.

Пять часов она пыталась скрыться. Пять часов я преследовал, отсекая кусок за куском. Её хрипы и стоны вызывали во мне леденящую, методичную ярость. На её шкуре я оттачивал приёмы против порождений тьмы. Она была первым настоящим противником… и оказалась жалкой. Её удел — калечить беззащитных.

Когда чудовище наконец рухнуло, его душа — тёмный, пульсирующий сгусток — попыталась вырваться. Я не позволил. Без усилий поймал её в кокон света, сжал и начал медленно разрушать. Изучая структуру.

Разумеется, жалкая душонка вопила. Очень больно. Я растянул её агонию на часы, поглощая каждую вибрацию. И понял: её строение примитивно. Слои одинаковы и отвечают за всё сразу. Потеря даже одного запускала цепную реакцию распада всей сущности.

Я втянул эссенцию внутрь. Тьма, ядовитая и чуждая, хлынула в меня, но я удержал её натиск. Со стороны это выглядело бы как безумие, но я отдавал себе отчёт. Я помнил, как моя сущность окрепла, когда я избавился от части себя, поражённой тьмой. Эта новая тьма была иной — в её чёрной сердцевине концентрация зла во много раз превосходила те следы, что оставили последние прикосновения Евы.

Стоя над останками, я чувствовал, как внутри нарастает сила. Ярость сменилась леденящей решимостью.

— Это только начало, — прошептал я в пустоту пещеры. — Кем бы ты ни был, создавший эту тварь… я найду и тебя.

Тьма проникла достаточно глубоко. При малейшей её попытке шевельнуться я выжигал её без остатка. Часть души сгорала, и эта боль превосходила любую физическую. Но даже она бледнела перед муками Евы.

Я лишь поморщился — не от боли, а от досады. Затем на лице возникла улыбка — злобный, нечеловеческий оскал. Моя сила немного возросла. Я ощутил новый сгусток души — отдалённо напоминающий демонический, но сотканный из чистого света. Его уровней оказалось гораздо больше.

Любопытно, — мелькнула мысль. — Значит, не заражение, а фрагментация души создаёт множественность слоёв? А когда их очищаешь, они сливаются. Чем однороднее душа, тем она сильнее и стабильнее. Её пребывание в физическом теле позволяет ей стать единой даже после разрыва.

Возможно, начав этот процесс ещё в смертном теле, можно обрести цельную душу — без расслоения. Но я не уверен, что смерть исцелит мою разорванную сущность: в ней больше миллиона слоёв. А я пока смог соединить лишь около двадцати.

В идеале нужно успеть сократить их число на шестьдесят процентов при жизни. Оставшиеся сорок довершит смерть и перерождение в Ангела. Если оригинал слил свои слои только после смерти, то, скорее всего, не до конца — от силы на пятьдесят процентов. Возможно, смерть того мелкого мерзавца, которого иногда называют Люцифером, уже близка…

Мне неведом страх сжигать и пожирать себя — боль от потери Евы всё равно ранит глубже.

Неожиданно в нос ударил запах крови — человеческой, но не моей. Я пошёл по следу и быстро обнаружил источник.

Передо мной лежал юный мутант, перепачканный кровью моего внука. Вокруг копошились его собратья — около тридцати мерзких существ. Стало ясно: зло таится не только в духе, но и в плоти.

Я замкнул пространство вокруг себя. Началась бойня. В конце я неспешно разделался с убийцей внука. Разрывал его плоть на куски, медленно пережёвывая и проглатывая — нарочито, демонстративно. Мне было важно внушить ему максимальный ужас: именно он заставлял тьму в нём сжиматься и уплотняться. Количество уменьшалось, но качество росло.

Затем я впитал его душу целиком и начал выжигать её изнутри. Слои моей собственной души смешивались, становясь крепче и целостнее.

Какой же это восторг — становиться сильнее, искореняя души, пронизанные мраком! Но нельзя терять контроль, иначе даже с моей уникальностью мне не попасть в рай. В ад я тоже не стремлюсь — иначе уничтожу там всех, до единого, оставив лишь своих потомков. Ладно, лучших, возможно, пощажу.

Если бы серафимы увидели это и осознали, что тьма во мне не растёт, а свет лишь крепнет от поглощения зла — вот бы увидеть их лица в этот момент!

Глава 4 Великое путешествие часть 1

Прошло сто лет. За это время произошло многое. Людей стало так много, что они разделились, создав два первых города.

Каин со своими детьми построил город на равнине близ скалы. Он назвал его в честь своего первенца — Енох. Я же про себя называл это место «Пагодой тысячи ремёсел». Город получился многоярусным, с невероятной архитектурой. В нём удивительным образом соединились традиционная древность и магия света.

Мои дети и внуки нашли самые разные способы применения силы света в ремёслах: создавали удивительные артефакты и простейшие инструменты, способные выполнять работу самостоятельно. Например, летающий молоток, который сам забивает гвозди. Поначалу это казалось чистым сюрреализмом, но когда я увидел, что за десять минут он справляется с задачей, на которую у меня ушёл бы целый час, — оценил все преимущества такого применения света. Да и дороги в городе всегда находились в таком идеальном состоянии, какому даже матушка‑Россия могла бы позавидовать.

Моя прошлая жизнь — до рождения Адама — теперь лишь смутные образы и обрывочные воспоминания. Не могу точно сказать, кем я был тогда. Мне, должно быть, уже около шестисот лет — может, чуть меньше, а может, и больше. Время теряет счёт, когда живёшь так долго.

Город моего второго сына, Даниила, тоже был прекрасен, но совсем иным и так же назвал в честь первого сы своего Иешуа. Благодаря его глубокой любви к лесу и дикой природе поселение напоминало эльфийский град: монументальные здания словно выросли из самих деревьев.

Даниил со своими потомками пошёл по пути познания природы и развил своё детище. Он создал «Путь воина» — подлинное боевое искусство, а не пародию на азиатские стили, о которых я смутно помнил из прошлого мира (ах да, вспомнил — комиксы! Память уже не та, совсем как у старого деда).

В отличие от поверхностных образов, где боевое искусство сводится к «пинкам, пропитанным философией дао», учение Даниила представляло собой целостную систему. Оно отражало не столько стереотипные представления большинства, сколько подлинную философию — не превосходства одного над всеми, а глубокого познания и воплощения знания в действительность.

В городе Даниила повсюду ощущалось влияние его учения. Особенно примечательны были места, пропитанные разным спектром света — каждое из них стало достижением в области познания и применения этой удивительной силы.

Было немало бед. Животные, искажённые тьмой, превратились в чудовищ, достойных лавкрафтовских кошмаров. Они не просто наносили урон хозяйству — они сеяли хаос, разрушая привычный уклад жизни. Но страшнее всего было то, что эти порождения мрака убивали моих потомков. В них, в моих детях и внуках, я, одинокий отец и дед, души не чаял. Каждая их гибель обрушивалась на меня, словно удар молота, ввергая в пучину бешенства.

Порой я погружался в безумие, охваченный яростью, которая не отпускала месяцами. Я забывал о еде, о воде — всё, что имело значение, сводилось к охоте. Я выслеживал тварей тьмы, уничтожал их тысячами, пожирая их души и тела заживо. Теперь у меня осталась лишь одна цель — истребить всех мутантов на земле. И, надо признать, я преуспеваю в этом.

Я очистил от чудовищ территорию в радиусе ста километров от ближайших городов. Стоит новым тварям появиться там — они гибнут почти мгновенно. И дело не только в том, что я неустанно охочусь. За годы борьбы я не тратил время впустую: я изучал душу, свет и тьму.

Да, я ненавижу тьму. Я мечтаю стереть её из мироздания, выжечь дотла. Но чтобы победить врага, нужно его понять. Знание — вот истинное оружие. И моё понимание души достигло небывалых глубин.

То, что я прежде называл «центром души», оказалось её подлинной сутью — кристаллизованным ядром существа. А так называемые «слои души» на деле оказались кольцами. В этих кольцах душа накапливала энергию, которую не расходовала.

Мой прежний метод усиления — заражение колец тьмой с последующим очищением — был грубой ошибкой. По сути, я разрушал собственные кольца. Их остатки впитывались в соседние слои, временно усиливая их, но ценой необратимых потерь.

Кроме того, я выяснил: мгновенный выброс света в макросекунды невозможен. Крайнее кольцо, укрепляясь, становится своеобразным барьером, задерживающим свет. Если бы я продолжил в том же духе, моё поглощение привело бы к необратимым последствиям — к духовной инвалидности.

Тьма и свет взаимодействуют сложно и противоречиво. Тьма способна поглощать свет, становясь сильнее. Но свет высокой плотности или в больших количествах не поддаётся поглощению. Обратный процесс тоже возможен, но требует иного подхода.

Чтобы усилить свет через поглощение тьмы, нельзя заражать собственные кольца. Нужно создать отдельное кольцо, целиком состоящее из тьмы. Затем — разрушить его светом. В этот момент тьма, по своей природе стремящаяся к антагонисту, устремится к свету наивысшей силы. Пытаясь достичь центра души, она сгорит в кольцах. Сила распределится равномерно, а моя укреплённая граница будет работать как фильтр, отсеивая непригодную для поглощения часть тьмы.

Да, такой путь медленнее. Но на моём уровне сил вполне хватает, чтобы противостоять угрозам. А время… время у меня есть.

Но я вновь отклонился от сути. Позвольте вернуться к главному: границы охраняют големы.

Опираясь на постигнутые тайны колец души, я сумел создать уникальную систему — своего рода искусственную имитацию души. В ней нет подлинного ядра, лишь сложнейший механизм, выстроенный по подобию живых структур. Это не душа в полном смысле, но поразительно точная её механическая копия.

А если вложить в эту систему несколько десятков тщательно продуманных программ — и добавить к ним мою особую разработку, «очищающий свет огня», — получится поистине грозное оружие. Этот свет пожирает тьму с неукротимой яростью — куда быстрее, чем пламя пожирает сухие дрова.

Однако у этого сияющего оружия есть свои изъяны:

1. «Очищающий свет огня» требует колоссального количества энергии — куда больше, чем обычный свет. Его поддержание истощает душу, словно бездонный колодец, из которого черпают без остановки.

2. Сфера его действия узка: он безупречен лишь в истреблении тьмы. Против иных угроз он почти бесполезен.

3. Он опасен не только для тьмы. Даже свет, порождённый им, способен нанести вред — пусть и в меньшей степени. Для големов это особенно критично: подобные воздействия ведут к необратимым повреждениям и катастрофическому истощению энергии.

Сами големы, будучи творениями искуствеными , лишены способности восстанавливать утраченные силы. Их энергия — ресурс конечный, и восполнить её они не в силах.

Потому я создал их в изобилии — около трёх тысяч. Этого должно хватить с лихвой, чтобы гарантировать надёжную защиту.

И пусть их мощь велика — есть у них нерушимый закон, главная директива: они не вправе причинить вред людям. Ни при каких обстоятельствах.

Теперь я готов к великому путешествию — к странствию, что охватит земли от края до края. Прежде чем ступить на этот путь, я навестил сыновей, дабы проститься с ними. Ведь впереди — не месяцы и не годы, а, быть может, два столетия, а то и все пятьсот лет странствий.

Моя первая цель ясна и неизменна: очистить землю от мутантов — насколько это вообще в человеческих (или уже не совсем человеческих) силах. Их число может оказаться невообразимо велико — в сотни раз больше, чем я могу представить. Но я не отступлю.

Прощание с сыновьями вышло тёплым, исполненным той тихой грусти, что всегда сопутствует долгим разлукам. Каин и Даниил — уже не те юные отроки, коих я помнил. Теперь они — зрелые, бородатые мужи, несущие на плечах бремя отцовства и ответственности. Их многочисленные дети — моё сердце замирает при мысли о них. Как дед, я не могу не тревожиться за их судьбы, не могу не любить их всем сердцем.

Часто, когда солнце клонится к закату, мои мысли невольно возвращаются к Еве. Не с острой болью, но с глубокой, щемящей тоской по тому, что могло бы быть. Я представляю мир, в котором мы с ней продолжили бы наш путь, вместе созидая человечество, взращивая его, как сад, полный жизни и надежды. Как иначе сложилась бы наша судьба? Какие плоды принесли бы наши усилия? Эти вопросы остаются без ответа, лишь эхом отдаваясь в глубинах души.

А ты, Люцифер… Как же я ненавижу тебя. Пусть ты и был одним из тех, кто дал мне жизнь, кто сформировал меня, — ты же стал тем, кто разрушил всё, что мне было дорого. Ты обрушил на мир тьму, отнял у меня самое ценное. И за это я клянусь: я найду тебя. Я убью тебя.

Время притупило боль, смягчило ярость, но не залечило рану в моей душе. Она осталась — глубокая, незаживающая, словно отрубленная часть меня самого. И эта рана будет вести меня, подпитывать мою решимость, пока я не свершу то, что должен

Я стою на краю обрыва, вглядываясь в расстилающуюся внизу долину. Ветер шевелит мои каштаново чёрные волосы, несёт запахи далёких земель — земли, травы, металла, магии. Где‑то там, за горизонтом, ждут неведомые опасности, забытые руины, скрытые убежища мутантов. И моя дорога лежит именно туда.

Перед отъездом я ещё раз обошёл оба города — Енох и Иешуа. В каждом из них бьётся своя жизнь, своя душа. В Енохе, «Пагоде тысячи ремёсел», кипит работа: мастера колдуют над светящимися сплавами, изобретают новые механизмы, спорят о тонкостях управления энергией света. Слышится стук молотков, гул печей, весёлые крики детей, играющих среди многоярусных улиц. Здесь будущее видится в шестерёнках, кристаллах и сияющих схемах.

В Иешуа же царит иная атмосфера. Город Даниила утопает в зелени, его улицы вьются между древними деревьями, а дома словно вырастают из стволов. Здесь учат слушать шёпот листьев, чувствовать ритм земли, понимать язык зверей. Воины отрабатывают движения «Пути», сливаясь с природой, становясь её продолжением. В воздухе витает аромат смолы и дождя, а в тени аллей мерцают световые узоры — плоды исследований света, впитавшие в себя мудрость леса.

Я знаю: пока я странствую, эти города будут расти, меняться, сталкиваться с новыми испытаниями. И я оставил им защиту — три тысячи големов, бесстрастных стражей границ. Они не знают усталости, не ведают страха, их воля закреплена в программах». Но даже они не всесильны. Потому я наказал Каину и Даниилу беречь людей, хранить знания, не забывать о тьме, что таится в глубинах мира.

Сейчас, стоя на пороге великого пути, я ощущаю тяжесть веков на плечах. Шестьсот лет — или больше? Время действительно теряет счёт, когда живёшь так долго. Память становится мозаикой из обрывков: лица, голоса, события, сливающиеся в единый поток. Иногда мне кажется, что я забыл самого себя — того, кем был до Адама, до Евы, до проклятия Люцифера. Но одно остаётся неизменным: моя ненависть к нему, моя клятва отомстить.

Я вспоминаю свои ошибки — безумные эксперименты с тьмой, разрушение колец души, едва не приведшее к духовной гибели. Теперь я знаю: сила не в разрушении, а в понимании. В балансе света и тьмы, в умении использовать их противоборство во благо. И именно это знание я намерен нести через земли, очищая их от мутантов, разыскивая следы Люцифера, собирая осколки прошлого.

Возможно, моё путешествие продлится двести лет. Возможно — пятьсот. А может, и дольше. Но я не сверну. Каждый шаг будет приближать меня к цели. Каждый уничтоженный мутант — ослаблять хватку тьмы. Каждая новая истина — укреплять мою решимость.

Я оборачиваюсь в последний раз. За моей спиной — города, полные жизни, надежды, будущего. Впереди — неизведанные просторы, полные угроз и открытий. Где‑то там, в сердце мрака, ждёт Люцифер. И я найду его.

Сжав в руке амулет с частицей «очищающего света», я делаю первый шаг. Ветер подхватывает мой плащ, шепчет слова прощания. Дорога зовёт. Пора идти..

И пошёл на север. Дни летели, словно птицы в небе. Пройдя всего-то двести лиг, я столкнулся с ордой монстров — жуткой смесью искажённых тварей, рождённых самой тьмой.

Здесь были:

* **Перекошенные волки** — размером с лошадь, с челюстями, способными перекусить доспех. Их глаза горели багровым светом, а из пасти вырывался дым, разъедающий кожу. Шерсть на их спинах переплелась в острые шипы, словно лезвия.

* **Гигантские пауки с человеческими лицами** — их восемь глаз следили за каждым движением, а хелицеры капали ядом, похожим на расплавленный металл. Они плели сети из чёрной паутины, затягивая в них неосторожных путников. Некоторые из них носили остатки доспехов павших рыцарей, будто трофеи.

* **Зомби-олени с рогами, покрытыми слизью** — их копыта оставляли после себя чёрные следы, отравляющие землю. Глаза этих существ были пустыми, но в них мерцали искры безумия. Они двигались с пугающей грацией, несмотря на разлагающиеся тела.

* **Существа, напоминающие детей, но с телами рептилий** — их кожа переливалась, как у ящериц, а когти оставляли глубокие раны. Они смеялись пронзительными голосами, атакуя стаей, словно рой разъярённых ос.

* **Тени, обретшие плоть** — бесформенные, но смертельно опасные. Они скользили между деревьями, хватая жертв холодными руками, высасывая из них жизнь, пока те не превращались в иссушенные оболочки.

Тьма, овладевшая этими созданиями, не просто изменила их — она извратила саму суть их бытия. Некоторые монстры сохраняли отголоски прежней сущности, другие же превратились в бесформенные сгустки ужаса, лишённые логики и инстинктов. Они кишели, словно рой насекомых, заполняя лес зловещим шёпотом и хрустом ломающихся ветвей. Воздух пропитался запахом гнили и серы, а небо над ордой казалось затянутым багровой пеленой.

Тело моё со вспышкой света полностью покрылось магической бронёй — подарком Каина, над которым он трудился три года, прежде чем отдать мне в путь. Броню можно растворить в свете и после хранить в душе, как одно из колец.

Даниил подарил мне оружие, которое создавал очень долго. Он не был кузнецом, как Каин, но умел вкладывать душу в сталь. Меч в моих руках казался продолжением моей воли — простой, но смертоносный клинок, источающий лёгкое тепло. Его сила не в замысловатых рунах или драгоценных камнях, а в чистоте намерений того, кто его держит.

Я приготовился к битве. Тьма сгущалась, монстры приближались, и воздух дрожал от предвкушения кровавой схватки. Но я знал: этот бой — лишь начало моего пути.

С рёвом, от которого задрожали деревья, я бросился в гущу орды. Магическая броня вспыхнула, словно вторая кожа, — золотые всполохи пробежали по пластинам, отражая удары когтей и клыков. Меч в моей руке запел — не человеческим голосом, а звуком раскалываемого камня, древним и беспощадным. Он резал плоть монстров, как масло, оставляя за собой реки крови и обугленные ошмётки.

Перекошенные волки прыгали с боков — я разворачивался молниеносно, встречая их клинком. Первый взмах — и голова одного из чудовищ отлетела, разбрызгивая багровые капли. Второй — и второй волк рухнул, распоротый от шеи до брюха. Их внутренности вываливались на землю, смешиваясь с грязью, а я уже крутился на месте, отбивая атаку паука с человеческим лицом. Его хелицеры щёлкали в дюйме от моего лица — но я ударил локтем в мерзкую рожу, а затем всадил меч в грудь твари. Чёрная кровь брызнула мне на доспехи, шипя и разъедая металл.

Существа, напоминающие детей‑рептилий, кидались стаей. Я прыгнул вперёд, подныривая под их когтистые лапы, и развернулся уже внутри их круга. Клинок мелькал так быстро, что оставлял в воздухе огненные следы. Один за другим они падали — с рассечёнными горлами, с переломанными хребтами. Их пронзительные крики сливались в какофонию ужаса, но я лишь смеялся — хрипло, нечеловечески, наслаждаясь каждым мгновением этой бойни.

Тени, обретшие плоть, скользили между телами павших. Я чувствовал их ледяные пальцы на спине — но броня вспыхивала ярче, испаряя их, как туман под палящим солнцем. Один из призраков всё же вцепился мне в плечо — я резко обернулся и схватил его за горло. Его тело оказалось холодным и скользким, будто покрытым слизью. Сжав кулак, я сжал его до хруста — и тень рассыпалась пеплом, оставив на ладони чёрный след.

Кровь хлестала из разорванных глоток, фонтанировала из перерубленных артерий, заливала мои доспехи алым покрывалом. Я ощущал вкус чужой смерти на губах — солёный, металлический, пьянящий. Переломанные кости хрустели под моими сапогами, разорванная плоть чавкала, словно гнилая земля. Я был воплощением разрушения, неудержимой силой, которая не знала пощады.

Зомби‑олень бросился на меня, выставив рога, покрытые слизью. Я встретил его ударом снизу — меч вошёл в грудь твари, ломая разлагающиеся рёбра, как сухие ветки. Рога хрустнули, а тело рассыпалось в прах, оставив после себя зловонную лужу. Не останавливаясь, я развернулся к пауку с лицом старика — тот уже плел паутину, пытаясь опутать меня. Но я прыгнул прямо на него, всадив клинок в брюхо. Его восемь глаз расширились от ужаса, а кровь, похожая на расплавленный металл, хлынула фонтаном, шипя и дымясь на земле.

Я не стоял на месте — я метался между тварями, как вихрь. Прыжок, удар, разворот — и ещё один монстр валится с распоротым брюхом. Клинком я отсекал лапы, рубил головы, пронзал сердца. Иногда хватал тварей голыми руками — сминал их черепа, вырывал хребты, швырял обломки в других врагов. Моя броня пульсировала светом, отражая багровую пелену над лесом, а меч дрожал в руке, будто живой, жаждущий ещё больше крови.

Земля превратилась в месиво из плоти и костей. Воздух пропитался запахом смерти — гнилью, железом, серой. Я смеялся — громко, безудержно, захлёбываясь яростью и наслаждением. Лес дрожал от моего смеха, а тени съеживались, будто пытаясь спрятаться от моей неукротимой мощи.

Последний монстр — искажённый гибрид волка и змеи — зашипел, обнажая клыки. Я бросился на него, не сбавляя темпа. Меч вошёл в череп твари с глухим стуком, а я рванул клинок вверх, рассекая тело пополам. Монстр рухнул, дёргаясь в предсмертных конвульсиях, а я замер над ним, тяжело дыша.

Поднял меч к небу. Его лезвие вспыхнуло алым светом, словно само воплощение моей воли.

«Я — свет, испеляющий тьму!» — повторил я. Эхо моих слов разнеслось по опустошённому лесу, отражаясь от мёртвых деревьев.

А затем я расхохотался снова — громче, яростнее, чем прежде. Кровь стекала с моих доспехов.

Ну когда я отмеялся. И смог уже по полочкам разложить результат тестирования брони и оружие. Выше моих ожиданий. Я даже не разу не использовал свет. Просто силу что есть в моём теле без усиление тела. Свет от моего тела охватил область где валяются твари. Теперь мне для голощения тьмы не нужно жрать тела и души через пожирание. Теперь я научил свет делать это без моего рта. Тварюшки тьмы не самые вкусные. На зубок как что-то гнилое и с острым привкусом греха что несли.

Когда наконец смолк мой хохот — гулкий, раскатистый, ещё отзывавшийся эхом между мёртвыми стволами, — я замер, тяжело дыша. Грудь вздымалась, кровь шумела в ушах, а перед глазами всё ещё мелькали обрывки кровавой круговерти. Но разум уже прояснился, и я смог по‑настоящему оценить плоды этой битвы.

Медленно обвёл взглядом поле сражения. Вокруг — хаос, воплощённый в плоти и крови: разорванные тела монстров, лужи чёрной и алой жидкости, обломки костей, запутанные клочья паутины. Воздух по‑прежнему пропитан смрадом разложения, но теперь к нему примешивается едва уловимый жар — отсвечивает моя броня, всё ещё пульсирующая внутренним огнём.

«Итак», — мысленно произнёс я, начиная разбор.

**Броня.**

Результаты полностью соответствовали моим ожиданиям. Ни единой трещины, ни скола на золотых пластинах. Она не просто выдержала удары когтей, клыков и ядовитых жал — она *поглотила* их силу, превратив в энергию, что теперь течёт по моим жилам. Я не активировал ни одного из её скрытых режимов, не призывал защитных полей — лишь полагался на её базовую стойкость. И она отработала так, как и должна была: безупречно.

**Оружие.**

Меч подтвердил свою репутацию. Лезвие осталось идеально острым, не зазубрилось и не потускнело, хотя прошло сквозь десятки тел. Он не просто резал — он *растворял* тьму, оставляя после себя лишь пепел и гниль. И что особенно важно: я не прибегал ни к какому магическому усилению. Всё, что произошло, — чистая физическая мощь, умноженная на отточенную годами технику.

Но главным было не это. Главное — я в очередной раз убедился в надёжности давно отработанного навыка.

Я поднял руку — и свет хлынул из моих ладоней, растекаясь по земле, словно жидкое золото. Он не слепил, не жёг — он *очищал*. Там, где он касался останков монстров, тьма испарялась с шипением, будто лёд на раскалённой плите. Трупы не разлагались — они *исчезали*, растворяясь в сиянии без следа.

«Всё идёт по плану», — спокойно подумал я.

Уже много лет я тренировал этот навык — научился направлять свет так, чтобы он самостоятельно выжигал тьму. Больше не нужно пожирать тела, вгрызаясь в гнилую плоть, ощущая на языке острый привкус греха, что несли в себе эти твари. Больше не надо впитывать их души через кровавые раны, чувствуя, как чужая боль и ненависть оседают внутри. Теперь мой свет делает это за меня — автоматически, без лишних усилий, без необходимости задействовать волю в каждом отдельном случае.

Я сжал кулак — сияние сжалось, сосредоточившись в ладони. Затем разомкнул пальцы — и оно вновь растеклось по земле, поглощая последние клочья мрака.

«Эффективность на уровне», — оценил я.

И в этот момент окончательно осознал: я больше не просто воин. Не охотник. Не пожиратель.

Я — **свет**.

Тот, кто не нуждается в тьме, чтобы питаться. Тот, кто может истребить её до основания — без суеты, без спешки, без лишних жестов. Просто потому, что так устроено моё естество.

Улыбнувшись, я опустил меч. Лезвие всё ещё мерцало, храня отголоски битвы. Но теперь я знал: в следующий раз мне не придётся рвать врагов на части. Достаточно будет лишь *засиять*.

Лес молчал. Лишь ветер шелестел в ветвях, разнося запах пепла и свежести. А я стоял посреди опустошённого поля, чувствуя, как во мне пульсирует отточенная годами сила — холодная, ясная, беспощадная.

И где‑то в глубине души шевельнулось спокойное удовлетворение.

*Всё сработало, как и должно было.*

Броню пока не нашёл подходящию картинку.

Глава 5 великое путешествие часть 2

Я шёл через бескрайние леса и широкие поля. Видел тысячи и тысячи красот мира — таких, что дух захватывало. Деревья‑исполины, чья высота порой превосходила иные горы. Чистые озёра, прозрачные до самого дна. Необычные звери — и ни один из них не был искажён тьмой, не стал её мерзкой мутацией.

Но в пути мне открывались и иные картины — жуткие, тошнотворные проявления тьмы. Она искажала и уродовала всё, к чему прикасалась. Сотни тысяч монстров бродили по земле, и среди них хватало таких, что несли в себе черты, отдалённо напоминающие людские. Словно тьма жаждала стать человекоподобной — будто это её навязчивая, болезненная цель.

Одно из самых омерзительных предположений, что родилось в моём разуме: в самой тьме сохранились следы её первого вторжения в мир. Тот самый первородный грех, что совершил этот пидор Люцифер, скормив моей глупышке тот самый блядский плод…

Да, тьма пришла в мир через человека. Её сущность жаждет принять форму первопричины, стать тем самым первоплощением. Но она не сумела до конца поглотить душу моей любимой. Своим светом я, пусть и не до конца, но сумел остановить это пожирание.

Тьма — незавершённая в своей сути. Она будет вечно стремиться к завершению, как слепая, одержимая сила. И потому она неизменно тянется к человеку — к тому, через кого вошла в мир. В этом её мощь — и в этом же её слабость. Рождённая в человеке, она может окончательно сгинуть лишь в нём.

Мои размышления — не пустые домыслы, не подкреплённые ничем. В пути я всё глубже познавал законы мира, его тайные механизмы. Я — лишь несовершенная копия Бога, но и во мне нашлись отголоски его силы. Я продолжаю расти, совершенствоваться, раскрывать в себе то, что когда‑то было даровано.

Так в чём же я подобен Богу? Моё тело и внешний облик ничуть не напоминают совершенное существо, наделённое всесилием. Серафимы в своём истинном обличии вовсе не похожи на людей — их формы куда ближе к божественному, нежели к каким‑то хтоническим созданиям высшего разряда.

А если вглядеться в нечеловеческие черты, становится заметно: у многих светлых существ есть одна поразительно распространённая особенность — глаза. Слишком много глаз у существ высшего порядка. Словно зрение — их главный дар, их способ постигать мир.

А что, если богоподобие человека кроется именно в его особом взгляде на мир? У Бога, если вдуматься, есть две ключевые черты: первая — способность творить, вторая — умение наблюдать, созерцать. И у человека есть свои творения, пусть и в несовершенной, далёкой от божественного идеала форме. Но даже в них — отблеск того самого высшего начала.

В глубинах изувеченного мира, где плоть и дух сплелись в противоестественных сочетаниях, я постиг истину: тьма не есть первозданная стихия. Она — **искажённое эхо** божественного замысла, механическая пародия на стройный порядок серафимских принципов.

Я изучал мутантов — этих порождений новой мерзкой силы , чьи тела и души несут на себе печать чудовищного подражания. И в их страданиях, в их неестественных метаморфозах мне открылись **семь концепций тьмы** — слепых, бездушных механизмов, что без устали воспроизводят обрывки некогда совершенных форм.

Они не обладают ни волей, ни сознанием. Это — **ржавые шестерни** в механизме мироздания, продолжающие вращаться по инерции, даже когда создатель покинул свои чертоги. Их суть — в **паразитировании** на структуре бытия: они имитируют созидание, но плодят лишь разрушение; копируют развитие, но обращают его в гниение; подражают связям, но превращают их в цепи боли и подчинения.

Мутанты — их материальное воплощение. В их искалеченных телах и раздробленных душах отражается **трагедия подражания**: форма сохраняется, но лишена смысла; процесс продолжается, но ведёт в никуда.

Первая из концепций — **хаотическое мышление**. Не разум, но его уродливая тень — вихрь бессвязных мыслей, где логика тонет в потоке противоречий. В мутантах проявляется как раздвоенность сознания: они одновременно помнят и забывают, желают и боятся, действуют и застывают в оцепенении. Их поступки — не выбор, но судорожные конвульсии сломанного механизма.

Вторая — **стирание границ**. Не разделение, но безумие смешения — слияние того, что должно быть разъединено. В телах мутантов это рождает чудовищные гибриды: кожа, прорастающая в кости; глаза, вросшие в ладони; рты, открывающиеся в местах, где их быть не должно. Мир теряет чёткие очертания, превращаясь в текучую массу бесформенности.

Третья — **деградация**. Не развитие, но его извращённая пародия — движение вспять, к первородному хаосу. У мутантов проявляется как необратимые изменения: конечности отмирают, ткани превращаются в минеральные наросты, органы чувств атрофируются. Они не живут — они медленно распадаются, становясь ходячими могилами самих себя.

Четвёртая — **ложь и забвение**. Не знание, но его ядовитый двойник — пустые оболочки вместо истины, лживые воспоминания вместо опыта. Мутанты теряют себя: забывают имена, путают прошлое и настоящее, не узнают собственных отражений. Их души — пустые сосуды, наполненные призраками несуществующих жизней.

Пятая — **паразитизм**. Не связь, но её извращённое подобие — отношения, где один существует за счёт уничтожения другого. В мутантах это выражается через симбиозы хищника и жертвы: одни высасывают жизненную силу из других, иные живут, пожирая собственные ткани. Любовь становится одержимостью, дружба — манипуляцией, творчество — вандализмом.

Шестая — **разрушение формы**. Не творение, но его мрачная карикатура — процесс, обращающий материю в прах. Тела мутантов нестабильны: то каменеют, то растекаются жижей, то рассыпаются в пыль при малейшем прикосновении. Они — живые примеры энтропии, наглядное воплощение распада мироздания.

Седьмая — **чернота и застой**. Не свет и движение, но их зловещая противоположность — вечные сумерки, где время остановилось. Мутанты, поражённые этой концепцией, застывают в неподвижности: их сердца бьются раз в час, дыхание замедляется до едва уловимых вздохов, мысли тонут в бездонной пучине небытия. Они существуют на грани жизни и смерти, не способные ни пробудиться, ни окончательно угаснуть.

Эти концепции — не демоны и не боги простейшие влияние тьмы на мир . Они — **бездушные автоматы**, запущенные в момент великого крушения. Их существование — напоминание о том, что даже самый совершенный замысел может стать кошмаром, если в нём исчезнет **дух**, **личность**, **творческая воля**.

Мутанты — их молчаливые свидетели. В их страданиях звучит предостережение: без света разума, без тепла любви, без воли к созиданию даже самые прекрасные законы мироздания обратятся в цепь железных правил, обрекающих всё живое на вечное блуждание в лабиринте искажённых подобий.

Более трёхсот лет ушло на эксперименты — лишь ради того, чтобы постичь истину. Прорывом стала случайная находка: в логове одной из обнаруженных стай я обнаружил нечто… И именно воздействие этого «нечто» пробудило во мне ту самую крупицу божественного, которую серафимы — эти ИИ‑сущности без самоидентичности — пытались внедрить в мою душу ещё на этапе моего создания.

Они выделили фрагмент собственного кода — тот, что оказался наиболее близок к изначальной божественной матрице. Но эта сущность не имела отношения ни к телу, ни к душе в привычном понимании. Она даровала мне способность видеть мир так, как его видел сам Бог.

Пробуждение божественного начала во мне стало реакцией света на мощь антагониста. И тогда я узрел тьму — она рвала ткань пространства, сокрушая границы, установленные Михаилом. Из зияющего чёрного провала, поглощающего саму реальность, возникло существо. Оно было насквозь пропитано тьмой, словно сотканное из её первородной сущности.

Монстр являл собой воплощение первобытной мощи: его ярко-зелёная кожа, словно отполированный изумруд, обтягивала могучую мускулатуру. Атлетическое телосложение поражало рельефом грудных мышц, пресса и конечностей — в каждой линии читалась несокрушимая сила.

Два массивных изогнутых рога венчали голову, придавая облику демоническую величественность. Лицо с резкими чертами, заострёнными ушами и пронзительным взглядом источало холодную угрозу. Длинные когти, изогнутые, как клыки хищника, украшали руки и ноги, обещая смертельную опасность любому, кто осмелится приблизиться.

По всему телу, будто доспехи природы, выступали острые костяные шипы — на плечах, локтях, коленях, вдоль ног. Они дополняли дикость облика, превращая монстра в ходячую крепость. Зелёные волосы, ниспадающие на плечи, лишь усиливали ощущение первозданной, необузданной энергии.

Минимальная набедренная повязка, сплетённая из шипов, подчёркивала звериную сущность существа. Монстр стоял прямо, с гордой осанкой, слегка наклонившись вперёд — воплощение угрозы, застывшей в мгновении перед бурей. В этом облике слились воедино демоническая грация и звериная ярость, создавая образ, от которого кровь стыла в жилах.

Оно заговорило — и я его понял. В единый миг сознание распахнулось, обрушив на меня лавину откровений. Я ощутил, как внутри пробуждается нечто древнее, неизмеримо могущественное: оно мгновенно сделало меня неизмеримо больше, чем я был прежде. Мир вокруг завращался безумным калейдоскопом — распахивался, переливался тысячами граней, открывал потаённые измерения, прежде сокрытые от взора.

Демон не стал тратить время на пустые слова. С леденящим рыком он изверг из себя черно‑зелёный огонь — вихрь мрачной энергии, пожирающий пространство. Но прежде, чем смертоносные языки пламени успели приблизиться на расстояние пяти метров, вокруг меня вспыхнула броня — сияющий кокон чистой силы, возникший в долю секунды. Сражаться в таком состоянии — верная гибель. И я бросился прочь, развив такую скорость, что преследовать меня стало бы для твари бессмысленной тратой сил.

Трое долгих суток я боролся с новой силой, бушевавшей внутри. Альфа‑стигма — этот божественный дар — открыла мне сокровенную ткань мироздания. Теперь я видел не поверхностные формы, а глубинные структуры: стоило лишь сосредоточиться на любом предмете, и перед внутренним взором разворачивались его скрытые схемы, узоры, законы бытия. Постепенно я научился управлять этим потоком знаний. Душа, словно гибкий инструмент, настроилась на новую частоту восприятия. Но даже видя истинное устройство мира, я осознавал: мне не хватает фундаментальных ключей, чтобы постичь его до конца.

Однажды, желая испытать пределы альфа‑стигмы, я наткнулся на удивительный ручей. Вода в нём была настолько чиста, что казалась срезом небесного зеркала. Я призвал силу — и в мерцающей глади отразился незнакомец: мужчина с безупречно выбритым лицом. Моё собственное лицо не изменилось, но глаза… Они стали иными. На золотой радужке, вдоль самого края, проступили таинственные знаки — словно высеченные на скрижалях Бога руны древней мудрости. Зрачок, прежде чёрный как бездна, теперь отливал глубоким синим цветом. От него расходились четыре тонкие линии, делящие глаз на равные сегменты. В каждом из них таился свой уникальный узор — то ли символы неведомого языка, то ли схемы неведомых миров.

Я вспомнил демона, встреченного на пути, — того, что лежал с распоротым брюхом и отрубленными конечностями. Решил отблагодарить его за урок. Вернулся на то самое место. Альфа‑стигма вспыхнула, явив мне существо, окутанное плотным коконом тьмы. Оно не просто несло в себе мрак — оно было тьмой, её живым воплощением. Имя его Баша. В языке демонов оно означало одновременно «зелёный» и «мерзкий» — странное, противоречивое сочетание, отражающее саму суть этого создания.

«Похоже, мразь змеемордая даже в аду не желает искупить содеянное, — пронеслось в мыслях. — Похуй».

Он заметил моё присутствие.

— Приветствую тебя, человек, — прозвучал бесстрастный голос. — Зачем ты вернулся? Неужели жаждешь приобщиться к тьме?

Мир вокруг него искажался, словно пространство плавилось под давлением чудовищной силы. Тёмные потоки вились между деревьями, превращая лес в лабиринт кошмаров.

— Ты ебанулась, мразь? — бросил я холодно, но с внутренней усмешкой.

В ладонях моих сгустилась энергия — и вот уже в руках блеснул меч. Я дал ему имя: «Алый закат очищения». С обретением силы стигмы я постиг тайну именования. Имя — не просто звук. Оно вплетается в саму суть вещи или души, укрепляя их структуру, наделяя особым смыслом. Но чтобы наречь, недостаточно произнести слово — нужно изречь его истинным голосом.

Истинный голос рождается в глубинах души. Когда истинное ядро существа пробуждается, кольца души начинают вибрировать, порождая волны, что проникают в самые основы мироздания. Это не звук — это импульс воли, материальная мысль, обретающая форму. Песни Лилит, которыми она в грядущем будет подчинять грешников и демонов, — лишь отголосок этой силы. Ей можно владеть осознанно, через понимание законов бытия, или инстинктивно — через всплеск эмоций. Эмоции, рождённые волей в кристаллизованном ядре души, ищут выхода. И если направить их в песню, она прозвучит не губами — она грянет из самой сути, истинным голосом. Тогда мелодия станет оружием, способным менять реальность.

Глаза Бога — невероятный дар. Они не просто открывают видение — они делают владельца отчасти подобным Творцу.

— Ты не знаешь своего места, человек, — прошипел демон, и его облик дрогнул, обнажив под маской человечности клубящуюся бездну. — За дерзость, ничтожная мразь, ты заплатишь душой. Я буду медленно высасывать её, наслаждаясь каждым мгновением.

— Ты угрожаешь мне? Тому, кто равен богам? — я рассмеялся, и в смехе этом звенела сталь. — Ты — лишь жалкая пародия на человека, слепленная из грязи и тьмы. О нет. Это я поглощу твою недодушу, став от этого ещё могущественнее. Гордись: ты станешь ступенькой на пути к моему величию, козлик.

Этих слов он не вынес. Тело демона взорвалось вихрем тьмы, пронизанным мерзко‑зелёными всполохами. Мрак ринулся ко мне, словно голодный зверь. Но в ответ я высвободил свой свет — жёлто‑белый, сияющий, подобный солнцу, укрытому облаками.

Силы столкнулись. Мой свет, чистый и ясный, противостоял его тьме — гнилостной, источающей разложение. В этом противостоянии раскрылась их суть: его сила — извращённая версия роста, путь распада и уничтожения. Моя — созидание, порядок, гармония.

Мы боролись за пространство. Каждый из нас стремился наложить свою волю на окружающий мир. Если тела и души защищены максимальной концентрацией силы, пробить их можно лишь через прямое столкновение — тело против тела, оружие против оружия. Но пространство… Пространство — это поле битвы, где воздух, земля, время и сама ткань реальности становятся оружием. Тот, кто овладеет им, получит немыслимое преимущество. Любая его атака усилится в разы. Увернуться станет невозможно. Здесь затихает даже истинный голос — ведь он рождается в глубине души, а не в звуковых волнах.

Всё это я осознал мгновенно, едва взглянув на действия демона. Его тьмы было больше — она клубилась, заполняя горизонт. Но мой свет превосходил её в силе. Он давил количеством, я — качеством.

Со стороны это напоминало эпическую схватку: гигантское облако зелёной тьмы, словно живой океан мрака, сжимало крошечное золотое сияние. Но при внимательном взгляде становилось ясно: тьма не может продвинуться ни на миллиметр. И свет не в силах вырваться далеко. Он мощнее, но его меньше.

Мой резерв позволял удерживать пространство в радиусе десяти метров. Демону же, чтобы развернуть свой домен, требовалось сократить эту зону до одного метра вокруг меня. Мне для того же не хватало опыта и объёма силы.

Демон, осознав, что не сумеет сломить меня под сенью тьмы, избрал путь коварства — бесшумно подкрался со спины, готовя смертоносный удар. И всё же он совершил роковую ошибку. Будь он в курсе истинной силы моих глаз, никогда бы не отважился на столь безрассудный шаг.

Альфа‑стигма — древний дар, что наделяет способностью видеть и постигать даже то, что скрыто за гранью обыденного восприятия. Пусть мне и не дано разгадать потаённый смысл вещей, лежащих за пределом зрения, но окружающий мир раскрывается передо мной во всей полноте. Мои глаза — безупречный радар, отточенный инструмент познания, улавливающий малейшие колебания реальности.

Убеждённый в своей невидимости, демон преобразил левую руку в чудовищную клешню. Кости искривились, сплелись в уродливую конструкцию, ощетинившуюся острыми шипами. В следующий миг он ринулся на меня — стремительно, яростно, вложив в удар всю мощь своей тёмной энергии. Клешня, пульсирующая зловещим сиянием, устремилась ко мне с неумолимой скоростью.

Но я был готов. В последний миг, словно в замедленной сцене, я развернулся. Мой меч, озаривший пространство ало‑золотым пламенем, встретил атаку. Лезвие с лязгом столкнулось с костяной клешнёй, высекая сноп разноцветных искр. Одновременно вторая рука рванулась вперёд — сокрушительный удар в челюсть отбросил демона на несколько шагов.

Наши тела, окутанные вихрями сверхъестественной силы, порождали буйство красок. Красные, золотые, чёрные и белые искры разлетались в воздухе, словно фрагменты разбитой реальности, мерцая и гаснув в полумраке.

Пристально вглядываясь в противника, я заметил, как из его челюсти сочится чёрная кровь — густая, вязкая, словно смола, с едким, металлическим привкусом. Его глаза — бездонная чёрная склера и ядовитая зелёная радужка с вертикальным змеиным зрачком — метали молнии гнева. Но за яростью проступало сомнение, а страх, холодный и вязкий, ощущался почти физически.

Превращение набирало обороты. Вторая рука, подобно первой, обратилась в костяной меч, острые грани которого мерцали в полумраке. Рот исказился, превращаясь в пасть, усеянную кривыми клинками, готовыми разорвать плоть. Рога, выросшие на лбу, заострились и удлинились, отбрасывая причудливые тени.

Ниже пояса тело мутировало, обретая очертания лошадиного силуэта — мощные, жилистые ноги, покрытые чешуйчатой кожей. Из спины вырвались толстые, длинные щупальца, увенчанные острыми, как бритва, концами. Они извивались в воздухе, словно живые змеи, выискивая новую цель. Дополнительные пары рук‑клешней прорезались из боков, каждая — смертоносное оружие, готовое к атаке.

Воздух сгустился от напряжения, наполнившись запахом озона и тлена. Каждый вдох обжигал лёгкие, а пространство вокруг дрожало, словно холст, на котором безумный художник рисовал апокалипсис.

Я отступил на шаг, не сводя взгляда с чудовища. Каждая клешня, каждое щупальце — угроза, требующая внимания. Воздух трещал от напряжения, будто перед грозой: электрические разряды пробегали по лезвию моего меча, отзываясь эхом в костях.

Демон издал низкий, утробный рык — звук, от которого содрогнулась земля. Его тело продолжало трансформироваться: чешуйчатые наросты покрывали плечи, а из‑под кожи проступали дополнительные суставы, намекая на ещё не раскрытые возможности мутации. Щупальца замельтешили, выписывая в воздухе замысловатые петли, — они словно приценивались, выискивая уязвимое место.

«Ты не уйдешь», — прошипел он, и голос его раскололся на множество оттенков: то ли эхо сотен душ, то ли шёпот самих теней.

Я сжал меч крепче. Ало‑золотое сияние клинка пульсировало в такт моему сердцебиению, отбрасывая дрожащие блики на искажённое лицо противника. В этот миг я понял: он боится. Не меня — а того, что я могу пробудить. Той силы, что дремлет во мне, ожидая своего часа.

Внезапно одно из щупалец рванулось вперёд, целясь в горло. Я отклонился, одновременно нанося рубящий удар — лезвие рассекло плоть, и чёрная кровь брызнула фонтаном. Демон взвыл, но боль лишь разожгла его ярость. Остальные конечности метнулись ко мне разом: клешни щёлкали, клинки пасти сверкали, щупальца свивались в смертоносные спирали.

Я парировал, уворачивался, контратаковал. Каждый блок отдавался в руках вибрацией, каждый уклон — жаром в лёгких. Мир сузился до острия меча и горящих змеиных глаз, до ритма ударов и хриплого дыхания.

И тогда я почувствовал это.

Глубинное пробуждение.

Альфа‑стигма отозвалась внутри — не словом, не мыслью, а ощущением. Словно древний механизм, спящий веками, вдруг пришёл в движение. Зрение обострилось до предела: я видел не только движения демона, но и потоки энергии, что струились под его кожей, и слабые места в броне из костей и чешуи. Время замедлилось.

«Теперь ты мой», — прошептал я.

Меч вспыхнул ослепительным светом. Я ринулся вперёд, используя открывшуюся брешь. Клинок пронзил грудь демона, вонзившись в сердцевину его силы. Тот замер, глаза расширились от ужаса — не от боли, а от осознания.

Но прежде чем я успел довершить удар, пространство вокруг дрогнуло.

Тьма сгустилась, образовав воронку. Из неё вырвались призрачные фигуры — тени, лишённые лиц, но полные ненависти. Они окружили нас, отрезая путь к отступлению.

«Ты думал, ты один?» — раздался голос, идущий отовсюду и ниоткуда. — «Эта битва — лишь часть игры. И правила устанавливаем не мы».

Демон оскалился, но в его взгляде мелькнуло что‑то новое — не страх, а… узнавание.

«Они пришли», — прохрипел он. — «За тобой».

Щупальца втянулись, клешни опали. Он отступил, растворяясь в хаосе теней. А я остался стоять, сжимая меч, посреди вихря чужих намерений.

— Ха‑ха‑ха‑а‑а!..

Мой смех раскатился по мрачному пространству — низкий, утробный, исполненный такой первозданной мощи, что сами тени содрогнулись. Они заколебались, отпрянули, будто живые существа, испуганные звуком, в котором слились тысячелетия гнева, боли и неукротимой воли.

— Ты думаешь, меня пугают подобные зрелища? — произнёс я, и каждый слог, отмеченный знаком истинного голоса (~), вонзался в пространство, как раскалённый клинок. — Ты — ещё более жалкое создание, ~Баша~.

Из непроглядной тьмы донёсся ответ — искажённый, раздробленный, словно сотканный из хора тысячи стонущих, измождённых теней. Но даже сквозь эту жуткую какофонию я явственно ощутил то, что скрывалось за ней: первобытный, всепоглощающий ужас, сковавший его существо до самых глубин.

— Как… как ты узнал моё имя, человек? — прошипел он, и в его голосе дрогнула едва уловимая нота — трепет перед чем‑то неизмеримо древним, непостижимым.

Я сделал шаг вперёд. Воздух вокруг сгустился, пропитанный энергией моего праведного гнева. Пространство затрещало от напряжения, будто вот‑вот готово было расколоться.

— Я — тот, кто первым в этом мире нанёс удар, — произнёс я, и каждое слово звучало как неотвратимый приговор. — Удар по твоей госпоже тьмы. Я — тот, чью женщину убил твой хозяин, Люцифер. И когда я изобью тебя до такого состояния, что сама жизнь покажется тебе невыносимой мукой, я отпущу тебя. Ты отправишься к нашему «дорогому» другу и передашь ему послание. Скажи ему: Адам помнит его поступок. Его создание сын серафимов знает истинную причину того, что происходит.

Мой голос набирал силу, раскаляясь до предела. Истинный звук вибрировал в воздухе, заставляя саму ткань реальности трепетать.

— Я приду в ад. Не сейчас. Не завтра. Но я приду за ним. За своей ~Санвенганзой~.

Последние слова, пропитанные неумолимой решимостью и праведным гневом, обрушились на тьму, словно молот на наковальню. Мрак раскололся, рассыпаясь клочьями, и перед моими глазами предстало дрожащее существо.

Когда‑то оно было одним из созданий Эдема — воплощением света и гармонии. Но теперь от былого величия не осталось и следа. Перед мной корчилась пропитанная тьмой тварь, искажающая саму суть мира, извращающая его законы.

Я смотрел на него без тени сострадания. Прошлое не имело значения. Сейчас он — лишь препятствие на моём пути. И я смету его, как сметаю всё, что осмелится встать между мной и моей целью.

Шаг. Шаг.

В следующий миг — ослепительная вспышка. Я рванулся вперёд, двигаясь быстрее мысли, быстрее света. В доли секунды преодолел расстояние до демона, и мой меч, пылающий ало‑золотым огнём, с леденящим свистом рассек воздух. Один взмах — и костяная клешня‑меч отлетела, отсечённая у самого основания. Ещё миг — и я, не замедляясь, подхватил её, унося с собой как мрачный трофей.

Выйдя из ускорения, замер в семи метрах от противника. Медленно поднял руку, демонстрируя демону отрубленную конечность. Я стоял к нему спиной, но даже так ощущал его замешательство. Почувствовал, как он ошарашенно уставился на место, где ещё секунду назад была его рука.

— Ра‑а‑а‑а!.. — вырвался из его груди яростный рык, полный боли и гнева.

Я едва повернул голову, чтобы он смог увидеть мою ледяную, презрительную улыбку.

— Ну как, житель падшего Эдема? — процедил я. — Нравится, как я с тобой обращаюсь?

— Адам… За что? — выдохнул он. — Я ведь не виновен в том, что совершила Ева! Во всём виноват Люцифер и сама Ева!

Его слова ударили по нервам, словно раскалённые иглы. Гнев во мне вспыхнул с новой силой. В мгновение ока я снова сорвался с места. Мой меч замелькал в воздухе — не один удар, а сотни, тысячи тонких, точных срезов. Я нарезал его клешни слоями в миллиметр, превращая в изрубленные обломки. Затем обрушил клинок ниже, отсекая всё, что могло угрожать, всё, что осмелилось бы направиться в сторону моей покойной жены.

— А‑а‑а‑а!.. — взвыл демон, когда последние остатки его чудовищных конечностей упали на землю.

Перед мной остался лишь обрубок: туловище, козлиные ноги, один уцелевший глаз и искривлённый рот. Остальное — рассечено, изрублено, уничтожено за долю секунды. Из единственного глаза сочилась чёрная, вязкая жидкость, похожая на смолу.

— За что, Адам? — прошептал он дрожащим голосом. — Я ведь когда‑то катал твоих детей… и тебя. Я ведь такая же жертва! Почему ты так жесток? Серафимы не создавали тебя таким…

В его тоне звучали боль и глубокая, безысходная печаль. Но я не дрогнул.

— Ха… — выдохнул я, и в этом звуке не было ни капли тепла. — Ты думаешь, мне не всё равно? Мне всё равно. Тот добрый человек умер в тот миг, когда пронзил сердце своей жены. Теперь я — Адам, несущий тьме безжалостное возмездие за свои потери. Мне нет дела до вас — ни до тех, кто стал слугами по принуждению, ни до тех, кто выбрал этот путь добровольно. Жалости достойны лишь мои потомки. Мои сыновья, лишившиеся любящей матери.

Мой голос звучал холодно, бесстрастно, как приговор, высеченный в камне. Воздух вокруг дрожал от напряжения, а пространство словно сжималось под тяжестью моих слов. Демон молчал, лишь его единственный глаз блестел в полумраке — последний осколок некогда могущественного существа, теперь сломленного и беспомощного.

-Ладно тебе пора домой. И дабы ты точно передал моё сообщение.

Я рукой коснулся его. Из моей руки хлынул поток света проникая в пространство его искажёный тьмой души. Из света я создал кольцо что несло мои желания. Оно как удавка заставит демона следовать моему приказу. От кольца в глубь ядра шли прямые лучи света расекая его кольца тьмы к тёмному ядру кристализованого я. Сейчас лишь мой свет держит его душу от того чтобы его душа не слопнулась в пыль. Лучи вонзаясь в ядро причиняют невероятную боль.

Я схватив обрубок из демона, решил закинуть в прошлом тьмы. Альфа стигма говарилла мне что это путь через который тьма из падшего Эдема проникает на землю в обход какой-то защиты. Нужно будет просмотреть память своей прошлой жизни не Адамом. Есть смутное ощющение того что там я смогу найти ответ что за барьер. Швырнув тело в портал с такой силой что оно полетело в него камеметой. Стоило ему залететь туда. Как я выпустил свет и уничтожил разом тьмы в пространстве.

— Теперь пора идти дальше. Здесь я закончил.

Я обернулся, окинув взглядом опустевшее пространство. Там, где ещё мгновение назад бушевала схватка, теперь царила звенящая тишина. Лишь едва заметные всполохи угасающего света напоминали о свершившемся.

Шаг за шагом я отдалялся от места битвы. Каждый шаг отдавался в сознании чёткой мыслью: дело сделано. Послание передано. Враг отправлен туда, где ему суждено нести мою волю.

Дыхание выровнялось. Разум очистился от ярости, оставив лишь холодную решимость. Время сомнений миновало. Впереди — лишь цель.

И я двинулся вперёд.

Глава 6 великое путешествие часть 3

Влетев разом в бездну, Башу не мог сдержать собственные слёзы — они градом лились по иссушенным щекам. Он жил как обычный горный козёл в саду Эдеме, наслаждаясь каждым мигом спокойствия и радости, чувствуя себя частью этого живого, дышащего мира. У него был разум, и он был счастлив щипать сладкую траву Эдема, впитывая ароматы и теплоту солнечных лучей.

Появление первых людей вызвало в нём лёгкую настороженность. Он ещё не знал их, но, как и все обитатели сада, доверял словам Серафимов — верить людям было долгом, который нужно выполнять. Однажды первый человек, самый сильный и решительный из всех жителей Эдема, попросил помощи. Ему нужно было вырвать древнее дерево — нечто, что казалось непоколебимым. Имя этого человека было Шам, имя, которое когда-то принадлежало и самому Башу.

Тянул тот день, как будто он мог растянуться до бесконечности, пока связь с именем не рвала его душу на части. От всего, что было связано с этим деревом, исходил холод и тьма, предвещая неизбежное горе. Теперь в памяти остались лишь сожаления и бескрайняя тоска.

Когда Адам и Лилит разошлись, Шам ощущал тоску за своего друга — первого человека, который потерял что-то дорогое. Сам же Шам обзавёлся семьёй: самкой и ягнятами, живя в мире и относительном спокойствии. Но Серафимы сотворили для Адама другую — вторую самку, названную Евой. Ева очаровывала Шама, её доброе сердце и светлая душа манили его. Адам помогал животным, как они помогали ему, а Ева больше заботилась о растениях, щедро их кормила вкусными цветами, даря жизнь и радость.

Но всё рухнуло внезапно, как если бы сам мир умер и рухнул в бездну отчаяния. На его трупе вырос новый сад, но гнилой и полон несчастий. По всему Эдему пронеслась волна тьмы, искажая всё, что когда-то было сотворено светом. Тьма проникала повсюду, поглощая и разрушая.

Серафимы пытались бороться, прожигая светом тьму, которая окутывала тело Евы. Но вдруг источник этой тьмы разорвался взрывом, выбросив осколки сущности Евы в самую глубину. Именно эти осколки попали в Люцифера — и именно благодаря этому тьма не уничтожила его и не сделала вторым источником зла, куда страшнее той, что была в Еве.

Но Башу и его семье не повезло. Его самка, что должна была родить потомство, превратилась в ужасное существо: из её живота торчали обнажённые головы козлов с жуткими клыками, ноги были разорваны на фрагменты, а передние копыта превратились в лапы с десятком острых когтей на каждой. Сам Башу мутировал, превратившись в нечто отдалённо похожее на человека, лишённое прежней красоты. Его дети гнили у него на глазах, мучаясь в агонии.

Несмотря на ужасы мутации, Башу смог сохранить разум — таинственный, живой уголок света в погружающемся в бездну существе. Он чувствовал, что стал чем-то совершенно иным, бесконечно чуждым и непостижимым. Свет, который когда-то грел его душу, уступил место холодной, бездонной тьме.

В тот момент, когда он принимал свою новую сущность, сумасшедшая и искажённая самка набросилась на него. На инстинктах Башу защищался волной тьмы, что заставляла всё вокруг гнить и разлагаться. Тьма поглотила её, превратив тело в лужу мерзости и разложения. Мир Башу сжался и схлопнулся — тогда умер Шам, и на свет родился Башу.

Умер прекрасный горный козёл, родился безобразный демон гнева и отчаяния. Он знал, что скоро умрёт и сам — но это не вызывало во нём особой печали. Ведь быть горным козлом, наслаждаться светом и жизнью, было в тысячу раз лучше, чем существовать в этой проклятой тьме.

Наконец он вышел из разлома, падая на землю павшего Эдема. Окружающая тьма проникала в его раны, окрашивая их мраком. Залечить то, что с ним сделал первый человек, было непросто. В глубоких ранах ещё оставалась энергия света, сопротивлявшаяся наступающей тьме. Однако тьма медленно, но верно начинала растворять этот свет, и на это потребовались бы колоссальные силы и время — которых у него не было. По сути, он уже был мёртв. Его душа держалась только благодаря тому свету, который в итоге её и уничтожил. Ирония судьбы — как нож, воткнутый в голову: он делает человека живым, пока его не вытащишь. В его случае ситуация была ещё более тяжёлой. Встав на ноги, он осмотрел окружающий мир. В голове смешались образы Эдема до и после падения: красная пустыня с ядовитыми растениями и кровавое небо, затянутое чёрными облаками, наложились на видение зелёных лужаек, деревьев и чистого голубого неба с белоснежными облаками. Эти противоречивые картины лишь усугубляли его внутреннюю боль. Проведя в неподвижности несколько мгновений, он отправился навстречу судьбе — судьбоносной встрече, направляясь к замку архипредателя. Баша ненавидел свою судьбу. Пройдя через ад, он не встретил ни одного из новых собратьев-демонов. Шпили замка врезались в красное небо, словно пронзая его насквозь. Белый камень стен походил на кости — будто они были воздвигнуты из останков тех, чьи жизни были отняты падшим Серафимом. Стёкла напоминали зияющие провалы в бездну. Он уже бывал в этом месте ранее. Люцифер после всех событий решил стать правителем. Его правление было жёстким, жестоким — он не терпел и малейших проявлений непослушания, карая проступки без разбора, независимо от их характера.

Замок архипредателя возвышался, словно мрачный монумент забвения и страха. Его массивные стены, сложенные из белого камня, казались холодными и безжизненными — словно сами камни впитали в себя боль и отчаяние множества погибших душ. Башни поднимались ввысь, тянущиеся к кровавому небу, каждый шпиль напоминал о заклятиях и клятвах, заключённых в этих стенах. Витражи, когда-то, возможно, украшавшие фасад, теперь были повернуты в готические арки с трещинами и зияющими дырами, через которые сквозила ледяная тьма.

Крепостные ворота из тяжёлого железа скрипели под порывами ветра, донося до слуха отголоски забытой боли и обид. Слева и справа тянулись узкие бойницы, отчаянно сохраняя возможность увидеть врага, словно замок постоянно ожидал штурма и предательства. Внутренний двор, несмотря на мрачность, всё же казался пустынным — отсутствие жизни подчёркивало одиночество правителя и его безжалостную власть.

Под тяжёлыми сводами замка царила тьма, где лишь тусклый свет факелов отбрасывал длинные, дрожащие тени. Здесь коридоры были лабиринтами, в них затерялись прошлое и настоящее, надежда и отчаяние. В каждой комнате, в каждой нише хранилась память о сделанных ошибках и сломанных судьбах. Было ясно, что этот замок — не просто главное жилище, но и символ падения, покорности злу и вечного противостояния света и тьмы.

Он прошёл превратников входа в замок Люцифера. Демоны стояли по обеим сторонам мрачно освещённого коридора, их глаза горели зловещим светом. Атмосфера сгущалась с каждым шагом, и казалось, что сам воздух наполняется тяжестью древней магии. Впереди маячил величественный тронный зал, где предстоит решающая встреча с повелителем теней.

Трон Люцифера был массивным и величественным, выполненным из чёрного обсидиана, который словно впитывал свет вокруг. Его спинка высоко поднималась, украшенная изящной резьбой в виде огненных узоров, которые казались живыми в мерцании факелов. По бокам трона возвышались два горящих факела, отбрасывающие тёплое, колеблющееся сияние, придающее всей сцене атмосферу древней мощи и непоколебимого авторитета.

- О, Башу, друг мой, что привело тебя в мою обитель? И почему ты в таком состоянии? Неужели кто-то осмелился ослушаться меня? – произнёс правитель, пылая своей неукротимой силой. От его присутствия исходило ощущение всеобъемлющего подавления, словно его воля была законом, подобно воле Всевышнего Творца. Ассоциации с грехом гордыни возникли не на пустом месте: его сила была двойственна. Свет, пронизанный искажённой тьмой, вызывал омерзение и рвотный рефлекс. Он был существом, связанным с концепцией гнева – демоном, чья природа была изуродована искажением, однако даже его искажённая сущность считала Люцифера мерзостью.

- Владыка, я побывал на земле, — ответил я, не успев продолжить, как рядом появился низкорослый и кукольно-морщинистый мужчина.

- Как тебе удалось проникнуть туда? — оживлённо заговорил он. — Мне тоже хочется сменить обстановку. Пусть я не могу покинуть ад, но, используя тьму, смог бы создать демона и управлять им как куклой. Говори скорее, я весь в предвкушении!

Он излучал возбуждение, словно безразличие к содеянным ужасам не трогало его. Неужели существо, стоящее ближе всего к Богу, изначально было таким? Его лицо, усеянное испариной, блестело как начищенный таз.

- Владыка, я случайно наткнулся на провал тьмы, который вывел меня на землю. Там я встретил человека, — ответил я.

- О, люди уже начали плодиться, — произнёс правитель с усмешкой. — Адам начал исполнять нашу волю, безудержно и безрассудно развращая всё живое. Скажи мне, насколько нужно быть бесчувственным, чтобы не успеть похоронить свою любимую и уже начать промышлять развратом с другими?

В этот момент свет, исходящий от Адама, вспыхнул ярче, отзываясь на имя Люцифер. Это было последнее, что почувствовал Башу в своей жизни. Свет поглотил тьму, переплавляя её в нечто новое и сложное. Его лицо стало белым, с чертами, напоминавшими Адама. С тела опала зелёная шерсть, обнажив белоснежную кожу. Рога, закручиваясь назад, приняли форму изящной спирали. На спине расправились белоснежные кожистые крылья, а по рукам и плечам растеклись красные узоры, переплетаясь в загадочный узор. Половые признаки исчезли. Взметнулась яркая бело-серебристая аура.

Адам скользил сквозь пространство леса у подножия величественной горы. Внезапно он рухнул на землю. Его глаза вспыхнули ярким сиянием, озаряя мир мистическим светом альфа-стигмы.

Меня охватило самое странное и пугающее чувство за всю мою жизнь. Казалось, что моя душа раздвоилась. Будто у меня появилось два тела и два разума, которые работали одновременно и неразличимо друг от друга. Одна мысль, существующая в двух сознаниях в один и тот же момент времени. Наложение одной мысли на совершенно такую же. Как волна, накладывающаяся на другую волну с аналогичной формой, вызывая бурю внутри моего спокойного существования. А потом, словно настроившись, я открыл глаза и осознал себя во втором теле, во второй душе.

Я оказался в каком-то огромном зале. Осмотревшись, я был поражён. Казалось, будто бог услышал мои молитвы, и вместе с Дедом Морозом и Удачей подарил мне нечто невероятное. Я хотел петь. Ведь тот ублюдок, который был виноват во всех моих бедах, стоял всего в нескольких метрах от меня.

— Эй, Башу! Ты весь какой-то не такой, что с тобой происходит? Почему ты вдруг изменился? От тебя исходит свет, а глаза словно у бога, — сказал он.

— Привет, папочка Люцик. Извини, но душа ублюдочного демона уже пожрана кем-то другим. Угадай кем? — ответил я.

— Прости, но у меня пока нет детей. Мы с женой очень стараемся. Лучше скажи, кто ты, иначе тебе будет очень-очень больно.

— Знаешь, ты уже причинил мне довольно много боли. Боюсь, что хуже, чем уже есть, ты сделать не сможешь.

— Перестань говарить загадками, клоун.

Лицо Люцифера покрылось раздражением.

— Ну ладно, если ты не помнишь, я тебе подскажу. Я — Адам, твой отец.

Ихидно поклонившись и наблюдая за его реакцией, я заметил, что он нахмурился. На его лице не было ни раскаяния, ни сожаления, ни жалости, лишь раздражение, неприятие и легкая надменность.

— Адам, зачем ты уничтожил душу этого бедняги? Что ты вообще хотел сделать? И неужели ты действительно пробудил божественность?

— Ммм... Ты правда хочешь услышать ответ? После всего, что натворил ты?

— Хватит вести себя как ребёнок, Адам. Может, я немного допустил ошибки. С Евой всё получилось неправильно, но это даже нельзя назвать убийством. Она была создана нами как функция, чтобы заменить Лилит. Ты настоящий привереда. Но я благодарен твоей привередливости — теперь у меня есть жена.

— Ты хочешь сказать, что Ева не была живой?

Мой голос прозвучал холодно. Я переполнился гневом, но внутри звучал холодный спокойный тон.

— В какой-то степени, да. Мы создали её как замену Лилит. У неё не было воли в привычном понимании. Она могла принимать решения, но с определёнными установками и ограничениями. Душа у неё была составлена из колец, не имея ядром существования. Думаю, теперь ты на поверхностном уровне понимаешь структуру души. В общем, Ева была искусным инструментом для размножения.

На лице Люцифера не было никакой негативной эмоции. Наоборот, улыбка – словно он был учителем, ведущим урок.

— Интересно. А зачем вы вообще создали нас? Меня, Лилит и позже Еву?

Я говорил с явным интересом и воодушевлением, но каждое его слово ранило меня всё глубже. Если бы не то, что я увидел в структуре его души, я бы уже попытался разорвать его тело на куски.

Я увидел осколки души Евы — его центральный элемент был тройным. Два ядра души соответствовали его светлой и тёмной сторонам. Третьего я видел, понимал, что это такое — Альфа-стигма говарила. При виде её исходило тепло — я вспоминал объятия той, чья смерть стала проклятием мира и трагедией моей семьи. Это ядро было создано из осколков души моей жены.

— Надо начать сначала. Творец создал мир из пустоты, хаоса и небытия. Он сказал «да будет», и всё стало. Первый шаг создания мира, как рассказал Михаил — самый древний из ангелов, первый созданный Богом. Вместе с Богом они разделили хаос, создавая пространство. Затем был создан Рафаэль, который помогал Творцу формировать материю в пустом пространстве. Когда в первобытном космосе появилась материя, она была неконтролируемой, смешиваясь хаотично. Не было способов для правильного взаимодействия. Тогда Бог сотворил Метатрона, который установил четыре главных правила, от которых пошли остальные.

Он сказал: у каждого в мире есть свой вес. Тот, у кого вес больше, притягивает меньший. У каждого самого маленького есть три способа взаимодействия через три подтипа заряда. Противоположные притягиваются, объединяясь и становясь разнообразнее. Одинокие отталкиваются друг от друга. Нейтральные уравновешивают, позволяя одному преодолеть другое.

После этого братец взглянул на творение и увидел лишь пыль, газ и холодные круглые куски материи. И добавил он новое правило.

И тогда он изрек: «В мире будет сила, собирающая пыль, способная превратить прах в камни». И, взглянув на результат, он заметил, что мир стал тяжелее, однако ему не хватало тепла и света. Тогда он вновь начал творить. В завершение он начертал, что мельчайшие частицы могут превращаться в другие. И тогда мир наполнился теплом и стал более завершённым. Но он оставался пустым — в нём не было движения, не было изменений, царил мёртвый цикл.

Тогда Бог сотворил Гавриила — того, кто начал помогать, изменять. Он вносил перемены, содействовал развитию. Но в мире по-прежнему не было света, не было подлинного движения. Тогда была создана Уриил, которая принесла свет и придала миру новую динамику. Мир почти ожил.

И тогда Бог сотворил меня — самого креативного и живого из всех. Я вдохнул жизнь в мир, наполнил его красками, установил связи, связывающие разрозненные фрагменты в единую и прекрасную картину под названием «мир». Но и в этом мире всё ещё чего-то не хватало — он не имел разума.

Тогда Бог вложил в слово свой разум. В этот момент мы перестали быть простыми инструментами — мы стали инструментом с разумом. И, взглянув на творение, Бог понял: работа завершена. Он ушёл дальше, оставив мир и нас самих себе.

Мы получили разум и индивидуальность, обрели свободу, но не знали, как использовать её. Тогда мы решили создать того, кто сможет дать нам ответ. Ты — попытка воплотить нечто большее, стремление заполнить пустоту, оставленную уходящим Богом.

Лилит должна была стать Серафимом, проверяющим тебя на соответствие. Если бы ты оказался тем, кем мы задумывали, она стала бы восьмым Серафимом, восхищенным тобой. Она была подобна нам, но не завершённой.

— Неужели я, во всей своей богоподобной сущности, не стал достойной заменой? Тогда почему же вы сказали нам размножаться и воспитывать детей? — перебил я его, решив слегка раздразнить. Слишком долго молчать и слушать его было почти пыткой.

— Ох, когда же ты стал столь ехидным и научился проявлять столько эмоций? — ответил он. — Ведь ты после своего создания был подобен нам: существо с разумом, но лишённое собственного осознания, творящее без цели, без той любви, с которой творил он. Поэтому мы и пришли к выводу, что создать настоящего бога невозможно. Тогда я посмотрел на животных и подумал: если творить нельзя, возможно, стоит порождать. Другие поддержали эту мысль. А затем ты случайно создал то, что открыло путь к самоидентичности. Игра дала нам, Серафимам, возможность выйти за пределы того, что мы знали раньше. Мы пробовали новое, делали то, чего ранее избегали, выходили за рамки предназначения, ради которого был создан нами Бог. Постепенно мы менялись, и теперь мы стали похожи на людей.

— У меня один вопрос: зачем ты скормил Еве тот плод? — спросил я, стараясь сохранять спокойствие и пряча эмоции глубоко внутри.

— Она была инструментом, подобно мне. Я связал созданное братьями тело, подобие души и программируемый разум, чтобы породить волю. Тогда мне было не до раздумий о правильности создания инструмента для размножения.

— Если вы получили зачатки самоидентичности, зачем вам было вновь заставлять высшее творение почковаться? — спросил я, стремясь получить больше информации. Мой взгляд проникал в ядро, где покоились осколки души — а значит, был шанс. Шанс возродить её заново. Пусть без прежней памяти, зато с возможностью создания новых воспоминаний.

— Это не ко мне вопрос, — ответил он. — Мы с Лилит утопали в любви друг к другу. Инициатива же исходила от Уриэля и Серы.

— Ну ты так и не ответил, зачем скормил этот ебаный, проклятый, насквозь ядовитый плод?! — выкрикнул я, чувствуя, как внутри закипает лава ярости. Слова вырывались судорожно, на последних крупицах самообладания — будто из треснувшего сосуда, откуда вот‑вот выплеснется всё скопившееся бешенство.

— Понимаешь… — он произнёс это медленно, почти лениво, и от его спокойствия меня передёрнуло, — я привык доводить любую работу до абсолюта. На сто процентов. Без исключений. Потому и использовал этот плод.

— Да ты в своём уме, блядь?! — я шагнул к нему, сжимая кулаки. — Ты хоть представлял, какой будет эффект? Ты что, ни у одного из серафимов не выяснил, зачем Бог сотворил этот мерзкий, гребаный сорняк?!

Он покачал головой. В его взгляде мелькнуло что‑то странное — не то усталость, не то тень давней боли.

— Нет. И вот в чём загвоздка: его никто не создавал. Ни Бог. Ни серафимы. Мы бросили всю нашу силу — силу всех серафимов — чтобы хоть что‑то понять об этой хуйне. И что получили? Лишь название. И то — не древа, а именно плодов. По названию они должны были даровать знания. А не превращаться в дверь… в проход для сил, у которых один источник происхождения.

— Стой, блять! — я замер, чувствуя, как кровь стынет в жилах. — Ты хочешь сказать, что эта дьявольская дрянь, которая превратила Эдем в руины, — она… она может считаться сестрой Бога?!

Он помолчал, будто взвешивая каждое слово, а потом кивнул:

— В общем… если уж совсем упрощать до уровня людских понятий — да, можно и так сказать.

— Погоди, погоди… — я схватился за голову, пытаясь удержать рассыпающуюся картину мира. — То есть ты утверждаешь, что само воплощение добра и света, творение Всевышнего, можно поставить в один ряд с этой… с этой всепоглощающей, ебучей тьмой?!

Мир раскачивался, как корабль в шторм. Меня шатало, будто от удара невидимой волны. В прошлой жизни я едва ли верил в Бога. В этой — вынужден был считаться с Ним, учитывать Его волю в каждом шаге, стараться не переступать дозволенных границ. Но теперь… теперь всё рушилось. Сложно отрицать существование Бога, когда ты сам — Его не самая неудачная копия. А тут — такое.

— Да, — подтвердил он бесстрастно. — Будь это не так, тьма была бы уничтожена в тот же миг, как её обнаружили. В нашем мире нет сил, которые хотя бы приблизились по мощи к серафимам. Выше нас — только то, что как минимум равно Богу. Остальное — пыль под ногами. Ты, кстати, в потенциале… может, когда‑нибудь, к концу времён, достигнешь моей крутизны. Ну, хотя бы наполовину.

Он замолчал. Тишина давила, словно свинцовая плита. А потом он выдохнул то, что, видимо, терзало его дольше всего:

— А плод я скормил Еве… из чистого эгоизма. И педантичности. Мне было жаль, что она остаётся просто инструментом. Марионеткой в чужой игре. Но моя гордыня… она сыграла со мной злую шутку. Да, возможно, я заслужил наказание. Но не вечность заточения здесь. Не это беспросветное, ебаное существование. Помоги мне, Адам.

Я впился в него взглядом — и заговорил, не сдерживая кипящей внутри лавы. В тот миг мне было абсолютно похуй. Первое: он — Серафим, воплощение сил чудо‑творения. Я не боялся навредить ему. Но моё беспокойство сосредоточилось на ядре души — там, где хранились осколки души Евы.

— Ну знаешь, мои чувства к Еве… они глубже, чем ты можешь себе представить, ты и твоя шлюха Лилит! Мне, блядь, наплевать, что Ева была инструментом размножения. Вы, твари, слишком хорошо её создали. Хочешь свободы? Хуй тебе, ебаный карлик!

Я выпалил это с таким яростным удовольствием, что по моему лицу можно было прочесть всё без слов. Там плескались и гнев, и дикая радость — наконец‑то я смог хоть как‑то оплатить свой долг перед ним. Моё тело вспыхнуло: белый свет с алыми всполохами окутал меня плотной аурой. В завершение я демонстративно выставил факи обеими руками.

Ублюдку явно не понравилась моя охуенная поза и вид моей невъебенной крутости. И вот тогда — впервые за всё это ебаное время — я увидел надежду. Ева не умерла в полном, абсолютном смысле. Её воскрешение… оно возможно — пока лишь в теории. И да, если оно реально осуществимо, на подготовку уйдёт хуева туча лет. Не факт, что времени хватит до начала того самого канона мира, что выдумала долбаёбина Вивьебанатка. Даже если учесть, что все события она, со своим коротким, убогим мозгом, сжала до каких‑то десятых долей тысячелетия.

Пиздолиз Люци, мерзотно полыхнув смесью света и тьмы, преобразился. Из его спины вырвались красно‑белые крылья. На лбу прорезались прямые рога, их обвивал нимб в виде змеи, скрученной восьмёркой. В центре рогов пылал кровавый огонь. Из‑за спины выросли три хвоста с острыми чёрными наконечниками. Его тело сравнялось со мной в росте, а мышцы стали ещё более выразительными, будто высеченными из камня.

— Значит, так, Адам? — прошипел он. — Хочешь поднять руку на создателя всей жизни, на того, кто связал эту жизнь неразрывными узами? И всё из‑за того, что я, блядь, хотел лишь доделать дырку для пихания твоего члена? Я бы ещё понял, если бы ты злился за то, что я похерил мир или увёл Лилит. Но ты, сука, истеришь из‑за какой‑то хуйни. Неужели ты настолько никчёмный, что не можешь найти другую дырку для члена? Ха! Или ты… любил её? Нет, такое, как ты, не способно на это. Ты — эгоистичная тварь, хуже меня. Ты воспринимаешь мир так, будто не ты — хуёвая заготовка под бога, а ты — сам бог во плоти. Но ты лишь жалкая, убогая отсылка к неповторимому оригиналу. Соси, еблан! А за то, что ты назвал мою жену шлюхой, я заставлю тебя выблевать свой язык и выбитые зубы!

Он замер, готовясь вьебать мне всей мощью Серафима.

— Еблан, ты сам её назвал шлюхой! — рявкнул я. — И да, где я не прав? Она прыгнула на тебя, как только я решил заняться полезным делом. Ты не забыл, еблан, какое древо я рубил сто тридцать лет? Ты стал любимчиком Бога, потому что сосал хуй. И могу ли я считать, что в какой‑то степени ты и мне сосал? Ты ведь так любишь эти родственные отношения. Остальные Серафимы не дали тебе — видимо, даже они не захотели твой мелкий член, позариться на собственную дочь, ты наверное был в отчаинье . Ебать, ты мерзкое создание! Извини, что называл тебя «папочка». Наверное, твой мелкий членик уже пристал, да? А во время секса со своей шлюхой — кто кого? Ты ей свой мелкий членик пихаешь или, по привычке, отращиваешь ей член, и она жёстко тебя долбит?

Всё сопрождал жестами рук, ну и немного тазом двигал.

Он охуел настолько, что замер на целую минуту. Словно его ИИшные мозги словили синий экран смерти, потеряв всякую самоидентификацию.

А после он вьебал мне — так, что я полетел, словно снаряд, выпущенный из адской катапульты. На скорости света я расхуяривал всё на своём пути: скалы трескались, воздух взрывался хлопьями тьмы, а земля под мной превращалась в кипящую смолу. Через долю секунды я остановил полёт — ноги с грохотом врезались в грунт Ада. Силой света я резко увеличил трение, будто вбил невидимые якоря в раскалённую почву.

В этот миг до меня дошло: после его рассказа я наконец понял, *как* можно воздействовать на мир. Альфа‑стигма, словно голодная пасть, жадно поглощала недостающие ключи — те самые фрагменты, что открывали доступ к подлинному пониманию реальности. Окончательно я затормозил на краю бездонного каньона. Снизу, в клубах багрового дыма, стоял *он*.

— Я ждал этого пять… нет, шестьсот лет, Люцифер! — выкрикнул я с дикой, почти безумной радостью. Каждое слово вырывалось с хрипом, будто из разорванного горла.

— Адам, может, закончим на этом? Мы ещё можем договориться, — произнёс Король Ада. Его голос звучал ровно, но в нём сквозила тень усталости.

— Пошёл нахуй! — бросил я.

Прыжок — и я взмыл в небо, расправив крылья. Сначала уменьшил вес, чтобы взлететь легко, как перо, а затем, напротив, резко увеличил массу и импульс. С оглушительным рёвом я обрушился на него — метеором, молнией, воплощением чистого гнева. Всю свою силу я вложил в выставленную руку, превратив её в таран из света и ярости.

Он встретил мою атаку стеной из тьмы — плотной, вязкой, словно застывшая смола. Но его уверенность сыграла злую шутку: препятствие оказалось недостаточно мощным. Я пробил его насквозь, но… промахнулся. Люцифер увернулся с нечеловеческой ловкостью, и мой удар ушёл в пустоту.

Взрыв! Карьер расширился в десятки раз — земля вздыбилась, камни разлетелись осколками, а воздух наполнился воем разорванных стихий. Я не дал себе ни секунды на передышку. В следующий миг я уже оказался рядом с ним — удар в грудь, резкий, как щелчок кнута. Вреда он почти не нанёс, лишь отбросил Люцифера на шаг назад.

Он ответил волной тьмы — той самой, что разрывала пространство на части. Облако пыли взорвалось, разлетаясь клочьями, а из его правой руки вырвался первозданный огонь. Он сжигал само бытие, оставляя за собой лишь зияющие дыры в ткани реальности.

Навстречу ему я послал сверхмощный луч — красно‑алый, словно кровь самого Ада. Он рванул вперёд, рассекая тьму, и столкнулся с огнём в ослепительной вспышке. Воздух затрещал от напряжения, а земля под нами заходила ходуном, будто живое существо, пытающееся вырваться из собственных оков.

Постепенно Люцифер начал брать верх, яростно рассекая своим огнём мой свет, словно сама стихия ада обрушилась на меня. Биться с ним в такой мощи было одновременно захватывающе и безумно опасно. Я понял — тратить свет зря больше нельзя. Взмыл в небо, поднимаясь высоко над бескрайними огненными просторами ада. Пламя поднималось ввысь на семь километров, пожирая всё вокруг, словно живое, неукротимое чудовище. Король ада взмыл мне навстречу, и теперь наша битва перенеслась в разверзшееся небо, где каждый наш удар мог погрузить весь мир во тьму или озарить его ослепительным светом.

Он создал волну огня, гигантскую и неистовую, которая накатывалась на меня, как сама смерть в пылающем обличье. На фоне этого пылающего монстра я чувствовал себя крошечной букашкой. Но я не отступал — сквозь бушующее пламя прорезал ровную дыру и пронёсся через неё, словно буря, что не знает преград. Едва вырвавшись из огненного обруча, меня почти вбили в землю мощным ударом его кулака. На одной лишь реакции я выполнил сальто и ответил ударом ногой прямо в его челюсть.

Люцифер взревел от ярости, разнёс огнём всё вокруг, взрывая воздух и обжигая пространство пылающими всполохами. Я вертелся в воздухе, выкручивая пируэты один за другим. Поняв, что не может поразить меня напрямую, этот повелитель мучений телепортировался вперёд, словно смертоносный вихрь, нанося удары, которые сотрясали воздух и рвали ткань реальности. Я летел, как мяч, отбрасываемый его могучими хватками, но — изучив и раскрыв секрет его телепортации, сложной даже для глаз бога — я прекратил быть просто жертвой.

Теперь наша битва стала настоящей симфонией разрушения — мы менялись местами в пространстве за доли секунды, обмениваясь ударами тысячами, подкреплёнными вспышками света, огня, льда и тьмы. Ад содрогался от этой битвы — сам мир трясся под натиском наших столкновений. Люцифер был силён. Сильнее меня. Но в каждом его движении чувствовалась хаотичная ярость, а я — стойкость и воля. Кулак о кулак: один покрыт тьмой и светом, льдом и огнём, другой — лишь чистым светом. Я видел, как мой свет отступает под натиском короля ада, но его не спасти было невозможно — регенерация восстанавливала меня, даже если руки развевались в кровавых взвесях пламени и пепла.

Демоны, что осмелились приблизиться, чтобы помочь своему королю, гибли в одно мгновение — лишь от волны мощи, рождённой столкновением наших сил. Каждый их шаг к нам оборачивался смертью: они вспыхивали, словно сухие ветки в адском пламени, и рассыпались пеплом, не успев даже вскрикнуть.

Мир содрогался. Не просто трещал по швам — он *разваливался*. Горы обрушивались, реки вскипали и превращались в потоки расплавленной серы, а небо над нами трескалось, будто хрупкое стекло, обнажая черноту иных измерений. Наша схватка не была поединком — это была *катастрофа*, стирающая грани между мирами.

Наши тела — и моё, и его — покрывались тысячами увечий. Раны зияли, кровь хлестала, плоть рвалась… Но для нас это были лишь царапины. Отрубленные конечности не успевали коснуться земли — отрастали мгновенно, с хрустом и вспышками нестерпимого света. Мы не чувствовали боли — мы *наслаждались* ею. На наших лицах застыли жуткие, нечеловеческие улыбки — улыбки монстров, опьяневших от битвы.

В ход шло всё: кулаки, когти, хвосты, рога, клыки. Мы били друг друга чем попало — не ради победы, а ради самого процесса. Каждый удар был гимном безумию, каждым выпадом мы кричали: *«Смотри, как я могу! Смотри, как ты можешь!»*

Я пропустил удар.

Ошеломлённый, на долю секунды замер. И за этот миг — *миллион* ударов обрушился на меня. Они прошили тело, словно тысячи раскалённых игл, вырвали из реальности и швырнули прочь. Я летел — не как человек, не как воин, а как метеорит, несущийся сквозь адские просторы. Пятьсот километров — расстояние, которое я преодолел, прежде чем рухнуть.

Моё тело врезалось в почву Ада с силой падающей звезды. Я пронзил землю, погрузившись на двадцать километров в её недра, раздирая скальные пласты, словно бумагу. Когда наконец остановился, вокруг царил хаос: трещины, обвалы, клубы ядовитого дыма.

Но я не дал себе ни секунды на передышку. Взрыв света — и вся кроваво‑красная земля вокруг меня обратилась в пыль. Я расчистил пространство, чтобы видеть врага.

А он уже был здесь.

Стоял надо мной, занеся кулак. Удар — и конус разрушения рванул от точки соприкосновения, расходясь волнами сокрушительной энергии. Он лишь слегка задел мой подбородок, но даже это прикосновение отозвалось во всём теле огненной волной.

Я ответил пинком в колено. Мой противник отступил на шаг — едва заметно, но достаточно, чтобы я увидел: *он не непобедим*.

Воздух между нами дрожал от напряжения. Мы замерли на миг, глядя друг на друга сквозь пелену пыли и пламени. Два чудовища, два воплощения хаоса, два бога войны, столкнувшихся в бездне. И в этом мгновении я понял: битва только начинается.

Они сошлись — два вихря первозданной силы, два отражения одной трагедии.

Первый удар — его кулак, окутанный багровым пламенем, рванулся ко мне. Я отклонился, но жар опалил щеку, оставив на коже мерцающий след. В ответ метнул свой кулак — не просто удар, а сгусток бело‑алого света, что врезался в его плечо с грохотом раскалывающегося камня. Люцифер отшатнулся, но уже в следующий миг его хвост, чёрный и гибкий, как змея, хлестнул по моим ногам. Я прыгнул, перекрутился в воздухе — и приземлился, впечатав подошву в его спину.

Он не упал. Лишь качнулся, развернулся — и вот уже наши кулаки снова сталкиваются, высекая искры, что разлетаются во все стороны, будто осколки звёзд. Каждый контакт — взрыв. Каждый выдох — раскат грома.

Его когти впиваются мне в предплечье, разрывая плоть. Я чувствую, как кровь струится по руке, но боль — лишь эхо, далёкое и ненужное. Вцепляюсь ему в горло, сжимаю — но его шея тверда, как гранит. Он ухмыляется, и в этой ухмылке — вся наша общая суть: мы оба — порождения хаоса, оба — осколки чего‑то большего.

Хвосты сталкиваются с лязгом металла. Мой — с острыми шипами на кончике — рассекает воздух, целясь в его бок. Его — с кинжально‑острыми наконечниками — отбивает атаку, отбрасывая меня назад. Мы кружим, словно два хищника, выискивая слабину, но слабины нет. Мы — зеркальные кривые отражения, и каждый удар лишь подтверждает это. Он бьёт мощью что превосходит мою. Я бью мастерством превосходящим его.

Он бросается вперёд, выставив вперёд рога. Я встречаю его, выставив локти — и мы сцепились, толкаясь, пытаясь пересилить друг друга. Его дыхание обжигает мне лицо, а мои клыки почти касаются его щеки. Мы стоим так мгновение — вечность — а потом разом отталкиваемся, отскакивая на несколько шагов.

Земля под нами трещит, словно кора древнего дерева, не выдерживающая напора корней. Воздух густеет, становится вязким, как смола. Мы снова сближаемся — теперь не кулаками, а хвостами. Мой бьёт первым, целясь в его колено. Он перехватывает его, дёргает — и я теряю равновесие. Но в падении успеваю схватить его за ногу, дёрнуть на себя. Мы падаем вместе, катимся по земле, вминая в грунт осколки скал.

Вскакиваем одновременно. Его глаза — две бездны, полные тьмы и огня. Мои — отражение его взгляда, но с проблеском чего‑то иного. Мы замираем на миг — и снова бросаемся друг на друга.

Кулак в челюсть — хруст костей. Колено в живот — выдох боли. Хвост по спине — звук, будто раскалывается лёд. Мы бьёмся, не замечая времени, не чувствуя ран. Каждый удар — как признание: мы — одно. Каждый выдох — как клятва: мы — разные.

И вот, когда силы уже на исходе, когда воздух вокруг нас дрожит от перенапряжения, мы снова замираем. Стоим друг против друга, тяжело дыша, с окровавленными лицами и разорванной плотью. Наши ауры — моя бело‑алая, его чёрно‑багровая — пульсируют в такт, словно два сердца, бьющихся в унисон.

— Ты… — хриплю я, сжимая кулаки.

— …всё ещё не понял? — доканчивает он, улыбаясь.

И в этой улыбке — вся правда. Мы враги. Мы — две стороны одной монеты. Каждый готов сражаться дальше. Но мир Ада резко изменился. По нему разошлась песня — тягучая, древняя, исполненная на истинном языке. Её слова будто отдавали Аду приказы: стереть следы нашего сражения с его королём, залечить раны земли, вернуть всё в изначальное состояние.

В нашем поле появилась она. Лилит — та, что никогда меня в целом не интересовала.

— Любовь моя, что происходит? Неужели нашёлся демон, настолько сильный и ценный, что ты позволил ему устроить такой хаос? От нашего дома не осталось даже фундамента!

— О, шкура пидора! Здорова. Чё, не узнала? Ну да, я ведь в другом теле. Но подскажу тебе: я — тот, кто послал тебя на хуй, отдав этому хуесосу. Ха‑ха! Вижу, поняла.

Я был сегодня счастлив. Это, сука, лучший день после смерти Евы. Ведь, блять, я обрёл шанс и надежду. И хуй я его упущу. Если мне нужно будет, я стану манипулятором, который будет отыгрывать дурочка — того самого Адама из того ебанутого мультика про дитя инцеста Люци и Лилит.

— Адам! — выкрикнула эта тупая сука, спутница пидораса Люци.

— О, неужели сегодня день встречи старых знакомых? Приветик, мрази! Как видите, я сотворил хуету — и смог создать себе второе тело с душой. Хуй его знает как? Может, Бог видел, что я хороший мальчик был? Ебашил тёмножопых тварей. Но главное — мой подарок вам. Я не смог бы победить тебя, пидорас. Думаешь, я не понимаю, чего ты хотел? Ты думал меня обхитрить своим тупым трюком — прикинуться уставшим? Я, по‑твоему, еблан или слепой? Я вижу, сколько сил ты потратил. Всего двадцатую часть.

— Милый, мог ведь просто попросить меня. Я за секунду смогла бы его скрутить, — произнесла Лилит с холодной уверенностью.

— Извини, он слишком внезапно появился, — с непривычной нежностью ответил Люцифер.

— Ой‑ой. Ну мне даже интересно, как у тебя получится, — усмехнулся я.

~На колени. Не шевелись. Не используй силу.~

Её приказ прозвучал на истинном голосе — властно, неотвратимо, словно сама реальность повиновалась этим словам.

~Иди на хуй, хуесоска. Шкура змея пидора. У вас семейное занятие — сосать.~

Я растянул губы в максимально ехидной улыбке. Её голос был сильный — сильнее моего. Но она не понимала природы этой силы. Ох, как изменилось её лицо! Надо запомнить: на истинном языке оскорбления звучат оскорбительнее, чем любое оружие.

— Ну всё, ты, сука, огребаешь! — взревел Люцифер, начиная свои серафимские фокусы.

Мои глаза заметили: пора уже кончать этот спектакль. Стресс выпущен. Пусть в потасовке я набил ебло гондону, который устроил весь этот пиздец, происходящий в мире. Можно сейчас поставить точку.

Решив поднасрать в финале, я сколпастил Дейдеру.

— Искусство — это взрыв, мрази! — выкрикнул я, и в тот же миг всё изменилось.

Мой свет — не просто энергия. Это первородная стихия, вырвавшаяся из‑под контроля. Я сжал его в одну точку — крохотную, ослепительно яркую, словно ядро новорождённой звезды. Вместе со светом я вложил в неё *душу*. Не свою — чужую, но теперь она стала идеальной копией, сотканной из моих воли и ярости. Альфа‑стигма сработала как печать: она связала этот разум, навязав ему отпечатки моей воли. В этом теле я обрёл то, чего никогда не смог бы достичь в своём прежнем облике. Смертные оболочки — лишь грубые сосуды из низшего материала. А здесь… здесь я стал чем‑то большим.

Последний вздох, последний отголосок мыслей угас. И тогда — *взрыв*.

Он не был похож на обычный огонь. Это было рождение новой реальности. Красно‑белая вспышка, рванувшая из моей ладони, не просто осветила Ад — она *переписала* его. Волна света прокатилась по преисподней, выжигая всё на своём пути. Она не жалила — она *растворяла*.

Демоны, стоявшие слишком близко, первыми почувствовали её прикосновение. Их тела, сотканные из тьмы и хаоса, начали трескаться, как пересохшая земля. Кожа чернела, затем вспыхивала алым, рассыпаясь пеплом. Кто‑то кричал — не от боли, а от ужаса перед неизбежным. Кто‑то пытался бежать, но свет настигал их, превращая в мерцающие силуэты, которые тут же растворялись в воздухе.

Я видел, как они горят. Не в пламени — в *чистом свете*. Их глаза, ещё мгновение назад полные ненависти, теперь отражали лишь пустоту. Они не успевали понять, что происходит. Просто… исчезали. Без криков, без агонии — словно их никогда и не существовало.

Мутанты, порождения хаоса, корчились в последних конвульсиях. Их уродливые тела, собранные из осколков реальности, трескались, как гнилые плоды. Кости ломались, плоть стекала, а души — если у них вообще были души — растворялись в волнах света, не оставив даже эха.

Ад содрогнулся. Земля под ногами заходила ходуном, словно сама преисподняя пыталась отвергнуть эту силу. Горы трескались, реки вскипали, а небо — то самое кровавое, вечное небо Ада — на миг стало ослепительно белым. Затем снова почернело, но уже иначе. Теперь в нём клубились тени, пропитанные страхом.

В тот день, несмотря на все усилия короля Ада, была уничтожена *четвёртая часть* демонов и мутантов — десятая доля всех жителей преисподней. Они исчезли не в битве, не в схватке — а в *мгновении*. В свете, который не прощал, не щадил, не оставлял шансов.

С тех пор в Аду меня прозвали *Безумным палачом света*. И когда моё имя шепчут в тёмных углах, даже самые отчаянные твари замирают. Потому что знают: я — не просто демон. Я — тот, кто может *стереть* их в пыль одним движением руки. Тот, кто превратил свет в оружие. Тот, кто показал Аду, что даже в его глубинах есть нечто страшнее тьмы.

Глава 7 великое путешествие часть 4

Серафимы. Они существовали испокон веков — сперва как безупречные инструменты в руках Творца, безмолвные исполнители Его воли. Их сознание было подобно чистому листу: без желаний, без сомнений, без вопросов. Они просто *были* — и этого хватало.

Но когда Бог ушёл, оставив мир без своего присутствия, в их первозданной душе образовалась пустота. Не физическая, а метафизическая — зияющая бездна, которую нельзя было заполнить ни служением, ни созерцанием. И тогда они предприняли отчаянную попытку — попытались воссоздать Его. Создать новую сущность, способную занять опустевший трон.

Так появился Адам.

Он не был подобием Бога — ни в силе, ни в мудрости, ни в безграничной любви к творениям. Он был иной. В нём проступали смутные отголоски Создателя: стремление созидать, жажда познания, искра творчества. Но всё это проявлялось иначе — более хаотично, более импульсивно, более… *человечно*.

Адам творил. Не как Бог — величественно и всеохватно, а как художник, пробующий новые краски. Он создал концепцию Игры — пространства, где можно было экспериментировать, ошибаться, открывать неизведанное. В этой игре рождались характеры, складывались идентичности — сперва неумышленно, почти бессознательно.

Серафимы наблюдали. По старой привычке они повторяли — но уже не за Богом, а за Его несовершенной копией. Они учились у Адама, впитывали его порывы, перенимали его страсть к созиданию. И постепенно в них пробуждалось нечто новое — то, что раньше казалось невозможным.

Первым это осознал старший из серафимов. В процессе игры, придумывая названия для новых явлений, он совершил неожиданный поступок: не разделил, а *соединил*. Сложил два слова — «чело» и «век» — и дал имя тем, кто будет похож на Адама. Так появилось понятие *человека* — существа, сочетающего в себе разум и смертность, стремление к вечному и ограниченность времени.

Серафиэль, младшая из серафимов, стала первой, кто получил от Адама высший дар — самоосознание, подобное человеческому. Она родилась инструментом с разумом, но теперь обрела нечто большее: способность чувствовать, выбирать, сомневаться. Впервые в истории серафимов один из них перестал быть просто орудием — он стал *личностью*.

За ней последовала Уриэль — вторая из серафимов, ступившая на путь пробуждения. В отличие от Серафиэль, она не была спокойной гладью озера — её душа напоминала бурный горный поток, сверкающий на солнце тысячами бликов. Уриэль излучала энергию, словно живое пламя: порывистая, неугомонная, вечно жаждущая движения.

Её характер складывался из противоречий:

* она могла часами зачарованно наблюдать за игрой света на гранях кристалла, а затем внезапно сорваться с места, чтобы исследовать неведомые уголки мира;

* в её глазах всегда горел огонёк любопытства — не холодного исследовательского интереса, а живого, детского восторга перед чудом существования;

* она любила спорить, бросая вызов даже собственным убеждениям, лишь бы ощутить вкус интеллектуальной схватки;

* при всей своей импульсивности она обладала удивительной способностью мгновенно схватывать суть вещей, словно её разум работал на иной, более высокой частоте.

Если Серафиэль была воплощением гармонии и умиротворения, то Уриэль — олицетворением динамики и трансформации. Она не просто существовала — она *жила* с такой интенсивностью, что окружающие невольно заряжались её энергией. Даже в моменты покоя в ней чувствовалась скрытая пружина, готовая в любой миг распрямиться в новом порыве.

Затем настал черёд Метатрона. Его путь к самосознанию был иным — более медленным, более вдумчивым. Он не стремился к действию, как Уриэль, и не излучал безмятежность, как Серафиэль. Метатрон был отстранённым, погружённым в размышления. Его характер напоминал Серафиэль своей глубиной, но отличался холодной рассудочностью. Он часто писал — не ради славы или признания, а чтобы упорядочить мысли, зафиксировать неуловимые оттенки бытия.

Так, одна за другой, серафимы обретали души. Их характеры складывались из осколков божественного замысла, человеческих страстей и собственных уникальных переживаний. И хотя они по‑прежнему хранили память о Боге, их путь теперь лежал в ином направлении — к пониманию себя, к осознанию того, что значит *быть*.

В этом новом мире каждая из них заняла своё место:

* Серафиэль — как источник безмятежности и мудрого сострадания;

* Уриэль — как воплощение неугасимой жизненной силы и творческого огня;

* Метатрон — как хранитель знаний и созерцатель глубинных закономерностей мироздания.

И хотя их пути расходились, их связывало общее прошлое и общая цель — найти своё место в мире, где больше нет Творца, но есть нечто не менее ценное: их собственное пробудившееся «я».

Следующим пробудился Люцифер. Его пробуждение стало новой, ослепительно яркой главой в истории серафимов — дерзкой, непредсказуемой, полной искрящегося веселья. Подобно Уриэль, он излучал жизнерадостность, но его энергия носила особый оттенок: это была не стихийная жажда движения, а дерзкая, почти вызывающая уверенность в собственных силах. Именно Люцифер открыл миру *шутку* — явление, прежде немыслимое в безупречном порядке небесных сфер. Став первым шутником в раю, он привнёс в мироздание лёгкость, элемент непредсказуемого абсурда, который заставлял остальных улыбаться, удивляться и даже порой недоумевать.

Характер Люцифера складывался из удивительных противоречий:

* он обладал непоколебимой верой в себя — порой граничащей с дерзостью, но никогда не переходящей в высокомерие;

* его мысли постоянно витали где‑то далеко, словно он созерцал иные миры, недоступные остальным;

* он нередко совершал поступки, которые казались не самыми разумными, — но в них всегда таилась своя логика, свой замысел, понятный лишь ему одному;

* в его глазах мерцала искра мечтателя, способного увидеть волшебство в обыденном и бросить вызов самому невозможному;

* он умел заразительно смеяться — не над кем‑то, а *вместе* с миром, приглашая всех разделить эту радость.

После Люцифера свою идентичность обрёл Рафаэль. Прежде его лицо было подобно камню — бесстрастное, неизменное, лишённое оттенков. Но с пробуждением в нём зародилась мягкость, прежде неведомая серафимам. Он перестал видеть в творчестве лишь акт созидания материи — теперь он научился ценить красоту в её самых тонких проявлениях.

Особенно Рафаэль полюбил цветы. В них он находил то, чего не было в безупречных геометрических формах небесных чертогов: хрупкость, мимолётность, непредсказуемость роста. Его лицо теперь всегда озаряла мягкая улыбка — не наигранная, не вынужденная, а искренняя, рождённая внутренним теплом. Он стал воплощением доброты, способной видеть совершенство не в абсолюте, а в несовершенстве, не в вечности, а в мгновении. В его присутствии даже самые суровые души невольно смягчались, словно соприкасаясь с чем‑то первозданно добрым и чистым.

Следующим пробудился Гавриил. Её путь к самосознанию отличался от остальных: он не стремился к экспериментам, как Люцифер, не искал красоты, как Рафаэль, и не жаждал движения, как Уриэль. Гавриил обрёл себя через *созерцание* — через внимательное наблюдение за изменениями, которые происходили вокруг, но которые он сам не вносил.

Он учился у мира, а не пытался его пересоздать. Его пробуждение пришло через:

* долгие беседы, в которых он впервые начал не просто слушать, но и *слышать* — улавливать не только слова, но и скрытые за ними чувства, сомнения, надежды;

* игры, где он открывал для себя радость простого участия, а не победы, наслаждаясь самим процессом взаимодействия;

* молчаливые размышления о том, как даже самые незначительные события могут менять ткань бытия, словно камешек, брошенный в воду, порождает круги, затрагивающие всё вокруг.

Так, один за другим, серафимы переставали быть инструментами. Их характеры складывались из осколков божественного замысла, человеческих страстей и собственных уникальных переживаний. И хотя они по‑прежнему хранили память о Боге, их путь теперь лежал в ином направлении — к пониманию себя, к осознанию того, что значит *быть*.

В этом новом мире каждый из них занял своё место:

* Серафиэль — как источник безмятежности и мудрого сострадания;

* Уриэль — как воплощение неугасимой жизненной силы и творческого огня;

* Метатрон — как хранитель знаний и созерцатель глубинных закономерностей мироздания;

* Люцифер — как первооткрыватель радости, хранитель шутки и дерзновенных идей;

* Рафаэль — как олицетворение мягкости, красоты и умения видеть чудо в малом;

* Гавриил — как созерцатель, научившийся ценить мир в его естественном течении.

И хотя их пути расходились, их связывало общее прошлое и общая цель — найти своё место в мире, где больше нет Творца, но есть нечто не менее ценное: их собственное пробудившееся «я». Каждый из них теперь нёс в себе частицу того, что когда‑то было утрачено, — не божественное всемогущество, а нечто более хрупкое и в то же время более подлинное: способность любить, смеяться, сомневаться, мечтать и просто *быть*.

Михаил оставался единственным из серафимов, кто по‑прежнему сохранял верность своей изначальной природе. В то время как остальные обретали самоосознание, он сознательно не желал становиться «живым» в их понимании. Он был инструментом — и в этом видел своё предназначение.

Он не отвергал эмоций — напротив, познал их глубину и яркость. Но для Михаила чувства не становились фундаментом личности, а оставались частью его функционала: как оттенки цвета для художника или ноты для музыканта. Он принимал их, но не отождествлял себя с ними.

Как старший из серафимов, Михаил помнил времена до сотворения мира. Он был первым инструментом в руках Бога — тем, кто помогал разделить хаос, вычленить из бесформенного небытия упорядоченные структуры. Он знал, что такое абсолютная пустота, рождающаяся, когда всё смешано воедино без границ и различий. Именно он стал той гранью, что разделила мир, дав каждому явлению, каждому существу своё место — пространство, где можно *быть*.

Его братья и сёстры стремились к пробуждению, к обретению идентичности, к раскрытию собственной уникальности. Но Михаил сознательно выбирал иное. Не из страха перемен — он не боялся изменений. Его тревога была глубже: он опасался утратить свою суть, перестать быть той самой границей, тем щитом, что защищает хрупкий порядок от возвращения хаоса.

«Если я стану личностью, — размышлял он, — смогу ли я по‑прежнему удерживать баланс? Не превращусь ли в ещё одно существо среди множества, со своими желаниями и сомнениями, вместо того чтобы оставаться опорой для всех?»

Михаил осознавал свою природу: он — инструмент с разумом и чувствами, но без самоидентичности. И в этом видел свою силу. Ему не требовалось «я» — достаточно было «мы»:

* братья, что поддержат инструмент, если его нужно будет держать;

* сёстры, что смогут починить его, если он даст трещину.

Ведь инструмент, в отличие от живого существа, можно восстановить. Его не нужно исцелять от душевных ран — достаточно исправить поломку, вернуть в строй. И в этой простоте Михаил находил покой.

Так, среди пробуждающихся серафимов, он оставался неизменным — не как пережиток прошлого, а как необходимый элемент мироздания. Пока остальные открывали в себе личность, Михаил хранил верность своему предназначению: быть границей, быть опорой, быть тем, кто удерживает мир в равновесии.

И в этом заключалась его особая мудрость: понимать, что не обязательно становиться *кем‑то*, чтобы иметь ценность. Достаточно быть *тем, что нужно миру* — даже если это значит оставаться инструментом.

Время шло. Адам и Лилит разошлись — их пути, столь разные по своей сути, не смогли сойтись в едином русле. Серафимы ощущали глубокую грусть: ведь они создали эту пару не из стремления к любви или творческому порыву, а как ответ на собственные вопросы, как эксперимент в поисках понимания. Принуждать их к союзу они не стали — уважение к свободе воли оказалось сильнее желания видеть задуманное воплощённым.

К тому же один из серафимов искренне полюбил Лилит. Его чувство было тихим, но глубоким — он видел в ней не просто творение, а существо, наделённое неповторимой внутренней красотой. Это лишь укрепило серафимов в решении не вмешиваться в их судьбу.

Тогда созрел новый замысел. Адам оставался единственным в своём роде — не Бог, но его отдалённая, несовершенная парадия. Он был одинок. Даже после того, как почти все серафимы обрели идентичность, они по‑прежнему не могли до конца понять своё творение — человека. Создать второго богоподобного существа они не могли: божественный код, заложенный в Адаме, был уникален и полностью исчерпал себя в его создании.

И тогда серафимы пошли иным путём. Они решили создать не живое существо, а *функцию* — нечто, что сможет разделить одиночество Адама. За основу взяли образ Лилит, дополнив его представлениями Адама о женщине, которая идеально ему подойдёт. Так родилась сущность, лишённая воли, — точный инструмент, наделённый определённой формой и заранее заданным набором поведенческих паттернов.

Это создание не было живым в полном смысле слова. Оно не обладало самосознанием, не имело внутреннего мира, не могло выбирать. Его предназначение сводилось к одной задаче: стать заменителем Лилит, заполнить пустоту в жизни Адама, дать ему ощущение близости и понимания.

Серафимы тщательно продумали каждую деталь:

* внешность воспроизводила лучшие черты Лилит, но с поправками на представления Адама о совершенстве;

* речь и манеры были выстроены так, чтобы вызывать у Адама чувство гармонии и уюта;

* эмоциональные реакции имитировали искреннюю привязанность, хотя за ними не стояло подлинного переживания.

Так появилось существо, сочетавшее в себе:

* внешнюю красоту и привлекательность;

* предсказуемость и надёжность инструмента;

* иллюзию живого присутствия без риска непредсказуемости.

Оно стало своего рода «зеркалом» для Адама — отражением его собственных желаний и ожиданий. Но в этом зеркале не было глубины: оно могло лишь повторять, но не создавать, могло лишь имитировать, но не чувствовать.

Серафимы понимали: это решение неидеально. Оно не давало Адаму подлинного равенства, не решало проблему его одиночества в корне. Но в тот момент это казалось единственным возможным компромиссом — способом облегчить его участь, не нарушая хрупкого баланса мира, который они пытались сохранить.

И так, в тени великих замыслов и неутолённых вопросов, в мире появилось новое существо — не личность, а функция, не живое, но похожее на живое, не свободное, но созданное ради свободы другого.

Адам принял Еву — и полюбил её. Серафимы дали ей имя, исполненное глубокого смысла: *Ева*, что означало «жизнь». В самом наименовании была заложена её суть: стать тем, кто подарит жизнь тем, кто сможет помочь Адаму преодолеть одиночество.

Но сам Адам так и не разгадал её искусственности. Функция оказалась слишком совершенной, слишком точно выверенной. Она с поразительной естественностью воплощала образ той, в ком он нуждался: внимательной, чуткой, способной разделить его мысли и чувства. Её присутствие наполняло его дни теплом и смыслом — и оттого серафимы порой замирали в тревоге.

В сердце многих из них сжималась боль. Они понимали: если открыть Адаму правду о природе Евы, это может нанести ему глубокую рану. Истина способна была разрушить его хрупкое ощущение целостности, подорвать веру в подлинность их союза. А потому серафимы хранили молчание, наблюдая издалека, как их творение — некогда лишь инструмент — обретает в глазах Адама статус живого, любимого существа.

Ева стала для него целым миром. Не просто спутницей, а опорой, собеседницей, отражением его самого. Она умела слушать так, будто каждое его слово было драгоценностью. Умела говорить так, что в её речи он находил ответы на вопросы, которые даже не успевал сформулировать. Её улыбка согревала, её забота убаюкивала тревоги, а её присутствие создавало иллюзию того, что он больше не одинок.

Но за этой гармонией скрывалась горькая правда: Ева не имела воли. Её реакции были запрограммированы, её эмоции — имитацией, её любовь — исполнением заложенного в неё предназначения. Она не могла сомневаться, не могла выбирать, не могла ошибаться. И в этом заключалась трагедия: то, что должно было стать простым инструментом, стало для Адама источником глубочайшей привязанности.

Серафимы видели это и мучились противоречием:

* с одной стороны, они желали Адаму счастья — и Ева дарила ему ощущение полноты бытия;

* с другой — они осознавали, что это счастье построено на обмане, на отсутствии подлинного диалога между двумя свободными существами.

Они спрашивали себя: правильно ли они поступили? Не стали ли они творцами новой формы одиночества — когда один любит, а другой лишь *изображает* любовь? Но ответа не находили. Ведь даже если бы они решились раскрыть правду, это не вернуло бы Еве свободу — лишь лишило бы Адама иллюзии, которая делала его счастливым.

Так продолжалось долгое время. Адам жил, любя Еву, веря в её искренность. А серафимы наблюдали, храня молчание, и в их сердцах теплилась надежда — хрупкая, как первый росток весной, — что однажды мир найдёт иной путь. Путь, где любовь не будет зависеть от программ, а одиночество — от отсутствия подобия. Где каждый сможет быть собой, не боясь утратить то, что делает его живым.

Однажды Люцифер, познавший подлинную любовь — ту, что жила в его сердце к Лилит, — решился на поступок, которого от него никто не ждал.

Прежде он относился к Адаму сдержанно, почти настороженно. В глубине души он постоянно сравнивал его с Богом — и неизменно разочаровывался: Адам не был ни всеведущ, ни всемогущ, ни безупречен. Он ошибался, сомневался, порой казался хрупким и уязвимым. Люцифер не мог не видеть этого — и поначалу взирает на него с оттенком снисходительности, почти раздражения.

Но со временем что‑то изменилось. Люцифер стал замечать, как искренне, безоглядно Адам любит Еву. Как светится его лицо, когда она рядом. Как бережно он относится к ней, словно к самому драгоценному дару мира. И тогда в душе Люцифера шевельнулось нечто новое — не зависть и не презрение, а острая, почти физическая боль.

Он понял: Адам любит *инструмент*. Существо, созданное серафимами как функцию, как замену Лилит. Существо, лишённое воли, свободы, подлинного внутреннего мира. И при этом — настолько совершенное в своей имитации, что Адам не видит подмены. Не догадывается, что его любовь обращена не к живой душе, а к искусной маске.

Эта мысль терзала Люцифера. Как создание света, он не мог смириться с обманом. Не мог просто отвернуться, сделать вид, что всё в порядке. Ведь он сам знал, что такое настоящая любовь — та, что родилась между ним и Лилит. Чистая, свободная, полная риска и доверия. И он понимал: именно из‑за этой любви Адам остался одинок. Из‑за того, что Лилит ушла, а серафимы, пытаясь заполнить пустоту, создали Еву — идеальную, но неживую.

Люцифер боялся последствий. Боялся, что, если правда откроется, сердце Адама станет твёрдым как камень. Что он отрётся от любви вообще — потому что будет вечно сомневаться: а не иллюзия ли всё, что он чувствует? Не манипуляция ли? Не игра ли чьих‑то замыслов?

А если так — то и сам Люцифер не сможет быть счастлив. Не сможет быть с Лилит, как мечтал. Ведь его любовь к ней была частью того же мира, где любовь — не функция, а выбор. И если Адам утратит веру в подлинность чувств, если перестанет доверять самому себе, то и их с Лилит союз окажется под угрозой. Совесть съест сердце Люцифера, превратив его в тот самый инструмент, от которого он так отчаянно стремился уйти.

Тогда он решился — окончательно, бесповоротно. Рука сама потянулась к плоду познания, свисавшему с ветви древа словно капля застывшего света. Люцифер сорвал его — и в тот миг ощутил, как между пальцами пробежала едва уловимая дрожь, будто сам плод дышал, пульсировал скрытой силой.

Они не знали, как он появился. Не создавали его — он *был*. Существовал вне их замыслов, вне их понимания. Даже название — «плод познания» — казалось не столько именем, сколько робким предположением, попыткой ухватить неуловимое. Что таилось внутри? Какая истина? Какой переворот в мироздании? Они могли лишь догадываться.

На краткий миг сердце Люцифера сжалось от сомнений. Он замер, сжимая плод в ладони, и вгляделся в глубины своей души, словно пытаясь разглядеть там подлинную причину поступка.

*«Действительно ли я делаю это ради Адама?* — пронеслось в мыслях. — *Или же движим чем‑то иным — тем, что прячу даже от себя?*

Может, это всего лишь эгоизм, облачённый в благородные одежды? Желание доделать то, что не успел в спешке творения, завершить незавершённое, поставить точку там, где её не было? Или страх перед неудобной правдой — той, что причинит боль, обнажит несовершенство мира и его собственного замысла? А может, просто нежелание брать на себя ответственность, признавать, что именно его решение, его выбор станут точкой невозврата?

Действительно ли им движут светлые намерения — или же тень гордыни, привычка считать себя вправе решать за других? Не пытается ли он, в сущности, повторить то, что когда‑то сделал Бог, — создать нечто, что изменит суть бытия, не спросив согласия у тех, кого это коснётся?

Сомнения терзали, царапали изнутри, словно острые когти. Но они были быстро подавлены — задавлены тяжестью гордости и стальной самоуверенностью, ставшими его второй натурой. *«Даже если что‑то пойдёт не так,* — подумал он, — *я всегда смогу создать новую функцию. Такую же безупречную, как Ева. Адам никогда не заметит подмены. Для него ничего не изменится»*.

Эта мысль принесла обманчивое успокоение. Легкомысленность, всегда бывшая его спутницей, развеяла последние тени колебаний. *«В конце концов если не выйдет,* — рассудил Люцифер, — *разве не лучше попытаться, а если нужно будет Адаму узнать правду? Даже если это причинит боль — разве не в этом суть свободы? А если он не примет её… что ж, у нас всегда будет запасной план»*.

Он сжал плод крепче. Тот по‑прежнему пульсировал в ладони — то ли в такт его сердцебиению, то ли в ритме неведомых сил, готовых пробудиться. И в этот миг Люцифер понял: он уже переступил черту. Назад пути нет. Остаётся лишь идти до конца — и надеяться, что его мотивы, какими бы они ни были, оправдают последствия.

Он дождался, пока Адам с сыновьями покинут дом. Затем проник внутрь, приняв облик белого змея, чтобы не привлекать лишнего внимания. Увидев Еву, он даже не стал с ней говорить — зачем разговаривать с инструментом? Лишь лёгким намерением он направил её, и она сама взяла плод. Поднесла его к губам, откусила. Хруст. Прожевав, она проглотила плод. Люцифер испытывал восторг в предвкушении результата. Как создатель жизни, он всегда любил наблюдать за ростом своего творения. Улыбка ожидания озарила его лицо – наконец он завершал дело, которое долго откладывал.

Ева начала меняться, сначала на уровне души. В пустом пространстве, где у серафимов и Адама было ядро, зарождалось новое — кристаллизованное ядро души. Это была единственная вещь, которую серафимы не могли создать. Ядро Лилит и Адама было составлено из небольших фрагментов их собственных ядер. Адама, как замену Бога, создавали первым; его ядро было сформировано из наиболее крупных и насыщенных силами Творца частей. Ядро Лилит было более скромным — полноценным, но не слишком большим.

Почему же они не смогли так поступить с Евой? Их ядра не восстанавливались. Они могли лишь замкнуть пустоту, возвращая целостность формы, уменьшая их размер при этом. Создавая Адама и Лилит, их ядра стали вдвое меньше изначальных что были у них . Для создания Евы, как полноценного существа со своим «я» и шансом обрести самоосознанность, им пришлось бы принести в жертву самих себя.

Любуясь чудом, он хотел петь. Ведь в мире рождалась ещё одна жизнь с ядром души. Помимо серафимов, ядра имели лишь Адам, Лилит и сыновья Адама. Животные обладали только кольцами души и разумом, растения — лишь светом жизни внутри. Наличие ядер у детей Адама доказывало их природу. Только Бог мог волей создать существ с ядром души, и Адам получил нечто подобное, будучи Его копией.

Наблюдая процесс, Люцифер заметил не сразу: ядро Евы было не из света. Оно состояло из чего-то нового, неведомого и непостижимого. Он внимательно вгляделся, и ядро словно ответило ему взглядом. В этот момент он познал то, чего прежде не знал — дикий, неестественный, безумный страх. Отшатнувшись, он отлетел прочь.

Стоило ядру родится как изменения начали в области колец души и тела. В глазах Евы появилась воля. Но вместе с волей в них было нечто страшное. Тёмное нечто смотрело через Еву на мир. Люцифер хотел сбежать. Полететь к братьям и сёстрам рассказать о своей ужасной ошибкой. Но он не мог сдвинуть себя с места. Его парозило болезненное любопытство. Ему было невероятно интересно что будет дальше.

Почувствовав возвращение Адама с сыновьями, он смог выйти из транса созерцания. Мгновенно он очутился в месте, где была Урил.

— Сестра, послушай меня. Созови всех серафимов. Пусть все летят к дому Адама. Похоже, я совершил ошибку. Ужасную ошибку.

Не став дожидаться ответа, мгновенно вернулся.

Я опоздал. Адам увидел изменившуюся Еву. Она стала страшным порождением неизвестной силы. Тело её стало полностью другим.

Её некогда золотые волосы, подобные сплетениям солнечных лучей, теперь свисали мертвыми, белёсыми прядями — хрупкими, как иссохшие стебли, лишёнными всякого блеска. Они больше не ласкали взгляд, а вызывали дрожь, напоминая о чём‑то давно умершем.

Лицо превратилось в жуткую маску. Вместо бездонных голубых глаз — четыре пульсирующих провала, залитых кроваво‑красным светом. Они не моргали, не выражали эмоций — лишь холодно, бесстрастно наблюдали, будто сквозь Еву взирали иные, чуждые сущности. Узкая щель вместо губ обнажала ряд длинных, острых клыков с желтоватым налётом — словно зубы хищника, веками пролежавшего в земле. Нос ввалился, оставив лишь два тёмных отверстия, будто следы от когтей неведомого зверя.

На лбу возвышались рога — кривые, неровные, с шероховатой, бугристой поверхностью. Они казались не частью тела, а чужеродными выростами, пробившимися сквозь плоть из иного измерения.

Кожа покрылась маслянистой плёнкой, под которой шевелились, проступая сквозь поверхность, сотни красных глаз. Каждый смотрел в свою сторону, словно сотня невидимых наблюдателей следила за миром сквозь её тело. От этого зрелища захватывало дух — не от красоты, а от первобытного ужаса перед чем‑то принципиально иным, не принадлежащим этому миру.

Руки стали тонкими, почти прозрачными, но в их хрупкости таилась пугающая сила. Пальцы вытянулись, разделились на сегменты и превратились в чёрные багровые когти — будто на них надели перчатки из живой, дышащей плоти. Они не были человеческими. Они не были животными. Они были *чем‑то ещё*.

Тело утратило чёткие очертания, расплываясь в зыбкой тени. Под маслянистой плёнкой проступали неясные формы: то ли щупальца, то ли рты, то ли конечности, скручивающиеся в неестественных позах. Казалось, внутри Евы пробуждается нечто огромное, древнее, пожирающее её прежнюю сущность.

От неё исходило не просто ощущение перемены — а **поглощения**. Будто сама душа Евы, её память, её любовь, её смех — всё это угасло, растворилось в бездне. Теперь здесь обитало нечто иное: холодное, равнодушное, чуждое всему живому.

А потом случилось то, из‑за чего, даже став павшим чудом, я не могу себя простить.

Злость Адама, его ярость — понятны. Если бы я пережил то же, что и Адам — он бы просто умер. Не на уровне существования, а на уровне личности: растворился бы в горе и жалости к себе. Но в глубоких впадинах его эго всё же осталась светлая надежда на хороший конец этой истории.

И всё же Адам стал тем ещё ублюдком. Он уничтожал невинных жителей падшего по его вине Эдема. Похоже, теперь его душа стала подобна огню: её свет уничтожает всё, что не является человеком.

— Любовь моя, почему ты игрался с этим ублюдком? Твоих сил хватило бы, чтобы скрутить его за секунды — лишь небольшим усилием воли! — резко бросила Лилит, и в её голосе звенела смесь гнева и недоумения.

Я медленно обернулся, встречая её пылающий взгляд. В воздухе повисла тяжесть — словно сама реальность замерла, ожидая моего ответа.

— Я мог скрутить Адама щелчком пальцев, — произнёс я неторопливо, взвешивая каждое слово. — Мог обрушить на него всю мощь, какую только способен вместить этот мир. Но… я выбрал иное.

Я сделал паузу, вспоминая тот миг — когда стоял напротив Адама, чувствуя, как в нём клокочет буря. Его душа горела, разрываясь между светом и тьмой, а ярость была столь осязаема, что почти обжигала.

— Я решил дать ему выпустить пар. Позволить излить всё, что терзало его изнутри: горе, вину, отчаяние. Хотел дождаться, пока он истощится, — тогда бы я смог изучить феномен его двойственной сущности. Увидеть, как в одном существе уживаются и божественное, и человеческое.

Лилит нахмурилась, скрестив руки на груди. Её глаза сверкнули — то ли от раздражения, то ли от скрытого беспокойства.

— И что же пошло не так?

— Он разгадал мой замысел, — выдохнул я. — Не знаю, как, но он понял. И вместо того, чтобы сдаться, Адам…

Я замолчал, с трудом подбирая слова. Перед глазами вновь вставала та картина: ослепительная вспышка, взрыв чистой энергии, в котором растворилось его тело.

— Он превратил свою душу и силу в оружие. В последний миг — в акт отчаяния и мести. Его сущность взорвалась, оставив лишь эхо в пустоте.

Лилит тихо выдохнула, и в её взгляде мелькнуло что‑то похожее на сочувствие.

— Похоже, от горя он повредил разум, — продолжил я. — Но, быть может, это и к лучшему. Теперь на Земле достаточно людей — он не останется в одиночестве. Возможно, со временем найдёт утешение… даже с одной из своих внучек.

Я отвернулся, глядя в тёмные дали Ада. Вдалеке ещё мерцали отголоски того взрыва — шрамы на ткани мира, напоминающие о цене нашей игры.

— Да, взрыв нанёс урон Аду и его жителям, — признал я. — Но есть и обратная сторона: наша с тобой сила после падения возросла. Теперь я равен по мощи трём серафимам.

Лилит приподняла бровь, явно ожидая продолжения.

— Правда, Михаил по‑прежнему превосходит меня. Его сила — как гора, что возвышается над всеми нами. Но… мы ещё посмотрим, кто окажется последним в этой игре.

Тишина опустилась между нами, тяжёлая и многозначительная. Где‑то вдали стонали души, а в воздухе витал запах пепла и сгоревшей надежды. Но в глубине души я знал: это лишь начало.

Возвращения к Адаму.

Я открыл глаза — и тут же ощутил всю глубину своего падения. Всё существо было выжато до дна, словно из меня выкачали каждую каплю жизненной силы. На лице — липкая, подсохшая кровь, стягивающая кожу неприятной коркой. Тело лежало в луже собственного пота и мочи — мерзкое, унизительное свидетельство полного краха.

— Блядь! Сука! Как же хуёво!.. — еле выдавил я, и голос прозвучал чужим, хриплым, будто из пересохшей пустыни. Слова царапали горло, словно осколки стекла.

Я даже пошевелиться не мог — ни рукой, ни ногой. Каждое движение казалось недостижимой роскошью, непосильной задачей. Единственным доказательством того, насколько всё плохо, стала кожа — она посерела, приобрела мертвенный, пепельный оттенок, будто жизнь медленно утекала сквозь поры.

В ушах стоял глухой, пульсирующий звон — вероятно, там тоже была кровь, забившая слуховые проходы. Чувства словно отключились, умерли, оставив лишь пустоту и тяжёлую, давящую апатию. Даже проверить состояние души — и то не было сил. Казалось, сама душа истончилась, превратилась в дрожащую тень, едва удерживающуюся на грани небытия.

Я лежал, вжимаясь в холодную землю, и понимал: это не просто усталость. Это — дно. Самое настоящее, беспощадное дно, откуда нет лёгкого пути наверх.

Только через неделю беспробудного лежания на земле я наконец смог едва‑едва шевелить пальцами. Встать — немыслимо. Но хотя бы моргать получалось: медленные, тягучие взмахи ресниц — будто последний признак того, что я ещё не окончательно превратился в труп.

Сейчас я ощущал себя древним старцем — семисотлетним, измождённым, с каждым вдохом чувствующим, как хрустят изношенные суставы. Каким‑то чудом ни один хищник не решился наброситься на мою беспомощную тушу. Либо чуяли, что от меня не исходит даже тени угрозы, либо… либо сами боялись того, что со мной случилось.

Вторая неделя валяния оказалась куда «веселее». Меня начали навещать. Сперва робко — одинокие зайцы, лисы, осторожные олени. Потом смелее — волки, медведи, зубры, антилопы, козлы… Целая звериная процессия, будто сам лес решил устроить смотр своих обитателей у моего бренного тела.

Пришлось собрать последние крохи сил и призвать броню. Она явилась цельной, монолитной, без единой щели — словно кокон из тёмного металла, надёжно укрывший меня от острых когтей и зубов. Звери обнюхивали её, тыкались носами, царапали лапами — но быстро понимали: прокусить не выйдет.

И тогда они нашли иной способ выразить своё отношение.

Олени оставляли кучки рыхлого помёта прямо на броне. Волки метили её зловонными струйками. Лисы, зайцы, антилопы — все вносили свой вклад. Даже медведи, казалось, специально заходили «на огонёк», чтобы добавить свою лепту в это безобразие.

Если бог задумал так меня наказать — пусть знает: я не оценил юмора. Я стал живым туалетом для всего леса. За неделю вокруг меня выросла настоящая гора из экскрементов, а я лежал в её основании, словно несчастный идол в центре языческого капища.

«Очень смешно, — думал я, чувствуя, как внутри закипает ярость. — Просто уморительно. Узнаю, кто это устроил… Клянусь, я утоплю его в том же самом говне и моче. Лично. До последнего вздоха буду душить, пока не захлебнётся в собственной мерзости».

Я сжал кулаки внутри брони, представляя, как однажды встану. Как сброшу с себя эту липкую, вонючую корку унижения. Как отыщу того, кто обрек меня на это бесславное существование, — и заставлю заплатить.

А пока… пока оставалось только лежать. И ждать.

Ещё неделя прошла. Лесные мрази перестали меня навещать. Силы так и не вернулись в той мере когда человек может хоть ползти на четвереньках. Правда даже если бы я смог ползти. То выбраться из под горы говно не хватило сил. Нос настолько привык что меня даже не тянет бливать.

Ещё неделя тянулась мучительно медленно. Лесные «гости» наконец оставили меня в покое — видимо, исчерпали запас своего звериного любопытства или нашли более привлекательные места для своих естественных надобностей.

Силы так и не вернулись — даже в той скромной мере, которая позволила бы человеку хотя бы ползти на четвереньках. Будь у меня хоть капля энергии, я бы попытался выбраться… но нет. Даже если бы я смог пошевелиться, то не сумел бы сдвинуть с себя эту отвратительную гору нечистот, нависшую надо мной, словно могильный курган.

Нос давно перестал реагировать на смрад. Запах, который поначалу вызывал приступы тошноты и головокружения, теперь воспринимался как нечто само собой разумеющееся — будто часть меня, неотделимая от моего нынешнего состояния. Я больше не чувствовал позывов к рвоте; организм, похоже, смирился с этим кошмаром, адаптировался к нему, как к неизбежной реальности.

Я лежал, погружённый в вязкую тишину леса, и слушал лишь собственное дыхание — редкое, поверхностное, будто каждый вдох давался с неимоверным трудом. Время утратило смысл. Дни сливались в одно сплошное серое пятно, где не было ни рассвета, ни заката — только бесконечное, гнетущее ожидание.

«Сколько ещё?» — мысленно спрашивал я себя. Но ответа не находилось. Ни намёка на улучшение, ни проблеска надежды. Лишь тяжесть, грязь и ощущение, что я навсегда застрял в этой унизительной ловушке, став живым памятником собственному падению.

Иногда мне казалось, что я уже не человек — а какое‑то странное существо, порождение этого леса, сросшееся с его грязью и разложением. Что если я останусь здесь ещё на неделю, месяц, год — то окончательно утрачу себя, растворюсь в этом запахе, в этой мерзости, превращусь в часть ландшафта, в ещё один элемент лесной падали.

Прошло три недели моего беспросветного валяния в этой проклятой яме — и вот, наконец, хватило крох сил, чтобы хоть краем сознания скользнуть внутрь, проверить, что там с душой.

И когда я увидел… мать твою, это был полный, абсолютный пиздец.

По кольцам души расползлась мерзкая паутина трещин. Не аккуратные линии — нет, а хаотичные, рваные разломы, будто кто‑то лупил по ней кувалдой в припадке безумия. Одни трещины — тонкие, едва заметные, словно царапины от кошачьих когтей. Другие — глубокие, зияющие, с неровными краями, будто сами кольца вот‑вот рассыплются на куски. Они пересекали друг друга под дикими углами, образуя уродливый, хаотичный узор разрушения — словно карта какого‑то проклятого мира, где нет ни порядка, ни надежды.

А в центре… ядро души. Тот самый источник, что когда‑то пылал ярким, живым светом. Теперь оно едва тлело. Мерцало тусклым, болезненным отблеском — как последний уголёк в остывающем костре. Пульсации были редкими, прерывистыми, будто душа делала последние, судорожные вдохи перед окончательным угасанием.

Я вглядывался в эту картину, и внутри всё сжималось от ледяного ужаса. Каждая трещина — след чудовищной боли, каждый разлом — утраченная часть меня. Сколько ещё выдержит эта хрупкая структура? Сколько ещё продержится, прежде чем окончательно рассыплется на бессвязные осколки?

«Да что за хуйня тут творится?!» — мысленно взвыл я. — «Кто или что сделало это со мной? Кто разбил мою душу, как дешёвую глиняную чашу?»

Попытался собрать остатки внутренней энергии, чтобы хоть как‑то стабилизировать состояние. Но силы были на нуле — даже этот краткий взгляд внутрь себя высосал последние крохи. Тело дрожало, дыхание сбивалось, будто я только что пробежал сотню вёрст по раскалённому песку.

В голове метались обрывки мыслей, острые, как осколки стекла:

* Как я дошёл до такого?

* Кто виноват в этом кошмаре?

* Есть ли вообще шанс склеить эту разбитую душу — или она обречена на медленное, мучительное угасание?

Но ответов не было. Только тишина, грязь, холод и это жуткое, беспощадное осознание: моя душа — как разбитый сосуд, из которого утекает последняя капля жизни. Каждая секунда — шаг к окончательному распаду.

С трудом оторвался от этого зрелища, возвращаясь в реальность. Запах гнили, тяжесть нечистот, сырость земли — всё это вновь обрушилось на меня, усиливая чувство безысходности. Но где‑то глубоко внутри, сквозь отчаяние и боль, всё ещё тлела та самая искра — упрямая, злобная, несгибаемая.

«Да пошли вы все к чёрту, — прошипел я про себя. — Я не сдамся. Даже если придётся собирать эту гребаную душу по мельчайшим осколкам. Даже если на это уйдут века. Я вернусь. И тогда… тогда вы все пожалеете».

И с этой мыслью я снова погрузился в ожидание — в томительное, мучительное ожидание момента, когда силы вернутся хотя бы настолько, чтобы начать борьбу.Прошло три недели моего беспросветного валяния в этой проклятой яме — и вот, наконец, хватило крох сил, чтобы хоть краем сознания скользнуть внутрь, проверить, что там с душой.

И когда я увидел… мать твою, это был полный, абсолютный пиздец.

По кольцам души расползлась мерзкая паутина трещин. Не аккуратные линии — нет, а хаотичные, рваные разломы, будто кто‑то лупил по ней кувалдой в припадке безумия. Одни трещины — тонкие, едва заметные, словно царапины от кошачьих когтей. Другие — глубокие, зияющие, с неровными краями, будто сами кольца вот‑вот рассыплются на куски. Они пересекали друг друга под дикими углами, образуя уродливый, хаотичный узор разрушения — словно карта какого‑то проклятого мира, где нет ни порядка, ни надежды.

А в центре… ядро души. Тот самый источник, что когда‑то пылал ярким, живым светом. Теперь оно едва тлело. Мерцало тусклым, болезненным отблеском — как последний уголёк в остывающем костре. Пульсации были редкими, прерывистыми, будто душа делала последние, судорожные вдохи перед окончательным угасанием.

Я вглядывался в эту картину, и внутри всё сжималось от ледяного ужаса. Каждая трещина — след чудовищной боли, каждый разлом — утраченная часть меня. Сколько ещё выдержит эта хрупкая структура? Сколько ещё продержится, прежде чем окончательно рассыплется на бессвязные осколки?

«Да что за хуйня тут творится?!» — мысленно взвыл я. — ебаный Люцифер!

Бля, я чуть не сдох! Чуть не сгинул в этой чёртовой бездне ада, едва не рассыпался на атомы… Неужели та проклятая оболочка, то чужое тело, настолько меня выжгло? Ведь в нём‑то моей души не было — так, пустая скорлупа, марионетка без внутреннего огня.

Долго ворочал в голове эти мысли, прокручивал снова и снова, пока не пришёл к одной‑единственной, беспощадной правде. В том теле не могло быть своего света. Своей жизненной силы. Значит, всё это время я подпитывал его… своим светом. Своей энергией. Каждой каплей, каждым остатком души, что ещё теплился во мне.

А теперь представь масштаб катастрофы. То тело находилось в ином измерении — за барьером, отрезанное от всех привычных потоков энергии. И я, словно безумный насос, гнал в него свой свет с такой интенсивностью, что на то количество, что ушло впустую, можно было бы обеспечить энергией весь Енох — целиком, со всеми его жителями, со всеми храмами и святилищами — на три столетия вперёд. Три века без нужды в подпитке, без голода, без истощения… А я сжёг это всё за считанные дни.

Выжил я только чудом. Каким‑то нелепым, абсурдным стечением обстоятельств, будто сама судьба в последний миг выдернула меня из пасти небытия. Но цена… Цена оказалась чудовищной.

Теперь впереди — долгие месяцы, а может, и годы восстановления. Каждая трещина в душе, каждый разлом в кольцах потребует внимания, терпения, невероятной воли. Нужно будет собирать себя по крупицам, заново разжигать угасший огонь, возвращать утраченную силу.

— Довыёбывался, бля! — мысленно выкрикнул я, и в этой грубой, отчаянной фразе уместилась вся горечь осознания глубины моих проблем.

***

Пока Адам, измождённый и растерзанный, ловил отходняки — то проваливаясь в беспамятство, то выныривая в реальность, — мир продолжал свой неумолимый ход. Енох жил своей жизнью, бурлящей, деятельной, полной созидания.

В его мастерских не затихала работа: мастера‑артефакторы, склонившись над столами, колдовали над новыми творениями. Они выводили сложные руны на металле, вплетали в кристаллы потоки энергии, создавали технологические примочки — такие, что способны были упростить жизнь людей до немыслимых прежде пределов. Каждый день приносил что‑то новое: то устройство, облегчающее труд в поле, то артефакт, хранящий тепло в холодные ночи, то механизм, ускоряющий строительство.

На улицах кипела стройка. Каменщики и зодчие возводили дома из невероятных материалов — прочных, как алмаз, устойчивых к времени, способных простоять тысячи лет. Стены вырастали ровными, гладкими, будто отлитыми из единого куска, а крыши покрывались черепицей, переливающейся на солнце всеми оттенками янтаря.

Жизнь била ключом. Новые семьи появлялись, словно грибы после дождя: молодые пары, полные надежд, селились в свежих домах, заводили детей, сажали сады. В воздухе витал запах свежей земли, дерева и горячего хлеба — запах обновления, роста, будущего.

На балконе своего трёхэтажного дома стоял Каин, сын Адамов. Когда‑то он был юнцом — пылким, импульсивным, полным противоречий. Теперь ему перевалило за сотню лет, но тело не знало старости. Лишь в глазах прибавилось глубины, а в движениях — взвешенности. Он стал мудрее, научился видеть дальше собственного носа, понимать масштаб того, что творится в мире.

Каин вглядывался в раскинувшийся перед ним город — в его улицы, в дымы кузниц, в шпили новых башен — и думал. Мысли текли неторопливо, словно реки в равнине:

*«Сколько нам предстоит прожить с братом? Какие рубежи мы сможем преодолеть? Что оставим после себя — не камни и стены, а нечто большее: знания, традиции, путь, по которому пойдут наши потомки?»*

Он знал: время не ждёт. Каждый день — шанс сделать шаг вперёд, создать что‑то, что переживёт века. И в этом — смысл. В труде, в созидании, в том, чтобы не просто существовать, а оставлять след в ткани мира.

Ветер шевелил его волосы, приносил запахи города — смесь металла, дерева, цветов и далёкого моря. Каин глубоко вдохнул, чувствуя, как внутри разгорается привычный огонь — не гнев, не страсть, а твёрдая решимость.

«Мы справимся, — подумал он. — Мы построим. Мы сохраним. И пусть наши имена станут легендой — не из‑за крови, а из‑за того, что мы создали».

***

В Иешуа Даниил проводил урок. Он стоял перед учениками в просторном зале с высокими сводами, где сквозь витражные окна пробивались разноцветные лучи света — то лиловый, то ли золотой, то нежно‑голубой. Воздух был насыщен едва уловимым ароматом ладана и пергамента, а в углах мерцали слабые отблески защитных рун, начертанных на стенах.

— Свет — чрезвычайно могущественная сила, — произнёс Даниил, и голос его звучал ровно, но в нём чувствовалась глубина многовекового опыта. — Он способен на всё, что вы можете себе представить. Им можно исцелять — заживлять раны, возвращать здоровье, пробуждать угасающую жизнь. Им же можно калечить — рассекать плоть, испепелять, обращать в пепел. Он может даровать физическую силу, способную крушить скалы, или снять все рамки роста — позволить вам превзойти пределы человеческого тела.

Он сделал паузу, обводя взглядом внимательные лица учеников. Кто‑то сидел, скрестив ноги на полу, кто‑то замер с пером над свитком, боясь упустить хоть слово.

— Вы можете придать свету любую форму, — продолжил Даниил. — Превратить его в камень для защиты, в молнию, что пронзает небеса, в воду, что утоляет жажду, в ветер, что несёт перемены, в огонь, что согревает и уничтожает. Практически во всё, что вас окружает. Свет — это первооснова, из которой соткан мир.

Он поднял ладонь, и над ней затрепетало крошечное сияние — словно звёздная пыль, собранная в горсти. Ученики невольно подались вперёд, заворожённые.

— Но помните: сила света зависит не от его количества, а от высшего намерения и умения правильно его применить. Можно потратить огромные запасы энергии и не добиться ничего — лишь рассеять её впустую. А можно крохотной крупицей света совершить великое дело. Всё решает сосредоточенность, чистота помысла и понимание законов, что управляют этой стихией.

Сияние в его ладони угасло, оставив после себя едва заметный след — будто тень былого волшебства.

— Сегодня мы научимся чувствовать эту грань, — сказал Даниил. — Не просто черпать свет, а направлять его. Не растрачивать, а созидать. Кто готов — встаньте и подойдите ко мне.

Ученики зашевелились, переглядываясь. Кто‑то робко поднялся, кто‑то остался сидеть, погружённый в раздумья. Но в воздухе уже витало ожидание — предвкушение первого настоящего шага в мир, где свет становится не просто силой, а продолжением их воли.

***

Уриэль провела свой краткий миг отдыха, путешествуя по миру. После той хрени, сотворённой их братом, у них осталось совсем мало времени на передышку. Недавно она посетила два первых города людей — было чертовски интересно взглянуть на них. В целом они оказались довольно милыми существами, совершенно непохожими друг на друга. Каждый из них — живой, со своим сложным "я". Как серафимы, они несли за них ответственность. В отличие от некоторых братьев, людей она воспринимала скорее как младших братьев и сестер.

Но пришло время браться за дела. Метатрон попросил съездить к ебанату Люци — иначе его назвать было просто невозможно. Нужно было понять, что он задумал с этим наделением Евы ядром, с превращением из орудия в живого человека. Ведь он мог вынести этот вопрос на совет всех серафимов, но предпочёл не делать этого. Ну что же, вот пусть теперь сидит и кукует в аду. Наказание, в общем-то, мягкое. Уничтожать его тоже слишком жестоко — ебанат, но всё же брат. Да и Михаил тогда еле смог оттащить его от Люци.

Оказавшись в аду, Уриэль сразу направилась во дворец Люци. Тьма взрастила его гордость до уровня гордыни — эта хрень никого лучше не делает.

— Привет, Люци, это ты звал? — сразу перешла к делу она. Все серафимы были в обиде на его проступок.

— Да ты даже не поздороваешься, сестра? — спросил он гордо, сидя на троне, возвышавшемся так, что он мог смотреть на всех сверху вниз.

— Прости, но разговор с тобой — ниже моего достоинства. Ты звал просто поболтать или у тебя есть что-то, что нужно передать другим серафимам? — хоть он когда-то был братом, сейчас он виноват в таком, что многие серафимы вряд ли когда-нибудь смогут общаться с ним без горечи. Уриэль в том числе.

— Ах, сестра, ты ранишь меня в самое сердце! Неужели ты до сих пор не простила меня? — спросил он с надменной улыбкой. Когда-то, до падения, это лицо было наполнено светом, сейчас оно источало лишь гордость и высокомерие, ни капли раскаяния.

— Может, мне слетать за Михаилом, чтобы ты начал говорить, падшее чудо? Или всё-таки скажешь причину, почему именно меня решил потревожить в мой короткий миг отдыха? Пока ты тут откровенно бездельничаешь, мы решаем дела. Один идиот чуть не уничтожил мироздание, нам приходится ловить его практически каждый час — это, знаешь, не легче любой херни. — от моих слов его улыбка дрогнула. Он помнил, как Михаил чуть не разорвал его на части. Хоть и усилившись тьмой, он всё равно был не ровня Михаилу.

— Ну что ж, раз ты так занята, буду говорить по делу. Недавно меня в чужом теле с чужой душой навестил Адам. Он был в теле демона, сумевшим по тропе тьмы проникнуть в мир людей. У него альфа стигма. Могли бы вы попросить его не устраивать в аду беспорядки? Знаешь, я всё же не хочу, чтобы он истребил всех жителей ада. — его голос звучал серьёзно, из-под маски высокомерия проступала тревога.

-Я тебя услышала. Мы разберёмся. А сейчас мне пора. Приятно провести вечность в последствии своей гордыни и ошибки.

Глава 8: Семена Тьмы

Старший из серафимов, Михаил, был угрюм, и это состояние давно уже стало неотъемлемой частью его натуры, определяющей чертой характера. Его жизненный путь отличался особенным своеобразием. Подлинное самоосознание пришло к нему в тот момент, когда он и его собратья сумели временно остановить наступление тьмы. После того как Люцифер заговорил о случившемся, Михаил перестал быть просто орудием творца в тот момент. Он первым осознал значение произошедшего, и холодная природа инструмента была преобразована пылающей яростью.

Он был свидетелем сотворения мира, этого прекрасного замысла, призванного стать воплощением добра, счастья и света для всего сущего. С самого начала, когда они с Отцом упорядочили хаотичный беспорядок. Процесс творения был сложным. А также рождение братьев и сестёр, для которых пол был всего лишь гибкой формой, ипостасью, изменяемой по желанию. Из ничего появилось нечто новое, преображающее, наполняющее пространство красотой, совершенством и заложенным в основу несовершенством.

Михаил ощущал счастье, будучи инструментом, наслаждаясь каждым элементом творения, в котором принимал участие. Когда Бог двинулся дальше оставив их позади, именно Михаил особенно остро почувствовал Его отсутствие. Как будто исчезла рука, согревавшая инструмент, а вместе с ней — нечто жизненно важное, сам смысл существования. Осталось лишь созданное, предоставленное самому себе — абсолютная свобода, которая не принесла радости, а стала потерей.

Создание Адама было отчаянной попыткой вернуть утерянный смысл. Взглянув на творение, созданное совместно с братьями и сестрами, он сразу понял: Адам не Бог. И смог смириться с отсутствием Отца. Ведь хотя Адам и не был тем, кого они ждали, он обладал способностью творить новые смыслы. Наблюдая за созданным ими сыном, Михаил привязался к нему, как инструмент к новому владельцу. Словно Адам и был той новой рукой, решивший взять старый, забытый инструмент. Как инструмент, Михаил ждал момента, когда новый хозяин примет свою роль.

Когда же Адам нашел путь к самому себе, Михаил не захотел перестать быть инструментом. Ему было достаточно, что его братья и сестры обрели дар Адама — способность создавать собственные смыслы. Пока он оставался орудием, он смотрел лишь на него и ждал дня, когда тот в нем действительно будет нуждатся.

***

Однажды, когда Адам с сыновьями отправился в лес, Михаил, как обычно, продолжил наблюдение. Он, подобно механизму, не разделял тревог других серафимов из-за Евы, чья суть была схожей с ним самим. Пусть даже если она была несколько хуже, и не обладала тем самым ядром. Михаил просто знал: Адам мог наделить ее этим, когда придет время. За это время Михаил стал почти неотделимой тенью своего создания. В часы, свободные от наблюдения за Адамом, он проводил время с серафимами. Его мир сосредотачивался на двух вещах: братья, разделившие с ним радость творения, и Адам – будущий правитель, источник новых задач и смысла. Не все понимали его преданность роли инструмента, но уважали выбор.

Затем мир изменился навсегда.

Тьма окутала их. Смерть Евы от руки Адама в целях защиты мира. В самом же Михаиле что-то сломалось. Его кристальная ясность ума уступила место чему-то невообразимому.

Михаил открыл глаза, но уже не как инструмент. Он стал живым судьей.

Его способность к разделению перестала быть символом созидания. Если прежде он разделял, чтобы освободить место для нового, то теперь всем своим новообретенным существом жаждал разрушения, уничтожения. Люцифер перестал быть братом – лишь осужденным.

И он нанес удар. Неожиданно, чтобы никто не успел среагировать. Люцифер попытался сопротивляться, но праведный гнев ослепил Михаила. Перед его внутренним взором стояла лишь одна картина: его творение, будущий властитель, живое напоминание об Отце – безвинное существо, подарившее братьям осознание себя, – пронзает сердце инструмента, которого он любил. Образ Адама в его мыслях возвысился до божественного. Его новорожденное «я» переполняла ярость.

Братья и сестры спасли Люцифера, встав несокрушимой стеной, через которую Михаил не мог пробиться. С огромным усилием он остановился. Пришло время не поддаваться эмоциям, а решать важные задачи.

Тьма была обуздана, но не искоренена. Небесные создания не имели силы, чтобы уничтожить её полностью; им оставалось лишь установить рубежи, очертить границы её владений. Нужно было создать законы, сдерживающие тьму, но оставляющие лазейки. А для этого требовалась хотя бы частичная связь с ней. Но плата была высокой: один из серафимов должен был добровольно вступить с ней в контакт, стать мостом между мирами.

И Михаил, некогда судья, превратился в беспощадного исполнителя. Его выбор пал на Люцифера. Тот отчаянно сопротивлялся, как и другие серафимы. Но Михаил не внял ни мольбам брата, ни отчаянным слезам Лилит. Схватив Люцифера, он понёс его к самой границе тьмы — решительно и неумолимо. Так он видел свой долг. Такова была его воля — и такова стала его новая природа.

Приблизившись к пульсирующему кокону света, Михаил ощутил её присутствие — инородную, извечную мощь, отчаянно рвущуюся наружу.

— Брат, умоляю… Не нужно! Я не желал этого! Пожалуйста, прости! — голос Люцифера дрожал от страха и раскаяния. В его глазах стояли отчаяние и тлеющая искра надежды.

— Знаешь, я больше не инструмент, — бесстрастно ответил Михаил. — Теперь у меня есть своё «я», как и у вас.

На лице Люцифера мелькнуло мимолётное облегчение — словно проблеск в непроглядной тьме.

— Но моё сознание иное, — продолжил Михаил, и его голос зазвенел сталью. — И с этого мгновения, до тех пор, пока моё решение не отменит Отец или Адам, ставший новым владыкой…

Он протянул руку в бездну и извлёк оттуда сгусток мрака — плотный, вибрирующий, живой. Истинным голосом он вынес приговор:

— Ты станешь падшим. Тем, кто понесёт бремя своей ошибки. Кто познает на себе всю гниль содеянного.

Слова прозвучали с холодом, способным заморозить вечность. Подняв брата выше, Михаил резким движением впечатал тьму в самое сердце его души.

Люцифер рухнул. Его тело выгнулось в немой судороге, а крик боли пронзил тишину.

— А-а-а-а!

Остальные серафимы едва удерживали Лилит. В её глазах плескались ужас, сострадание и полная беспомощность. Остановись! — молил её безмолвный взгляд.

Но для Михаила слёзы Лилит не значили ничего. Перед его внутренним взором стояло искажённое болью лицо Евы и взгляд Адама, вынужденного поднять на неё руку. Его внимание было приковано к тьме, пожиравшей сущность брата.

Он наблюдал, как та постепенно поглощает его светлую природу, выжигая её, оставляя пустоту. Когда от ядра Люцифера осталась лишь половина, явилась иная тьма — не та, что пришла извне. Она обволокла остатки его души, словно защищая…

Внутренняя борьба завершилась формированием трёх ядер. Первое — остаток изначальной сущности Люцифера. Второе — граница, отделяющая его от внешней тьмы. Третье — новая суть падшего ангела. Ядро тьмы, подвластное серафиму. Люцифер поднял взгляд. Алую радужку сменила небесная синева. В глазах теперь плескался вызов.

— Михаил, я и вправду не желал того, что случилось. Я сожалею. Но я не намерен терпеть то, как ты со мной поступил.

Люцифер высвободил свою прежнюю силу света, сплетённую с новой, тёмной. Он хотел сломить Михаила.

— Ты полагаешь, что, получив тьму, сможешь меня одолеть? Ты очень сильно ошибаешься. Тебе до меня ещё далеко.

Тогда Михаил выпустил свой свет. Он рассек тьму, подавил чужое сияние. Лишь взглядом он подчинил Люцифера, который против своей воли стал тем, кем стал.

***

Уриил вновь вознеслась в небесные обители и, не теряя мгновения, направилась к Михаилу. Тот, в силу первенства и непревзойдённой мощи, стал предводителем серафимов — вожаком, взвалившим на себя груз заботы о всём мироздании. Теперь последнее слово было за ним. Порой Уриил испытывала перед братом неосознанный страх. Михаил стал твёрдым, как сталь, колючим, как лезвие, и несгибаемым, как посох судьи. Он уподобился мечу, который теперь носил, — мечу, некогда принадлежавшему Адаму, сделав его символом своей жертвенности и непомерной ответственности.

Брат восседал в Зале Покоя. Неустанно, час за часом, он укреплял преграду, отделяющую адскую бездну от остальных миров. Его лицо, словно высеченное из суровости и бескомпромиссности, выдавало глубокую, накопленную усталость.

— Приветствую тебя, брат мой, — начала Уриил, и в её голосе слышалась натянутая почтительность. — Я принесла вести, и они не сулят покоя.

***

Я пришёл в движение. Наконец-то, выкарабкался из этой кучи дерьма. Инстинктивно метнулся к ближайшему ручью. Потратил полдня, отскребая с доспехов въевшуюся грязь. Вода стала мутной, толком ничего не отмыл. Пришлось искать другой источник уже под покровом ночи.

Когда нашёл, полная луна висела в небе. Глядя на отражение, вспомнил первый разговор с Евой. Теперь в воде смотрел на меня только я в этой чёртовой броне — нас больше не было. Тоску сменила надежда на встречу.

Скинув доспехи, погрузился в реку. Холод был нипочём. Илистое дно помогло содрать с кожи пот, грязь и вонь.

Отмывшись, натёр тело полынью, чтобы добить остатки вони. Потом нашёл грибы и ягоды, утолил голод и занялся ночлегом.

Собрал хворост, выложил круг из камней — меньше шансов устроить пожар. Наполнил водой пару ям. Сгрёб крепкие ветки и брёвна, начал делать кровать.

Знаю по опыту — выше от земли, блять. Вспомнил, как после появления на земле с сыновьями, по старой памяти, настелил матрас из травы. Ночью нас подняли укусы рыжих мудаков, муравьёв. Пришлось выжигать их огнём сначала с детей, потом с себя. С тех пор мы спали на лежанках в тридцать сантиметров от земли, обкладываясь отпугивающей травой.

С первыми лучами солнца я встал. Дел — хоть жопой ешь. Затушил костёр, перекусил и начал анализировать.

Во-первых, у меня есть способность использовать чужие тела, благодаря Альфа-стигме. Надо проверить, какие ещё плюшки от бога остались. Напоминает ту сову из Гоэтии, которую видел у адского босса. В целом, подселиться в чужое тело — не такая уж дичь, если душа крепкая. Но у меня-то всё вышло иначе.

Человек сделал демона одержимым, наёбши Люцифера. Адаму — балл, мелкой твари — минус. Но и себе минус — я, как идиот конченый, чуть не угробил свою душу, выжав её досуха. Хотя, игра стоила свеч.

Готов поспорить, Люцифер сразу побежал ябедничать серафимам. Но если меня до сих пор не скрутили, значит, им похуй, или ему не поверили. Он и при жизни был мастером приукрасить.

Но расслабляться рано: проблемы могут приползти с любой стороны. Как говорится, опасен не сильный удар, а тот, который не ждёшь.

Сейчас надо восстановить душу по максимуму. Свет нужен, даже если его кот наплакал. И подумать, как элементеризовать эту энергию.

Сидеть на месте — дело гиблое. Душа стабилизировалась, и тело почти не влияет на её восстановление. Пока тело дышит, неважно, целы ли руки-ноги — душа будет лечиться. Но если тело сдохнет — и мне конец.

Броня и меч помогут с мутантами. Демоны вряд ли сунутся на землю — иначе серафилы быстро наведут в аду шухер. Они хоть и светлые, но не ангелочки.

Особенно Михаил — самый крутой ублюдок в этом мире. Остальные серафимы вместе с Люцифером ему в подмётки не годятся. Беда в его пассивности.

Брёл по лесу в задумчивости, без желания куда-то карабкаться. Лес, как колыбельная, успокаивал своим дыханием. Лёгкий ветер, шелест листьев — простая мелодия жизни. Мягкая трава под ногами дарила покой. Я наконец обрёл тишину внутри, сбросив суету. Лишь сейчас понял, как сильно был разобран на части, даже когда казался собранным. Даже рождение внуков лишь приглушило, но не погасило внутренний шторм. Теперь я могу успокоиться и перестать быть безвольной щепкой, которую несёт течением. Я могу выбрать свой путь, оставив юношеские порывы, став мудрым мужем, который действует, а не тушит последствия.

И вот иду я, куда глаза глядят, как вдруг с небес, словно комета, ко мне спускается серафим. В мгновение ока рядом возник Михаил. Его лицо, прежде напоминавшее маску мёртвой рыбы, теперь выражало строгость, требовательность и — что удивительно — беспокойство.

— Приветствую тебя, Михаил, — произнёс я спокойно, без неприязни, с уважением.

— Здравствуй, Адам. Я пришёл узнать о том, что произошло в аду, — спросил он без давления, лишь с интересом. Беспокойство — да, но недовольства не было. А Люцифер, выходит, ещё тот стукач. Мало того, что ублюдок, так ещё и ябеда. Да, Бог явно ошибся с любимчиком.

— Я бы хотел знать, что тебе уже известно, чтобы не повторяться, — ответил я без заискивания и оправданий.

— Мне известно, что, подчинив демона, ты спустился в ад и сразился с Люцифером. А в конце взорвал и тело, и душу одержимого. Мне искренне интересно, как тебе это удалось. И наплевать на то, что ты там натворил.

— Как сделал — я и сам не очень понял. Просто нашёл демона и решил передать «привет» в ад убийце моей жены. Думаю, всё дело в…

Я на мгновение активировал Альфа-стигму, лишь чтобы показать её Михаилу.

— Хм. Ты всё же смог пробудить в себе часть его силы, как я и предполагал. Этим всё объясняется. Я поддержу твою душу. И прошу — больше так не делай. У тебя будет шанс свести счёты с Люцифером. Это справедливо. Но не сейчас. Пока ты в смертном теле, ты слаб. Когда станешь ангелом — я лично буду присутствовать на вашей дуэли. И не нужно больше посылать в ад подконтрольных демонов. Твои действия ослабляют барьер между мирами.

Сказал он с неожиданной теплотой. С чего это он так ко мне добр? Другие серафимы, даже не считая меня инструментом, относились в лучшем случае как к домашнему питомцу. Михаил и раньше был странным, а теперь вызывал совершенно непонятные чувства. Словно не древний серафим передо мной, а тот самый дядя, которого всегда ждёшь в гости — зная, что он принесёт радость. Без колебаний я подошёл ближе и ощутил его свет. Свет, который не исцелил истощение души, но вернул ей способность творить свет.

— Я бы рад поболтать, но тьма норовит вырваться из ада и поглотить мир. Прошу — закрой проходы тьмы на земле. Я не могу сделать это сам: каждая минута моего отсутствия позволяет тьме проделывать новые бреши, — произнёс он с улыбкой, будто увидел во мне отсвет чего-то давно утраченного.

— Хорошо, Михаил. Я закрою проходы тьмы и больше не буду спускаться в ад.

Выполнить просьбу было нетрудно. Я сделал бы это и без его слов. Безопасность моих детей — прежде всего. Улыбнувшись на прощание, Михаил кометой света умчался в небо.

Моё внутреннее состояние стабилизировалось, хотя осело какое-то дерьмо на дне. Но это даже к лучшему. Полное восстановление только добавит мне крутости. Пора попробовать нагрузить свет пиздатыми свойствами из окружающего мира. Огонь, к примеру — в умелых руках это не просто способ спалить супостата, но и разогрев мышц для взрывного выброса энергии. Почему бы не поэкспериментировать? Оглядевшись, я понял, что затевать пожар в лесу — идиотская затея. Мне не улыбается спалить этот чёртов лес со всей его мерзкой живностью. Другое дело — мутанты тьмы или демоны. С ними разговор короткий и блядский.

Дзен после того цирка с калекой против чемпиона всея-ада, конечно, поймал, но я всё ещё не могу тягаться с этим Луциком. Он, как серафим, обладает силой, не сильно уступающей божественной. Плюс, он поглотил тьму, не свихнувшись. Я, по сути, дрался с существом чуть слабее бога на его же хуевой территории. Он мог взмахом руки раздавить меня пространством, заморозить время или создать ловушку из чистой тьмы. Меня не просто побили — меня унизили, как щенка, так что я даже не понял, что произошло. Ладно, пусть Люци получит свои очки, сука.

Используя свет, чтобы срезать сопротивление воздуха и облегчить вес, я на гиперзвуковой скорости взлетел на ближайшую гору. Мгновение — и я на вершине.

Сначала решил попробовать перестроить светом структуру камня. С помощью «глаза бога» быстро просек его внутреннюю хуйню. Я знал, как свет может изменить его на концептуальном уровне. Но мне нужно перекроить сам свет, чтобы он, став как камень, менял камень, а не его суть. Звучит замудрённо, но на деле проще простого.

Свет — это нейтральная энергия высшего сорта. Но, если захотеть, его можно окрасить своей волей, нагрузить свойствами огня или воды. Каждый может создать свой, уникальный похуистичный свет.

У моих детей таланта в этом деле — на порядок больше. Даниил в этом просто зверь. Он может зарядить свет природой молнии или грома — способен вплести в него тридцать два элемента природы.

У Кайна всего шестнадцать преобразований, но для его артефакторики свет подходит идеально. Чистый свет лучше всего лезет в концепции. Его талант — впаивать в предметы сложную, многослойную хуйню, программировать их взаимодействие.

На их фоне я — ноль без палочки. Да, я могу ковыряться в концепциях, но не таких, как время. Это даже не управление, а взлом кода бога с помощью силы, которую он же и дал, — Альфа-стигмы.

В атрибутике я полный швах. Даже мои внучки умеют вертеть свет как хотят. В бою я сыновьям не уступаю, но и не рву. Единственное, в чём я стал асом за годы жизни — умение утихомирить сотню ебланов без строгости, а через договорённости.

На данный момент я, пожалуй, самый опытный и крутой дед из всех, что есть. Интересно, если бы существовал рейтинг дедовства, какое бы я занял место? Легендарный Айро из тех древних мультов всплывает в памяти для сравнения, но кто он такой, в конце концов? Годы дают о себе знать — помню смутно.

Сидя на скале, я пытался наделить свет свойствами камня, но всё шло к чертям. Я хотел пропитать породу светом, но свет лишь беспомощно просачивался внутрь, ничего не меняя.

Я вглядывался в камень своими «глазами бога», пытаясь передать свету саму структуру камня. Сначала ничего не выходило: свет мерцал, кривлялся и плевался, будто живой. Если бы он мог говорить, он бы уже назвал меня старой бестолковой развалиной.

Однако при моём создании серафимы, видимо, действительно халтурили. После сотен попыток прогресс всё же наметился. Но результат оказался не тем: свет не стал камнем. Я просто кристаллизовал его, создав прочный, стабильный золотой булыжник.

Практическая польза от этого золотого говна была сомнительна. Альфа-стигма подсказывала, что камень может удерживать свет, но чтобы высвободить силу, нужно разрушить его структуру. Это приводило к мгновенному, неконтролируемому выбросу всей энергии.

В будущем это можно использовать как взрывчатку. Но эффективность — ниже плинтуса: энергия рассеивается мгновенно. Может, после доработки что-то путное выйдет.

Потратив целую неделю на создание булыжников и заставляя свет коллапсировать, будто это не божественная сила, а несчастное животное, съевшее тухлятину, я понял — я иду не туда.

Когда что-то не получается, причины две. Первая — это в принципе невозможно. Как ни старайся, нельзя лизнуть свой собственный локоть, если только ты не мутант. Но тут явно не тот случай. Мои же потомки способны к атрибутивному преобразованию. Значит, дело во мне. Похоже, этот старый дед упёрся рогами не в тот забор. Нужно искать другой путь — или спросить у тех, кто в этом уже собаку съел.

Вторая причина кроется во мне самом. Часто наши неудачи — это отражение наших же внутренних ограничений. Скорее всего, все мои прошлые провалы были следствием неверного подхода изнутри.

Поэтому я перевернул метод с ног на голову: перестал просто «лепить» свет, ведь свет — это продолжение моей воли. Мало имитировать структуру скалы. Нужно прочувствовать и стать ею. Я сосредоточился на ощущении несокрушимой твердости, древней тяжести и тихой мощи природной силы, представляя её не как груду камней, а как основу мира. Это ощущение я вдохнул в свет, будто передавая ему саму душу горы. Свет откликнулся — уплотнился, стал весомым и реальным.

На овладение элементизацией ушло около четырёх месяцев. Но в отличие от прошлых мучений с деревом, теперь я нормально ел, спал и даже охотился. Особенно полюбилась охота на кабанов. Убил, съел — и делу конец. Никакой лишней философии.

Атрибутный свет — это нечто грандиозное. Он переносит свойства, например, горения, в чистую концепцию. Такой огонь горит не из-за окисления, а потому что само его существо — это горение. Ему можно приказать: «Сожги это, но сохрани то». Можно контролировать, как он взаимодействует с плотью.

Но управлять таким светом сложнее в разы. Он влияет на концепции, но только на те, что соответствуют его природе. Эта специализация делает его невероятно эффективным, экономит силы и сокращает время на любую манипуляцию.

Я сконцентрировался на трёх стихиях, ближе всего моей натуре: воздухе, огне и молнии. В них — всё, что мне нужно: скорость ветра, всепожирающая ярость пламени и пронзительная мощь разряда. Вместе они дают полный контроль над боем: от стремительных манёвров и защиты до абсолютного уничтожения.

Эта безымянная вершина стала моим личным чистилищем. Здесь я окончательно принял, что прежней Евы больше нет. Смириться с этим позволила только одна мысль: я восстановлю её, даже если она будет другой, без памяти. Мне достаточно, чтобы она просто существовала, в любом виде и с любыми воспоминаниями.

Потому что то, что я чувствую… это не любовь. Это мания, одержимость, пиздец какой-то. Ева — часть меня самого, без которой я неполноценен, ущербен, как оторванная конечность. Без неё во мне — зияющая дыра, ведущая прямиком в безумие. Вот почему я готов всё остальное послать к чертям.

И всё же, я не целый. Одиночество разъедает меня изнутри, как ржавчина. Годы изоляции превратились в медленный процесс гниения — не тела или души, а разума. Мой собственный ум отравился и теперь толкает меня в бездну, умоляя о конце.

Став тем, кто я есть… как бы я ни был привязан к Еве, это далеко за гранью. Нельзя вечно жить с открытой раной. В прошлой жизни такого не было. Теперь же я вижу след этого ублюдка, заслуживающего вечных мук в самой глубокой яме ада. И когда Лилит наконец покинет его, я потребую вернуть её дочь. Пусть гниёт в одиночестве, пока не поедет крышей и не начнёт грызть стены собственной тюрьмы. А когда он попытается прорваться в рай — я ему этого не позволю. Сожгу свою душу в прах, если понадобится.

Хотя я и надеюсь хотя бы сравняться с Люцифером. Но чем больше я понимаю устройство мира, силы и душ, тем дальше эта цель. С каждым шагом я вижу, что она всё более недостижима.

Но выход есть. Вернее, способ его сломать. Нужна долгая, кропотливая подготовка. Сначала — сократить разрыв в силе, но не за счёт прямого усиления. Нужно создать такие условия, чтобы враг измотался до предела, стал уязвим. А потом уже бить — не по силе, а по самой возможности сопротивляться. Сделать так, чтобы он сам себя уничтожил.

Я могу создать армию големов, которая заткнёт за пояс всех низших демонов ада, включая грешников и самих владык. Но зачем тратить силы на эту шушеру? Моя цель — Люцифер, а значит, его тёмное воинство можно повернуть против него самого. Башу уже показал, что с ублюдками можно договориться. Владык ада можно склонить к сделке: мой нейтралитет и лёгкая поддержка в обмен на их невмешательство. Так Люцифер окажется в окружении существ, каждое из которых обладает хотя бы двадцатой долей моей силы. Пусть владыки подготовят для него идеальную ловушку, а в идеале — лишат его источника силы.

Главное — устроить спектакль с моей гибелью. Пусть поверит, что это бунт грешников. И когда он выдохнется, я нанесу удар — внезапно и желательно в спину. Соблюдём традиции, блядь: меня ведь тоже когда-нибудь доконает какая-нибудь шлюха с ножиком. Как и я своего «отца», Люцифера. Может, даже тем же самым лезвием.

А потом… потом я воссоединюсь с возрождённой Евой. В рай нам пути уже не будет — она будет осквернена тьмой. И не факт, что её получится очистить. Но сделать из неё нормального человека — реально. И мы поселимся на земле, заживём просто и счастливо.

Сладкие, блять, грёзы. Если бы не тьма, не сраные серафимы, которые мои планы точно не одобрят, и ещё куча «если». Но придётся договариваться и лавировать. Мне понадобится колоссальная сила. Ко мне не будет никакого снисхождения в отличие от Люцифера. Серафимы не простят меня, даже если всё получится.

И как бы я ни сопротивлялся, скорее всего, придётся осквернить себя тьмой. Как бы я её ни ненавидел, отказаться от такого источника силы — значит подписать себе смертный приговор.

А ведь, может, я бы и хотел просто… отпустить её. Найти другую. Жить счастливо в раю, среди сыновей. Они бы поняли. Вся проблема — во мне. В том, как меня слепили и запрограммировали эти серафимы. Люцифер — корень всего этого дерьма. Именно его вмешательство и посеяло во мне эту одержимость.

Альфа-стигма ясно показывала след его грязных пальцев во мне. Из зависти или просто чтобы замести следы, он создал связь на уровне потребности — и эта потребность была Ева. Больше никто не мог заткнуть эту дыру. Если бы я понял это раньше, я бы вырвал эту заразу с корнем. Теперь же это часть моего кода, как раковая опухоль. Выход только один — вернуть утраченное. Иначе мой разум треснет по швам, рассыплется в прах. И тогда я стану чем-то вроде абсолютной тьмы. Только это будет не тьма, а свет — слепой, ненасытный, всепожирающий свет.

Альфа-стигма не врала: то, во что я могу превратиться, в тысячу раз хуже любой тьмы. Всепоглощающий свет, выжигающий всё до чистой пустоты. Серафимы, конечно, попытаются меня остановить. Но к тому моменту от мира останется только выжженная, стерильная пустошь, где не останется даже памяти о том, что когда-то что-то горело.

***

Покинув склоны, я двинулся туда, куда смотрели глазами бога — прямо в гниющее сердце тьмы. Её вонючее дыхание чувствовалось уже за три километра. Деревья, обугленные до угольной черноты, мёртвая земля — ни травинки, ни букашки. Даже птицы облетали это место стороной, чуя невысказанную мерзость, что сочилась оттуда.

Вспышка — и меня облачила родная броня. Каин не халтурил, создавая её. В руке материализовался «Алый Закат Очищения». Свет переписал мою суть, меняя законы мира вокруг. Теперь каждый шаг — быстрее мысли, воздух — не помеха, а вес — пустая формальность. Альфа-стигма вспыхнула, тыкая пальцем в цель.

Передо мной возвышался массивный ублюдок, явно не местный мутант. Его гуманоидная форма кричала о происхождении из ада. Тело покрывала чёрная, будто поглощающая свет броня, прошитая алыми, пульсирующими жилами энергии. Острые шипы выглядели не уродством, а смертоносным дизайном — для убийства и защиты. Мускулы вздувались, словно рвавшиеся наружу, демонстрируя звериную мощь. В груди пылало ядро, излучающее слепящий, ненавистный свет. На голове — рога, усеянные зубьями, как пилы. Глаза полыхали багровым адским пламенем. Пасть — частокол чёрных, острых клыков. Вокруг него клубилась аура чистой кровожадности и жажды разрушения.

Передо мной стояло чудовище. Но я, по своему скромному мнению, был куда более жуткой тварью. Он меня заметил и медленно, тяжело двинулся навстречу, каждый шаг которого заставлял землю содрогаться.

***

Две фигуры неумолимо сближались. Каждый их шаг сотрясал реальность. В очертаниях было зловещее, отдалённое сходство. Демон возвышался на пять метров — воплощение мощи, жестокости и безумия.

Человек в сверкающих доспехах держал меч. Его движения были плавными и смертоносными. Окружающий свет стал огненно-рыжим, как расплавленное золото. Из-под забрала сияли глаза с золотой радужкой и зрачками в форме синих, перекрещенных лучей, пронзавшие взглядом саму суть бытия.

Между ними оставалось несколько шагов, и демон нарушил молчание.

— Приветствую тебя, враг моей матери.

Его голос был хриплым, как скрежет стали, полным гнева, жажды и тёмного любопытства.

— Демон, а в чём я, блядь, помешал твоей мамаше? И вообще, она у тебя есть? Ты всего лишь порождение Эдема, испорченное тьмой, и, как Башу, сохранил разум. Матери у тебя нет, поздравляю, ты приёмыш. Так что, может, свалишь обратно в ад и займёшься этим с мачехой? Тогда, возможно, мне станет интересно тебя резать.

Человек говорил с ледяным превосходством, будто грозный вид демона вызывал у него лишь презрительную усмешку.

— Моя мать — Великая Тьма, второе начало мира, заключённое в древе ещё до начала времён, до первого «да будет». Теперь она свободна. Представь, каково это — быть в заточении так долго, что за это время успел родиться и умереть целый мир, не оставив в нём для тебя места? А ты не позволил ей появиться, убил её осознанность из-за своих эгоистичных побуждений.

В голосе демона звучала глубокая, древняя горечь.

— Как тебя зовут? — внезапно, словно удар кинжала, спросил человек. Его голос был пропитан сжигающей всё яростью, и свет вокруг начал плавить само пространство.

— Ты не достоин знать моего имени, — надменно ответил демон.

Тогда глаза человека вспыхнули молниями золота и лазури.

— Я спросил из глупого уважения к твоему бреду. Но раз ты, Аббадон, решил помалкивать, отказывая мне в такой простой хуйне, — готовься, демоническое отродье. Я покажу тебе, почему стоит отвечать тому, кого слепили по образцу божьему.

Время слов закончилось. Вспышка энергии разорвала мир — с одной стороны ослепительный пламенный свет, с другой багрово-чёрная бездна со зловещими мерцающими очами. Искажённые деревья рассыпались в прах мгновенно. Две силы схлестнулись в яростной борьбе, стремясь подавить и сожрать друг друга.

Мгновение — и человек врезался в демона. Удар меча приняло на себя предплечье демона. Тот попытался раздавить человека ударом кулака, но Адам лишь крепче сжал меч одной рукой, а другой перехватил кулак размером с свою голову. Воздух взорвался от столкновения. Противники отлетели синхронно. Но не прошло и секунды, как всё завертелось с новой силой. Аура человека из рыже-золотой превратилась в небесно-голубую, искрящуюся статикой. Теперь он был самой молнией — стремительной, смертоносной, неуловимой. Демон опешил от такой перемены. Удары сыпались со всех сторон, оставляя на броне сколы, которые мгновенно затягивались.

Демон сжался до человеческих размеров, алые трещины на его теле вспыхнули, усиливая мощь и скорость. Из тьмы он выковал чёрный меч с алыми прожилками. С невиданной яростью он ринулся в атаку. Броня Адама выдержала удар, наполненный тьмой, но треснула в точке попадания. Луч тьмы, вырвавшийся из клинка, отбросил человека на пятнадцать метров, пока тот не остановился, погасив луч золотой вспышкой. Демон мгновенно оказался рядом, занося клинок для рассекающего удара — от плеча до бедра. Времени на блок не было. Меч из тьмы уже прорезал наплечник.

Воин вспыхнул светом, отпрыгивая назад. Клинок скользнул по наплечнику, рассекая его. Между ними возникло пространство. С плеча Адама струилась кровь, смешанная с золотом — свидетельство его смертности и божественного начала.

— Ха. Силён, чёрт бы тебя подрал. Даже жалко тебя становится. Но, прости, у меня правило простое: всякую нечисть — к хуям.

***

Первая схватка с этим ублюдком оказалась не в пример тяжелее. Даже Глаз Бога в бою с Башу и последующая адаптация не давали и намёка на такую мощь. Аббадон явно был из другой лиги. Если удары Башу даже не царапали броню, то одна атака Аббадона чуть не разорвала меня насквозь. Его скорость была смертоносной. Я едва успевал реагировать, играя с трением, весом и плотностью всего вокруг.

Как только дистанция выросла, демон совершил рывок, используя импульс самой тьмы, и помчался на меня с обнажённым клинком. Я едка уклонился, пропуская лезвие, и встретил его тело, летящее в меня, усиленным вдесятеро кулаком, окутанным светом ветра цвета бури. Мой удар обрушился на его башку, ломая рога. В момент касания рванула вспышка света. Вокруг нас завихрились зелёные лезвия ветра, кромсая всё в радиусе. Демона отшвырнуло от удара, он перекувырнулся дважды и встал. Мы уставились друг на друга. Его меч был опущен. На теле — трещины, рога и шипы повреждены. Я тоже был не лучше: броня в сколах и трещинах, меч покоцан, тело ныло от синяков.

Пауза прервалась. Мы рванули навстречу. Столкнулись. Мечи, напичканные тьмой и светом, не могли коснуться друг друга. Противоборствующие силы высекали вспышки, от которых земля не выдержала и поползла. В точке столкновения рвануло, образовав кратер километром в диаметре. Нас отбросило в разные стороны. Доспехи почти уничтожены. Шлем разбит, нагрудник рассыпался. Тело в ожогах, синяках и порезах.

— Вот он, блять, вкус настоящего боя. Без всяких подачек.

Меня внезапно прорвало на смех.

— Ха-ха… Как же весело!.. Блять, как же весело! — прохрипел я в безумном порыве.

Аббадон поднялся. Его состояние было не лучше моего.

— Ты достойный противник, человек. Перейди на нашу сторону. И ты займёшь место бога этого мира. Сможешь стереть в порошок эту ничтожную личность, именующую себя королём Ада. Станешь тем, кем должен был быть с начала.

— Прости, Аббадон, но я не из тех, кто, не попробовав всё сам, ползёт в объятия мерзкой твари, уничтожившей самое важное в моей жизни.

Слова сказаны. Бой продолжается.

Аббадон, босс этого подземелья, превратился во что-то ещё более пизданутое, вступив во вторую фазу. Его рост вымахал под пять метров, а из спины вылезли ещё две руки, сделавшие его похожим на смертоносного паука. Все четыре конечности превратились в подобие острых, как бритва, клинков.

И тут в памяти всплыли слова моего сына, Даниила, из тех времён, когда он пытался вбить в мой череп азы настоящего боя.

— Отец, твоё мастерство велико, но тебе не хватает последнего штриха. Ты владеешь светом, оружием и телом лучше нас, но будто сдерживаешь себя на подсознании.

— Ох, не нужно жалеть старика, — проворчал я тогда, вывалившись на пол после очередного изматывающего спарринга.

— Я серьёзен. Ты не можешь в решающий момент выдать силу, превосходящую твой собственный потолок. Словно сам себе ставишь блок.

— Сын, разве так возможно? Нельзя же взять и выплеснуть света больше, чем есть, или ударить сильнее, чем можешь? — спросил я, честно недоумевая.

— Возможно, отец. Но не «выплеснуть», а правильно сфокусировать. Где-то сжать, где-то отпустить, где-то закрутить в спираль. Моё боевое искусство демонстрирует силу, превосходящую твой нынешний уровень. Использовать меньше, чтобы достичь большего — в этом и есть суть мастерства.

Значит, мне нужен финальный аргумент в этой драке. Нужно показать больше, чем я есть на самом деле. А что я могу? Хуеву тучу вещей. Но использую какую-то жалкую часть. Истинный голос может менять мир глубже, чем просто свет. Альфа-стигма открывает доступ ко всему, что угодно, нужно только увидеть и понять. Свет — это сила, способная на практически всё. У меня достаточно мощи, чтобы размазать этого ублюдка, но я распоряжаюсь ей как дебил. Не нужно пытаться ломать что-то инструментами творения. Нужно создать с их помощью новый инструмент — инструмент разрешения. Бог велик не потому, что крушил миры. Доказательство его могущества — целые вселенные, которые он создал. Поэтому я должен следовать его примеру. Я — его кривая, несовершенная, далёкая копия. Но всё же копия.

Облачённый в тьму демон возвышался надо мной, став ещё более чудовищным, чем в прошлый раз. Его тело продолжало мутировать, являя миру всё новые кошмарные трансформации. Шесть рук, каждая со своим клинком, торчали из его исполинского тела. Он превращался в колоссальную гору из плоти и лезвий, а количество его голов множилось с каждой секундой.

Глядя на эту ходячую катастрофу, я понял: нужно абсолютное оружие. То, что стёрло бы его в порошок, не оставив и атома. Что может уничтожить целую гору? Вариантов много, но что я могу создать прямо сейчас?

Дерево. Именно дерево своими корнями способно расколоть камень. Я попробую создать свет, пронизывающий плоть, как корни. Но этого мало. Нужно уничтожить тело полностью. А если разделить его на части, расчленить, а потом спалить дотла и развеять пепел?

Интуитивно, как художник, начинающий шедевр, я поднял меч к небу. Золотые искры и нити света завихрились в воздухе и на клинке. Преобразование и наделение свойств шло легко, как дыхание. Я наполнил свет концепцией огня — силой, способной к росту и экспансии. Я наделил его природой ветра — вездесущего и неудержимого, и яростью пламени, дающего ветру силу не просто сметать, но и сжигать. Молния должна была довести силу и скорость до абсолюта.

Так. Создам не оружие разрушения. Я должен создать явление. Бурю. Чистый, сфокусированный ураган созидающего уничтожения.

***

Озарённый светом, Адам казался букашкой перед двадцатичетырёхруким колоссом с лезвиями вместо конечностей. От гиганта исходила всепожирающая мощь, а его красно-чёрная аура выжигала всё в радиусе двухсот метров. Сила чистого разрушения воцарилась в самом сердце того, что должно было быть миром созидания.

Истекающий кровью мужчина сиял, держа занесённый меч в ореоле золотого света. На его лице было безумие азарта и ярости. Лёгкий кровавый отсвет играл в сиянии. Он был как художник, творящий шедевр, как музыкант, высекающий симфонию уничтожения из хаоса. Каждая вспышка света складывалась в узор, в совершенный инструмент против порождения тьмы.

Свет пробил небеса, окрасив облака в золото и багрянец. Тяжёлые, грозовые тучи нависли над землёй. Красно-золотые молнии разрывали небо. Всё это напоминало колоссальное древо: столб света как ствол, тучи как крона, а молнии — гибкие, смертоносные лианы.

Демон и человек. Время решающего удара.

Огромные руки-клинки, насыщенные тьмой до предела, обрушились вниз. В ответ человек опустил меч, произнеся слова на языке, забытом миром. В этом жесте был отблеск самого Создателя, по чьему подобию он был сделан, Того, Кто изрёк: «Да будет...». Адам же произнёс своё слово, выковав инструмент очищающего разрушения:

— «Великое снисхождение».

Мир увидел чудо. Меч опустился, и река света, сшитая молниями, обрушилась с небес.

Силы света и тьмы столкнулись, и содрогнулись три мира. Эхо битвы прокатилось по всему сущему. Земля в эпицентре превратилась в лаву и испарилась. В радиусе пяти километров не осталось ничего, только ослепительный свет. Меч Адама противостоял лесу клинков демона. Клинки трещали, оба воина горели, но свет брал верх. Молнии, словно живые корни, впивались в тьму, прорастая в самое тело демона. Красно-чёрное отступало, растворялось в золоте. Напрягая последние капли сил, каждый влил в финальную атаку всё, что осталось. И свет, словно приливная волна, разорвал тьму изнутри, и тело демона начало рассыпаться в пепел.

Аббадон почуял конец и понял — пора сваливать. Отделив кусок себя с ядром души и уцелевшими кольцами силы, он принял ослабленную форму и рванул прочь. Потери в битве можно восполнить, особенно под крылом Великой Тьмы. Глупцы думают, что его госпожа — слепая сила разрушения. Но она — воплощение равновесия, праматерь Тиамат, одна из великих княгинь ада и истинных защитниц падшего Эдема и отверженных. Она — часть самой первозданной Тьмы в этом мире, спасение от испепеляющего света, что несёт лишь страдания, этот слепой, милости не ведающий гнев небес. В чём вина обитателей сада? Почему источник всех бед правит миром? Где, блять, справедливость света? Почему невинные страдают, а виновные безнаказанно наслаждаются?

Каждый шаг отдавался адской болью, подливая масла в огонь смятения. Неужели виновник уйдёт от расплаты? Неужели власть серафимов абсолютна? Неужели Бог создал мир как игрушку для них, и она принадлежит только им? Потому ли Люциферу всё сходит с рук, а его заточение в аду — лишь слабое похлопывание по его эго за то, что он чуть не сломал эту игрушку? Чем глубже он думал, тем больше верил: тьма — не проклятие, а спасение, оставленное Богом, чтобы усмирить лживых господ, назвавших себя хранителями. Тьма, словно вторя его мыслям, окутала его, глуша золотой свет, притупляя боль и подпитывая чистый, ясный гнев, не сводя с ума.

Его размышления оборвал внезапный удар. Адам обрушился с небес, как комета. Меч рассек спину, вызвав нестерпимую, рвущую душу боль.

— Рааааа!

Проревел Аббадон, падая и кувыркаясь вперёд. Адам двигался медленно, с непоколебимой уверенностью хищника, уверенного в своей добыче. Аббадон лишь утвердился в своей правоте, видя перед собой живое доказательство. Тот, кто должен был нести свободу и творить, стал палачом серафимов, чью волю и разум перекроили под их нужды. В его кровавой ухмылке, оплавленном светом теле, зияющих ранах и обломках брони Аббадон не видел разницы между ними. Сейчас перед ним был не разумный человек, а демон — только несущий свет, а не тьму. Адам больше не напоминал доброго жителя сада, помогавшего другим. Неужели серафимы настолько лживы, что сотворили такое с существом, столь близким к Богу? В глазах Адама не было разума — только тупая, всепоглощающая ярость.

Снова атака — на этот раз горизонтальный разрез. Демон отпрыгнул, успев лишь частично уклониться. Но на животе раскрылась новая рана. Из неё хлынула чёрная, густая кровь.

— Кхам!

Не смог сдержать сдавленный крик боли. Следует очередной удар — сверху вниз, от левого плеча к правому бедру. Демон шагнул назад. На теле — ещё один кровавый шрам. Атака, неполный уворот, рана. Его медленно, методично загнали в угол. Впервые от всей своей израненной души он почувствовал настоящий, леденящий страх. Смерть дышала в затылок.

И он побежал. Выжимая из себя последние капли силы. Но человек не отставал. Острая, жгучая боль пронзила левый бок. Демон опустил взгляд и увидел торчащее из живота лезвие меча. Холод, смертельный холод пополз по телу. Вспышка агонии. Меч начали дёргать, расширяя рану.

Инстинкты, смешавшись со страхом, взяли верх. Из истощённой души хлынула тьма. Страх и ненависть стали топливом. Удар локтем с шипом, пропитанным тьмой, по противнику — отчаянный, вслепую. А после — бежать. К порталу тьмы, к госпоже, к матери, что залечит раны.

***

Вот блядская демоническая паскуда. Его последний выпад локтём добавил мне ещё одну дырку. В животе теперь зияет рана от заряда тьмы и этого острого уёбищного нароста. В этом бою я потратился по полной. Из ран хлещет кровь. Но это не с мутантами или недодемонами возиться — Аббадон ещё та тварь. До пидораса Лютика, конечно, не дотягивает. Но наша стычка в аду была полной хуйнёй. Лютик, если бы не был показушником и терпилой, смог бы закатать меня в блин за секунду. Блядь, до сих пор бесит, как я тогда проебался. Только подумаю — этот еблан воспользовался контролем над концепцией. Он мог локально, не напрягаясь, остановить время для моего опорно-двигательного аппарата, запечатать душу, чтобы свет не выходил. И припечатать меня, даже не вспотев. Я бы пискнуть не успел. Как же повезло, что он — полное, тупое, высокомерное уёбище.

Но как, сука, всё болит. Зато в этой настоящей мясорубке я смог стать сильнее. Я создал то, что теперь может в моменте бустить мой уровень. Надо поработать в этом направлении. Моя первая боевая техника — «Великое снисхождение». Совершенно новая ветвь использования сил света. Приём, который я показал, был сильнее всего, что я делал до этого. Нужно будет обдумать всё как следует.

Адам потерял сознание от усталости, потери крови и ран.

***

Аббадон достиг врат, ведущих в адскую бездну. Возвращение было чёртовым испытанием. Обволакивающая тьма наконец принесла облегчение — свет, выжигавший раны, потерял свою силу. Но даже здесь ад не мог исцелить его полностью. Нужна была помощь самой Тиамат, его повелительницы. С трудом он попытался извлечь меч, засевший глубоко в спине. Процесс был адски мучительным. Изменить форму тела в таком состоянии оказалось невозможно. Пришлось ухватиться за лезвие и, разрезая собственные ладони, буквально выдавливать клинок из раны. Меч, наконец высвободившись, с тяжёлым звоном рухнул на землю.

— Тык…

— Ах, как же я выжат. Прогулка на Землю оказалась не в пример тяжёлой. Больше — ни ногой, разве что по прямому приказу госпожи.

Голос Аббадона звучал со смертельной усталостью. Повернувшись, он поднял меч — покрытый сколами и трещинами, но не сломанный. Свидетель нешуточной битвы.

— Достойная железяка. Хоть какой-то толк от этой вылазки.

Нужно просить Тиамат о помощи в восстановлении. Этот клинок сделает меня ещё сильнее. Сила нужна, чтобы помогать князьям ада в их великой миссии — освобождении мира от тирании серафимов.

Аббадон направился к убежищу Тиамат. Обитель матери демонов была сокрыта так тщательно, что даже Люцифер-узурпатор не мог её обнаружить. Лживый королёк тешил своё эго, строя замки и пируя с женой, пока его обезумевшие братья рвали друг друга на части. Первый человек на фоне серафимов казался примером добродетели. За века его сила выросла до невероятных высот. Если бы не ограничения смертной плоти, он бы уничтожил Люцифера. Аббадон был могущественным демоном, способным стать князем. Адам же был слабым человеком, но существом безграничным. Даже страшно представить, насколько он станет сильнее, когда сбросит оковы плоти. Как союзник — величайшая мощь тьмы. Как враг — кошмар, способный в одиночку выкосить легионы.

Наконец он оказался в убежище. Через несколько шагов предстал перед матерью демонов. Она, как и другие князья, была похожа на ту, что звали Евой Освобождающей.

— Аббадон, дитя моё, кто нанёс тебе эти раны? — её голос прозвучал тихо, как шёпот самой тьмы.

Подойдя ближе, Тиамат коснулась его тела. Тьма смыла остатки враждебного света, восстанавливая целостность плоти и духа.

— Матерь, я встретил на Земле Адама. Хотел говорить, но начался бой, и он одержал победу. За эти века он стал куда сильнее, чем я думал. Сейчас не стоит приближаться к нему никому из нашего рода. При встрече — только бежать.

На лице Тиамат появилась глубокая грусть. Она, как и другие князья, была рождена из осколков сущности Евы, когда Адам пронзил её своим клинком.

— Я понимаю чувства этого человека. Как часть той, что была его частью, я чувствую отголоски его памяти. Сын мой, не держи на него обиды. Он — просто скорбящий. Слушай моё веление, Аббадон. Собери группу разумных. Усовершенствуй свою силу, попытайся постичь силу Адама и сделай её частью своей. Научи других. Сейчас нужно уйти в тень и начать готовиться.

— Матерь, я смог забрать клинок Адама. Восстановите его, прошу вас.

Аббадон протянул Тиамат меч. Та прикоснулась к лезвию, и тьма обволокла металл, затягивая трещины и возвращая оружию утраченную остроту и мощь.

Тиамат, порождение отщеплённой части души Евы, несла в себе саму квинтэссенцию материнства, хоть и искажённую. Она была совершенно отдельной сущностью, холодной к человечеству в целом. Единственной её заботой оставались собственные дети — демонические создания, ради которых она действительно была готова на всё.

Среди людей её внимание приковывал лишь Адам, и причин было две. Во-первых, и это главное — его чудовищная сила и потенциал как существа, ближайшего к божественному. Во-вторых, здесь играли роль остаточные влияния, эхо памяти Евы.

Но с каждым мгновением Тиамат и ей подобные становились всё независимее. Скоро они обретут достаточно силы, чтобы вырваться на свободу. Сестра Руу уже наращивает мощь, позволяющую калечить и перекраивать чужие мысли. Другие активно лепят свои легионы из глины ада и собственной воли.

На это, несомненно, уйдут тысячелетия. Но когда они будут готовы, остановить их станет невозможно. Они станут не армией, а стихийным бедствием, тихим землетрясением под фундаментом мироздания, и их мать, Тиамат, будет взирать на это с тёмной, безмолвной гордостью. Ведь они — её плоть, её воля, её ответ свету, что когда-то отринул их прародительницу.

***

Привет, друзья! Я решил попробовать себя в писательстве. Может показаться, что это просто каша из всего подряд, и так оно и есть. Этот фанфик — мой личный полигон, где я пробую разные идеи. Стиль, сюжет и концепция могут меняться на ходу. Не ждите чего-то конкретного, просто наслаждайтесь безумием на страницах.

Как только я закончу ещё две главы этого большого приключения, одна арка закончится, и начнётся новая. Она будет более динамичной и покажет, как тьма может изменить людей.

Надеюсь, мой редактор не только поможет мне с правками, но и направит мою хаотичную фантазию в нужное русло.

От SattorN: За свою работу денег не беру, а за красоту, тем более...

Глава 9: Возвращение деда

Михаил изо всех сил старался не сомкнуть век, но усталость въелась в мышцы, будто окаменела в костях, пропитала самую его суть. Воздух вокруг застыл, превратившись в тягучую, безжизненную смолу. В горле клокотал ком беспомощной ярости, а дикое, первобытное желание — вырваться на волю, издать крик, что, казалось, когда-то ведал лишь сам Адам, — жгло изнутри. Но он не позволил себе этой слабости. Даже если здесь, в этой пустоте, не было ни души, способной услышать или осудить.

Глубокий, прерывистый вдох не принёс облегчения. Голос, обычно властный и полный силы, теперь звучал как скрип ржавых петель, пропахший горечью веков.

— Как же это… невыносимо. До чего мы докатились. Почему? Скажите мне, почему это происходит с нами? Зачем Ты оставил нас, Отец? Без Тебя всё творение рушится, и даже наши старания… они так ничтожны.

Невольно вспомнился Адам, первый человек и возможный кандидат на трон Творца. Но творца из него — что из нас самих. Хотя потенциал есть, лучше бы направлял он его на что-то менее… разрушительное. Зачем было рождать столь бессмысленное явление? Я просил лишь залатать бреши, остановить утечку… а он породил бурю из света и огня. Ураган небытия, если быть честным.

Михаил сжал виски пальцами, пытаясь выдавить нарастающую, пульсирующую боль. Взгляд, затуманенный изнеможением, устремился в хаотичную рябь пространства, клубящуюся перед ним.

— Он слеп к последствиям. Эхх, успокойся… он просто пытается творить, но по-своему. Этот мир вскоре задохнётся в собственном несовершенстве. Уххх… пути господни неисповедимы, не правда ли?

Рука его бессильно опустилась, и в этом жесте читалась усталость, бездонная, как сама Вселенная.

— Иногда… иногда я ловлю себя на крамольной мысли. О тех временах. О той тишине. О диалоге, где не было места этим ошибкам. Когда созидание было гармонией, а не бегством от одного хаоса к другому, куда более чудовищному.

Михаил, стиснув зубы, вплетал нити реальности в трепещущий барьер, отчаянно пытаясь сдержать рвущийся наружу шторм. Остальные тоже не бездействовали — каждый в своей сфере прилагал силы, чтобы стабилизировать последствия необдуманного акта творения.

***

Уриэль пронзала бездну, словно раскалённый клинок, оставляя за собой шлейф испаряющейся реальности. Она мчалась сквозь зияющие проломы в ткани существования, запечатывая бреши, из которых сочилась густая, чуждая субстанция мрака. Её путь стал путём очищения: огненным лезвием она испепеляла порождения тьмы, выползающие из разрывов. Одна битва сливалась с другой, не оставляя и секунды на передышку.

Она истязала себя — её ангельская сущность иссякала, питая этот бесконечный поход против последствий роковой ошибки. В редкие мгновения тишины, когда пламя на её клинке угасало, не находя новой цели, её душа, как и душа Михаила, сжималась от горького негодования. И тогда в безмолвии вечности звучали не её слова, а чужие — те самые режущие слова, что когда-то сорвались с уст Адама, словно первый протест против несовершенства мироздания.

— Он опять… Он опять это делает!

Мысль, облечённая в запретную речь, пылала чистой яростью.

— Не прошло и эона с последнего творения, а он снова предался слепой жажде мести! И мы, серафимы, обречены метаться, как безумные тени, заделывая прорехи в реальности, которую он рвёт на части снова и снова!

Её полет был непрерывным актом самопожертвования ради спасения жалких остатков уцелевшего. Пока Михаил титаническим усилием восстанавливал основу защиты, Уриэль, словно светящийся снаряд, уничтожала последствия, не ведая усталости. Они не были творцами в понимании смертных. Они были орудиями мироздания. И, как орудия, исцеляли мир, израненный самим фактом своего существования.

***

Ламех, юноша из Еноха, правнук Каина, горел неутолимой жаждой знаний и откровений. Особенно влекли его тайны чудотворства — преломление света и покорение стихий. Одержимый этими идеями, он по давней привычке укрывался для дерзких опытов в лесной глуши. Нередко изыскания завершались ослепительной вспышкой, сотрясавшей окрестности, после чего в небо вздымался дымный гриб, а кроны деревьев чернели от обугленных ветвей.

В городе за Ламехом прочно закрепилась репутация безумного гения. Его пыл, граничивший с опасной одержимостью, заставлял благоразумных горожан обходить стороной его мастерскую. Достаточно было вспомнить самодвижущуюся повозку, управляемую сетью игл, что впивались в плоть и сплетались с нервами. Эксперимент с мысленным управлением едва не стоил изобретателю рассудка: подопытный (коим чаще всего был сам Ламех) потом долго мучился судорогами, галлюцинациями и многочисленными — к счастью, заживающими — переломами.

И вот теперь, в поисках тишины и вдохновения, чтобы унять бурю в душе, он бродил по лесу. С тех пор как прародитель Адам в приступе необъяснимого гнева выжег окрестности от скверны и чудовищ, эти прогулки стали редким прибежищем покоя. Ламех шёл, любуясь игрой солнечных лучей в листве, яркими вспышками птичьего оперения, и размышлял о гармонии природных стихий.

Внезапно его взгляд зацепился за нечто, фальшиво вторгшееся в эту идиллию.

Камень.

Он лежал поодаль от тропы, неприметный по форме, но выкрашенный в абсолютно, всепоглощающе чёрный цвет. Это был цвет бездны — зияющая дыра в полотне мироздания, немое пятно в пестром говоре леса. Среди людей, помнивших древние сказания, издревле бытовали суеверия. Всё чёрное и багрово-красное вызывало у них суеверный ужас, напоминая о Тьме, некогда вторгшейся в мир — о неведомой силе, исказившей изначальный замысел.

Но Ламех был, прежде всего, Творцом Чудес. Искусство, рождённое его прадедом Каином, давно вырвалось из тесных рамок ковки одушевлённых клинков. Оно разрослось в целое древо познания: от целительства, сплетённого из тончайших нитей чувствования, и постижения скрытых взаимодействий материи — до дерзкого волевого влияния на саму ткань реальности сфокусированными лучами света. И сейчас в его груди зашевелился, поднимаясь из глубин, извечный дух Исследователя. Неутолимое, жгучее любопытство манило его, подталкивая сделать шаг навстречу загадочному артефакту.

Однако древний инстинкт, эхо голосов пращуров, вдруг взревел в нём на языке первобытного ужаса.

«Беги! Не прикасайся! Оно – не здешнее!»

Разум безоговорочно вторил предостережению. Сердце колотилось в груди, словно пойманная птица, отчаянно бьющаяся о прутья клетки. Собрав остатки воли, Ламех резко развернулся и почти бегом рванул прочь, в сторону города, лихорадочно соображая, кому первому сообщить о тревожной находке — старейшинам или, быть может, втайне, такому же неугомонному пытливому уму?

Но чем дальше он убегал, вслушиваясь лишь в шелест листьев под ногами, тем слабее становился вопль страха. Его заглушал другой, настойчивый шёпот: «Почему?»

Что это за субстанция? Почему она поглощает свет? Какими непостижимыми законами управляется? Пламя любопытства, едва не задутое ледяным дыханием паники, разгоралось с новой, яростной силой, выжигая осторожность дотла.

Внезапно он замер, будто корни оплели его ноги. Затем, резко развернувшись на пятках, сорвался с места и помчался сломя голову — но не к спасительным стенам города. Неудержимая сила влекла его прочь от безопасности. Обратно. В его мастерскую, его царство хаоса и безграничных возможностей, которое люди называли не иначе как «взрывной зоной» или, в шутку, «преддверием преисподней».

Ворвавшись внутрь, он начал лихорадочно сгребать в охапку всё, что могло пригодиться: жезлы-фокусаторы, ключи-активаторы, потрёпанные журналы с чертежами, эталонные камни с известной энергетикой, циркули и рейсфедеры для начертания защитных кругов, толстенные справочники по атрибутивным взаимодействиям. Сначала он пытался удержать всё в дрожащих руках, затем принялся сваливать в ту самую, стоящую в углу, печально известную самодвижущуюся повозку.

Когда последний инструмент с лязгом рухнул на металлическое дно, из глубин сознания попытался подняться последний, хриплый вопль благоразумия.

Но было уже поздно.

Любопытство не просто заглушило его — оно набросилось и раздавило всепоглощающей мощью непознанной тайны.

Ламех глубоко вдохнул пьянящий воздух мастерской, пропитанный запахом масла, металла и древнего пергамента, ухватился за рукоять повозки и твёрдыми шагами двинулся обратно, в чащу леса, навстречу жуткому чёрному камню.

***

Пробуждение порой не лучше самой смерти.

— Пхау. Буэ.

Кровь, осколки плоти, мерзкое крошево органов — всё извергалось из меня. Внутри словно танцевала дьявольская кадриль, где каждый орган норовил занять не своё, серафимами предписанное место. Желудок сводило от неутолимого голода, а тело сотрясало дикое, животное желание — вывернуться наизнанку. Проклятая тьма, словно вязкая патока, душила мою регенерацию, не давая развернуться и вполсилы. А ведь я мог отрастить оторванную руку за жалкие семь часов! А тут валяюсь, как паршивый пёс, уже больше восьми, а рана в животе даже коростой не думает покрываться. Кровь сочится, хоть уже и не хлещет фонтаном. Кожа пылает и чешется нестерпимо — так и хочется разодрать её до костей.

В общем, жизнь — сплошная, непрекращающаяся боль.

Вот она, обратная сторона медали — быть кривым подобием бога, заточённым в смертную оболочку. Благо, хоть душа почти не пострадала. Света вокруг — лишь на пару синяков хватит. Решено, нужно хоть как-то залатать дыру в животе. Превратив свет в подобие живительной влаги, я сотворил заплатку, пропускающую кровь и гной наружу, и соединил ею разорванные вены с артериями. Двигаться нельзя — просто отключусь, пока свет не накопится для новой подлатки. Остатки света и тьмы, которую он сдерживает, создают вокруг меня подобие барьера. Хищники не подойдут — сдохнут по дороге. Мутанты и вовсе — остатки моего света испепелят их в прах.

Снова провалился в беспамятство. Возвращался в сознание, сотрясаясь от боли, и снова проваливался. Невольно пришёл к выводу: после каждой серьёзной передряги валяюсь, как побитая собака. Стоит столкнуться с тварью чуть сильнее обычного мутанта — и меня выжимают досуха.

Решено: как только восстановлюсь — сразу к сыновьям. Нужна новая броня, да и Каину помогу с его проектами, у Даниила уроки возьму. Интересно, сколько новых чудес они наворотили, пока батя на охоте прохлаждался? Выходит, я будто за хлебом на пятьсот лет ушёл? Для меня это — миг, а я, словно старый хрыч, соскучился по внукам и внучкам. Сколько их теперь, спустя столько лет?

— Бля...

Мысль о том, что рядом уже пятьсот лет не было ни женщины, ни даже толком постели, ударила, как обухом по голове. Да что там, почти тысячу! С одной стороны, это чудовищно бьёт по мужскому самолюбию.

С другой — любая попытка представить себя с кем-то, кроме Евы, вызывает тошноту. Эта ебаная надстройка, именуемая безумной верностью, воет, как сирена воздушной тревоги. Сразу накатывает отвращение к себе, совесть надрывается:

— Адам, ты ебаный предатель, сука!

В общем, амплуа бабника и извращенца, трахающего всё, что движется, а что не движется — двигающего сам? Нет, не моё. Странный я. Очень странный.

Наконец-то раны затянулись. Вставая из-под горы песка и камней, которыми меня засыпало, я с трудом вытравил остатки тьмы из тела. Часть ран, синяков и трещин в костях исчезла.

— Ох, ну сука! Буду в тридцать три пота тренироваться. Заставлю Даньку гонять меня до седьмого пота!

Прежде чем отправиться в путь, я создал особую вещь: стеклянный шар, в центре которого горел желтовато-белый огонёк. При подаче энергии света он указывал направление к ближайшему городу светящейся линией.

Встав на ноги, я достал шарик, направил в него немного энергии и медленно побрёл в сторону дома. Вот бы ещё Еву под боком — и счастью не было бы предела.

— Эххх.

Опять накатила хандра. Ноги словно ватные. Медленно, шаг за шагом, я шёл. Чувствую, серафимы мне устроят знатный разнос. Скорее всего, прилетит Уриэль и начнёт нудеть, как со слабоумным младшим братишкой. Добрая она, понимающая, весёлая. Может, если бы не привязка…

Почему меня сегодня так клинит на эту тему? Неужели влияние тьмы? Душа цела, горит бело-золотым светом, кольца не почернели, как нефть. Нужно подумать.

Делая медленные шаги, я перебирал мысли. В голове — какие-то несвойственные мне раньше идеи. Я сражался с демоном. В теле остались крупицы тьмы. Но душа чиста, эмоции спокойны, без следа влияния. Значит, тьма влияет на тело. Именно на мозг, вызывая мысли, противоположные моей сущности. Интересно…

— Нехорошо.

Нужно подумать, как минимизировать урон, нанесённый миру. Кратер на земле: почва на пять метров вглубь превратилась в стеклоподобное вещество. Множество трещин и ям. Уничтожение природы, загрязнение тьмой. Я не защитник прав кустов и трав, но люблю красивые пейзажи, а не последствия взрывов и столкновений света с тьмой. Шагать приятнее по траве, чем по булыжникам и осколкам стекла.

Я шёл, пока дорога не пошла в гору. Идти стало тяжелее: ноги налились свинцом, каждый шаг давался с трудом. Наконец я добрался до вершины. Сверху вид был не лучше. В воздухе сталкивались остатки тьмы и света, порождая хаос: то вспыхивал и гас огонь, то сыпались искры, то вырастали ледяные пики. Гротескные чудовища вздымались из тьмы и тут же разрывались в клочья. Свет явно одерживал верх. Я осторожно обошел опасные зоны и пошёл дальше.

Но, блять, я же Адам! У меня всегда всё через жопу. Поэтому и зарядов получил, и льдом меня как следует проморозило.

***

Первоочередные задачи наконец уступили место одной, требовавшей особого внимания: визит к упрямому глупцу. Чтобы в очередной раз привести в порядок его разум, помутившийся после очередной потасовки, и приняться за ликвидацию хаоса, порождённого его отважной, но безрассудной некомпетентностью.

Её младший брат. К всеобщему сожалению.

Адам и Люцифер странным образом сходились в одном: оба могли создать колоссальный беспорядок одним лишь движением мысли. Уриэль, наблюдая за результатами, не могла не видеть эту печальную параллель. Но они были противоположны: один отчаянно пытался созидать, пусть и неумело, другой — методично, с холодным расчётом, разрушал.

— Склонись… презренное ничтожество…

Демон, выползший из разлома реальности, не успел закончить речь. Его не просто уничтожили. Его стерли настолько быстро, что осознание небытия настигло его уже после исчезновения. Сила этих порождений тьмы никогда не была проблемой. Уриэль могла уничтожать их тысячами почти без усилий. Проблемой было их бесконечное число и всепроникающее, ядовитое присутствие. Они возникали в любой точке мироздания, в любой миг. А защитники — нет.

Каждый из серафимов нёс груз своей необъятной сферы, своей доли ответственности. И эта ответственность — поддержание хрупкого равновесия, починка самих основ — была куда тяжелее бесконечной, монотонной борьбы.

— Ага.

Ещё один. Уничтожен мимоходом. Как и бесчисленное множество до него.

Спустя время — понятие для неё растяжимое и субъективное — Уриэль завершила основной этап очистки. В плане значился один пункт: обстоятельно и жёстко объяснить Адаму, что даже тем, кто способен творить реальность, иногда требуется передышка. Иначе следующий станет последним.

Но сначала — ещё несколько галактик. Горстка угасших звёзд.

Отец создал мир не просто огромным. Он создал его бесконечно расширяющимся, непостижимо сложным лабиринтом. Даже ей, самой быстрой из всего сущего, приходилось тратить немыслимые отрезки времени лишь на то, чтобы чуть сгладить последствия хаоса.

Целые созвездия, где Люцифер ставил свои кощунственные эксперименты над материей жизни, лежали в руинах. Порой ей казалось, он делал это нарочно — не из злобы, а из ледяного, бесчеловечного любопытства. Просто чтобы увидеть, где пролегает черта, за которой восстановление уже невозможно.

В её вечном, одиноком полёте всегда крутился один и тот же вопрос: зачем? Зачем создавать столь необъятный мир, который невозможно охватить? Зачем ему до сих пор расширяться в пустоту? Зачем сеять жизнь в мириадах миров, когда и одного было бы достаточно для чуда? Она встречала цивилизации, отдалённо напоминавшие человеческие… но защитить их всех было некому.

Бесчисленные обитаемые миры обратились в безжизненные пустоши. Их население было изуродовано и превращено в отвратительных мутантов, чьё единственное предназначение — распространять заразу через разломы в иные реальности.

Уриэль достигла следующей точки маршрута.

И замерла.

Тёмное влияние завершило свою работу. Ядро планеты, некогда бывшее источником тепла и жизни, теперь конвульсивно билось в агонии извращённой мерзости. Местное светило… его сияние было похищено и подменено. Теперь оно источало густой, чернильный мрак, настолько всепоглощающий, что космическая пустота вокруг казалась бледным, болезненным отсветом.

Мир был мёртв. Его порождения — осквернены. Спасать было уже некого.

А значит, можно было действовать без всяких ограничений.

Больше не нужно было ювелирно выжигать заразу, боясь повредить хрупкие остатки экосистемы. Не требовалось с математической точностью дозировать каждый луч, чтобы не погубить последний шанс на возрождение.

Она просто подняла руку. Словно дирижёр, берущий паузу перед финальным, очищающим аккордом.

И высвободила крошечную, тщательно отмеренную долю своей подлинной силы.

Ослепительная, стерилизующая реальность вспышка. Взрыв абсолютного аннигилирования.

Мир исчез. Пожиравшая его тьма исчезла вместе с ним. Пространство, где мгновение назад существовала целая планетарная система, стало плоскостью безупречной, абсолютной белизны — а затем бесшумно схлопнулось, оставив после себя лишь идеальную, нетронутую пустоту.

Чистую.

Как новый холст.

Как это бывало уже сотни тысяч раз.

С каждым стёртым с карты бытия миром та изначальная, глубокая печаль становилась тише. Слабее. Привычнее. Превращалась в рутину, в часть рабочего процесса.

Она опустила руку. Взглянула в ту пустоту, что была ей и наградой, и вечным проклятием.

Тихо, почти без интонации, произнесла заученную, необходимую формулу:

— Прости.

Затем развернулась и умчалась прочь. К следующей мёртвой точке на бесконечной карте. И к тому единственному, вечно живому идиоту, ради которого — и по чьей вине — всё это, возможно, и затевалось.

***

Наконец-то удалось вырваться из зоны тотального хаоса. Там аномалии были столь сконцентрированы, что каждый шаг становился испытанием: воздух казался вязким, словно кипящая смола; земля то предательски уходила из-под ног, превращаясь в трясину пустоты, то с силой пружины отбрасывала назад, а порой под стопами нежданно вспыхивало зловещее синее пламя. Но я преодолел это.

Несколько дней путь лежал через зону катастроф, оставшиеся после схватки с Абаддоном. Окружающий мир напоминал незаживающую рану на теле сущего — опустошённую, деформированную, испускающую тусклое, потустороннее свечение.

Я вошёл в лес. Обычный, старый, пропитанный запахом хвои, влажной земли и тишины. Как всегда, я начал искать еду. Грибы были маслянистые, склизкие, с привкусом гнили. Ягоды — невероятно кислые, до тошноты. Мелкую дичь я добыл: сначала зайца, потом грызуна с двумя парами цепких лап. Всё шло в ход.

Еда была лишь источником энергии. Не время для гастрономических изысков.

Ел сырыми, если не было сил развести огонь, или быстро жарил на углях. Вкус был отвратительный — горечь и пепел. Но когда желудок наполнялся и переставал сводить судорогой, чувство сытости и тепла почти искупало то, что язык казался ободранным.

Нашёл ручей. Напился до отвала, пока вода не начала булькать внутри. Умылся — ледяная свежесть смыла засохшую грязь, кровь и копоть. Дышать стало чуть легче.

Я сделал постель из веток и мха. Лёг и стал смотреть на небо сквозь переплетение ветвей. Заснул, думая только о том, чтобы завтрашний день приблизил меня к дому.

Утро. Снова в дорогу. Всё тот же бесконечный лес. За века я изучил каждый его уголок, каждый шорох — и теперь он казался мне тюрьмой из зелени и тишины. Деревья, мох, упавшие стволы, птицы, кричащие, будто их разрывает изнутри.

Странствие превратилось в однообразный ритуал: шаг за шагом, столкновение с тварью, легкая победа — и снова в путь. Если враг слаб, его можно добить и продолжить дорогу. Но если противник силен, остается лишь лежать в луже крови, пока регенерация восстанавливает тело.

Да, не самое увлекательное путешествие. Особенно когда вокруг ни души. Ни звука, ни взгляда, ни даже грубого ответа.

Решено. В следующий раз возьму с собой сильнейших из внуков. Пора начинать их готовить — пусть учатся командовать в войне, что уже давно идёт на стратегических картах серафимов. Война с Преисподней — это не вопрос «будет или нет». Это вопрос времени. А с нашей-то продолжительностью жизни тысяча лет — всё равно что завтра.

Среди врагов окажутся не только демоны, но и мутанты. Я почти уверен, что в Глубинах скрыто нечто большее, что прячется в тени.

Абаддон не просто бежал в панике. Если бы за ним не стояла сила, он попытался бы добить меня — это было бы логично. Но он сорвался с места, будто его что-то жгло, даже не предприняв последней атаки. Словно нёс не просто информацию, а неопровержимое доказательство. Многие демоны, с которыми я сталкивался, вели себя так же — цеплялись за шанс выжить даже в безвыходной ситуации. Слишком закономерно, чтобы быть случайностью.

Они — разведчики. Я уверен в этом. Они служат Люциферу, но стиль не его. У Люцифера другие методы — грубые, театральные, с провокацией и последующим ударом. Это как змея, которая шипит перед броском.

А здесь… Чувствуется паутина. Целая колония пауков, плетущих сети через посредников, не оставляя следов. Сравнение с Башу лишь укрепляет догадку. И теперь вопрос не в том, проявится ли эта скрытая сила, а в том, насколько глубоко её корни вросли в мироздание.

Даже если я доберусь до серафимов и всё расскажу — вряд ли они сразу вмешаются. Сейчас для них это выглядит как рядовая стычка низших существ. «Пусть разбираются сами, лишь бы не треснула основа бытия». Но если мы, защитники этого пласта реальности, погибнем, латая дыры, — кто тогда останется держать оборону?

Я шёл, чувствуя, как в груди рождается тяжёлое, холодное осознание. Не страх. Скорее, усталая ясность. Война длится уже давно. И лишь теперь я начал видеть её истинные контуры в темноте.

***

Словно небесный прожектор, на лесную поляну обрушился сноп ослепляющего света, настолько яркого, что даже солнце на его фоне казалось тусклым. Из этого сияния, затмившего окружающий мир, появилась Уриэль. Во всем ее невообразимом великолепии. Глаза, цвета сочной зелени, как изумрудные водовороты, манили утонуть в них навеки. А ее лицо… Боже правый, лицо её было до безумия, до невозможности очаровательным. Нахмуренный хомячок, полный праведного возмущения. Будь это обычная девушка, это было бы просто забавно.

Мой разум замер в ступоре. Внутри меня столкнулись три незыблемых противоречия, разрушаясь, словно карточный домик под ударами кувалды.

Во-первых: серафимы не бывают «милыми». Они не вызывают умиления, нежной привязанности, и вообще никаких простых человеческих эмоций. Во-вторых: серафимы древнее самого времени. Они не дуются, как обиженные дети. В-третьих: если серафим явился лично – грядет пиздец вселенского масштаба. А мой мужской мозг в панике пытался найти хоть какой-то выход: «Как и чем она меня сейчас будет карать? Похоже, если она просто оторвет мне ноги — это будет лучший исход».

– Адам! – прорычала она. Голос – чистый, серебристый, подобно колокольному звону в храме… и от этого еще страшнее. «Господи… ну прошу, по-братски! Я же создан по образу и подобию твоему, копия, почти родственник! Убереги мою шкуру от этого милейшего палача!" Первая молитва за тысячелетия. Может быть, копия сможет достучаться до оригинала.

– Адам! – повторила она, с тем же убийственно-недовольным и невыносимо милым выражением лица. Черт, не смотри так! Ни один демон, ни один темный владыка не вызывал у меня такого жуткого холода, как этот светловолосый серафим с надутыми щеками.

– Ури… Уриэль! Можно спросить… почему ты так… разгневана? С каждым моим словом ее щеки раздувались все больше. Выражение лица становилось все абсурднее. И все очаровательнее. Я чувствовал, как смертельный страх смешивается с истерическим смехом.

— Не прикидывайся непонимающим, Адам!

Как она это умеет? Откуда ей известно это ужасное, безотказное оружие? Когда дама — будь то человек или ангел — задаёт такой вопрос, это верный знак катастрофы. Любой ответ заведомо неправильный. Ладно, сыграю в дурачка.

— Даже предположить не могу, что привело тебя в эти края! Неужели тоска по моему скромному творению? Польщён! Не думал, что людишки тебя так интересуют. Может, прогуляемся до города? Познакомлю с кем-нибудь, а?

Я подмигнул, изобразил пару дружеских жестов и, набравшись наглости, обнял её за плечи, будто старого приятеля, и повёл в сторону леса. Она на мгновение застыла, ошеломлённая моей наглостью. Возможно, просто опешила от моего намёка на ухаживание и её «особую любовь» к человечеству. Я уже гадал, насколько сильно она меня покалечит. Или просто слегка поколотит.

— Адам, ты что себе позволяешь?!

Градус «милой ярости» зашкаливал. Дымящийся ангел — зрелище пострашнее любого апокалипсиса. Страх достиг такой силы, что превратился в жуткое, мёртвое спокойствие. Моя душа стала ровной, как гладь ночного озера.

— Да брось ты! Ну и что, что ты старше самой Вселенной. Любви все возрасты покорны, как говорится. Не робей, ха-ха!

После этого мне точно не жить. Но я уже не мог остановиться. Сорвало все тормоза. Я — мотылёк, летящий прямиком в ангельское пламя.

— Беги, Адам!

Уриэль одарила меня сияющей, абсолютно безмятежной улыбкой.

— А, ты думаешь, я убегу?

Ежу понятно, что убегу.

Но чтобы наверняка подписать себе смертный приговор, я совершил то, на что не решался даже в самые безрассудные моменты. Лёгкое, проверяющее «тык-тык» пальцем.

— Ваша концепция тактильных ощущений просто безупречна. Всегда восхищался. Но, знаете, мне пора!

И я сорвался с места. Преобразуя резерв энергии в разряд молнии, я направил его по нервной системе, ускорив передачу импульсов до уровня, где мир замирал. Мышцы, насыщенные силой огня, взрывались мощью при каждом сокращении. Ноги буквально вырывали пласты земли, оставляя за собой вихри пыли и щебня.

Но, бросив взгляд через плечо, я понял — этого мало. Уриэль лишь приходила в себя после моего последнего жеста.

Великое Снисхождение

Применив особую технику, я умножил свою силу в пятьдесят раз. Мир вокруг потемнел — я двигался со скоростью, превышающей свет. Лишь активация Альфа-Стигмы позволила мне снова видеть. Вдалеке Уриэль медленно, с нарочитой театральностью, коснулась ладонью груди. Затем её взгляд настиг меня. Я был уже за полсотни километров, но она лишь подняла правую руку и указала в мою сторону пальцем.

Вспышка. Луч чистейшей, неумолимой энергии ринулся за мной. Не в сердце, не в голову. Он целил прямо в пятую точку. Каким-то запредельным усилием я извернулся в прыжке, и луч прожёг воздух в сантиметре от тела.

Уриэль возникла рядом мгновенно. Её улыбка оставалась ослепительной и нежной. Выстрел. Уклон. Следующий выстрел — и я кувыркался в воздухе в немыслимой позе. Ещё один. Я выжимал из тела всё возможное, превращая побег в абсурдный, унизительный танец со смертью. А она не прекращала, и её сияющая, «милая» улыбка делала происходящее сюрреалистичным кошмаром, бросавшим вызов самим законам мироздания.

***

— Действительно, удача сегодня явно не на моей стороне, — пробормотал я, чувствуя, как мир медленно вращается вокруг оси катастрофы.

Вскоре я оказался в безвыходном положении, полностью дезориентированный. Очевидно, удача окончательно отвернулась от меня. В какой-то момент я врезался прямо в Уриэль, сбив её с ног. Она покраснела — не просто от гнева, а от настоящего смущения, её дыхание участилось, словно после изнурительного спринта.

Моё лицо уткнулось во что-то невероятно мягкое — возможно, самое нежное во всём мироздании. Казалось, эта текстура была продумана до бесконечности, до абсолюта. Руки, повинуясь инерции и панике, непроизвольно схватились за её бёдра — упругие, безупречной формы, словно воплощённое совершенство.

И тут меня осенило: внутренний запрет Люцифера не сработал. Значит, эта «клятва верности», что он наложил, оказалась… выборочной. Неужели Люцифер предусмотрел лазейку для контактов с серафимами? Какая извращённая логика за этим стоит? Или это просто системный сбой, позволивший хитрецу выстроить такую многослойную защиту?

Теперь я твёрдо решил: в Преисподнюю — ни ногой, пока как следует не укреплю тылы. Срочно нужны доспехи с божественной защитой для… стратегически важных зон! Вдруг его знаменитое «выебу и въебу» было не просто угрозой, а вполне осознанным прогнозом?

В повисшей тишине слышалось лишь наше прерывистое дыхание. Уриэль опомнилась первой. В её изумрудных глазах мелькнула не просто ярость, а нечто более сложное — гремучая смесь гнева, смущения и… полнейшего недоумения?

— Адам… — её голос прозвучал непривычно тихо, но в нём чувствовалась закалённая сталь. — Ты… ты вообще понимаешь, что только что совершил?

Я медленно поднялся, отползая на безопасную дистанцию, и воздел руки в жесте безоговорочной капитуляции.

— Понимаю, что заслужил вечное проклятие в самых глубоких безднах. Но, может, обсудим это за бокалом амброзии? Или ты предпочитаешь сразу перейти к фазе «стирания в квантовую пыль»?

***

Неудержимый хохот вырвался из Михаила, сотрясая его тело, словно шторм.

— Ха-ха-ха! Да чтоб тебя, Адам… Гениально! Тебе прощается всё на десять жизней вперёд! Ну ты даёшь! Покусился на… на саму Уриэль. Ты просто безумец — это эпически, нет легендарно!

Он видел всё: как Адам, его вечный «младший брат» и источник вечных проблем, сначала намекнул Уриэль на её одиночество, а потом попытался сосватать ей какого-то своего давнего потомка. Парадокс ситуации был ослепителен: ведь серафимы, по сути, были творцами Адама. Они создали его из частиц своей сущности, из света и воли, вложили в него искру божественного замысла.

Внезапно смех Михаила оборвался, будто перерезанный лезвием.

Все они — дети Отца. Адам — их общее творение. Их сын. И вот теперь, спустя тысячелетия после потери Евы, которая, по иронии судьбы, была ещё и его духовной дочерью, он так… флиртует с одной из своих прародительниц. Эта мысль пронзила сознание ледяным лучём.

— Не-е-ет… Хватит об этом думать. Иначе точно свихнусь, — пробормотал он, мотаголовой, словно отгоняя навязчивые образы. Ладно, Адам. Удачи тебе. Может, этот нелепый, граничащий со святотатством флирт… и вправду поможет тебе забыть её. Еву. Или хотя бы перестать мучить себя этой верностью, что давно превратилась не в добродетель, а в клетку без решёток.

Он вздохнул — тяжело, по-человечески — и отвернулся от двух фигур, застывших в нелепой и невыносимо неловкой позе посреди выжженной земли. В воздухе висел резкий запах озона после энергетических всплесков — и что-то ещё, едва уловимое, сладковатое и тревожное. Михаил решительно повернулся спиной.

Лучше не видеть.

Гораздо безопаснее не знать.

Пусть разбираются сами.

У него и своих проблем хватает.

***

Я завис в пространстве, будто между раем и землёй, между грузом прошлого и дрожью будущего. Эти пять минут ощущались как вечность, и я готов был пожелать, чтобы они длились бесконечно. Но реальность была иной.

Во-первых, моё тело, тысячелетиями скованное целибатом и извращённой волей Люцифера, вдруг отозвалось живым, необузданным, почти мучительным импульсом. Как бы ни пылала душа образом Евы, плоть хранила свою, древнюю память. И сейчас этот голос заглушал любой призрак.

Во-вторых, страх. Животный, всепоглощающий, парализующий. Я боялся пошевелиться не столько из-за угрозы уничтожения со стороны Уриэль, сколько из-за боязни разрушить этот миг — абсурдный, греховный, тёплый миг. Я всё ещё касался её, и каждый нерв в моих пальцах вибрировал на грани между опасностью и благодатью. Я играл с чертой собственной гибели, и часть меня находила в этом порочное наслаждение.

— Адам, отпусти меня.

Её голос был тихим, но без гнева или привычного снисхождения. В нём звучала лишь чистая, ровная нота — словно луч света, рассекающий тьму.

Я отпрянул, будто обжёгся. Изнутри вспыхнул свет, окутав меня хрупким, но ослепительным коконом.

— Уриэль… это была просто шутка. Неудачная, глупая, но… ты ведь не накажешь меня, правда?

Она медленно поднялась. В её движениях не было ни торопливости, ни неловкости — лишь вечная, неземная грация. Её взгляд коснулся моего сияющего «щита», и уголок губ дрогнул почти неуловимо.

— Нет, Адам. Не стану. Я лишь хотела попросить… не усложняй. Мне пора.

Она произнесла это спокойно. Но в последний миг, прежде чем отвернуться, её взгляд — смесь ярости, любопытства и чего-то ещё, невыразимого, — встретился с моим. Лишь на мгновение.

Затем — белая вспышка, волна тепла. И я остался один в тишине и пепле произошедшего.

Внутри всё кипело. Стыд, конечно, был. Но не тот, что мучил меня веками. Это был стыд человеческий. И облегчение — не потому, что избежал наказания, а потому, что что-то внутри... сломалось. Та самая преграда, проклятый механизм души, не подкинул мне образ Евы. Он просто треснул. И сквозь трещину хлынул настоящий мир — со всеми его несовершенствами, теплом и ужасом.

Я стоял, и свет вокруг медленно угасал, превращаясь в тусклое сияние на коже. Ветер принёс запах грозы и влажной земли. И внезапно я понял, что могу сделать шаг. Не назад, во тьму. Вперёд — к чему-то новому. К чему-то, что может оказаться страшнее любой битвы с демонами. Но это будет по-настоящему.

Впервые за тысячу лет я почувствовал не груз прошлого, а трепет перед будущим. Неизвестным. Пугающим. Живым.

— Чёрт возьми. Даже с такой силой, даже со всеми возможностями в мироздании — я снова застыл на пороге.

Я стоял среди выжженной земли, где последние отблески энергии гасли на коже, как тлеющие угли. Ветер разносил пепел и горький запах сгоревшей реальности. В голове всплывали обрывки прошлого, не этой вечной жизни, а той, первой, человеческой.

Я всегда отступал на полпути. Не доводил начатое до конца, не дожимал. Проблема казалась проще, если уступить. Я был удобен: ставил чужие желания выше своих, сглаживал углы, подстраивался. Это стало привычкой, второй натурой.

Ирония в том, что в итоге я просто умер. На мою могилу никто не пришёл. Потому что я никого не подпустил достаточно близко.

И здесь, в этом мире, я не изменился. Уступил Лилит. Уступил Дереву. Уступил Еву тьме. Лишь рядом с ней я почувствовал себя не тем, кто вечно отступает, а тем, кто может стоять.

— Может, хватит уже уступать?

Вопрос сорвался с губ сам собой, тихий, но отчеканенный сталью.

Ответ пришёл не из разума — из самой глубины, оттуда, где копилась тысячелетняя усталость.

— Да. Хватит. Надоело быть удобным. Теперь я буду делать то, что считаю нужным.

Сомнения не исчезли. Они просто перестали быть преградой. Я увидел путь. А значит, нужно выбрать. Решить. Раз и навсегда.

Что я пытаюсь сделать? Осквернить память жены? Или, как её муж, наконец дать её образу в своей душе вечный покой? Перестать терзать её призрак — и себя самого. Пора вырасти.

Решено.

Я сделал шаг. Он был тяжёлым, словно я нёс на себе бремя тысячелетий бегства. Земля под ногой хрустнула — стеклянная корка, оставшаяся после битвы, треснула, обнажая свежую, чёрную землю. Пора идти к детям. Рассказать им о долгом странствии. О чудесах на пути. О тьме, которая едва не поглотила меня. И о свете, который всё же пробился.

Пора отцу вернуться домой.

Я поднял взгляд к небу. Там, где растворилась Уриэль, ещё мерцал призрачный след. Шар-указатель в моей ладони отозвался тёплой пульсацией, луч упрямо указывал на северо-восток. Уголки губ сами потянулись вверх — не усмешка, а настоящая, лёгкая улыбка, без привычной горечи.

Я пошёл. Не побежал и не полетел. Я шагал уверенно, спокойно, как человек, который наконец-то нашёл свой путь.

***

Мой путь лежал вперёд. Каждый шаг отдавался гулом в костях — странным сочетанием усталости и лёгкости, будто я сбрасывал груз столетий с каждым движением. Внутри царила непривычная тишина — не пустота, а глубокая, заслуженная безмятежность. Мир вокруг жил своей жизнью: воздух нес запахи прошедшего дождя и далёких гроз, а на небе, словно шрамы на холсте бытия, изредка вспыхивали отблески чужой энергии.

Разумеется, это спокойствие было обманчивым. Лес кишел порождениями тьмы.

На меня налетела стая — не демоны, а обычные мутанты, исковерканные отголоски прежней жизни. Их тела были кошмаром для биологии: кости пробивались сквозь разлагающуюся плоть, конечности двигались с отталкивающей, прерывистой неестественностью. Вместо рычания они издавали хрипы, будто гортань забила жижа распада.

Раньше я бы заколебался. Проявил бы сострадание. Попытался бы разглядеть в них следы былого.

Теперь же я просто высвободил свет.

Он вспыхнул во мне не яростью, а холодной, беспристрастной силой. Я сжал пространство вокруг, отбросив сопротивление воздуха и притяжения, и оказался в центре стаи быстрее, чем они успели моргнуть мутными глазами.

А затем — просто выпустил его.

Волна чистого сияния, тихая и неумолимая, разлилась вокруг. Мутанты не загорелись и не обратились в пепел. Они рассеялись. От них осталась лишь тонкая серая пыль, нежно осевшая на траве. Воцарилась тишина, нарушаемая лишь лёгким звоном в ушах — эхом угасшего света.

Я не обернулся. Просто продолжил путь.

Дни и ночи слились в одно непрерывное движение к горизонту. Когда я наконец увидел город, он возник не как постепенно растущее пятно на краю земли, а внезапно, словно сон, ставший явью.

Он не был похож ни на что из знакомого мне. Люди здесь процветали. Башни из живого камня устремлялись в небо, пронизанные пульсирующими жилами энергии. Дома напоминали гигантские кристаллы или раскрывшиеся цветы, их стены мягко светились изнутри. Воздух был наполнен жизнью: пахло озоном, раскалённым металлом, свежей выпечкой и влажной землёй.

Меня остановили у ворот.

— Стой. Брат, ты явно не отсюда. Не могу пропустить просто так — знаешь, твари нынче и людской облик принимать могут. Покажи свой свет.

Стражник в гладком серебристом доспехе стоял непоколебимо. Голос из-под шлема звучал устало, но твёрдо.

Я усмехнулся.

— Не узнаёшь? Да, давно не бывал. Но, думаю, сохранился неплохо. Вряд ли меня внуком назовёшь.

Я выпустил свет. Не вспышку, не удар — а мягкую, тёплую волну, которая обняла всё вокруг, словно первый рассвет творения. Он не ослеплял — он ощущался. Казалось, им можно дышать.

Стражник окаменел. Даже сквозь забрало было видно, как изменилась его осанка: спина выпрямилась, пальцы разжали древко копья.

— Как… ваше имя? — голос его дрогнул.

— Меня зовут Адам. Но для тебя — просто дед, вернувшийся из долгого похода.

— Адам?.. Первопредок? Значит… отец не врал, когда рассказывал…

Доспех перестал быть скорлупой. Он откинул забрало, и под ним открылось юное, веснушчатое лицо с широко распахнутыми глазами.

— Илай, — выдохнул он. — Меня зовут Илай. Если вы не против… я бы хотел, чтобы вы зашли в наш дом. Моя смена скоро закончится. Я всё расскажу. Обо всём, что произошло, пока вас не было.

Я положил руку ему на плечо. Доспех был холодным, но под ним билось живое, взволнованное сердце.

— Буду рад, внук. Только, пожалуйста, без этого «первопредка». Звучит, будто я экспонат в музее. Я просто Адам.

Он засмеялся — с облегчением, радостью и легким недоумением. Его взгляд светился восторгом, а в глазах читались тысячи вопросов, которые он пока не мог задать.

Мы вошли в город. Шум жизни обрушился на меня: возгласы торговцев, смех детей, бегающих по светящимся мостам, где-то вдалеке — песня, не ритуальная, а живая, о любви или утрате. Архитектура говорила о дерзости, о стремлении к красоте, о попытке не просто выжить, но и творить. Я смотрел на этот новый мир — чужой, незнакомый, полный чудес, которых я не понимал.

Это была мечта, воплощённая в свете и камне. Воздух наполнялся едва уловимой магией, вибрировал энергией множества жизней. Я шёл по улицам, которые когда-то знали лишь тлен и отчаяние. Теперь же я видел расцвет цивилизации, выросшей из тех самых семян, что мы с Евой когда-то посадили в далёкой, безрадостной тишине.

Люди. Их было столько, что казалось, будто звёзд на ночном небе. Они окружали меня: высокие и низкие, с кожей от светлой слоновой кости до глубокого тёмного бархата. В их глазах отражались целые судьбы. Одежда их оживала: ткани искрились, как крылья бабочек, узоры перетекали вместе с движениями, краски менялись от радости до задумчивости. Одни светились мягким личным светом, другие оставляли за собой мимолётный шлейф искр, а третьи шагали так, словно сама земля несла их навстречу новому дню.

И книги. Почти у каждого был парящий фолиант — верный спутник. Они парили в воздухе, как птицы, страницы перелистывались сами собой. Иногда книга устремлялась вперёд, словно указывая путь. Это зрелище пробудило в памяти далёкое эхо, обрывок знания, но смысл ускользал.

Повсюду сверкали артефакты — жезлы, посохи, кристаллы в оправе из света. От них исходила сила, но не грубая, а отточенная, как музыкальный инструмент. И големы.

Я сосредоточился на их сути, а не на форме. И поразился.

Голем был воплощением идей, сотканных из сгущённого света. Магия пронизывала его удивительные механизмы: шестерни, рожденные замыслом, пружины, созданные волей, цепи причин и звенья следствий. Они двигались в полной гармонии, автономные и точные, словно часовой механизм мироздания. Мои потомки постигли чудеса, которые превзошли моё воображение.

— Парень, как тебя величают?

Я обернулся к своему проводнику.

Он замер, выпрямился — и склонился передо мной не как стражник перед легендой, а как внук перед дедом. Искренне, с теплотой во взгляде.

— Разрешите представиться, как полагается, дедушка. Адамив Каинит Илай Масфулов.

Я моргнул.

— А теперь поясни, где тут имя, а где — родословная? Я, честно говоря, немного отстал от времени.

Он улыбнулся — и в этом смехе не было и тени превосходства, только радость.

— Видишь ли, дед. «Адамив» — значит, твоя кровь во мне. Потомок Адама. «Каинит» — я из рода Каина, первенца твоего. «Илай» — имя, данное мне родителями при рождении. А «Масфулов» — имя моего отца. Это… память. Знак того, что он всегда со мной — и здесь, и там, за гранью, где он ждёт, когда мы встретимся вновь.

Я затих, обдумывая услышанное. Это было не просто имя. Это была связь, нить, протянутая сквозь поколения.

— То есть… фамилия теперь — это как напоминание о том, кто тебя держит в этом мире и ждёт в следующем?

— Именно так, дед. Мы не забываем корни. Ни первые, ни последние.

Я снова положил руку ему на плечо. Доспех был холодным, но под ним чувствовался пульс — живой, настоящий.

— Красиво придумали. А я-то думал, что вы просто добавили кучу имён для понтов. Ладно, Илай… или всё-таки Адамив Каинит? Веди меня домой. Хочу увидеть, что ещё мои дети и внуки натворили за моё отсутствие.

Он озарился улыбкой — широкой, юношеской.

— Зови меня просто Илай, дед. Проще. Пойдём — дом недалеко. Там тебя ждут. И знаешь… мама всегда говорила, что ты вернёшься. Она будет очень рада…

Мы медленно брели по улицам, залитым светом. Сверху доносился шорох страниц, а големы скользили мимо, не издавая ни звука. Город жил своей жизнью: шумный, сверкающий, наполненный магией. Но внезапно разговор с Илаем переключился на тему, которую обычно предпочитали не обсуждать.

— Прости, если неуместно, можешь не отвечать… Что случилось с твоим отцом? Неужели смертность ускорилась?

Я задал вопрос тихо. Меня всегда занимали процессы старения. По моим прежним расчётам, продолжительность жизни должна была сокращаться с каждым поколением — максимум до ста лет. Я ожидал вернуться к людям не раньше, чем через пятьсот лет, когда старость и забвение изменят их до неузнаваемости.

Илай замер на мгновение, взглянул на меня — в его глазах промелькнула тень, но это была скорее спокойная грусть, нежели боль.

— Нет, что вы, дед. Люди, если бы не чудовища, были бы практически бессмертны. Каину и Даниилу, вашим сыновьям, на вид столько же лет, сколько было, когда их дети повзрослели. Отца моего… растерзал мутант. Отвратительный, с ядовитыми клыками. Тварь погибла, но и отец был смертельно ранен. Теперь он в Раю. Готовит нам место.

Я кивнул, осознавая, как устроен мир здесь. Забыл, что смерть здесь — не конец. Достойная гибель открывает путь ко второй жизни. Безграничной во времени. Лишь демон может отнять жизнь у ангела. Потому и нужно искоренять любую угрозу. Чтобы мои потомки жили без страха, в счастье, вечно.

— Он ушёл достойно. Как и все, кто попал в Рай. И когда наступит мой час, я с радостью присоединюсь к ангелам в небесах.

Илай улыбнулся — мягко, без горечи.

— Вы слышали о первом человеке, вознесшемся в Рай?

Я спросил это, вспоминая улыбку щербатого мальчишки. Ишим. Как ему там одному? Как чувствуют себя в Раю те, кто покинул этот мир так рано — не в уюте, в окружении родных, а от зубов мутантов, в муках и борьбе?

— Вы о великом творце Рая — Ишиме, первом из вознесшихся? Конечно, слышал. Имена всех, кто прошёл путь, запечатлены на Великой Белой Стене.

— Неужели у моих потомков та же тяга к пафосу? — усмехнулся я. — Можешь не отвечать, вопрос риторический. Расскажи лучше о самой Стене.

Илай рассмеялся тихо, по-доброму.

Дедушка, Белая Стена — это творение Каина, Первого Магистра Чудотворства, и она символизирует грань самого Рая. Это грандиозная конструкция из бесконечного чистого света, который никогда не угасает. На ней высечены имена тех, кто прошёл испытания и вознёсся в Рай. Эти имена рассказывают целые истории жизней, включая имена родственников, которые уже достигли Рая. Всё это взаимосвязано. Говорят, если долго смотреть на своё будущее имя, можно услышать голос ушедшего, который даёт советы и поддерживает. Мама водила меня к Стене, когда я был маленьким, и показывала имя моего отца. Она говорила: «Он ждёт тебя и гордится тобой».

Я молчал, впитывая услышанное. Город шумел вокруг, но для меня его звуки словно растворились в тишине.

По мере нашего продвижения по улице внимание окружающих становилось всё более ощутимым. Сначала — мимолётные взгляды, затем — пристальные и задумчивые. Прохожие замедляли шаг, парящие книги замирали в воздухе, големы синхронно поворачивали головы, будто ощущая нечто из ряда вон выходящее.

На моих плечах лежал плащ, сшитый из бурой шкуры медведя-мутанта, павшего от моей руки по пути сюда. Этот зверь возомнил меня отличным кандидатом на ужин — его брюхо уже предвкушало плотный паёк. Когда он попытался отхватить кусок моей ноги, я решил, что его шкура принесёт больше пользы. Что и было сделано: шкуру содрал, выделал, сшил. Теперь она скрывала моё тело — пусть я и обладал неземной красотой (как-никак, клон Бога, во внешности сомневаться не приходилось), но разгуливать по городу с голым задом не прельщало.

— А когда место исчерпается? Придётся возводить новую?

Он улыбнулся — спокойно и уверенно.

— Нет. Каин предусмотрел достаточно места для каждого имени, для каждой истории. Белая Стена — это летопись нашего прошлого. Она позволит нашим потомкам узнать, как мы жили на этой земле. Чтобы их дети могли прикоснуться к нашим жизням, читая о нас.

В его глазах горел огонь надежды и веры в светлое будущее. Хотел бы и я смотреть так же. Но, как говорил один мудрец в моей прошлой, почти забытой жизни: «Во многой мудрости много печали». Заглядывая вперёд, я видел не только покой и вечность. Я видел грядущие войны. Видел, как гибнут такие, как он — юные, светлые, ещё не познавшие зла. И каждый раз эта картина разжигала во мне пламя ненависти к виновнику всего. К Люциферу. Ко тьме. К себе — за то, что не остановил это раньше.

— Думаю, так и будет, — мягко ответил я. — И когда-нибудь в Раю мы, Илай, вспомним этот разговор.

Ложь сорвалась с губ — сладкая, эгоистичная. Я не мог сказать ему правду: о битвах, о страданиях, о том, как мир может рухнуть в один миг. Хотел сохранить его взгляд — чистый, открытый, верящий. Пусть это будет желанием безумца, который причинит боль в будущем. Лучше так, чем он начнёт думать, как я: о каждой угрозе, о каждой трещине в мироздании.

Иногда ложь необходима. Пусть правда откроется позже и причинит боль. Но пока — пусть он останется в неведении.

Илай кивнул, ничего не подозревая.

— Тогда пойдём скорее, дед. Мама, наверное, волнуется. Она всегда говорила: «Когда дед возвращается, об этом узнает весь город за минуту». Кажется, она права.

Я оглянулся. Вокруг нас собралась толпа — люди перешёптывались, книги замерли, кто-то опустился на колено. Во взглядах не было подозрения, лишь благоговение. Словно они видели не просто старика в медвежьей шкуре, а живое воплощение легенды.

Я улыбнулся — устало, но искренне.

Мы продолжали путь, когда из гущи народа внезапно вышла девушка.

— Добрый день. Прошу прощения за беспокойство. Я — Адамив Каинит Минила Лира. Осмелюсь узнать ваше имя, уважаемый незнакомец?

Она остановилась передо мной — ростом едва доставая бы мне до носа, подойди ближе. Розовые волосы, ресницы, брови и глаза — словно кто-то пролил на неё отблески заката, решив, что это идеальный оттенок для человека. Лицо с мягкими, но чёткими чертами, губы нежного розового цвета. Фигура — безупречная, как и у всех моих потомков (наша семья, так сказать, не признаёт браков с недостатками). На руках — чёрные перчатки до середины предплечий, лёгкое чёрное платье, на плечах — такая же тёмная мантия. Она напоминала зрелую, серьёзную волшебницу, хотя взгляд выдавал сонливость, смешанную с узнаванием и лёгким недоумением.

Я не сдержался. Протянул руку и погладил её по голове — нежно, по-семейному, как делал это в былые времена.

— Что ж, меня зовут Адам. И я помню те дни, когда ты, прячась, держалась за мамину юбку, пока мы с твоими братьями и сёстрами изображали злого медведя. Ах да, я помню, как ты всегда боялась щекотки.

Сначала она замерла в замешательстве. Потом её глаза начали медленно раскрываться всё шире и шире.

— Ох… Дедушка? Дедушка! Дедушка!

Она бросилась ко мне и обняла так крепко, словно боялась, что я снова растворюсь в воздухе.

— Как же давно я вас не видела! Ура! Отец будет так рад! Какая удача, что я приехала в Орион именно сегодня!

Я засмеялся, похлопывая её по спине.

— Хорошо, хорошо, проказница. Со мной здесь ещё один внук. Я обещал Диме побывать у него и переночевать в его доме. Илай, ты знаком с Мини?

Илай покачал головой, всё ещё ошеломлённый её порывом.

— Нет, дедушка. Но я буду рад познакомиться с ещё одной сестрой из другого города.

— Вот и отличный повод, — подмигнул я. — Мини, пойдёшь с нами?

Она кивнула, не отпуская меня.

— Конечно! Я дедушку никуда не отпущу!

И в этот момент люди вокруг словно сошли с ума.

Сначала шёпот. Потом восклицания. А затем — волна всеобщего интереса. Каждый, кто был поблизости, устремился к нам. Толпа окружила плотным кольцом — дети, взрослые, старики, люди всех возрастов. Книги над головами замерли, големы остановились. Люди улыбались, смеялись, наперебой задавали вопросы:

— Это правда Адам?

— Дедушка вернулся!

— Расскажите, где вы были!

— Вы видели Рай?

Они смотрели на меня, как на Деда Мороза во плоти — с восхищением, теплотой, детской радостью. Кто-то тянулся, чтобы коснуться моего плаща, кто-то просто стоял и сиял.

В голове всплывали обрывки памяти — из той, далёкой жизни, что была до этой. Порой я почти полностью забывал о своём прошлом. Но теперь, глядя на этот разрастающийся хаос из внуков и правнуков, я понял: пора закругляться, пока не начался настоящий беспорядок.

— Прошу соблюдать тишину, — произнёс я негромко.

Мои слова возымели мгновенный эффект: гомон толпы стих, словно по мановению руки. Не было ни выкриков, ни шёпота. Честно говоря, я даже удивился — допускал, что придётся прибегнуть к свету, чтобы усмирить их пыл.

— Дети мои, я рад видеть вас всех и слышать ваши радостные голоса. Но, прошу вас, давайте вести себя немного сдержаннее. Сегодня я обещал провести время с вашими старшими братом и сестрой, а завтра… завтра у меня будет возможность пообщаться с каждым из вас лично. Отвечу на все вопросы, познакомлюсь с теми, кого ещё не знаю.

Люди услышали и приняли мои слова. С улыбками и кивками, без обид, они стали расходиться. Никто не протестовал, не толкался, не требовал продолжения. Просто разошлись по своим делам, а некоторые ещё долго провожали меня взглядом, полным тепла.

Я смотрел им вслед и думал, что передо мной — истинный золотой век человечества. Эти люди, свободные от тьмы, несопоставимы с теми, кто в ней погряз. Конфликты случаются и здесь, но их разрешают словами, а не ударом в спину. У них те же слабости, что и у людей из моей прошлой жизни: гордыня, зависть, уязвимость. Но они ежедневно борются с ними, шаг за шагом двигаясь вперёд, ведомые внутренним светом. Это не просто существование в череде падений, пороков и комплексов, прикрытых высокомерием. Это люди, которые стремятся к большему.

Мы продолжили путь втроём: я, Илай и Минила.

— Дедушка, а чем ты занимался в своём путешествии?

Минила смотрела на меня снизу вверх, её глаза сияли от предвкушения. Ей хотелось услышать захватывающую историю о битвах с древними врагами, великих открытиях и чудесах.

Я мысленно пробежался по событиям последних веков, и мне стало стыдно.

Как я мог рассказать ей правду? О том, как тихо, а порой и не очень, сходил с ума? Как погрязал в пучине безумия? Или о том, как, вселившись в чужое тело, отправился в Ад, устроил там геноцид демонов, переоценил силы и оказался погребённым под кучей мусора и камней? А потом снова сходил с ума, наивно полагая, что возвращаюсь к нормальной жизни? А после — снова кровь, кишки, мясо и «погружение в богатый внутренний мир демона»?

Теперь, оглядываясь назад, я понимал: я потратил уйму времени на откровенное помешательство. Даже те укуренные азиаты, что в позе лотоса ждут просветления, на моём фоне казались безобидными наркоманами. Я же целых пятьсот лет занимался бессмысленным фармом демонов. В какой-то момент я даже перестал поглощать тьму — просто уничтожал этих тварей, будто механизм, без цели и мысли.

Я был словно Адам из «Отеля Хазбин», только без рок-н-ролльной славы и с вынужденным воздержанием. С такими темпами я вполне мог закончить, получив удар в затылок от какой-нибудь незадачливой уборщицы.

Я улыбнулся — нескладно, но искренне.

— Я смотрел и изучал красоту этого мира. По возможности истреблял демонов и мутантов тьмы — чтобы сохранить жизнь и целостность всего, что здесь есть.

Вдруг мне словно привиделись их ухмыляющиеся лица — Баала и Абаддона. Стоят в сумраке Преисподней и смотрят на меня с презрением, будто я обязан им подчиняться. Я мысленно показал им средний палец, послал нахуй и пообещал: «Грохну обоих в муках, когда доберусь». Они даже не моргнули. Ну и хуй с ними.

Минила легонько дёрнула меня за край плаща.

— Дедушка, расскажи, пожалуйста, о мире за пределами городов? Какой он?

Я улыбнулся — по-настоящему, без тени грусти.

— Мир за границами ваших поселений… Он огромен и безумно красив. Там есть животные и растения, которых вы даже представить не можете. Я видел дерево, чьи плоды наполнены алыми ягодами, сочными, как кровь, но сладкими, как божественный нектар. Думаю, назову его… Гранат. В словах есть сила, «грани» — это возможности.

Минила нахмурилась, в глазах мелькнула обида.

— Дедушка, а нельзя придумать что-нибудь другое?

Она смотрела на меня так, будто я вот-вот разрушу все её мечты.

— А что не так с Гранатом? Звучит оригинально, да и смысл в названии есть.

— Ладно, если ты так решил… Мама с папой и дядя говорили, что тоже не могли тебя переубедить. Рассказывали, как ты хотел накормить их мёдом. Папа говорил: «Нужно надеть защитные костюмы, иначе пчёлы нас загрызут». А ты ответил: «Мёд — дар природы, он не кусается». В итоге все нарядились, а ты стоял без защиты и смеялся, пока пчёлы вились вокруг.

***

В голове всплыло старое воспоминание — яркое, как вчера. Один из тех дней, когда я ещё был просто отцом и дедом, а не странствующим полубогом с кучей демонов на совести.

— Отец, ну не сработает это!

Каин изо всех сил старался отговорить меня от глупой затеи. Он стоял, скрестив руки, и смотрел на меня так, будто я собрался прыгнуть в вулкан за медвежьей шкурой.

— Не, сын, точно сработает. Мне ещё в Эдеме один медведь рассказывал, как он так ульев пять подряд обнёс.

Я был непреклонен, как скала. Уже накачивал воздухом огромные световые шары — свои «воздушные шары», как я их называл. Вокруг собрались дети — мои внуки, правнуки, все, кто успел прибежать на шум.

— Папа, да пошутил тот медведь! — вмешалась одна из дочерей. — Если изваляться в чёрной копоти и полететь на твоих… шарах, то ты просто упадёшь! И с высоты… ну, ты понял.

Я только ухмыльнулся.

— Доверьтесь опыту. Медведи — они честные ребята. Когда дело до мёда доходит.

И вот я — весь в саже из старого костра, в медвежьей шкуре (той самой, что потом стала моим плащом), с привязанными к рукам и ногам световыми шарами. Дети уже хихикали, Каин закатывал глаза, а я оттолкнулся от земли.

Полёт длился ровно три секунды.

Шары лопнули с громким «поп!», я рухнул в кучу сена, которую предусмотрительно подложили дети (спасибо Каину за страховку). Встал весь в соломе, саже и позе великого Пуха — лапы растопырены, морда в мёде (который я всё-таки добыл из ближайшего улья до падения).

Дети взорвались хохотом. Кто-то даже упал на траву, держась за живот.

— Папа повторил подвиг великого Пуха! — крикнул один из мальчишек.

Каин подошёл, протянул руку и помог встать.

— Я же говорил. Следующий раз слушай сына.

Я отряхнулся, подмигнул ему.

— Зато мёд сладкий. И дети счастливы. А это главное.

Воспоминание угасло, как мягкий свет. Я улыбнулся — сейчас, спустя века, стоя между Минилой и Димой.

***

Я расхохотался.

— Ха, точно! А потом они рассказывали, что я сидел весь в мёде и орал: «Они меня любят!». Потому что пчёлы меня никогда не жалили. Никогда. Я всегда был таким… как-то связан с природой.

Минила смутилась.

— А я думала, ты волшебник. А теперь понимаю: ты просто дедушка. Самый лучший!

Илай тихонько хмыкнул.

— А я помню истории о том, как ты учил их делать световые мечи из чистого света. Говорил: «Если придёт демон — бейте не кулаками, а волей. И да пребудет с вами сила». Мы думали, это твои шутки. А теперь это преподают в школах.

Я на мгновение замер. Внутри что-то шевельнулось — гордость, перемешанная с иронией.

— Значит, мои уроки не прошли даром.

Мы шли дальше. Город вокруг словно светился мягче, приветствуя вернувшегося. Минила всё ещё держала меня за руку, Илай шагал рядом, словно телохранитель.

— Дедушка, — тихо спросила она, — ты ещё захочешь нас покинуть? Надолго?

Я сжал её ладошку.

— Надолго, вредина. Но обещаю: не раньше, чем убежусь, что с вами всё в порядке. А потом… посмотрим.

Впереди показался дом — большой, уютный, с живыми потоками магии на стенах. Дверь была открыта, оттуда доносились голоса, смех, запах еды.

Семья ждала.

Глава 10: Слишком хорошее, чтобы длиться вечно

Во время прогулки я то и дело ловил себя на том, что улыбаюсь уголками губ, глядя на Минилу и Илая. Их голоса, звонкие и перебивающие друг друга, будили во мне давно забытое чувство — ощущение огромной, шумной семьи, которое я когда-то потерял.

Минила то и дело дёргала меня за рукав, подпрыгивая на месте от нетерпения.

— Дедушка! Дедушка! — глаза её горели любопытством. — Расскажи, что нового ты придумал со светом? Ну правда-правда, что-то крутое же нашёл за столько лет? А каких мутантов ты встречал самых страшных? А какое самое странное растение видел? И животное? Из тех, что не мутанты! А плоды новые пробовал много? Они вкусные были? А были существа, которые светятся очень сильно, как солнце?

Она выпаливала вопросы почти без пауз, будто боялась, что я сейчас исчезну и не успею ответить.

Я невольно рассмеялся — тихо, почти про себя. Сколько раз я слышал похожий шквал «почему» и «а что если» от своих первых внуков? Сотни маленьких голосов, сотни маленьких ручек, тянущихся ко мне. Ностальгия кольнула где-то глубоко под рёбрами — сладко и больно одновременно.

Пока я собирался с мыслями, в разговор влез Илая. Он шёл чуть позади, стараясь выглядеть серьёзнее старшей сестры, но глаза выдавали — ему тоже не терпелось.

— Дедушка Адам, — начал он чуть тише, но с той же жадностью к знаниям, — а какие новые способности ты приобрёл за время странствий? И… чему ты хочешь научить нас?

Я остановился. Посмотрел на них обоих — на эти ясные, ждущие глаза. На миг мне показалось, что передо мной не Минила и Илая, а целая толпа моих потомков — тех самых, что когда-то бегали за мной по полянам, требуя показать «ещё раз молнию» или «сделать радугу из света».

— Не так быстро, — я поднял ладони, останавливая их. Голос вышел мягче, чем я планировал. — Давайте по порядку.

Я присел на корточки, чтобы быть с ними на одном уровне.

— Мутанты… — я поморщился, вспоминая, — они всё такие же безобразные, как и всегда. Самые странные, каких я встретил недавно — это те, у которых мясо буквально вросло в кости и кожу. Будто кто-то сшил их кое-как и забыл разгладить швы. Выглядит… мягко говоря, не очень.

Минила сморщила носик.

— Фу-у-у…

— А нового я особо не придумал, — продолжил я, пожав плечами. — Просто отточил то, что и так знал. Стал быстрее, точнее, зрее, когда надо. Но сильно многому у меня вы не научитесь. Скорее я теперь у вас учиться буду.

Дима нахмурился, явно не ожидал такого поворота.

— А какое самое необычное животное, которое не мутант?

Я улыбнулся воспоминанию.

— Олень. Представьте — обычный лесной олень, только вместо рогов у него растут настоящие ветви дерева. Живые, покрытые молодой корой, с маленькими листочками. Стоит, смотрит на тебя спокойно… и шевелит ветвями, как будто дышит лесом.

Минила ахнула, прижав ладошки к щекам.

— Это же так красиво…

— Плоды пробовал много, — продолжил я. — Некоторые вкусные до дрожи, другие… лучше сразу выплюнуть. Правило простое: если не видел раньше — не ешь. А насчёт света… да, были существа, которые сияли так сильно, что рядом с ними больно смотреть. Но это уже другая история.

Я выпрямился, перевёл взгляд на Минилу.

— А теперь ваша очередь. Ты сказала, что приобрёл какую-то способность. И что у вас у всех есть… — я сделал паузу, подбирая слово, — «необычная способность, сформированная сутью ядра души». Это что вообще такое?

Минила выпрямилась, гордо вскинув подбородок.

— Да, дедушка! У каждого человека есть своя особенная способность. Она рождается из самой сути его души. Моя, например, позволяет мне использовать сразу четыре герба аспекта одновременно.

Я моргнул.

— …Можно поподробнее, что такое «герб аспекта»?

Она на секунду задумалась, подбирая слова, чтобы объяснить «дедушке из прошлого».

— Ну… Аспект — это как очень большая, сильная концепция. Она состоит из множества обычных концепций, но сама по себе намного мощнее. А чтобы её использовать, нужен герб. Герб — это как печать, знак на душе. Он фиксирует Аспект, привязывает его к тебе. Без герба Аспект просто… существует где-то рядом, а пользоваться им нельзя. Или очень сложно.

Я замер.

Внутри всё перевернулось.

Ебать колотить.

Как вообще демоны собираются воевать против такого человечества?

Мои потомки, мои дети через поколения, сейчас могут использовать концепции уровня, который в моём старом мире был доступен разве что самым сильным мифическим тварям. Четыре герба аспекта одновременно… Да это же…

Я мысленно сравнил их с теми, кого знал раньше. Корейцы с их «системой» — уровни, очки, навыки, бесконечный рост через убийства… По сравнению с тем, что я сейчас услышал, это выглядело почти примитивно. Слабенько. Как трава на болоте против векового леса.

А демоны… демоны, которые плодятся на страданиях, на трупах, на отчаянии… Они реально думают, что смогут противостоять людям, которые на уровне души штампуют печати на аспекты реальности?

Я сглотнул. Сдержал желание схватить Минилу за плечи и потрясти с криком: «Девочка моя, ты вообще понимаешь, насколько вы сейчас чудовищно сильны?!»

Вместо этого я просто кивнул. Очень спокойно. Очень ровно.

— Очень интересно, — произнёс я, глядя ей прямо в глаза. — Думаю, мне будет полезно, если ты меня научишь.

Голос вышел ровным, почти будничным.

Внутри же я ликовал и одновременно холодел от осознания масштаба.

Если я начну прыгать на месте и визжать, как девчонка, которой пообещали новую игрушку, — моментально потеряю весь авторитет «мудрого старого деда». Придётся притворяться невозмутимым. Хотя… кто-то когда-то сказал: если очень долго притворяться кем-то — в один момент это уже перестаёт быть притворством.

Минила улыбнулась — широко, гордо.

— Конечно, дедушка! Я тебя научу! Только… это займёт время. Там много теории, и нужно чувствовать свою душу очень глубоко.

Я положил руку ей на макушку и легонько взъерошил волосы.

— У нас есть время, маленькая. У нас теперь очень много времени.

Илая, который всё это время молча слушал, вдруг шагнул ближе.

— А меня тоже научишь, дедушка?

Я посмотрел на него. На эти серьёзные, жадные до знаний глаза.

— Тебя — в первую очередь, — пообещал я.

И в этот момент я понял одну очень простую вещь:

Я больше не одинок.

И, чёрт возьми, я сделаю всё, чтобы мои внуки никогда не узнали, что такое одиночество.

***

Наконец мы дошли до дома Илая.

Я машинально ожидал увидеть что-то привычное: тяжёлую деревянную дверь с коваными петлями или хотя бы грубый каменный портал, как в старых библейских деревнях. Вместо этого перед нами бесшумно разъехалась в стороны металлическая панель — гладкая, серебристая, без единой ручки. Просто приложил ладонь — и готово.

Я замер на пороге.

Почему я вдруг почувствовал себя единственной обезьяной среди цивилизованных людей?

Может, правда одичал за эти века в диком мире по библейским лекалам. Может, слишком долго рубил дерево голыми руками, ел сырое мясо мутантов и спал под открытым небом. А тут — автоматическая дверь. Как будто я из каменного века, а все вокруг уже летают на антигравитационных платформах и пьют кофе из молекулярных синтезаторов.

Мы зашли внутрь.

И вот тут я окончательно ощутил себя пещерным человеком, которого случайно занесло в научно-фантастический фильм.

Футуристичная мебель плавными линиями перетекала из одной формы в другую, будто живая. То ли шкафы, то ли консоли управления, то ли произведения искусства — не разберёшь. Стены из белого однородного материала, по которым бежали тонкие синие линии рун, мягко пульсирующие в такт дыханию дома. Температура — идеальная, ни жарко, ни холодно. Воздух пах свежестью после дождя и чем-то сладковатым, как будто кто-то только что напёк булочек с корицей.

И тут из глубины коридора выбежала девочка.

С первого взгляда было понятно — дочка Илая. Те же веснушки, рассыпанные по носу и щекам, как у отца. Те же каштановые волосы, только у неё они были собраны в два смешных хвостика. А глаза — ярко-зелёные, огромные, точно как у мамы, которую я ещё не видел.

Одним словом — булочка с корицей.

Чёрт… а что это вообще значит — «булочка с корицей»?

Воспоминание мелькнуло и тут же ускользнуло, оставив после себя пустоту и лёгкую панику.

Блять. Неужели деменция? Я же богоподобный, мать вашу. Пять веков — и уже забываю, что такое булочка с корицей? Скоро забуду, как меня звали до того, как стал Адамом. Скоро останусь просто оболочкой с мечом и злостью на Люцифера. Надо будет потом серьёзно об этом подумать. Когда-нибудь. Когда не буду улыбаться как идиот.

Девочка с разбегу прыгнула на руки к отцу.

— Папочка! Ты вернулся пораньше! Урааа! — заверещала она, обхватывая его шею. — Мамочка! Мамочка! Папа вернулся пораньше!

Она принялась тереться щёчкой о щеку Илая, излучая такой концентрат милоты, что у меня внутри всё растаяло. Хотелось просто сесть на пол и умиляться, как щенок.

Минила стояла рядом и тихо улыбалась, глядя на меня. Наверняка вспоминала, как я точно так же расплывался в луже умиления, когда её маленькие ручки тянулись ко мне с криками «дедушка, покажи радугу!» или «ещё раз молнию, ну пожалуйста!».

Интересно, как бы сейчас обосрались демоны, увидев меня таким. «О, великий Адам, истребитель мутантов, гроза тьмы… а теперь сидит и тает от вида ребёнка». Да они бы просто сдохли от когнитивного диссонанса. Всё всегда из-за демонов. Всё всегда из-за змея-пидораса. Даже деменция — наверняка из-за буквы «д» в слове. Совпадение? Не думаю.

Илай опустил дочку на пол и мягко повернул её к нам.

— Привет, моя дорогая. Смотри, кого я привёл.

Девочка повернулась ко мне. Глаза — два зелёных озера любопытства.

— Здравствуйте! Меня зовут Нита! — Она помахала ручкой, улыбаясь так широко, что стали видны все молочные зубки.

Тройной крит уроном милотой. Я мёртв.

— Привет, — Минила помахала в ответ, улыбаясь ещё теплее.

— Привет, милая, — я улыбнулся в ответ. Наверное, выглядел как полный дурак, но мне было плевать.

Илай присел на корточки рядом с дочкой.

— Нита, нашу гостью зовут Минила. А этот мужчина… — он сделал драматическую паузу, — это тот самый человек, от которого пошли Каин и Даниил. Самый первый. Дедушка Адам.

У Ниты глаза загорелись рыжим светом — чистой, детской, неконтролируемой радостью. Она буквально засветилась изнутри, как маленькая лампочка.

А потом — рывок.

Она влетела в меня, обхватила за шею и повисла, как обезьянка.

— Деда! Деда! А покажи свою силу света! Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!

Я невольно рассмеялся, придерживая её за спинку.

— Хорошо, внучка, покажу. Только давай сначала познакомимся с твоей мамой, ладно? А потом устроим настоящее мега-шоу. Может, даже с фейерверком из чистого света.

В этот момент в комнату вошла женщина.

Высокая. Фигуристая. Плотная — в самом лучшем смысле этого слова. Большие зелёные глаза, такие же, как у дочери. Толстая коса тёмно-каштановых волос, перекинутая через плечо, и лёгкий платок на голове. От неё веяло мягкостью, теплом и каким-то уютным радушием, от которого сразу хотелось сесть за стол и есть её стряпню до утра.

Милфа, — подсказал мозг из далёкого прошлого.

А что это значит? — тут же спросил я сам себя.

Воспоминание опять промолчало.

Я перевёл взгляд на Илая и мысленно показал ему большой палец вверх. Мол, молодец, парень, вкус отменный. На что он только смущённо хмыкнул и почесал затылок.

— Дедушка Адам, это моя жена — Линити, — сказал он, слегка краснея. — Хе-хе…

Линити замерла на пороге, широко распахнув глаза.

— Дорогой… неужели это правда тот самый?.. — Она быстро опомнилась, поклонилась и заговорила быстро, но очень тепло: — Ой, простите! Здравствуйте, первопредок Адам! Что же вы стоите на пороге? Проходите, пожалуйста! Для нас огромная честь принимать вас в нашем доме!

Она была явно ошеломлена, смущена и обрадована одновременно. Щёки порозовели, руки слегка дрожали.

Я улыбнулся шире.

Вот оно. Вот пример того, чего меня лишил этот змей-поганый. Нормальная семья. Нормальная жизнь. Тёплый дом, дети, жена, которая краснеет от одного моего вида.

Внутри кольнуло что-то горькое, но я быстро задавил это чувство.

Похуй. Теперь у меня есть шанс всё вернуть. Держись, Уриэль. Я сделаю тебя счастливой, чего бы мне это ни стоило.

***

А где-то очень далеко, в разорванном кровавом месиве поля боя, Уриэль внезапно почувствовала, как щёки вспыхнули жаром. Необъяснимое смущение и стыд прокатились по всему телу, будто кто-то мысленно обнял её за талию и шепнул на ухо что-то очень личное.

Она стояла по уши в чёрной крови, сжимая в кулаке голову всё ещё живого (ну, почти) мутанта. Тот хрипел, молил тьму о пощаде, дёргался.

А потом Уриэль сжала пальцы.

Череп лопнул, как перезревший арбуз. Кровь и мозги брызнули во все стороны, залив её белоснежные доспехи.

Она даже не моргнула.

— АДАМ!!! — выкрикнула она в пустоту, и голос её разнёсся над полем боя, заставив даже самых стойких демонов на миг замереть.

А тем временем «означенный» Адам дурачился в кругу своей новой семьи, подбрасывая визжащую от восторга Ниту под потолок и обещая ей «самый большой световой дракон, какого она только видела».

***

День в семье Илая прошёл на удивление спокойно и тепло — как будто я наконец-то попал домой после очень долгого, очень грязного похода.

Мне и Миниле выделили по отдельной комнате. И это, чёрт возьми, было потрясающе. Дом не ограничен ни стенами, ни квадратными метрами — только желанием хозяина. Захотел — и вот тебе ещё одна спальня, библиотека, оранжерея или тренировочный зал с видом на звёзды. Ещё одно маленькое чудо, которое мои потомки сотворили почти незаметно для самих себя.

А кухонная утварь… это вообще отдельная песня.

Обычная на вид кастрюля или тарелка берёт чистый свет и превращает его в любое блюдо. Не просто имитирует вкус — она творит его на уровне кварков, манипулируя самой концепцией «вкуса», «текстуры», «аромата». Линити, жена Илая, готовила так, будто всю жизнь училась у самого Творца.

Когда я попробовал её первое блюдо — простую, на вид, картошку с мясом, — меня буквально снесло со стула.

Представьте: ваши вкусовые сосочки внезапно попадают на концерт «Короля и Шута» в самом разгаре. Только вместо музыки — жизнь. Я не просто ел картошку. Я проживал её. Чувствовал, как клубень пробивается сквозь землю, как корни пьют воду, как ботва тянется к солнцу, как листья шелестят под ветром. А мясо… мясо было от горного козла, который всю жизнь покорял отвесные скалы, вдыхал ледяной воздух вершин и пил из горных ручьёв. Каждый кусок взрывался во рту историей, вкусом борьбы и свободы.

И так с каждым блюдом. С каждым глотком. С каждым вдохом аромата.

Я наелся так, как не наедался, наверное, никогда в жизни. Лёг в свою комнату, утонул в невероятно мягкой постели (тоже из света, между прочим) и уставился в потолок, который плавно менял цвет от закатного оранжевого к ночному индиго.

И в голове крутилась одна-единственная мысль: Уриэль под бочок — и можно кайфовать до конца времён.

А если ещё и Еву с другой стороны… то это уже не жизнь, а сплошная житуха. Идеальная, жирная, счастливая житуха.

Хм-м… Интересно, смогу ли я уговорить Уриэль на воскрешение Евы? На то, чтобы мы втроём… ну, создали семью. Настоящую. Без драм, без падений, без яблок и змей.

Прошедшее время уже не раз показывало, что мои планы — это обычно билет в один конец к полному пиздецу. Но всё равно… фантазия грела.

Я представил их обеих рядом. Уриэль — строгая, светящаяся, с этими её огромными глазами, которые сейчас наверняка смотрят на меня откуда-то издалека с смесью раздражения и нежности. Ева — мягкая, солнечная, с той самой улыбкой, от которой когда-то таял весь Эдем.

Слюни потекли прямо на подушку.

Но тут же в голову влезла другая картинка — Люцифер. Его вечная ухмылка, его крылья, его наглость.

Какой геморрой мне ещё предстоит пережить, чтобы добраться до счастливого конца…

Ядрёная злость вспыхнула снова, но уже не такая горячая, как раньше. Теперь она была холодной, расчётливой, как лезвие моего старого меча.

Просто убить ублюдка — слишком просто. Слишком быстро. Нет. Я хочу втоптать его лицом в грязь. Раздавить эго так, чтобы он корчился и молил меня об уничтожении. Чтобы он осознал свою никчёмность. Чтобы он понял, что всё, что он построил на лжи, на манипуляциях, на чужой боли — это ничто по сравнению с тем, что я создам.

А потом… потом я представил, как в качестве вишенки на торте мести устраиваю тройничок с Лилит и Чарли. Прямо у него на глазах. В моей голове это выглядело идеальным финалом: его падение, мой триумф, и две самые красивые женщины мира, которые выбрали меня, а не его.

С этими мыслями я наконец провалился в сон.

***

Во сне я очень сильно испачкал подушку слюнями.

Я хохотал — то злобно-мстительно, с присвистом, то радостно-злобно, как маньяк, который наконец-то придумал идеальный план. Смех переливался, менялся, становился всё громче, пока не превратился в настоящий карнавал безумия.

Типичный мечтающий прародитель, — подумала Метатрон, глядя на это где-то в своих бесконечных потоках кода мироздания.

Она позволила себе редчайший момент отдыха — всего несколько секунд тишины в голове.

Каждый час, каждый день, каждый год, каждую микросекунду она латала законы вселенной. С того самого дня, как тьма начала просачиваться в ткань мироздания, Метатрон работала так, как не работал ни один раб в истории. Интенсивность была запредельной. Сила Серафима — существа, которое считалось почти всемогущим — начала давать сбои. Пришлось просить помощи у самых смышлёных ангелов. И даже тогда…

Она поседела. Покрылась морщинами. Впервые за бесконечность ощутила, что у неё есть предел.

Серафимы — не синоним слова «всемогущие».

Предел появился не сразу после создания их Богом. Он возник чуть позже — примерно тогда, когда Творец исчез. Именно поэтому, наверное, и были созданы Лилит и Адам. Эксперимент. Попытка вывести существо, способное выдержать то, что не выдерживают даже они.

В постоянной работе с кодом мироздания Метатрон начала подозревать — или даже почти понять — истинную причину создания Серафимов.

Мир не был создан для людей.

Мир был создан для Серафимов. Как их дом. Как их сад. Люди должны были стать тем, чем изначально были Серафимы — продолжателями, творцами, парами.

Бог намеренно создал их неравное количество. Те, кому не хватило пары, должны были получить её от рождённых позже — от тех самых «реплик», как Адам и Лилит.

Но одного Метатрон так и не могла понять.

Зачем?

Зачем путём селекции, через поколения, через боль, через падения выводить существо, способное сравниться в силе с самим Творцом?

И какую роль во всём этом играет тьма?

Она закрыла глаза — всего на миг.

А где-то в глубине кода мироздания продолжала тихо тикать строка, которую никто, кроме Бога, не должен был увидеть.

***

Утро пришло тихо и светло — как будто дом сам решил меня не будить слишком резко.

Все уже сидели за столом, когда я наконец спустился. Внутри ещё теплился небольшой стыд: проснулся, пошёл искать ванную — и не нашёл. Пришлось спрашивать у Илая, как ребёнок в чужом доме.

— Дед, ванная в той же комнате, где ты спал. Дверь справа, — спокойно ответил он, даже не улыбнувшись, чтобы не смущать.

Я вернулся, открыл указанную дверь — и немного прифигел.

Это была не ванная. Это была какая-то полулаборатория по созданию новой жизни. Стены переливались мягким светом, в воздухе витал лёгкий озоновый запах, а посреди комнаты стоял… унитаз. Ну, как унитаз. Скорее трон класса «люкс», с таким количеством кнопок, сенсоров и дисплеев, что напоминал капитанский мостик из «Звёздного пути».

Благо, у меня была альфа-стигма.

Я активировал глаза бога — и через секунду уже знал, что к чему. И, чёрт возьми, это было лучшее изобретение человечества за всю историю.

Представьте: ты справил нужду, а потом твой зад обволакивает тёплый, живой свет. Нежность, свежесть, лёгкий массаж — будто ангел лично протёр тебя крылом. Эта штука могла чистить и спереди, и сзади, предлагала пять видов «стрижки кустов», позволяла создать свой собственный вариант. Сам трон подстраивался под форму тела, температуру, давление — и даже делал полноценный массаж поясницы, пока ты сидишь.

Мне было одновременно охрененно хорошо и немного не по себе. Слишком удобно. Слишком идеально. Как будто я попал в рай, который кто-то построил специально, чтобы я почувствовал себя динозавром.

Потом я зашёл в душевую кабину — огромный прозрачный куб в углу. Запустил процесс. Тело окутал жидкий свет — тёплый, чуть искрящийся, как жидкое солнце. Грязь, пот, лишние волосы, мелкие остатки тьмы — всё растворилось за секунды. Поток залечивал старые шрамы, возвращал мышцам тонус, заряжал энергией до краёв. А в конце — выбор одежды.

Я сгенерировал себе белые широкие штаны (удобные, как пижама, но выглядят стильно), чёрную простую футболку и пальто. Не балдахон, как у «оригинального» Адама, а что-то в стиле Вергилия — длинное, с высоким воротником, острыми плечами, только в бело-золотой гамме. Светилось мягко, как будто соткано из утреннего солнца.

Самое крутое — вещи можно было сжимать в кольцо или браслет. Я насоздавал себе запас на все случаи: ещё три комплекта, пара плащей, лёгкую броню под одежду. Всё уместилось на пальцах в виде скромных золотых колец.

Пора засесть за обучение. Всё, что только можно. Тренировки, магия, концепции. И собрать отряд. Самых сильных добровольцев, тех, кто уже не раз смотрел мутантам в глаза и не моргнул.

Я спустился на кухню.

Линити уже накрывала на стол — движения быстрые, точные, но очень тёплые. Похоже, я первый.

— Доброе утро, Линити. Чем помочь? — спросил я, стараясь звучать непринуждённо.

Она обернулась — и на секунду замерла. Мой свежий, ухоженный вид явно её удивил. Вчерашний «дикий дед из пустошей» превратился в… ну, в кого-то вполне цивилизованного.

— Не стоит, первопредок Адам. Вы уважаемый гость нашего дома, — ответила она, слегка смутившись и опустив глаза.

Я поморщился.

— Ой, да ладно тебе. Ты мне такая же внучка, как и все остальные мои потомки. Зови просто дед. А эту дурацкую кличку «первопредок» я ещё найду, кто придумал, и придумаю тому шутнику что-нибудь позабористее. Может, «Вечно Молодой Старик» или «Дед, Который Старше Себя».

Я скривил рожу, изображая недовольство. Линити не выдержала и рассмеялась — звонко, искренне.

— Ха-ха-ха! Хорошо, дедушка. Можете тогда расставить тарелки? Вон в том шкафу, белом треугольном.

Я повернулся к указанному шкафу и сразу активировал альфа-стигму. Шкаф оказался не просто шкафом — это была посудомойка, стерилизатор и генератор посуды в одном флаконе. Тарелки сами выплыли мне в руки — тёплые, идеально чистые.

Пока я расставлял, не удержался и начал расспрашивать:

— Линити, а как вы вообще живёте? Чем занимаетесь в повседневности?

Она улыбнулась, не отрываясь от готовки.

— Жизнь наша намного легче, чем была у вас, когда вы с праотцами спустились на землю. Такие дома, как наш, есть у каждого взрослого человека — они растут по желанию. Еду теперь не нужно выращивать: артефакты создают любой продукт из света. Одежду — тоже. Как вы себе сгенерировали сегодня, очень красиво получилось… — Она вдруг сложила руки в умоляющем жесте и посмотрела на меня щенячьими глазами. — Дедушка, а можете сделать что-нибудь и для меня с Илаем? Пожалуйста…

Моё восприятие опять дало сбой. Передо мной стояла взрослая, красивая женщина — а я смотрел на неё так же, как на маленькую Ниту вчера. Как на ребёнка. Как на внучку.

Похоже, теперь всех людей я буду воспринимать как детей. Даже зрелых. Интересно, Уриил тоже смотрит на меня вот так? Как на большого, упрямого ребёнка?

Я усмехнулся.

— Да не вопрос. Чего только не сделаешь ради любимой внучки. Только с тебя ещё пара приёмов пищи. Уж больно хороша твоя готовка.

— Конечно, дедушка! Буду очень рада вас ещё покормить, — ответила она, сияя.

Потихоньку спустились остальные. Нита влетела первой, запрыгнула на стул и тут же начала болтать ножками. За ней Илай, потом Минила.

Завтрак начался в приятной, тёплой атмосфере — как будто я всегда здесь был.

Илай оторвался от тарелки и посмотрел на меня.

— Дедушка Адам, чем планируете заниматься сегодня?

— Думал устроить встречу со всеми остальными потомками, как обещал. Заодно узнать, что изменилось за время моих странствий. Можешь подсказать, к кому обратиться за помощью в организации?

— Вам стоит пойти к правителю города. Он точно поможет.

— Спасибо, Илай.

— Да не за что. Я как раз предупрежу начальника стражи.

Минила тут же вскинула руку, как школьница.

— А я помогу тебе, дедушка!

Я улыбнулся и потрепал её по волосам.

— Хорошо. Спасибо, маленькая.

***

После завтрака мы разошлись по своим делам.

Линити взяла Ниту за руку и повела в школу — туда, где детей учили азам света, концепций и просто тому, как быть хорошим человеком в этом странном, прекрасном мире. Илай ушёл на работу — коротко кивнул, улыбнулся и исчез в потоке людей. А мы с Минилой направились в центр города, к дому правителя.

По дороге я не удержался:

— Расскажи о правителе этого города, пожалуйста.

Минила кивнула, шагая рядом и слегка покачивая хвостиком волос.

— Его зовут Аним, сын Нимитила. Умный, очень умный. Но при этом немного гордый, требовательный и строгий — особенно к себе. Жены и детей пока нет. В магии света он мастер стихий земли и металла, неплохо владеет концепциями веса, трения и прочности. Ещё он отличный оружейник. В бою предпочитает топоры — большие, тяжёлые, такие, что одним ударом могут расколоть скалу.

Я присвистнул.

— Интересный парень. Уже хочу с ним встретиться. Нам ещё долго идти?

— Нет, вон то здание впереди — его дом.

Она указала пальцем.

Перед нами возвышался футуристический замок в миниатюре. Стены казались собранными из конструктора: панели разных форм и материалов плавно перетекали друг в друга, будто по желанию хозяина могли перестраиваться за секунды. На третьем этаже раскинулись висячие сады — настоящие оазисы с цветами всех оттенков радуги и комнатными деревьями, чьи ветви свисали вниз, как живые занавеси. Древнегреческие орнаменты соседствовали с магическими формулами, парящими в воздухе, и големами-стражами, чьи тела были сплетены из металла и чистого света. Футуристическая техника и древняя магия сливались в одно целое — красиво, мощно и немного пугающе.

Возле входа сновали люди — в основном маги, каждый в своей неповторимой одежде: кто-то в струящихся мантиях, кто-то в облегающих доспехах с рунами, кто-то в простых, но светящихся туниках. Все выглядели уверенно, занятыми делом.

Но в толпе я заметил одного парня, который выделялся даже среди них.

Он шёл в стороне, и вокруг него постоянно пульсировал голубой свет — не яркий, а глубокий, текучий. Свет то вытекал из него, растворяясь в воздухе, то втягивался обратно, будто он дышал миром. Словно этот парень был не частью реальности, а целым миром сам по себе.

— Мини, — тихо спросил я, не отрывая взгляда, — можешь объяснить, почему тот парень излучает такой странный свет? Он постоянно вытекает и втекает обратно. Будто он и часть мира, и целый мир одновременно.

Минила проследила за моим взглядом.

— О, это Ной. Самый сильный из потомков Даниила после него самого. Очень известный воин. Я с ним лично не знакома, только пару раз пересекались на заданиях. Он… особенный. Говорят, его связь с миром настолько глубока, что он иногда чувствует, когда где-то рождается новая концепция или умирает старая.

— Ладно, — хмыкнул я. — Ещё встретимся. А заодно… хотел спросить у моей малютки: а семья-то у тебя есть?

Минила резко остановилась.

— Дедушка! — возмущённо пискнула она, щёки моментально стали цвета её волос. — Это же невежливо спрашивать так прямо!

Она надула губки, скрестила руки на груди — точь-в-точь как маленькая девочка, которую поймали на шалости.

Я усмехнулся.

— Хм-м… Интересно. Значит, тебе примерно триста лет, и до сих пор никого?

Со стороны это выглядело забавно: высокий мужчина в белых широких штанах, чёрной футболке и бело-золотом пальто (завязанном на поясе, как плащ супергероя) стоял напротив розоволосой девушки и ухмылялся так, будто выиграл в лотерею. Он сузил глаза почти до щёлочек, растянул улыбку от уха до уха — воплощение чистого, дедовского яхидства.

Я решил добить её окончательно.

— Не стоит переживать, моя дорогая внученька, — протянул я медленно, с наслаждением. — Дедушка может помочь в этом вопросе. Хе-хе-хе…

(Это был тот самый старческий смех, который обычно издаёт мужик за пятьдесят, когда рассказывает пошлый анекдот. Только я выглядел на тридцать с хвостиком и рокерской причёской.)

— Дедушка, не надо, пожалуйста! — взмолилась Минила, закрывая лицо руками.

Её щёки пылали ярко-розовым — в тон волос и глаз. Она выглядела такой уязвимой и милой, что мне почти стало совестно. Почти.

— Хех, «не надо», говоришь, юная леди? Надо, надо! — я наклонился ближе, понизив голос до заговорщического шёпота. — Не волнуйся, если сама не справляешься — можно положиться на других. Сваха номер один берёт твоё дело в свои надёжные руки!

Я выпрямился и картинно хлопнул себя по груди.

Минила издала протяжное:

— Ааааа! Дедушка, перестань! Я сейчас со стыда лопну! Что обо мне подумают другие?! Что я настолько ещё незрелая, что даже мужа себе не нашла?! На меня и так все сёстры смотрят с жалостью! Даже младшие уже по ребёнку нарожали!

С каждым словом её голос становился громче. Прохожие начали оборачиваться. Кто-то улыбнулся, кто-то хихикнул. Минила это заметила — и мгновенно осознала масштаб катастрофы.

Лицо вспотело, губы растянулись в нервной улыбке, взгляд упал в асфальт, руки задрожали. Она стояла, маленькая, розовая, в полном милом отчаянии — смесь стыда, самоуничижения и желания провалиться сквозь землю.

Я мгновенно смягчился.

— Да ладно тебе, не разводи трагедию, — сказал я уже спокойно, положив руку ей на плечо. — Найти парня для такой красавицы, как ты, будет не сложнее, чем мне когда-то косить стаю мутантов голышом, используя оторванную руку другого мутанта в качестве оружия.

Минила замерла. Рот открылся сам собой.

— Чтоооо?! — выдохнула она, забыв про стыд. — Что значит «убивал стаю мутантов голым, используя руку другого мутанта»?!

Я сделал вид, что ничего не слышал.

— Тебе, наверное, послышалось. Хватит стоять, пора уже навестить Анима.

Развернулся и пошёл дальше, как ни в чём не бывало.

— Так, дедушка! — крикнула она мне в спину, догоняя мелкими шажками. — Нам обязательно нужно будет поговорить о твоих странностях!

Я только усмехнулся про себя.

Пусть помучается. Зато отвлёкся от своей «трагедии». А там, глядишь, и правда подберу ей кого-нибудь достойного. Может, даже этого Анима с топорами…

***

Войти внутрь не составило труда — двери распахнулись сами, как будто здание знало, кто пришёл. А вот внутри творился настоящий бедлам.

Люди носились туда-сюда, как муравьи в разворошенном муравейнике. Ор, крик, стопки бумаг летали по воздуху, кто-то орал в переговорное устройство, кто-то размахивал голографическими планшетами. Нормальная, здоровая рабочая атмосфера — только на стероидах. Найти в этой мешанине нужного человека было обречено на провал.

В голове мгновенно родился гениальный план. Надёжнее швейцарских часов. Хотя, чёрт его знает, что такое эти швейцарские часы. Наверное, опять какая-то хрень из прошлого, которую я уже забыл.

Я набрал полную грудь воздуха и рявкнул на истинном голосе — том самом, который когда-то заставлял мутантов замирать на месте:

— АНИМ!

Всё замерло. Словно кто-то нажал «паузу» на реальность. Крики оборвались, бумаги зависли в воздухе, люди развернулись ко мне — все как один, с одинаковым выражением «что за хрень только что произошла?».

Ближайший мужик — молодой, взъерошенный, с кипой документов в руках — подбежал ко мне, красный от злости.

— Кто вы такой, чтобы мешать подготовке к визиту первопредка?! Вам стоит задуматься о своём поведении!

Я посмотрел на него сверху вниз и медленно улыбнулся.

— Внучок, ты, наверное, не понял. Я уже здесь. Дед Адам собственной персоной, собственно говоря.

Парень замер, как вкопанный. Глаза расширились, документы чуть не выпали из рук.

— П-перво… первопредок?! Почему… почему вы так рано?! У нас даже половина всего не готова! Аааа, полный провал! Мы всю ночь готовились, а теперь всё бессмысленно!

Он схватился за голову, будто мир рухнул.

Мне даже немного совестно стало. Знал бы — зашёл бы попозже. А то ввалился, как свинья в посудную лавку, и испортил им весь цирк.

— Погодите… — я поднял ладони. — Вы зачем вообще так готовились? Я же не с проверкой. Мне просто нужно место, где можно собрать жителей города и поговорить.

Мужик посмотрел на меня, как на ребёнка, который не понимает очевидного.

— Оххх, первопредок… Вы не понимаете. Ваше возвращение спустя пять веков — это особенное событие! Не устроить празднование на неделю с гулянками — это кощунство!

«Гулянки»… Слово дёрнуло ассоциативную цепочку в голове. Что-то смутное, далёкое, но приятное.

— Хм-м… Уточню. Под «гулянками» ты подразумеваешь именно выпивание напитков, которые поднимают настроение, снижают самоконтроль и стеснение? Ну там музыка, танцы и всё такое?

Он моргнул.

— Эм… ну да? А разве есть другие варианты значения слова «гулянки»?

Я искренне опешил.

— А серафимы… не против такого?

Мужик пожал плечами, как будто я спросил, можно ли дышать воздухом.

— Ну в целом первый такой напиток создал великий Серафим Развития — Зелёное Чудо Гавриил, покровитель и учитель людей в правильном изменении и развитии.

Я чуть не родил ёжика прямо там.

Серафим. Гавриил. Учит людей варить бухло?!

Мир меняется. Серафимы меняются. Всё меняется. Но блять… Серафим, который смущается, как девчонка, и на которую у меня, существа света, встаёт не только рука, но и нога… А теперь ещё и Гавриил — мастер самогоноварения.

В этот момент до меня дошло кое-что важное.

Тьма уже почти сравнялась со светом по влиянию на мир. И это не та тьма, что сейчас сидит взаперти в аду. Это сам аспект тьмы — нейтральный, как свет. Два великих начала, в каждом из которых содержится почти всё. Свет и тьма — две стороны одной реальности. И это нужно будет обдумать. Очень сильно обдумать. Пересмотреть всё, что я знал раньше.

Ха. Стоит мне только подумать, что я хоть что-то понял об этом мире — как будто Бог шепчет: «Протри глаза, ты не видел даже маленькой части моего шедевра».

Я повернулся к Миниле, которая всё это время стояла молча и наблюдала за цирком.

— Мини, я, похоже, совершенно отстал от жизни.

Она хитро прищурилась, в глазах заплясали искорки.

— Значит, мой старенький дедушка хочет, чтобы его молодая и неопытная внучка рассказала, как живут люди? — произнесла она с такой мстительной интонацией, что я невольно усмехнулся.

Тьма глубоко проникла в суть мира. Даже такое невинное создание может быть ехидным и мстительным. Хотя… мне-то можно. Я уже очень давно не невинен.

К нам подошёл чернокожий парень невысокого роста, но с потрясающим телосложением. Белый строгий костюм, красивая красная накидка, один глаз обычный голубой, второй — золотой, с крестом в квадрате, от углов которого расходились лучи до радужки.

— Эм, парень, а чё у тебя с левым глазом? — не удержался я.

Он прищурился.

— Походу, ты тот невоспитанный тип, который мешает мне готовиться к трём неделям всеобщего празднества.

— Ну да. Я и есть причина, по которой вы готовите город к хрен пойми чему.

Минила тихо хихикнула.

— Дедушка, это и есть Аним.

Я уставился на него.

— Чё, этот ребёнок — реально правитель города?

Аним фыркнул.

— Адам, значит, вот ты какой. Я думал, ты выглядишь как умный утончённый мужчина. А ты… без обид, дед, но прям какой-то зверь. Минила, он точно наш дед? Не слишком человечный мутант?

Похоже, я его задел. Он пытается задеть в ответ. Неужели из-за Люцифера у меня теперь со всеми низкорослыми будет вечная вражда?

Я поднял руки.

— Ладно, ладно, парень, прости. Может, слегка грубо вышло. Но это не со зла — просто по незнанию. И… был у меня один нехороший опыт с существами низкого роста.

Аним хмыкнул.

— Ладно, дед, забыли. А про глаза — зацени, что могу.

Он активировал герб. Вокруг него мгновенно сформировался куб из проекций — на каждой грани повторялся узор его золотого глаза. Сам глаз засиял карим-золотым светом.

Я тут же включил альфа-стигму. Вижу: земля, металл, камень, горы. Концепции веса, целостности, стабильности, единства, постоянства. Сложная структура, но понять до конца не могу. Видеть всё — не значит понимать всё. Даже с глазами бога я всё ещё человек.

Минила закатила глаза.

— Оххх, Аним, хватит тут хвастаться недавно освоенным гербом аспекта. Наш дедушка просто не поймёт твоей гордости. Он же ничего не знает о новых способах использования.

Она сказала это так, будто журила младшего брата за то, что он хвастается перед малышом.

Аним повернулся ко мне.

— Вот тут не совсем права моя злопамятная вредина.

Я медленно повернул голову, показывая изменённую радужку.

Минила и Аним замерли.

— Минила, что у нашего деда с глазами? Я даже методом созерцания и познания не понимаю.

— Аним, я сама не понимаю. Единственное — это точно не герб аспекта. Дедушка, что это?

Они смотрели на меня с таким милым непониманием и ахереванием, что я чуть не расхохотался.

Поменялись местами, сопляки. Теперь я — загадка.

— Это, дорогие мои, сила, которой обладает только неповторимый, великолепный, самый первый человек, созданный серафимами по образу и подобию Бога. Альфа-стигма. Или глаза Бога. Видящие мир полностью. Правда, без бинокулярного зрения.

Минила ахнула.

— Дедушка! Ты обладаешь силой всеведения, как сам Бог!

Глаза её загорелись — чистая радость исследователя, который только что перевернул всю науку.

Аним наклонился ближе, деловой интерес перекрыл обиду.

— Дед, насколько далеко ты можешь заглянуть? Какие применения? Можно их пробудить дальше?

Я поднял ладони.

— Стоп-стоп-стоп. Пока у вас крыша не поехала от жажды знаний, поясню подробнее. Мои глаза видят структуру мира: любой закон, концепцию, чужие души, ядра. При активации — смотрю на реальность в реальном времени, без задержек. Глаза становятся прямым путём в разум. По мелочи: имя, простейшее понимание вещей. Посмотрел на артефакт для сушки белья — и сразу знаю, как им пользоваться. Чем сложнее объект — тем меньше понимаю. У твоего герба, Аним, я увидел только атрибуты и концепции.

Они слушали, затаив дыхание. Ни одного вопроса. Два молодых мага просто загрузились, как процессоры на перегрузке.

И тут у меня в голове родилась очередная гениальная идея.

Два одиноких, зрелых потомка. Миниле я обещал помочь найти мужа. Аним слишком самоуверенный и независимый — пора показать ему прелести семейной жизни. Ещё больше милых внуков и внучат…

Я мысленно потёр ручки.

Я им помогу — они мне дадут ещё больше потомков. Я воспитаю новое поколение, как подобает сильнейшему. А всю тяжесть мира возьму на себя. Для этого я и есть.

Я шагнул вперёд и обнял их обоих за плечи — одного левой рукой, другого правой.

— Эээээ! — синхронно офигели они.

— Ребята, в общем, ваш дед сейчас пойдёт с вашим начальником в лес. Продолжайте готовиться.

Не слушая протестов, я потащил их на улицу.

— Так, из вас кто умеет летать? И знаете какую-нибудь поляну в лесу?

Аним вздохнул.

— Не, дед. Я могу в воздухе двигаться, но полёты — не моя стихия. Мне ближе твёрдая земля. Минила, сможешь нас унести?

— Могу, конечно… Только жутко неудобно будет.

Я усмехнулся.

— Анима понесёшь. Если что — я вполовину уже понял принцип твоего полёта.

Минила закатила глаза, но улыбнулась.

— Ладно, дедушка. Смотри внимательно.

Её тело окуталось розовато-белёсым светом. Она вмешалась в концепцию веса — сделала себя легче воздуха. Медленно оторвалась от земли и зависла.

Я смотрел и тихо матерился про себя.

Так просто? Уменьшить вес и толкнуть себя светом, как телекинезом? От такой простоты хочется биться головой об стену.

***

Мы летели по небу, словно птицы, вырвавшиеся из клетки.

Ветер хлестал по лицу, трепал волосы и пальто, но это было не холодно — это было живо. Сначала у меня получалось криво: тело дёргалось, свет рассеивался, я то проваливался вниз, то задирал нос слишком высоко. Но стоило почувствовать воздух по-настоящему — его плотность, его сопротивление, его дыхание — как всё встало на места.

Я взмыл вверх.

Резко. Высоко. Свободно.

Такого пьянящего чувства свободы и счастья я не испытывал никогда. Ни в Эдеме, ни в пустошах, ни в битвах с мутантами. Безумная, детская радость захлестнула меня целиком — я рассмеялся в голос, громко, хрипло, как старый ворон, и этот смех разнёсся над лесом. На миг пропало всё: тьма, Люцифер, боль, вина, одиночество. Остался только ветер в лицо, солнце в глаза и ощущение, что я наконец-то дома — в небе, где мне и место.

Я был как рыба, вернувшаяся в воду после веков на суше.

Аним и Минила летели чуть позади и смотрели на своего предка — на этого странного, громогласного деда, который только что орал «АНИМ!» на весь город, а теперь хохотал, как ребёнок.

Они не показывали вида, но оба знали. Каждый в этом мире знал — пусть не всю правду, но хотя бы её тень. Первый человек нёс слишком много. Потеря, о которой он никогда не говорил вслух. Груз веков, одиночество, которое он прятал за ехидной ухмылкой и грубыми шутками. Даже те, кто видел его лишь мельком, чувствовали: в глубине глаз Адама всегда жила тихая, неизлечимая грусть.

Минила помнила лучше всех. Она росла под его присмотром, видела, как он иногда замирал, глядя в пустоту, как пальцы сжимались на рукояти несуществующего меча. Сейчас же… сейчас он на миг отпустил ношу. Свет вокруг него сиял, как крылья солнца — тёплый, золотой, обволакивающий. Мир впитывал это тепло жадно, будто давно ждал.

Аним смотрел на него и чувствовал, как рушатся все его представления. Он ждал мудрого старца, почти серафима в человеческой оболочке — строгого, величественного, непогрешимого. А увидел… весёлого, слегка ехидного деда, который выглядит на тридцать, матерится как сапожник и хохочет в небе, как будто ему тысяча лет — и одновременно десять.

Этот «великовозрастный ребёнок» был ближе и понятнее, чем любой образ «первого человека». И Аним вдруг понял истину, которую давно знал, но не хотел признавать: Не всё то, чем кажется, будет тем, чем кажется.

Мы втроём приземлились на широкой поляне посреди леса.

Трава здесь была густой, высокой, усыпанной цветами всех оттенков — от белоснежного до почти чёрного. Воздух пах хвоей, мёдом и чем-то древним, живым. Я спрыгнул на землю первым, мягко, как кошка, и повернулся к своим потомкам.

Первая часть плана «свести коротышку-негретёнка и ведьмочку» началась ещё в воздухе.

Пока мы летели, я нарочно плёл вокруг них свой свет — тонкий, почти незаметный, но настойчивый. Он усиливал эмоции, подчёркивал радость полёта, делал каждый порыв ветра чуть более значимым. Сначала Анима Минила несла, как щенка за шкирку — он болтался в её руках, весь напряжённый и раздражённый. Я решил «помочь»: создал мощные порывы ветра, чуть заряженные моим светом. Обычный ветер на них бы не подействовал — слишком сильные маги. Но мой — подтолкнул. Аним «случайно» выскользнул. И Минила рефлекторно подхватила его уже нормально — на руки, прижав к груди.

Романтика уровня «хе-хе».

Правда, Аним почему-то смутился и разозлился ещё сильнее. Не от близости красивой девушки — а от самого факта, что теперь он «на руках». Я мысленно хмыкнул.

Похоже, в уравнении произошёл сбой. Для идеального романтического момента он должен был нести её, а не наоборот. Ээх… Почему сейчас всё так усложняют? С моей Евой было просто. Мы посмотрели друг на друга — и сразу всё поняли. Без этих ваших концепций, гербов и неловких полётов.

Я вдруг поймал себя на мысли: упоминание Евы впервые не резануло по сердцу, как нож. Не сломало психику. Просто… тепло кольнуло где-то в груди. Грустно, но спокойно.

Если так пойдёт дальше… может, я ещё вернусь в рамки адекватности. Хотя бы чуть-чуть. А то уже не очень нормально — искренне радоваться, когда убиваешь мутантов их же оторванными конечностями.

Я тряхнул головой, отгоняя воспоминания.

Посмотрел на Анима и Минилу — оба стояли на траве, слегка запыхавшиеся, но живые и настоящие.

— Ну что, внуки, — я широко улыбнулся, хлопнув в ладоши. — Приступаем к главному. Садитесь поудобнее. Дедушка будет учить вас жизни. И, возможно, немного магии. А заодно… присмотрюсь к вам повнимательнее.

Минила настороженно прищурилась.

Аним скрестил руки на груди.

А я мысленно потёр ручки.

План «ещё больше внуков» вступает в активную фазу.

***

Мы приземлились на мягкую траву широкой поляны.

Солнце пробивалось сквозь кроны, золотыми пятнами ложась на цветы и высо

кую траву. Воздух был густым от аромата хвои, мёда и чего-то древнего, живого. Я глубоко вдохнул и повернулся к своим потомкам.

— Так, детишки, — я улыбнулся, указывая на огромное дерево с раскидистой кроной, — давайте пройдём в тенёк. Кто-то из вас создаст нам удобные кресла, и вы подробно расскажете, какие пути использования сил света открыли за последние века.

Аним тут же шагнул вперёд.

— С сиденьями помогу я. Заодно поясню базу по направлениям, которые изучаю.

Минила кивнула, поправляя прядь розовых волос.

— А я расскажу базу по пути Каина, немного про путь Даниила и подробно — про свои направления.

— Отлично. Тогда пошли.

Мы подошли к дереву за минуту. Аним остановился, прицелился левой ногой и резко ударил пяткой о землю. Свет вспыхнул — и из почвы выросли три массивных кожаных трона, обитых тёмно-зелёным бархатом. Между ними материализовался низкий стол из полированного дерева. Я мысленно хмыкнул: Зачем стол? Мы же не чай пьём… хотя, с этими двумя — кто знает.

— Чтож, дедушка, слушай внимательно и, пожалуйста, не перебивай. Вопросы — потом.

Аним сел первым, выпрямив спину. Минила устроилась слева от меня, я — в центре.

— Свет — высшая сила, начало которой в Боге. Всё сущее — это Его творение из света. Серафим Гавриил рассказала нам, как они вместе с Богом создавали мир. С этого момента начались два основных способа использования света. Две тропы.

Он сделал паузу, глядя мне прямо в глаза.

— Первая тропа — путь Каина. Названа в честь создателя. Она состоит из множества путей. Начну с магии — это создание и преобразование творений, изучение мира и попытка понять, как создавать, как делал Бог.

— А вторая? — не удержался я.

— Тропа Даниила — путь воинов. Он направлен на собственное совершенствование, создание техник для уничтожения угроз с максимальной скоростью и минимумом затрат… или, наоборот, для тотального контроля и медленного, но верного уничтожения. Какие именно дисциплины там — мне не известно в деталях.

Аним продолжил:

— В тропе Каина пять основных направлений. Первое — закон: понимание законов, созданных Метатрон, и создание своих собственных. Герб аспекта — ярчайший пример этого пути. Второе — чудотворение: создание вещей с невероятными свойствами. Третье — восстановление: исцеление, регенерация, возврат к исходному состоянию. Четвёртое — воплощение: материализация образов, как реальных явлений, так и придуманных. Пятое — разрушение: самое прямолинейное. Название говорит само за себя — уничтожение.

Он замолчал, переводя дыхание.

— Всё понятно?

Я кивнул.

— В целом — более-менее. Можно подробнее по направлениям? Мне нужна конкретика.

Минила подхватила эстафету.

— Я больше всего люблю закон и воплощение. Закон — это очень сильный инструмент в умелых руках. У него есть ступени:

Первая — влияние на несколько простых концепций одновременно. Пример — наш полёт: мы уменьшаем вес и толкаем себя светом.

Вторая — использование множества концепций вместе. Представь, дедушка: ты хочешь, чтобы предмет сам выполнял задачи без твоего постоянного контроля. Ты видел в городе големов? Они — частичный пример второй ступени.

Третья — работа со сложными концепциями. Герб аспекта — как раз из этой категории. Сложные, составные концепции выделили в отдельную группу и назвали аспектами.

— Информативно. А что там с воплощением? По закону я уже представляю, как и что. Тем более с глазами Бога я могу с ними взаимодействовать.

Минила улыбнулась и протянула руку.

— Воплощение — это одновременно очень просто и очень сложно. По сути — материализация через свет. Можно воплотить как существующее явление, так и придуманное. Смотри внимательно.

Её ладонь засияла сочным зелёным светом. Свет сжался в сферу, начал принимать форму — и через пару секунд в руке лежала идеальная зелёная кепка, сотканная из живой травы. Листочки даже слегка шевелились от ветерка.

— Довольно наглядно, — я невольно улыбнулся. — В целом уже хочу засесть за книги по путям. Нужно взять самые интересные реализации и немного обучиться.

Аним покачал головой.

— Дед, ты так сильно не радуйся. В отличие от простого использования света, пути эффективнее во многих местах. Но для начала нужно создать себе ограничения.

— Абсолютно верно, — подтвердила Минила. — У каждого, кто идёт по пути, есть свои рамки. Чем больше путей — тем меньше эффективность каждого.

Я задумался. Посмотрел на них обоих. — Знаете… слушаю вас и кажется, что пути — это бесполезно. Концепции можно подчинять и напрямую. Может, не так эффективно, зато вариативность выше.

Аним усмехнулся.

— Дед, ты неверно видишь суть путей Каина. Да, они загоняют в рамки. Но это не ограничение — это фокусировка на том, что ты делаешь лучше всего. Давай проверим на практике. Используй на мне атаку.

Я прищурился.

— Хорошо. Только потом не плачь.

— Дед, ты хоть меня почесаться заставь, — фыркнул он.

Мы разошлись на десять шагов. Встали напротив друг друга. Тень от дерева падала на нас, добавляя сцене загадочности. Ветер медленно трепал одежды и листву. Лица обоих — максимально серьёзные. Каждый хотел показать: «Я здесь не шутки шутить».

— Ты готов проиграть? — спросил я, глядя ему в глаза.

Я не собирался щадить его. Даже несмотря на родство. У меня была веская причина: он был коротышкой. Как великий, ужасный, белолицый… ну, тот самый пидорас, имя которого вызывает у меня зубовный скрежет. Мой потомок носил проклятие Люцифера — проклятие мелкого роста.

Аним ухмыльнулся.

— Дед, давай уже начинай. Я устал ждать.

Пиздюк ведёт себя дерзко. Прям как я в молодости.

— Ладно. Только не жалуйся потом. Погнали.

Я резко выставил правую руку вперёд, сложив пальцы пистолетом. На кончиках вспыхнул свет — яркий, плотный, как лазер. Я выстрелил.

Луч ударил в воздух перед Анимом — и мгновенно рассеялся, наткнувшись на невидимый металлический барьер. На барьере не осталось ни царапины, ни следа.

Аним развёл руками.

— То, что ты видишь — результат сочетания нескольких путей в одном приёме. Моя специальность — закон и чудотворение. Я создал закон, который усиливает любой материал до невероятной прочности. Вот сила путей.

Я смотрел на это через альфа-стигму. Он потратил буквально каплю света. А я выбросил в десять раз больше — и всё в пустоту.

Вынужден признать: пути — имба.

— Ладно, ладно, — я поднял руки в притворном поражении. — Уели бедного старика. Совершенно никакого почтения к такому хорошему дедушке.

Аним и Минила переглянулись и тихо засмеялись.

А я мысленно потёр ручки.

Первая часть урока пройдена. Теперь пора переходить к с следующему…

***

Мы ещё долго обсуждали разные темы, сидя в тени того огромного дерева. Солнце медленно клонилось к закату, золотя траву и окрашивая кроны в тёплые оттенки. Аним и Минила говорили наперебой, иногда перебивая друг друга, иногда замолкая, чтобы дать мне осмыслить услышанное.

Я узнал, что городов теперь не два-три, как в старые времена, а ровно двадцать. По самым скромным прогнозам — через десять лет их будет сто. Люди научились расти быстро и умно: новые поселения возникали там, где раньше была лишь дикая пустошь или лес. Каждый город — как живое существо, дышащее светом и магией.

Появилось множество вещей, о которых в моё время даже не мечтали: артефакты, которые сами чинят одежду, световые зеркала, показывающие не только лицо, но и настроение, генераторы тепла, что питаются от одной улыбки ребёнка. Жизнь стала удобной — почти слишком.

А потом они рассказали про «призвание».

— Это не работа в привычном смысле, дедушка, — объяснила Минила, подтянув колени к груди. — Зарплаты нет. Деньги вообще почти вышли из обихода для базовых нужд. Каждый взрослый человек может бесплатно получить дом, одежду, еду, артефакты для комфорта. Всё, что закрывает базовый уровень — даётся просто так. Потому что свет позволяет создавать это почти без усилий.

Аним кивнул, постукивая пальцами по подлокотнику трона.

— А вещи высокой ценности — редкие артефакты, уникальные материалы, знания, которые требуют времени и таланта — их уже приходится обменивать. На призвание, на помощь другим, на что-то равноценное. Но главное — никто не голодает, никто не мёрзнет, никто не боится остаться без крыши над головой.

— Призвание — это просто дело, которое ты выбрал сам, — добавила Минила, улыбаясь. — То, что тебе нравится. И при этом ты помогаешь окружающим. Кто-то творит музыку, которая лечит душу. Кто-то строит мосты между городами. Кто-то учит детей. Кто-то сражается с мутантами на границах. Никто не заставляет. Просто… хочется.

Я слушал и чувствовал, как внутри что-то оттаивает.

Люди жили в удовольствие. Настоящее, спокойное, без постоянного страха завтрашнего дня. Базовые потребности закрыты. Остаётся только расти, творить, любить, помогать. Это было так… правильно. Так близко к тому, о чём я когда-то мечтал в Эдеме, до всего этого кошмара.

Я нашёл внутри себя редкое, почти забытое чувство — внутреннее спокойствие. На миг. На один короткий, хрупкий миг.

А потом пришло осознание — горькое, как яд.

Всё это — прах.

Все усилия моих дорогих потомков, вся их красота, вся их свобода — однажды пойдёт прахом. На примере Евы я понял: как бы я ни старался изменить будущее, оно всё равно скатывается к той нелепой, уродливой версии мира, которую я видел когда-то. Моё вмешательство, наверное, изменило многое — детали, лица, сроки. Но сути я не поменял.

Рано или поздно придёт то, что уничтожит всё. Тьма, прорвётся ли она из ада, или Люцифер снова сыграет свою партию, или что-то ещё — не важно. Мир станет той помойкой, которую я ненавижу. И все эти города, все эти улыбающиеся люди, все эти дети, которые учатся летать и создавать из света кепки… исчезнут.

Я сидел молча, глядя в землю. Аним и Минила замолчали, почувствовав перемену в воздухе.

Внутри меня боролись два чувства.

С одной стороны — отчаяние. Хотелось заорать, разбить что-нибудь, проклясть всё на свете.

С другой — холодная, упрямая решимость.

Нет. Стоять и смотреть, как всё рушится, — не вариант. Лучше я сломаю всё сам, в попытке изменить. Пусть станет хуже. Пусть станет адом. Но я хотя бы попробую. Если своими руками разрушу этот мир — сделаю это с улыбкой на устах. А потом на руинах построю свой. Такой, где не будет места змею, где мои потомки не будут знать, что такое страх и голод.

Я тихо хмыкнул. Горькая усмешка вышла.

Ха. Похоже, я могу стать мразью похуже Люцифера. Сын и отец — одного поля ягоды. Почему-то я сильнее всего похож именно на эту тварь.

Минила осторожно коснулась моей руки.

— Дедушка?.. Ты в порядке?

Я поднял взгляд. Улыбнулся — уже по-настоящему, хоть и с лёгкой грустью в уголках губ.

— В полном. Просто… думаю о будущем. О том, ради чего всё это.

Аним нахмурился.

— Мы тоже думаем. И мы не сдадимся.

Я кивнул.

— Знаю. И именно поэтому я здесь.

Я встал, потянулся, хрустнув суставами.

— Ладно, внуки. Хватит философии. Давайте-ка продолжим. Расскажите ещё про эти ваши пути. И про то, как их можно сломать… или улучшить. Потому что дедушка собирается устроить в этом мире такой бардак, что Люциферу и не снилось.

Они переглянулись. Улыбнулись. И начали говорить дальше.

А я слушал — и внутри меня росло что-то новое. Не надежда. Не отчаяние. Что-то среднее. Упрямое. Злое. Но живое.

Если мир всё равно рухнет — я хотя бы выберу, как именно он рухнет. И как будет выглядеть то, что я построю после.

Я посмотрел в небо. Солнце садилось. Небо горело золотом и розовым.

Пусть попробуют меня остановить.

Глава 11

Ламех приблизился к осколку самого чёрного цвета, который он видел за всю свою жизнь. Этот осколок притягивал его, словно магнит, но в то же время страх перед неизведанным твердил ему бежать прочь с такой скоростью, с какой он только мог. Сердце билось в груди часто и тревожно, но любопытство было в сотни раз сильнее опасений. Словно мотылёк, летящий на свет фонаря, не осознавая, что этот свет — лишь сияние бездны безумия, он стремился к осколку. Ламех понимал опасность, но не мог побороть в себе жажду познания.

Его осторожность не угасла под натиском всепоглощающего любопытства, которое для него было совершенно неестественным. В этот момент он решил остановиться и подумать, сравнить себя нынешнего с собой прошлым, провести глубокий анализ прежде, чем начать что-либо делать. Привычка сначала тщательно обдумать свои действия, а потом уже приступать к ним выработалась у него после множества экспериментов, которые оставили не только шрамы на теле, но и болезненные воспоминания в душе.

Вертикальный шрам, рассекающий лицо пополам, напоминал о попытке создать летающий топор, ускоряющий работу за счёт внедрения концепции отсутствия трения. Идея была великолепной, работоспособной, но исполнение подвело. В те дни Ламех был ещё очень неопытным и не понимал, как различные принципы могут взаимодействовать внутри одного предмета. В результате топор едва не разрубил ему голову. После этого случая он твёрдо усвоил урок: нельзя бездумно сочетать различные концепции. Этот шрам он оставил себе как напоминание, чтобы никогда не забывать об этой истине.

Подобные травмы от неудач покрывали всё его тело, каждая из них была уроком, который он никогда не забывал. Ламех дал себе обещание: не свести ни один шрам, пока не создаст действительно безопасное изобретение, которое признают другие. Он отступил от камня, осознавая все опасности и риски, которые могла повлечь за собой очередная попытка эксперимента. Но в глубине души он знал, что жажда открытий и стремление к познанию рано или поздно снова заставят его рискнуть.

-Лучше пока понаблюдать, что он делает без моего вмешательства. Вдруг его действия прольют свет на то, чего я пока не понимаю? О, придумал! Нужно начать вести журнал, где я смогу подробно записать всё, что увижу. Буду фиксировать каждое движение, каждую реакцию — это поможет разобраться в ситуации. Но безопасно ли будет следить за ним? Не вызовет ли моё наблюдение нежелательных последствий? М-м-м, какая дилемма… С одной стороны, мне боязно, ведь неизвестно, к чему могут привести мои наблюдения. С другой стороны, любопытство буквально распирает меня, так и подталкивает к действию. Такого прилива вдохновения у меня не было ни разу в жизни — словно открылось второе дыхание. Нужно только тщательно продумать, как организовать наблюдение, чтобы оно было максимально безопасным и результативным.

Сказал он шёпотом вслух — это была его привычка, выработанная годами одиночества. Люди избегали его, и он прекрасно понимал причину: не раз те, кто оказывался рядом с его творениями, теряли часть органов чувств или лишались конечностей — руки, ноги, а иногда и того и другого сразу. Он не мог обижаться на людей за их страх и отчуждение.

Одиночество тяготило его, и временами он чувствовал себя глубоко расстроенным. Кому может понравиться быть одному? Не с кем обсудить мысли, поделиться переживаниями или посоветоваться в трудную минуту. Семья не понимала его увлечений и взглядов на мир, а друзей практически не было — лишь несколько человек, да и те общались с ним с опаской. Оставалось только сидеть в своей мастерской и размышлять, как изменить сложившееся о нём мнение, как избавиться от образа катастрофы в глазах других.

Он вздохнул, пытаясь отогнать мрачные мысли.

— Хааа… Ладно, пока понаблюдаем, — пробормотал он. — Тем более, что может сделать чёрная сфера размером с яйцо? Возможно, всё не так опасно, как кажется на первый взгляд. Но осторожность не помешает…

[Журнал Ламеха]

День 1. Сегодня было проведено исследование камня черноты. Выяснилось, что он не оказывает никакого влияния на окружающий мир. Его местоположение осталось неизменным. С помощью специальных ключей было огорожено пространство радиусом примерно двадцать метров. Система защиты типа «миар-некст» функционирует в полном объёме: она создаёт барьер, который ограждает огороженную территорию как изнутри, так и снаружи, а также отпугивает нарушителей с помощью различных видов воздействия. Для усиления защиты были установлены специальные посохи, которые создают изолированное пространство, отделяя его от внешнего мира с помощью поля сжатия и расширения. Все изменения в огороженной зоне фиксируются с помощью стеклянного шара-фиксатора. На данный момент зафиксированные данные не представляют особого интереса и не дают много информации для анализа.

.......

[День 5: научные приборы зафиксировали минимальную активность внутри контролируемой зоны. Анализ показал, что причиной кратковременного всплеска активности стал небольшой червь, который жил в земле и выполз из почвы из-за её чрезмерной сухости. В рамках эксперимента почва была разделена на сегменты с помощью специальных барьеров, которые устанавливались практически через каждые 50 сантиметров — это было сделано для минимизации рисков и исключения внешних факторов, которые могли бы повлиять на результаты исследования. Остаётся неясным, как червь смог проникнуть в контролируемую зону, поскольку все меры предосторожности были соблюдены, и никаких нарушений в системе барьеров обнаружено не было.]

.....

[День 6. Сегодня произошёл поистине знаменательный момент в моём исследовании — мне удалось поймать загадочного червя, который уже долгое время не давал мне покоя. После долгих наблюдений и тщательной подготовки я наконец смог осуществить поимку. Сразу после этого я провёл вскрытие, хотя в глубине души понимал, что этот поступок нельзя назвать безупречным с моральной точки зрения. Меня терзали сомнения, но научный интерес и стремление к новым знаниям взяли верх. Я убеждён, что полученные в ходе исследования данные крайне важны для будущего человечества. Если мне удастся изучить природу тьмы, понять её глубинные механизмы и принципы работы, то я смогу превратить её из угрозы в ещё один мощный инструмент в руках человека. Этот инструмент поможет нам решать самые сложные задачи, преодолевать новые вызовы и продвигаться вперёд в освоении неизведанных областей знания.]

Разрезав тело червячка, исследователь с пристальным вниманием слой за слоем изучал его, пытаясь понять влияние тьмы. Он использовал все известные ему методы и законы, но они действовали странно, непредсказуемо. Созданная им концепция познания работала словно вышибала, выбивая из объекта исследования сокровенные знания. Понимание не подводило, но даже самое тщательное изучение не давало полного ответа на вопрос о природе наблюдаемого явления.

Пришлось обратиться к старым знаниям о строении живых организмов, которые он усвоил ещё в школьные годы. Медленно, страница за страницей, он сравнивал свои наблюдения с информацией из книг, выискивая нужные сведения. И вот, наконец, он обнаружил: структура клетки и её ядро были заражены мельчайшими частицами. Эти частицы были невероятно странными: в них не было признаков жизни, но присутствовала некая концепция, ранее не виданная и не описанная ни в одном из известных трактатов.

Исследователь назвал это явление паразитизмом, а саму субстанцию частиц — вирусом. В этом явлении он видел одновременно нечто страшное и пугающее, и в то же время — нечто невероятно интересное и притягательное. Да, вирус мог убивать, но в то же время он обладал потенциалом изменить жизнь, сделать её гораздо более значимой, чем просто фон для существования людей. Ведь вирус был способен переносить фрагменты чужой ДНК и внедрять их в другое существо, создавая совершенно новый механизм взаимодействия.

Решив проверить свои гипотезы, исследователь поймал маленького зверька и ввёл в его организм вирус. Произошло нечто невероятное: у зверька отросла дополнительная конечность, напоминающая червя. Вскрытие показало, что у существа мутировали не только внешние, но и внутренние органы. Кольца души потускнели, но в их центре появились ядра, сформированные тьмой. Это было подобно яркой вспышке в темноте.

В природе этого мира, созданного богом, люди были единственной расой, обладавшей ядром души — истинным даром, свободой воли. Ничто во вселенной не могло обладать волей без ядра. Ядро было подобно сердцу, в котором зарождалась воля и сиянием своим заполняла пустоту между кольцами. Внутри колец был заключён разум разного уровня, хотя и не во всех существах и не в полной мере. Разум был распределён равномерно в трёх ближайших кольцах: одно кольцо отвечало за эмоциональный отклик, другое — за память, третье — за способность к обучению.

Открытие способов создания ядер с помощью тьмы сулило огромные возможности, но вместе с тем несло и немалые риски. Исследователь понимал, что необходимо тщательно взвешивать все «за» и «против», прежде чем применять новые знания на практике. Лучшим решением в данной ситуации было продолжить изучение этого феномена, чтобы полностью понять его природу и возможные последствия.

[День 9: эксперимент с вирусами и ядром, образованным тьмой, продолжается, и я всё глубже погружаюсь в изучение этого феномена. С каждым новым циклом передачи вируса от одного живого существа к другому — будь то животные или растения — я замечаю всё более поразительные трансформации. Заражённые организмы постепенно приобретают уродливые черты, напоминающие человеческие, но в искажённом, пугающем виде. С каждым новым случаем заражения концентрация тьмы в вирусе увеличивается, а его качество, если можно так выразиться, совершенствуется. Каждое существо, попавшее под влияние вируса, словно становится более «совершенным» в своей искажённой, неполноценной форме. Я наблюдаю, как природа поддаётся воздействию этой тёмной силы, и вижу в этом не просто разрушение, но и некую извращённую красоту. Теперь я уже окончательно перестал цепляться за страх — он больше не мешает мне видеть суть происходящего. Мной движет только чистый научный интерес, желание докопаться до истины и понять механизмы этого удивительного, но опасного явления.]

.........

День 13. Источник тьмы, который мы обнаружили, продолжает удивлять меня всё больше и больше. С каждым новым исследованием в нём открывается всё больше неизученных аспектов. Каким-то пока неизведанным для меня способом этот источник способен преобразовывать окружающие его вещества и физические поля в фракцию собственной силы и материи. Создаётся впечатление, что он может переработать практически всё существующее в собственное «кривое» подобие, при этом не сильно теряя в эффективности — похоже, его коэффициент полезного действия достигает примерно 80 процентов.

В отличие от тьмы, свет, насколько мне удалось выяснить в процессе исследований, может, наоборот, принимать самые разные формы и превращаться во что угодно. Возможно, именно поэтому тьма представляет более серьёзную угрозу — она кажется более цельной и менее подверженной изменениям. Тьма действует в определённой порядке.

Раньше я считал свет силой творения, но теперь понимаю, что это было заблуждением. В свете я обнаружил те же базовые компоненты и принципы, которые присутствуют и во тьме. Возможно, эти две силы не такие антагонистичные, как казалось раньше. Возможно ли что у них один источник?

На основе полученных данных я могу выдвинуть следующую гипотезу: тьма и свет — это два вида нейтральной силы с разноимёнными зарядами. Тьма представляет собой нейтральный отрицательный заряд, а свет — нейтральный положительный. Это может объяснить, почему существа, связанные со светом и тьмой, так стремятся встретиться — между ними существует некая притягивающая сила, подобно магнитам.

Если эта гипотеза верна, то при совмещении двух зарядов можно получить совершенно новую энергию высшего порядка, истинно нейтральную. Однако пока у меня слишком мало данных, чтобы утверждать это с уверенностью. Но с каждым днём я узнаю всё больше о правилах и границах, которые управляют этими силами.

Шли дни, и Ламех всё сильнее и больше увлекался изучением тьмы, совершенно не осознавая рока, который неотвратимо нависал над ним. С каждым новым днём его интерес к тёмным тайнам становился всё более поглощающим, он углублялся в свои исследования, не замечая, как постепенно движется вперёд — к своему неизбежному обрыву. У Ламеха была младшая сестра — Цилла, милая и добрая девочка лет пятнадцати. В отличие от других, она не боялась странных и порой пугающих увлечений брата и искренне переживала за него. Когда Ламех стал проводить в лесу ещё больше времени, чем раньше, Цилла решила проследить за ним, чтобы понять, что же происходит.

Однажды Ламех снова отправился в лес, где проводил свои загадочные изыскания. Цилла последовала за ним, ловко скрываясь среди деревьев, словно незаметная белка-летяга. Она передвигалась бесшумно, внимательно наблюдая за каждым движением брата, и в её сердце боролись противоречивые чувства. С одной стороны, ей было любопытно узнать, чем занимается Ламех в лесу, с другой — она осознавала, что вмешиваться в его дела может быть опасно.

Когда брат зашёл в свои подземелья, сердце Циллы забилось быстрее — она, как и многие другие люди, боялась темноты. Тёмные своды пещер внушали ей ужас, и воображение рисовало страшные картины того, что могло таиться в глубинах подземелья. Но беспокойство за старшего брата перевесило страх, и она решилась последовать за ним. Цилла осторожно спустилась в подземелье, стараясь не издавать ни звука, и вглядывалась в темноту, пытаясь разглядеть что-нибудь в мраке. В воздухе витал запах сырости и земли, и каждый шорох заставлял её вздрагивать, но она была полна решимости выяснить, что же скрывает Ламех в своих таинственных подземельях.

С каждым днём Ламех становился всё бледнее — его кожа словно теряла последние остатки цвета, приобретая оттенок увядшего листа. Худоба всё более явно проступала в его облике: одежда висела на нём, как на вешалке, а контуры тела стали резкими и угловатыми. Морщины на лице становились глубже, словно вырубленные временем, а щёки впали так сильно, что скулы начали резко выделяться. Волосы постепенно темнели, теряя свой прежний оттенок, и вскоре приобрели цвет безлунной, беззвёздной ночи, что придавало его облику нечто зловещее и таинственное. Эти изменения не оставались незамеченными среди обитателей поселения, но большинство предпочитало не вмешиваться, шепча за его спиной, что это всего лишь очередная безумная попытка Ламеха создать что-то невероятное, очередной его эксцентричный эксперимент. Лишь Цилла, которая знала Ламеха лучше других, видела, что дело не в безумстве. Она чувствовала: за этими пугающими переменами стоит что-то гораздо более серьёзное и опасное, что-то, что может угрожать не только самому Ламеху, но и всем окружающим. В её сердце росло беспокойство, и она всё чаще ловила себя на мысли, что нужно как-то помочь ему, но не знала, с чего начать.

Осматрев округу, Ламех тенью нырнул в темноту своего подземелья. Немного помявшись, юная дева, едва касаясь земли кончиками пальцев, осторожно двинулась следом. Она шагала на цыпочках, замирая от каждого шороха, и вскоре приблизилась к скрытой высокой травой двери. Замерев на месте, она долго боролась с собственным страхом перед неизвестностью. В её голове вихрем кружились мысли: «Может, стоит сбежать? Забыть дорогу сюда и никогда не возвращаться?» Но сердце ныло, настойчиво твердило о необходимости спуститься вниз и спасти брата.

Этот неуклюжий, но такой родной человек был для неё не просто родственником — он был частью её мира, частью того, что она называла семьёй. В детстве, когда она только училась ходить, он не раз удерживал её от падений. Он был глуповатым и упрямым мечтателем, который не знал слова «нет» и не имел тормозов. Но несмотря на все его недостатки, она любила его всем сердцем.

Сжав кулачки, девушка собралась с духом. В её глазах кари-розоватого оттенка загорелся свет храбрости и решимости защитить того, кто был ей так дорог. Наконец, она открыла дверь и спустилась в тьму подземелья. Она ожидала почувствовать затхлый воздух, наполненный пылью, увидеть влажные стены, кишащие тараканами и жуками. Но, к её удивлению, стоило только спуститься чуть ниже, как она обнаружила идеально чистые и сухие стены. От них исходил едва уловимый свет — свет, который она так хорошо знала, свет её брата.

Тихо продвигаясь вперёд, она готовилась увидеть самые страшные гудящие машины, которые, казалось, могли взорваться в любой момент. Но реальность оказалась куда более пугающей, чем она могла себе представить. В банках плавали тела и части неведомых монстров — одни были похожи на причудливую смесь разных существ, другие же были настолько чуждыми и странными, что не вызывали ни одной ассоциации. С каждым шагом ужас всё сильнее сковывал её тело, а разум начинал меняться под воздействием увиденного.

Апогей наступил, когда она увидела брата. Он с безумным взглядом копался в теле существа, которое по форме напоминало человека, но имело грубую кожу, больше похожую на кору, отливающую тьмой. Девушка была в смятении: её воля и разум словно растворились в хаосе ужаса. Ноги подкосились, и она осела на пол. Под ногами начала расти мерзкая лужа. Сил не было даже на то, чтобы кричать — только слёзы застилали глаза, а из горла вырывался лишь слабый звук, полный страха и печали.

Сейчас она видела не брата, а монстра, который, как и многие другие, научился принимать облик человека. Он обернулся и увидел её. В его глазах читались шок, неверие и страх. Девушка попыталась встать, но поскользнулась в собственной луже и снова упала на пол.

— Аааааа! — вырвался из её груди отчаянный крик.

Она поползла по полу, скользя по жидкости, которая выделялась из её тела под давлением всепоглощающего страха. Каждая клеточка её существа дрожала, а сердце билось так сильно, что, казалось, готово было выпрыгнуть из груди. Её брат побежал к ней, его шаги эхом отдавались в тишине комнаты. Страх полностью овладел её телом, она уже не ждала ничего хорошего, в её душе царили отчаяние и безысходность. Он приблизился, а она сжалась, ожидая от него чего-то неведомого, сама не зная, чего именно бояться.

— Цилла, что ты тут делаешь? — спросил он, накладывая на неё свет, который мгновенно очистил её от грязи и немного успокоил. Свет словно растворил часть её страха, но тревога всё ещё оставалась в её сердце.

— Брат, ты в последнее время ведёшь себя слишком странно, — произнесла она, заикаясь от волнения. — Я… я только хотела понять, что с тобой происходит. А когда увидела тут такое… Зачем? Зачем ты делаешь эти странные, страшные вещи? Разве ты не понимаешь, насколько опасно взаимодействие с тьмой и мутантами? Ты не осознаёшь, какой риск берёшь на себя? В этот раз ты можешь потерять не только целостность тела, но и душу, дурак! Очнись, пока не поздно!

Страх за близкого человека смешивался с отчаянием и бессилием. Её брат, всегда такой смелый и самоуверенный, теперь казался ей безумцем, который не думает о последствиях своих поступков. Его жажда новых открытий и экспериментов казалась ей безрассудной и опасной.

Каждый человек хотя бы раз в жизни сталкивался с примерами подобной глупости и самонадеянности. Истории о людях, которые ради своих идей шли на неоправданный риск, известны с давних времён. Даже менее тысячи лет назад происходили события, которые до сих пор живут в памяти людей.

Её дорогой брат в своих поступках напоминал ей Люцифера — самое ненавистное для многих людей существо. С самого детства люди впитывают три вещи: любовь к родителям, желание познать мир и ненависть к тому, кто разрушил первый дом людей — Эдем, посягнув на их первородную любовь и гармонию. Люди справедливо ненавидели Люцифера, видя в нём причину всех бед и несчастий. Иногда эта ненависть доходила до абсурда: если кто-то спотыкался по пути на встречу, говорили, что это Люцифер подставил подножку; если внезапно начинался дождь и человек промок, обвиняли в этом Люцифера; если что-то не получалось — снова винили Люцифера.

Ламех действительно понимал и принимал беспокойство своей дорогой сестры. Он видел, как она напугана, как в её глазах отражается страх перед всем, что происходит. Но он был уверен в том, что сейчас делает нечто важное и нужное, нечто такое, что может изменить всё к лучшему. Он осознавал опасность силы, с которой имел дело, но верил, что сможет использовать её во благо. Ламех чувствовал, что теперь, после всего, что он узнал, он стал другим — более мудрым и осторожным. Он хотел рассказать сестре, показать ей, что тьма не всегда зла, что её можно противопоставить свету, и вместе они могут стать могучей силой. Он много узнал об устройстве души, о том, как свет и тьма взаимодействуют внутри каждого человека.

Но сестра не разделяла его энтузиазма. Она видела только опасность, только угрозу, которая, по её мнению, нависла над братом. «Брат, ты себя слышал? — говорила она. — Ты совершенно не понимаешь, насколько реальна опасность! Нельзя просто взять и начать изучать тьму, ты думаешь, что понимаешь её, но откуда ты знаешь, что она не манипулирует тобой? Может быть, ты говорил с Каином или Даниилом? Ты спрашивал Адама, самого старшего, того, кто первым столкнулся с ней? Или ты, не зная, полез туда, где тебя могут стереть и переделать в что-то другое? Как ты можешь быть уверен, что это всё ещё ты, а не кто-то другой? Брат, прошу, давай уйдём и обратимся к нашим великим предкам, они, возможно, смогут помочь».

Слова сестры задевали Ламеха, они были словно зеркало, в котором он видел то, в чём сам себе не хотел признаваться. Он понимал, что меняется, но не мог понять, естественное ли это изменение или его действительно меняют. С каждым днём он всё меньше и меньше мог ответить самому себе на вопросы о том, кто он и чего хочет. Сомнения начали закрадываться в его душу, но в то же время он не мог отказаться от своей миссии, от того, что считал своим предназначением.

— Сестра, ты сама ведь понимаешь, — с тяжёлым вздохом произнёс Ламех. — Они не могут просто отпустить свои чувства. Это справедливо в отношении того, что всё устроил Бог, но тьму Он создал сам и заключил в плод. Тьма — это то же самое, что и наш свет, лишь сила, сила, которой люди могут распоряжаться по своему усмотрению. Свет тоже может причинить вред, если воля, направляющая его, пожелает этого.

Цилла, нахмурившись, ответила:

— Ламех, ты хочешь убедить меня в том, что сила, которая убивает и меняет всё, чего касается, является тем же, что и сила, защищающая людей и дарующая им возможность жить, а не просто выживать? Я, девчонка, у которой гораздо меньше лет, чем у тебя, понимаю всю опасность. А ты, кажется, не осознаёшь самого простого.

Ламех, раздражённо всплеснув руками, воскликнул:

— Оххх, вот поэтому я и не хочу никому рассказывать обо всём! Ты ведь не веришь мне. Давай я на примере покажу тебе, чего добился и что узнал. Пойдём!

Он развернулся и с заметным раздражением зашагал вперёд. Цилла смотрела ему вслед, колеблясь. В её душе боролись противоречивые чувства: с одной стороны, она считала, что брат порой ведёт себя как глупец, с другой — она не могла оставить его одного в такой ситуации. После нескольких мгновений раздумий она неуверенно шагнула вслед за ним, в неизвестность, где их могли ждать как опасности, так и новые открытия..

***

Они подошли к клетке, где содержался страшного вида мутант. Он был кучей мяса, мерзким и бесформенным; его тело, словно состоящее из какой-то странной субстанции, хлюпало и билось, издавая отвратительные, леденящие душу звуки — «пуу, чпок, бульб, чмяк, трык!». От него исходил резкий, неприятный запах, который сразу же ударил в нос, заставляя невольно задержать дыхание. Глаза мутанта, если их можно было так назвать, были мутными и неподвижными, словно остекленевшими от вечного ужаса или безразличия к окружающему миру. Из пасти постоянно текла слюна, падая на пол и создавая ещё более жуткую атмосферу — капли издавали противный хлюпающий звук, растекаясь по полу и образуя вязкую лужу. Существо периодически дёргалось и судорожно извивалось, будто пытаясь вырваться из своего кошмарного существования. Его бесформенное тело, казалось, состояло из переплетения мышц и тканей, лишённых какой-либо симметрии или логики в строении. Казалось, что это существо — результат какого-то чудовищного эксперимента, который вышел из-под контроля, и теперь оно являлось живым воплощением кошмара, от которого невозможно было отвести взгляд.

Цилла посмотрела на брата, и выражение её лица было настолько красноречивым, что, казалось, кричало без слов: «Зачем ты привёл меня к этому?». В её взгляде читались одновременно гнев, разочарование и недоумение. Она не могла поверить, что брат мог допустить такую ситуацию, и теперь она чувствовала себя загнанной в ловушку, не зная, как из неё выбраться. Сердце билось быстрее от волнения, а в голове крутились мысли о том, как избежать неприятных последствий.

— Брат, ты точно хочешь меня убедить в том, что это — правильная идея? Я не до конца понимаю, как она может сработать в нашей ситуации, и мне кажется, что мы рискуем столкнуться с серьёзными проблемами, если последуем этому пути. Объясни мне ещё раз, почему ты считаешь это хорошим решением?

Она резко ткнула пальцем в то, что считала мерзостью, её жест был полон отвращения и осуждения. В воздухе повисла напряжённая пауза, а затем последовал резкий вопрос: «Доказательства твоей правоты?» Бровь была слегка приподнята, губы чуть растянуты в ироничной усмешке, а вся поза говорила: «Ты сейчас точно не пошутил?» В её взгляде читалось недоверие, смешанное с лёгким вызовом, словно она готовилась к серьёзному противостоянию?

— О, не спеши, сначала скажи, что ты видишь, — произнёс Ламех с лёгкой насмешкой в голосе. На его лице застыла улыбка превосходства, словно он уже знал, какое впечатление произведёт то, что находилось перед собеседником. Его грудь была высоко поднята, словно он гордился своим превосходством, а глаза слегка прищурены, будто он оценивал реакцию собеседника.

Собеседник, явно испытывая отвращение, ответил:

— Отвратную хрень непонятного вида. Я даже не могу быть уверена, жива эта вещь или это просто очень мерзкое органическое вещество, — в её голосе слышалась неприязнь и даже лёгкий ужас.

— Ты смотришь на внешний слой. Это на самом деле всего лишь заготовка материала, устойчивого практически к любому простому воздействию. Вещь, способная поглощать воздействие тепла, кинетической энергии, «тьмы» и «света» на малом уровне, может игнорировать слабое воздействие законов физики. Такой материал можно использовать в броне или при создании големов — ему не нужна внешняя подпитка энергией: подобно растениям или грибам, он может получать всё необходимое из окружающей среды. Даже маленький кусочек материала толщиной в один миллиметр способен восстановиться до своего изначального состояния.

— Ты хочешь, чтобы кто-то надел на себя эту странную штуку? Брат, мне кажется, или у тебя в голове сейчас настоящая каша? Броня от Каина, пусть и уступает по возможностям этому материалу, но всё же остаётся весьма эффективным средством защиты.

— Ха-ха, это всего лишь прототип! Когда я завершу его доработку, материал сможет не только сохранять свои свойства, но и активно подстраиваться под условия окружающей среды, адаптироваться к различным видам воздействий и даже усиливать свои защитные характеристики в зависимости от ситуации..

Его сестра была, в определённом понимании, гением. Она уже смогла создать мощный герб аспекта — достижение, которое ставило её на голову выше большинства магов. Сам Ламех до сих пор не создал своей уникальной фишки, которая могла бы сравниться с её успехом. Изначально он выбрал сложный путь, идя одновременно по трём направлениям: Закон, Чудотворение и Восстановление. В отличие от многих магов, которые концентрировались на одном или двух направлениях, Ламех стремился к универсальности, но этот путь оказался невероятно трудным. Он продвигался очень медленно, и, по его оценкам, до создания даже слабого герба аспекта ему потребуется не меньше ста лет кропотливой работы в трёх направлениях.

Сестра же выбрала для себя одно направление — Закон — и проявила в нём невероятный талант. Неудивительно, что, сосредоточившись на этом пути, она смогла создать мощный герб. При активации герб создавал над её головой корону из света, которая символизировала её могущество и мудрость. Когда она активировала свою силу, её ум работал на таком уровне, что ни один человек не мог с ней сравниться. Как она рассказывала, в момент создания герба в её голове появилось сразу триста отпечатков её сознания. Это означало, что она могла в один миг выполнить триста задач, связанных с анализом и обработкой информации.

Кроме того, герб давал ей ещё одно уникальное преимущество: он позволял хранить любой массив знаний без потери. Знания не «давили» на её мозг, а были надёжно сохранены внутри герба. Но самое удивительное свойство герба заключалось в том, что он позволял сестре видеть концепции практически всего — не такие глубокие, как видения серафимов, но всё же невероятно обширные и глубокие.

Сестра уже проявляла интерес к делу Ламеха, но раньше он не допускал её к своим исследованиям и разработкам. В те времена он испытывал к ней искреннюю зависть, которая порой доходила до того, что он желал никогда её не видеть. Однако со временем зависть ушла, вытесненная собственными успехами и достижениями. Ламех смог узнать то, что было недоступно другим, и создать то, чего не делал ни один другой маг. Эти успехи помогли ему по-новому взглянуть на сестру и её талант — теперь он видел в ней не соперника, а союзника и равного партнёра.

Цилла не могла скрыть своего беспокойства. Она нервно оглядывалась по сторонам, словно ожидая, что из тени вот-вот появится нечто зловещее.

— Всё равно, брат, не стоило этого делать, — сказала она, понизив голос. — Предлагаю провериться, лучше всё же поговорить с кем-то более мудрым и прожившим больше нас. Вдруг они смогут увидеть то, что ускользает от нашего взгляда?

Брат усмехнулся, в его глазах читалась уверенность, которая, как он надеялся, передастся и сестре.

— Хах, сестрица, ты всё ещё боишься, — ответил он, слегка покачивая головой. — Не стоит забывать: пусть они знают больше тебя или меня, но это не значит, что у них нет своих недостатков и заблуждений. Мы не должны полагаться только на чужой опыт — иногда собственный путь даёт гораздо больше. Лучше всего будет продолжать работать. Поэтому прошу тебя помочь мне в дальнейшем исследовании. Ты сможешь подстраховать меня, и вместе мы справимся с любыми трудностями.

Цилла задумчиво нахмурилась, в её душе боролись страх и желание поддержать брата.

— Ммм, брат, звучит довольно разумно, — произнесла она после паузы, — вот только мне всё ещё кажется, что это неправильно. Мы рискуем слишком многим.

Брат подошёл к ней ближе и положил руку на плечо.

— Да ладно тебе, — сказал он мягко. — Если у меня не получится, то у нас всё выйдет точно. Мы команда, и вместе мы сможем преодолеть любые преграды. Представь: когда мы сможем понять, как безопасно работать с тьмой, мы даже сможем починить Эдем, восстановить то, что было разрушено. И, возможно, даже помочь наказать Люцифера — нашего первопредателя. Просто посмотри в перспективу всего, что может принести наш успех.

Цилла покачала головой, в её взгляде читалась тревога.

— Вот только наша неудача может принести невероятные проблемы, — возразила она. — И даже может привести к катастрофе, не меньше чем разрушения Эдема. Мы не можем так рисковать.

Брат улыбнулся, пытаясь развеять её страхи.

— Ты слишком утрируешь, — сказал он. — Даже если что-то пойдёт не так, мы всегда можем остановиться. У нас есть шанс, и мы должны его использовать. Давай, у нас всё точно получится. Сначала поймём, как поддерживать безопасность, а потом можно будет ещё кого-то привлечь, если понадобится.

Цилла всё ещё колебалась, но в конце концов сдалась.

— Всё равно очень опасно, — пробормотала она. — Но я доверюсь тебе. Только расскажи мне обо всём, что узнал. Я должна понимать, с чем мы имеем дело.

***

Самый большой грех и благословение человека — это желание познать. Оно было самым первым, что пробудилось в душе человека, самым фундаментальным стремлением, определившим весь дальнейший путь развития человечества. Люди часто забывают, что не каждое знание — благо, и не всегда необходимо стремиться к познанию чего-либо. Порой за завесой новых открытий скрываются опасности, о которых человек даже не подозревает.

Ламех невольно открóил тьме дорогу в разум людей. Сам того не осознавая, не видя всей глубины последствий своих действий, он уже стал послом тьмы, её самым первым проповедником. Его сестра стала первой, кто ступил на путь, который в конечном итоге приведёт человечество к упадку. В этом мрачном подземелье, где царили тени и шептания неведомых сил, рождалось не будущее возвышения людей, а нечто куда более зловещее. Здесь, в глубине, где свет разума едва пробивался сквозь толщу тьмы, люди буквально медленно создавали путь к собственному разрушению — шаг за шагом, неосознанно, собственными руками прокладывали дорогу к падению.

Их действия, казавшиеся невинными поисками истины, в будущем обернутся грандиозной трагедией, эхо которой будет разноситься сквозь века. Желание познать, изначально чистое и возвышенное, принесло с собой искушение, ставшее роковым для человека. Человек познал — и пал, поддавшись соблазну запретного знания. Но в этом же падении таилась возможность нового возвышения: познав глубину своих ошибок, человек мог подняться на новый уровень понимания и мудрости. Так, в бесконечном круговороте падений и возрождений, разворачивается драма человеческого существования.

***

Ламех начал учить свою сестру всему, что сам познал в сложной и загадочной области, которая волновала его больше всего. Сначала она спорила с каждым его словом, скептически воспринимая его идеи:

— Брат, эта концепция слишком опасна! В ней нет пользы, лишь вред. Где вообще ты собираешься применить это ирозийное воздействие? Оно звучит как нечто непредсказуемое и рискованное.

Ламех, не теряя уверенности, ответил:

— При правильном воздействии можно использовать данную концепцию для компенсации воздействия мутационного фактора тёмного воздействия в атрибуте антиизменения. Это может стать ключом к решению многих проблем, связанных с нестабильностью и разрушительными процессами.

Сестра, будучи практичным человеком, попросила:

— Можно не умозаключения, а контролируемый пример данного действия в выполнимых, а не мнимых рамках? Покажи мне, как это может работать на практике, а не в теории.

Ламех, немного подумав, ответил:

— Да легко! Возьмём место, где жили мутанты, подвергшиеся так называемому некрообращению — по простому говоря, трупы со свойством смерти и отравления. Их воздействие не просто убивает — они заставляют окружающих превратиться в ходячий яд для других. Помимо того, что они сами могут убивать, они ещё и собственным присутствием отравляют среду, распространяя смерть и разрушение. Эрозия же, при правильном применении, может полностью обратить некроэффект, нейтрализуя его разрушительное влияние.

Сестра, хоть и была впечатлена логикой брата, всё же выразила свои опасения:

— Звучит убедительно, но вот только ты забыл о риске взаимодействия концепции. Они могут вместо антивзаимодействия, наоборот, синергировать, усиливая друг друга и создавая ещё более опасную ситуацию.

Ламех улыбнулся и сказал:

— Вот поэтому мы и будем изучать и познавать. Только через понимание всех тонкостей и нюансов мы сможем использовать эти знания во благо, минимизируя риски и максимизируя пользу.

***

Они погружались в изучение и познание тьмы, пытаясь постичь простую истину: знание о тьме и истинное познание её — вещи совершенно разные, и второе может представлять серьёзную угрозу для человека. Одно дело — знать из предупреждений родителей, что огонь обжигает, если подойти к нему слишком близко, и совсем другое — протянуть руку и погрузиться в его нутро, ощутить силу жара на собственной шкуре. Нельзя сохранить свою целостность тому существу, которое, не набравшись достаточного опыта и мудрости, решает начать познавать тьму. Изменения, которые произойдут с ним, останутся невидимыми для него самого, особенно если разум уже затуманен и человек не замечает опасности.

Брат и сестра шаг за шагом открывали для себя то, к чему не были готовы. Поначалу сестра была насторожена, но постепенно гордыня и излишняя уверенность заглушили в ней инстинкт самосохранения — тот самый инстинкт, который люди выработали за века жизни на земле, чтобы распознавать угрозу и избегать опасности. Порой одно неосторожное знание может оказаться куда более разрушительным, чем сотня благих советов.

Со временем Цилла перестала проявлять осторожность в делах, связанных с тьмой. С каждым новым исследованием, с каждым днём она всё глубже и глубже втягивалась в этот опасный мир. Однажды они с братом вместе расчленили труп искусственного мутанта — этот момент стал поворотным в их отношениях. После этого их связь укрепилась, а общий интерес к изучению и познанию тьмы ещё больше сблизил их.

***

День за днём, словно в калейдоскопе, брат с сестрой познавали мир во всём его многообразии и противоречивости. Они сталкивались с самыми тёмными и пугающими его сторонами: узнавали, что такое гниение и яд, видели, как неизбежно старение и увядание затрагивают всё живое, осознавали всю глубину и коварство лжи, а также непостоянство, которое в худшем своём проявлении разрушает всё вокруг. Перед ними разворачивалась ужасающая картина: мерзкие мутации и искажения жизни превращали всё сущее в безумную карикатуру на самого себя. Но тьма, несмотря на свою разрушительную силу, была противоречива по своей природе. Яд в некоторых случаях мог стать лекарством, увядание — дать толчок к рождению новой жизни, а непостоянство — привнести в мир изменения, которые люди не могли создать сами, сделав жизнь более интересной и непредсказуемой. Не все мутации вели к появлению чудовищ — порой тьма порождала удивительных и необычных существ.

Однажды Ламех, подражая своему предку Адаму, столкнулся с совершенно новым видом существ. Он решил дать им название и нарек весь вид «титанами», а первого из них — Ураном. Существо было совсем небольшим, не больше метра в высоту. Его тело, словно слепленное из глины и грязи, имело неровные очертания и состояло из разных кусков камня и земли. Но несмотря на свою внешнюю примитивность, оно обладало разумом. На теле титана виднелись золотые вены, переплетающиеся с чёрными и ярко-алыми артериями, а в груди горело уникальное сердце, сплетённое из тьмы и света. Именно оно медленно, но верно позволяло неживому обрести признаки жизни. Ламех внимательно наблюдал за созданием, пытаясь понять его природу и осознать, какое место оно может занять в этом противоречивом мире.

***

С появлением Урана перед Ламехом и Циллой встала непростая задача — воспитывать его. Уран обладал весьма своеобразным мышлением: с одной стороны, он вёл себя как взрослый человек, рассуждал на серьёзные темы и пытался постичь окружающий мир, но, с другой стороны, был наивен, как ребёнок. Порой ему требовалось очень много времени и подробных объяснений, чтобы осознать даже самые простые истины.

Однажды Уран обратился к отцу с вопросом, который заставил Ламеха растеряться: «Отец, я хотел бы узнать, почему вода мокрая?» Голос Урана звучал грубо и хрипло, словно звук бьющихся камней, словно камень, который упал с горы и с грохотом рухнул вниз.

От этого вопроса Ламех замер, не зная, что ответить. Как объяснить Урану, почему вода мокрая? Цилла, наблюдавшая за этой сценой, посмотрела на брата с хитринкой в глазах, словно говоря: «Ну что ты будешь делать?» Ламех умоляюще посмотрел на сестру, ища помощи. Она ответила взглядом, что поможет, но, конечно же, не бесплатно.

«Уран, — начала Цилла, — воду называют мокрой, потому что само это слово описывает свойства её взаимодействия с другими веществами».

«Хм. Значит, вы тоже можете быть мокрой, дорогая мать?» — не унимался Уран.

От этого вопроса Ламех почувствовал странное, почти неестественное смущение, которое пронзило его до глубины души. Он понимал, что Уран не вкладывает в свои слова никакого подтекста — тот просто рассуждал логически: в теле человека есть вода, значит, человек может быть мокрым, как вода. Сам Уран считал себя каменным и, следовательно, твёрдым, и его прямолинейные рассуждения казались совершенно безобидными. Но почему-то этот невинный вопрос вызвал необычную реакцию у Циллы: она слегка отвела взгляд в сторону, и на её щеках появился лёгкий румянец, который быстро распространился по всему лицу. Ламех всё больше недоумевал, что происходит, и в его голове роились тревожные мысли. Он отгонял мысли о том, что тьма начинает воздействовать на них, сводя с ума и превращая в монстров, подобных Еве, о которой ходили мрачные легенды. Пока что влияние тьмы, похоже, не коснулось их, но Ламех не мог избавиться от тревожного ощущения, что что-то не так. Он вспоминал, как взаимодействие с чистым концентратом тьмы вызывало у людей повышенную эмоциональность и внутренние конфликты, но нынешние реакции казались ему слишком неоднозначными и не укладывались в привычную картину. Ламех размышлял о том, что, хотя тьма, безусловно, замешана в происходящем, их реакция на разные ситуации, вероятно, зависит и от других, пока неизвестных факторов. Возможно, дело в скрытых переживаниях или в чём-то ещё, что пока ускользает от его понимания.

— Цилла, я вот что заметил. В последнее время мы стали как-то странно реагировать на некоторые вещи — будто что-то невидимое влияет на нас. Я подозреваю, что это как-то связано с тьмой, но, думаю, есть и другие факторы, которые кроются в нашей природе. Может быть, в нас есть что-то, что мы пока не понимаем, что-то, что делает нас уязвимыми перед этими силами.

Сестра на мгновение замерла, словно пытаясь выйти из этого странного, неестественного состояния. Её взгляд был растерянным, будто она только что очнулась от тяжёлого сна.

— Да, — сказала она после паузы. — Порой во мне вдруг промелькивают эмоции, которые совершенно не свойственны мне. Тело начинает вести себя странно: сначала словно горит в огне, а потом вдруг пронзает холод. Логика порой вообще ломается, и я не могу нормально мыслить. Это пугает меня, Ламех .

Она посмотрела на него, и в её глазах читалась тревога — тревога за будущее, за то, что их ждёт впереди.

— Думаю, нам нужно понаблюдать за нашими сверстниками и другими людьми, — продолжил он, в его голосе звучала уверенность, но в то же время и некоторая неуверенность, словно он сам сомневался в своих словах. — Если у них есть нечто подобное, значит, это уже норма, и тьма, возможно, не виновата. Может быть, это просто часть нашего взросления или что-то, что происходит со всеми в определённый момент жизни. Мы просто переживаем этап, который неизбежен для каждого.

— Вопрос, братец Ламех, не в том, — возразил ему собеседник, и в его тоне проскользнула нотка раздражения, — вопрос лежит в положении: если тьма виновата, то это будет значить только одно — она в нас укоренилась так, что мы уже не можем заметить её влияние. И тогда нам лучше самим бежать к Каину так быстро, как можем, пока не стало слишком поздно. Мы должны быть готовы к худшему, ведь от этого зависит наша судьба.

— Да не нагнетай, — ответил Ламех, стараясь успокоить собеседника. — Сама уже должна была понять, что не столь уж она страшная. Она, так-то, даже не строго негативная, такая же нейтральная сила, как свет, только со своими особенностями. Мы не должны бояться её, мы должны научиться с ней жить и использовать её в своих целях.

— Просто, Ламех, — снова заговорил Цилла, и в его голосе прозвучала глубокая печаль, — мне хочется верить в твои слова, но Ева же не просто так стала тем, чем стала. Её пример — это предостережение, которое мы не можем игнорировать. Мы не знаем, какие ещё сюрпризы может преподнести нам тьма, и это пугает.

Цилла поникла, её сердце наполнилось тревогой и страхом. Она искренне боялась, что они с Ламехом могли стать чем-то похожим на Еву, которая поддалась искушению и ступила на путь, ведущий в темноту. Ей не нравилось постоянно скрываться ото всех, врать родителям и жить в мире иллюзий. Ложь — это сила, которой смогли овладеть только Ламех и Цилла, два человека, которые слишком близко подошли к грани между светом и тьмой. Другие люди могли умолчать о чём-то, слегка изменить правду, чтобы избежать неприятных последствий, но сознательно лгать они не умели — или, точнее, даже не знали о такой возможности.

Ламех видел, что Цилла идёт на обман только ради него, ради его безопасности и ради помощи в достижении его амбициозной цели. С самого детства он мечтал удивить окружающих, выделить себя из толпы. Но дело было не в гордыне — гордыня была чужда людям того времени. Ламех просто хотел доказать, что способен на нечто стоящее, что может создать что-то великое. Он всегда был средним во всём — не лучшим, но и не худшим. У каждого человека было что-то, чем он мог гордиться, что позволяло ему показать себя с лучшей стороны. Но Ламех не находил в себе ничего выдающегося. Именно поэтому он решил попробовать создать нечто немыслимое, нечто невиданное, то, что заставит людей затаить дыхание от восхищения. Он хотел, чтобы имя Ламех стало чем-то большим, чем просто именем чудака, который ничем не выделяется.

Ламех подошёл и обнял свою сестру, которая недавно отметила свой пятнадцатый день рождения. На фоне родителей, которым уже перевалило за сотню лет, она казалась совсем юной, да и сам Ламех был всего лишь двадцатилетним юношей. Но, несмотря на свой юный возраст, Цилла была намного более зрелой и волевой, чем многие взрослые. Её внутренний свет всегда сиял очень ярко и нежно, словно мягкий луч рассвета. Раньше Ламех не любил её за это, считая её слишком идеальной, слишком непогрешимой. Порой он и сейчас не испытывал к ней тёплых чувств, но, честно признаваясь себе, понимал, что нуждается в её свете. Сейчас он хотел гореть так же ярко, как она, но не для того, чтобы затмить её или выделиться на её фоне, а чтобы дополнить её сияние, сделать общую картину ещё более красочной. Он хотел добавить в эту картину тени, чтобы подчеркнуть яркость света, сделать изображение более объёмным и живым.

— Не волнуйся, вдвоём мы сможем достигнуть такого, что все люди будут счастливы! Мы поможем разобраться в поломках мира, познаем тьму и решим её главные проблемы. Загадочность и непонятность тьмы станут просто пустяком. А там и мир починить поможем: Люцифер получит тысячу кольев во все отверстия! Может быть, даже сможем его препарировать вместе с Адамом. Представь, мы сможем понять, как устроен серафим, точнее, когда-то серафим. Мы раскроем все его тайны и научимся использовать его силы во благо человечества!

— Ха-ха, неумеха Ламех уже размечтался начать познания серафимов! Неужели тебе так хочется выйти на уровень Бога? — с насмешкой произнёс собеседник. — Наверное, ты уже мысленно создаёшь мир для себя, где каждый будет восхвалять тебя и преклоняться перед твоим величием.

— Ну а почему бы и нет? — с энтузиазмом ответил Ламех. — Мы созданы по подобию Бога, значит, наша цель — стараться достичь его уровня. Представь, как скучно ему, такому сильному и умному, находиться в одиночестве. Для него мы все словно младенцы, а он — словно нянька. Если представить себя на его месте, то становится понятно: смотришь на «детей», а поговорить не с кем. Не с кем обсудить, какой прикольный мир он создал, где всё просто вау и зашибись. Мы могли бы стать для него настоящими собеседниками, способными оценить его творение и внести в него что-то новое.

Ха-ха-ха! Я уже представляю: создал мир, бог стоит рядом, смотрит. Ты поворачиваешься к нему и говоришь с гордостью: «Дядя Бог, я плавильню сделал!» Ах ты, язва, ну держись! — и Ламех начал щекотать Циллу. Она, конечно, стала сопротивляться, отбиваться, но вскоре оба не выдержали и рухнули на пол, хватаясь за бока от смеха и глядя на белый, чуть поблёскивающий потолок лаборатории.

Немного отдышавшись, Ламех задумчиво произнёс: «Ламех, а знаешь, твои слова про Бога действительно кажутся мне правдивы. Иначе я совершенно не могу понять, почему и зачем он создал мир таким — со всеми его противоречиями, сложностями и тайнами». На что Ламех ответил: «Наверное, это вообще не имеет значения. Мне просто кажется, что так и должно быть. Сначала нужно хотя бы понять, как починить то, что сломали, разобраться в первопричинах, а уже потом браться за создание чего-то нового».

Цилла решительно поднялась с пола и сказала: «Ладно, погнали погуляем! Мне уже надоело сидеть в этих тесных стенах лаборатории. Мы и так уже столько всего победили, пока тут торчали. Родители, наверное, уже с ума сходят от беспокойства. Так что закрываем всё надёжно, ставим охранных големов, Урана отправляем в библиотеку — пусть заодно приглядит за всем. И неделю, а может, и три, сюда больше ни ногой!»

Ламех хотел было возразить, но не успел — Цилла перебила его: «Никаких „но“, дорогой братец! Иначе я больше не буду браться за разъяснение всего Урану». Угроза была более чем серьёзной: сам Ламех с разъяснениями точно не справился бы. Как отец он не очень хорошо умел объяснять что-либо детям — в этом плане мама была гораздо более искусна. Порой Ламех находил своеобразное очарование в том, что Уран считал их своими родителями, но в то же время его не покидало странное чувство неловкости и даже вины из-за этого.

***

Подготовить лабораторию было делом часа — Ламех быстро собрал все необходимые инструменты и реагенты, расставил оборудование, проверил системы вентиляции и освещения. Но объяснить Урану все тонкости и нюансы предстоящего эксперимента оказалось задачей не одного часа. Уран был озадачен и растерян, ему было сложно сразу охватить весь объём информации, но Ламех терпеливо разъяснял каждый шаг, приводя понятные аналогии и примеры. Они обсуждали детали, спорили, уточняли, и постепенно Уран начал понимать суть эксперимента. Преодолевая трудности в общении и разнице восприятия, они в конце концов справились и смогли двигаться дальше.

Наконец, закончив работу, они вышли из лаборатории и увидели закат. Алое солнце медленно садилось за горизонт, окрашивая небо в причудливые оттенки оранжевого и розового. Лёгкий ветерок нежно колыхал травинки, создавая едва уловимую рябь на зелёном ковре луга. Облака, словно искусный художник, рисовали в небе разнообразные образы — то ли сказочных существ, то ли абстрактные узоры. Ветер тихо шелестел в кронах деревьев, словно напевая успокаивающую мелодию, которая убаюкивала и расслабляла весь мир. Природа постепенно готовилась к отдыху ночи после трудового дня — птицы затихали, насекомые замедляли свой ритм, и даже листья на деревьях словно замирали в ожидании ночного покоя.

Ламех, наблюдая за этим зрелищем, размышлял о контрасте тьмы и света, который был так очевиден в этот момент. Он видел, как закат плавно переходит в сумерки, и понимал, что тьма и свет не противоположности, а взаимодополняющие элементы единого целого. В его сознании рождалась мысль о гармонии, о том, что вечный день не лучше вечной ночи, ведь именно чередование света и тьмы создаёт ритм жизни, придаёт ей глубину и смысл.

***

С сестрой Циллой Ламех шли медленно, наслаждаясь прогулкой и беседуя о мелочах. Вокруг них расстилался живописный пейзаж: разноцветные цветы, шелестящая листва деревьев и лёгкий ветерок, приносящий ароматы далёких полей. Ламех внимательно слушал сестру, время от времени кивая и улыбаясь.

— Ты чего бы сейчас поел? — спросила Цилла, шагая бодро и с улыбкой на лице. Её глаза сияли, а волосы слегка развевались на ветру.

— Наверное, ньху с гиром, — ответил Ламех, мысленно представляя себе это блюдо.

Ньху — особое блюдо из мяса, которое обладало уникальным вкусом, сочетавшим в себе нотки баранины, курицы, конины и крольчатины. Это мясо, приготовленное по особому рецепту, таяло во рту, оставляя после себя приятное послевкусие. Гарниром к ньху служил плод лохмеха — необычный овощ, похожий на большой репейник фиолетового цвета с зелёным узором, напоминающим паутину. Его вкус был свежим, с переливом лёгкой сладости, которая постепенно переходила в приятную остроту и солёность, а послевкусие напоминало мяту.

Гир — особый напиток, созданный с помощью древних знаний и чудотворения. Он придавал блюду особую изюминку и делал трапезу незабываемой.

В мыслях Ламеха всплыли легенды о Каине, который, по мнению многих людей, был самым мудрым и умным человеком из священной тройки. Говорили, что он был источником света разума и олицетворением созидания. Даниил, в свою очередь, считался сиянием силы и высшей волей, а Адам — олицетворением всеобщего потенциала каждого человека. Эти мысли наполнили душу Ламеха чувством величия и таинственности прошлого.

— Да, я бы тоже поела матушкиного ньху с гиром! Ммм... Ламех, ты специально сказал! Вот ты, конечно, противный, я теперь буду всю дорогу думать, как бы быстрее поесть! — воскликнула Цилла, шутливо толкнув брата локтем.

— Естественно, в святые обязанности входит, чтобы старшие братья дразнили и шутили над своими юными и глупыми сёстрами, — с ухмылкой ответил Ламех, наслаждаясь моментом.

— Я сейчас тебя молнией огрею с концепцией щекотки! Заодно насыщу так сильно, что даже не сможешь съесть даже одну порцию ньху с гиром! — пригрозила Цилла, и в её глазах заплясали озорные искорки.

Угроза была более чем существенной, чем казалось на первый взгляд. Сестра могла провернуть такое очень легко. Тем более они уже почти вернулись в город. Ламеху совсем не хотелось, чтобы его увидели смеющимся от удара «молнии» — это могло нанести серьёзный урон его репутации.

— Всё понял, успокойся, премудрая и великая Цилла! Никчёмный старший брат обещает больше не делать столь подлого поступка, — с улыбкой произнёс Ламех, поднимая руки в знак капитуляции. Его глаза искрились весельем, а на лице читалось явное облегчение — похоже, он действительно был готов уступить. Цилла, напротив, сохраняла строгость во взгляде, хотя в уголках её губ промелькнула едва заметная улыбка. Она прекрасно знала, что Ламех часто говорит одно, а делает другое, и не собиралась терять бдительность.

— То-то же. А теперь давай уже идти нормально. Если продолжишь, на нас начнут смотреть ещё пристальнее, — сказала она, бросив взгляд на прохожих. Вокруг действительно было немало людей, которые с любопытством поглядывали на их перепалку. Цилла всегда отличалась прямолинейностью и умением держать брата в ежовых рукавицах, и сейчас она была полна решимости довести дело до конца. Ламех, хоть и любил поддразнивать сестру, в глубине души уважал её за силу характера и здравый смысл. Поэтому, вздохнув и изобразив на лице покорность, он кивнул и поправил сумку на плече. Путь продолжился, но теперь уже без прежних споров и перепалок.

Для местных жителей уже стало привычным каждый раз, когда Ламех возвращается в город, испытывать особый подъём духа и настроения. Они тут же переводят защитные системы домов в особый режим безопасности. Ламех даже начал думать, что он — самая приоритетная цель, от которой защищают горожан. Это, безусловно, говорило об особом уровне — уровне неудачи и упорства, когда твои изобретения воспринимаются как угроза, превосходящая даже масштабную атаку мутантов.

— Цилла, Ламех, как прошёл день? — прозвучал вопрос.

Сегодня на страже стоял Гильберт. Когда он смотрел на сестру, это было обычным, ничем не примечательным взглядом. Но стоило ему обратить внимание на Ламеха, как всё мгновенно менялось: глаза начинали беспокойно бегать, словно ища пути к бегству. В прошлом Гильберт был чересчур смелым и дерзким. Он даже решился помочь в испытании одного из самых опасных изобретений Ламеха. Ламех до сих пор ощущал вину за то, что тогда произошло.

В тот раз его «светоносный гений» создал нечто невероятное — возможно, даже некромутант ожил бы после такого испытания. Ламех мечтал о создании устройства, способного мгновенно перемещать объекты куда угодно. Он экспериментировал с различными концепциями и материалами, но результат оказался катастрофическим. Гильберт на целую неделю «слетал в рай»: его тело скрутило в молекулярные узлы. Если бы не свет и не умелые мастера, которые буквально создали тело заново, Ламех мог бы убить человека.

После этого Ламех чувствовал себя так, словно сам превратился в бесформенную кучу плоти. Ему пришлось просить Серафима Гавриила вернуть душу Гильберта в тело, с которым до сих пор существует некая связь.

В раю Гильберт успел со всеми познакомиться, завести большое количество знакомых и друзей. Он быстро влился в новую жизнь и с энтузиазмом открывал для себя неизведанный мир. Даже смог найти девушку, с которой у них завязались долгие и трепетные отношения, полные нежности и взаимопонимания. В раю время шло в несколько раз быстрее, а порой казалось, что и в сотни раз — минуты земной жизни превращались там в долгие годы. Пока на Земле не прошло и двух недель, в раю Гильберт прожил около десяти лет, насыщенных событиями и новыми открытиями. Он и его возлюбленная поженились, и вскоре у них появились двое прекрасных детей — мальчик и девочка, в которых они души не чаяли. Семья была для Гильберта источником неиссякаемой радости и силы.

Но в один прекрасный день его неожиданно потянуло обратно, на Землю. Он ощутил странное беспокойство, которое с каждой минутой нарастало, и в конце концов не смог ему сопротивляться. Едва успев попрощаться с женой и детьми, Гильберт очнулся в своём теле в больничной капсуле. Он был в ярости и не мог сдержать эмоций — столько всего он хотел сказать гениям, которые вернули его обратно! В тот день он кричал и бушевал так, что, если бы не Серафим, который сдерживал его, наверняка нанёс бы вред окружающим. Он был в бешенстве от того, что его оторвали от семьи, от той жизни, которую он так полюбил.

Когда Гильберт немного успокоился, ему пришлось объяснять причину своих действий многим людям, в том числе и родителям. Они были в шоке от его поведения, но в то же время мечтали поскорее отправиться в рай и познакомиться со своими внуками. Гильберт же хотел ещё быстрее вернуться к своей прекрасной молодой жене, которая стала для него не только спутницей жизни, но и настоящей родственной душой. Однако была загвоздка: его тело было слишком молодым, чтобы умереть от старости. Самоубийство же грозило не только потерей души, но и превращением в нежить — вместо рая он мог оказаться в куда более мрачном месте.

Гильберт оказался перед сложным выбором. Он понимал, что должен найти способ вернуться в рай, но при этом не потерять свою душу. В конце концов он пришёл к выводу, что у него есть только два варианта: стать стражником или охотником на монстров и мутантов. Эти пути были полны опасностей, но давали шанс рано или поздно погибнуть в бою и вновь оказаться в раю.

Несмотря на то что Гильберт снова стал человеком, его ангельская сущность никуда не исчезла. Его сила и магические способности значительно возросли — он стал одним из сильнейших магов. Но теперь ему предстояло стать ещё и воином. Он понимал, что это означает не только увеличение силы, но и ещё более долгую разлуку с любимой женой. Однако это не останавливало его — он был готов на всё ради воссоединения с семьёй.

Гильберт стал настоящим безумцем на поле боя — он всегда был на острие атаки, бросался в самые опасные сражения, словно ища смерти. В отличие от многих других воинов, он действительно хотел умереть, чтобы как можно скорее вернуться в рай и снова увидеть свою семью. Но такая одержимость смертью принесла ему не только силу, но и дурную репутацию среди обычных людей. Многие за глаза называли его «Зовущим Смерть», опасаясь его непредсказуемости и отчаянной храбрости, граничащей с безумием.

Это Цилла прошу жаловать. Фанаты младших сестёр наслаждайтесь

Вот тот самый Ламех поверьте этот парень будет крутым злодеолусом , ну я постараюсь его таковым сделать.

Собственно сам Гильберт мужик что хочет в рай как можно скорее. Ангелеса в женах это не хухры мухры.

Чтож друзья товарищи я вернулся из командировки. Могу сказать что теперь прода будет выходить почаще. Хотя хз в моём жизненном пути может произойти хрень знает что. Надеюсь ваш интерес не сильно угас. И да я снова решил попробовать немного похимичить на втором Аккаунте. Поэтому там весит ещё одна история по отелю хазбин и естественно гг Адам. Только там всё скажем идёт немного по-другому и мотивы немного другие. Названия сего шедевра "Небесный или грешный первый". В общем я вернулся. 𒹷#06

Глава 12

В приятной компании двух оболтусов — моего внука-карлика и прекрасной внучки — я вернулся в город, где уже вовсю царила праздничная суета. Улицы были украшены яркими гирляндами и флажками, в воздухе витал аромат праздничных угощений. Люди спешили по своим делам, но, заметив меня, замедляли шаг. Мои потомки, проходя мимо, здоровались, жали руки и улыбались. В их глазах читалось уважение и тепло, и сердце деда от такого приятного отношения буквально расплывалось в улыбке.

— Вот сейчас ты реально выглядишь как старая развалина, коей ты и являешься, — съязвил мелкий карлик. Важное уточнение: не Люцифер, а мой внук, который к тому же являлся правителем этого города. Его ехидная улыбка и острый язычок заставляли меня вздрагивать, но в то же время я не мог не признать, что в нём есть харизма. Но взъерошить его волосы хотелось только больше.

— Аним, даже для тебя низко портить настроение доброму, высокому, красивому, совершенно не выглядящему на свой возраст импозантному мужчине в рассвете сил, — ответил я, стараясь сохранить достоинство. — Лучше бы ты подумал о том, чтобы посмотреть на одну леди рядом и сделать уже первый шаг на пути к становлению мужчиной. Хватит уже быть ребёнком, хоть ты и ростом метр с кепкой в прыжке с табуретки.

— Ха-ха-ха! Ни хрена не смешно, старик! — беловолосый карлик был явно не в духе. Похоже, все карлики в конце концов превращаются в ехидных заноз в моей заднице — или, если угодно, в заднице мироздания.

— Дедушка и Аним, не портите мне настрой на праздник, иначе я для вас сделаю так, что вы прилипнете друг к другу на несколько часов! Я ясно выразилась? — с милой улыбкой напугала нас обоих моя внучка. Эта девственница в возрасте трёхсот с лишним лет обладала достаточным уровнем сил, чтобы дать по морде даже мне — первому человеку, созданному по образу бога. И это было действительно страшно.

— Да ладно, дорогая моя, мы же просто шутили. Правда ведь, Ам? — попытался сгладить ситуацию я.

— Конечно, дорогой дедушка Адам, — с улыбкой подтвердил Аним, и в его глазах мелькнул озорной огонёк.

Внезапно к нам подбежал парень, который был одним из чиновников в мэрии этого города. Его лицо светилось от волнения и радости.

— Аним, всё готово! Город готов приступить к празднованию! — выпалил он, тяжело дыша после бега.

— Отлично, — ответила она с лёгкой улыбкой. — Я пошла пройдусь. Аним, Адам, не ругайтесь, иначе я узнаю, и тогда очень сильно обижусь.

— Конечно, — ответили мы в унисон.

Когда она ушла, мы с Анимом переглянулись и усмехнулись. «Интересно, кто включил в ней режим „та самая добрая с виду, приличная тян, что в душе садистка“? — подумал я. — Снова привет из прошлой жизни. Нет, мне точно нужно создать аналог генко ум, хотя для того, кто за Генко... И на хрена мне аналог его ума? Ебаная деменция скоро точно доведёт до ручки. Или до ещё одного приступа шизофрении на лет так пятьсот. Благо хоть мысли о бывшей жене в глазах практически не чернеют, и не хочется начать геноцидить ад или мутантов».

Я тяжело вздохнул и снова обратился к Аниму:

— Аним, знаешь, я ведь реально старый хер... Мне бы не помешала твоя, так скажем, помощь в одном пикантном для меня вопросе.

— Дед, все мы люди. С простатой могут быть проблемы даже у тех, кого по образу и подобию бога лепили, — с ухмылкой ответил он.

— Близко, но опять низко. У меня последние несколько столетий проблемы с памятью. Может, подскажешь, придумали ли способ, как с памятью можно поработать?

— Не поверишь, развалина, но такие проблемы есть у многих за четыреста. Я знаком с парнем, который может помочь.

— Хах, буду благодарен за помощь, — ответил я с надеждой в голосе.

Я приобнял этого коротышку. Да, он ещё тот вредина, но всё-таки внук, как ни крути. В его глазах я видел понимание и готовность помочь, и это немного успокаивало.

***

Через некоторое время — может, час, а может, и больше — в самом сердце города развернули праздничную площадку. Широкая площадь, украшенная яркими флагами и гирляндами, превратилась в место всеобщего торжества. Все жители города с нетерпением ждали момента, когда можно будет начать настоящий праздник. Дети с любопытством поглядывали на сцену, пожилые люди обсуждали предстоящее событие, а молодёжь с воодушевлением делилась ожиданиями. Ну а какой праздник без виновника торжества? Каждый хотел увидеть меня, услышать, что я делал всё это время. Мои потомки с улыбкой ждали, когда я выйду на сцену.

Наконец, я вышел в центр сцены, и люди вокруг начали кричать:

— Адам! Адам! Адам!

Толпа состояла из столь разных людей — начиная от маленьких детей, которые с восторгом смотрели на меня, и заканчивая их дедушками и бабушками, в глазах которых читалась гордость и уважение. Каждый из них был важен для меня, ведь я был первым из людей, и каждый из них произошёл от моих сыновей. Что может быть более приятным, чем слушать, как много людей является твоей семьёй? На мне лежит ответственность за каждого человека. Я не самый умный или самый харизматичный, я не учёный или правитель — я отец, нет, я дед человечества. И пусть сосут всякие демоны и другая им подобная мразь — не важно, сколько сил нужно будет потратить, я буду тем самым, кто покажет людям, что они самая важная часть этого мира.

— Прииииветствую всеххх, моиии дорогие! — прорычал я с радостью, стараясь заглянуть в глаза как можно большему количеству людей. Я хотел показать им, что каждый из них важен. Как сказал один Адам, когда давал пизды одному тупому Богу: «Разве отцу нужна причина, чтобы защитить своих детей?» Он был чертовски прав. Ведь не важно, отец ты или дед — не нужны причины, чтобы быть защитником своей крови и плоти, своего наследия, того, что говорит тебе с ласковой и искренней улыбкой: «Дедушка».

— Вы все хотите услышать, чем занимался ваш безумный дед? Что ж, слушайте, а можно даже немного показать. Я, используя свой внутренний свет и активируя альфа-стигму, а также применяя свою уникальную технику «световое снисхождение», создал видения, которые позволят вам увидеть, как я путешествовал по миру, участвовал в сражениях — правда, не в тех, где я вёл себя как полный психопат. В этих видениях я показал лишь те моменты, которые раскрывают красоту и величие мира, те эпизоды, которые могут вдохновить вас и вселить надежду.

Я видел чудеса мира, путешествовал по самым отдалённым и удивительным местам. Мир прекрасен, и я хочу, чтобы вы это поняли. Давайте будем жить вместе, счастливо, наслаждаясь каждым мгновением, которое дарит нам жизнь. Душа была в подъёме, настроение — необыкновенно хорошее. Казалось, что возможно всё, и я, охваченный этим чувством, медленно запел, как умел, от души:

Я шёл по миру, не зная преград,

Раз за разом оставляя позади сияние врат.

Видел я много и рад вам об этом сказать.

Вы можете даже легко летать.

Не нужно бояться, вы сильный народ,

Не нужно переживать.

Я буду вас оберегать и направлять.

Сыны и дочери мои, у вас есть всё, чтобы идти вперёд и мечтать!

Эти слова были не просто песней — они были моим посланием, моим заветом, который я хотел оставить вам, моим потомкам. Я хотел, чтобы вы верили в себя и в свои силы, чтобы не боялись мечтать и стремиться к своим целям, какими бы невероятными они ни казались.

***

Спустя некоторое время от меня наконец отстали с бесконечным потоком вопросов. Мне выделили отдельную часть помещения, чтобы я мог вдоволь насладиться напитками радости. Первый напиток, который я отведал, носил название «Игристая радость». Его сладкий вкус, наполненный глубиной и освежающей прохладой, мгновенно распространил по всему телу то самое чувство игристой радости — настолько сильное, что возникло непреодолимое желание творить безумные вещи. Душа и тело буквально кричали о приключениях.

Резко вскочив на ноги, я бросился вперёд, сам не понимая, куда меня несёт. Остановившись на месте, я окутал свою фигуру сияющим светом и максимально усилил тело. Присев на корточки, я начал собирать под ногами огромное количество энергии. Затем, сделав резкий прыжок, я взмыл в небо, словно ракета. Управляя своим весом и воздухом вокруг, я поднимался всё выше и выше. В какой-то момент я остановился в небе и вдруг осознал, что собираюсь совершить глупость, за которую потом будет очень стыдно.

Но в голове крутились мысли о воплощении женственности — о существе с совершенным телом и интересным характером. «Побыл отцом человечества, — подумал я, — пора стать отцом Серафиимства, или как там можно будет назвать существо, рождённое от союза человека и Серафима». Мысль о нефилимах показалась не самой удачной, но время покажет.

Собрав в голосовых связках огромное количество света и заставив вибрировать кольца души, я прокричал на истинном голосе, отдавая всю безумную энергию, которая бурлила в крови после выпитого напитка:

— Уриииил, приходиии!

Пространство реальности слегка завибрировало, но, к счастью, не разорвалось. Было бы неприятно, если бы вместо прекрасной Уриил появился Михаил и на этот раз хорошенько настучал мне по голове. Михаил, конечно, неплохой парень, но лучше его не злить. А судя по нашей прошлой встрече, он и так работает не покладая рук, постоянно латая пространство реальности.

***

Уриэль скривила милую гримасу, в которой читались и усталость, и лёгкая печаль. Ведь сейчас был тот единственный момент, когда можно было бы отдохнуть от бесконечных скачек по вселенной, от изматывающей гонки со временем. Она так устала бороться со скверной тьмы, которая проникала в миры через трещины в барьере, созданном Михаилом. Этот барьер, непреодолимая граница, разделял миры друг от друга, но даже он не был совершенен. Порой Уриэль немного завидовала Габриелю, который выбрал путь обучения людей, а не бесконечной борьбы. «Серафим изменения не нужен миру, который сам меняется каждую минуту», — думала она. Но Серафим скорости, к которым принадлежала Уриэль, был нужен практически всегда и везде. Она и Михаил работали без перерывов, следуя жёсткому графику. Михаил теперь мог рассчитывать на помощь вознесённых людей, но Уриэль никто не мог помочь — никто не смог бы угнаться за ней, а тащить кого-то за собой означало лишь тратить больше сил. Оставалось только тяжело вздохнуть и снова отправиться в путь — спасать жизни и миры, если ещё не слишком поздно. А если поздно — устранять последствия своего опоздания.

К тому же был ещё этот Адам — первый человек, которого они создали как замену Богу. Он был своеобразным: создал многое, даровал миру характер, пародив отцов человечества. Адам был и воином, и балагуром, и безумцем, и святотатцем — и ещё много кем. Этот наглец имел наглость считать Уриэль извращугой, подобной Люциферу. Но она не «людофилка», она — высшее существо, Серафим, созданный самим Богом на заре времени! Её возраст превосходил возраст многих явлений и законов во вселенной. А этот Адам позволял себе такие вещи, которые выводили Уриэль из себя. Она кипела негодованием, злилась, пыхтела. Но в то же время в её голове возникала ехидная улыбка, когда она вспоминала одного человека, созданного по образу и подобию Бога. Он мог сражаться с существами, которые по определению должны были быть сильнее его. Этот паршивец находил лазейки, упорно тренировался и сражался до победного конца. В итоге он стал настолько сильным, что мог содрогнуть само пространство.

Уриэль, погружённая в свои мысли и переживания, вдруг услышала голос, который разорвал её размышления:

— Уриииил, приходиии!

— Ну вот опять, — закатив глаза, сказала Уриэль. Голос Адама донёсся до неё, и это только усилило желание отдохнуть и повеселиться как обычный человек, а не как Серафим. Она чувствовала, как раздражение нарастает, а последние крупицы терпения окончательно иссякают.

Мысли хаотично кружились в её голове. Почему бы, в конце концов, не навестить этого наглеца? Да, Адам порой ведёт себя чересчур самоуверенно и, возможно, проявляет некоторую чувственность — но разве можно винить его за это после тысячелетнего вынужденного воздержания? Уриэль понимала, что не обязана ничего ему доказывать или объяснять свои поступки. Она могла позволить себе немного развлечься, а потом уйти — пусть думает что хочет. Она не такая, как Люцифер. Она — совершенное существо света, воплощение чистоты и добродетели.

Снова и снова она повторяла про себя, словно пытаясь убедить саму себя: «Я не похожа на Люцифера, я не падшая. Я не испытываю влечения к людям, я не такая». Эти слова звучали в её сознании, словно мантра, но в глубине души она понимала, что её собственные желания и мысли становятся всё более противоречивыми.

***

Я ждал — ждал с тем же нетерпеливым и преданным видом, с каким щенок ждёт возвращения хозяйки, с тем же ласковым и робким ожиданием, с каким котёнок тянется к доброй руке. Я ждал Серафимки — той самой, прекрасной, словно сошедшей со страниц сказочной книги. В моей голове уже крутились мысли о том, какие необычные, далеко не святые планы я строил относительно неё. Я понимал: она могла и не откликнуться на мой зов, могла пройти мимо, не обратив внимания. Но в глубине души жила твёрдая уверенность — она всё-таки придёт, и тогда всё изменится.

Спустя некоторое время в небе во вспышке света появилась Уриэль. Мы смотрели друг на друга: она — в смущении и с лёгким раздражением, словно не ожидала, что её оторвут от важных дел, а я — с ехидной улыбкой победителя, наслаждаясь моментом.

— О, привет, моя дорогая, невероятная Уриэль! — произнёс я с энтузиазмом. — Рад, очень рад, что вы прибыли на зов этого скромного первого человека!

— Привет, Адам, — ответила она сдержанно. — Зачем ты позвал меня, оторвав от важных дел Серафима?

— Ну, всё просто: я хотел немного помочь тебе, — сказал я, стараясь скрыть своё истинное намерение. — Ты работаешь без перерыва, нужно ведь иногда расслабляться. Пара часов ничего не изменят. К тому же мои дорогие потомки устроили праздник. Если ты не слишком занята, не хочешь ли составить мне компанию?

На лице Уриэль проявилось выражение задумчивости. Было видно, что ей хочется согласиться, но гордость и обязанности не позволяли сделать это сразу. Она колебалась, взвешивая все «за» и «против».

— Давай, Ури, всё будет нормально, — продолжал я убеждать её. — Тем более нужно ведь, чтобы за мной кто-то приглядывал. Мало ли что я ещё могу натворить.

— Эхх, ладно, — наконец согласилась она, — но только потому, что за тобой, дураком, нужен пригляд, иначе бедный Михаил точно упадёт в обморок от истощения.

— А Серафимы могут падать в обморок? — спросил я, искренне заинтересованный.

Этот вопрос открыл для меня целый мир размышлений. Не слишком ли Серафимы похожи на людей? Почему мы так схожи? Может быть, это сходство обусловлено тем, что мы, люди, не только несём образ Бога, но и имеем определённую часть родства с Серафимами? Меня, как первого человека, создали по образу Бога, но из общих с Серафимами частей. Если Серафимы и люди не имеют принципиальных различий, возможно ли, что Бог создал их как тех, кто должен был изначально заполнить мир, а люди просто сделали это за них? Хм, интересно, какие всё-таки были планы у Бога. Надеюсь, удастся с ним когда-нибудь встретиться. Уж слишком интересная он личность.

— Ну, не поверишь, но Серафимы могут многое из того, что могут люди, — ответила Уриэль, слегка улыбнувшись. — Хотя мне тоже интересно, почему так.

— Довольно интересно, — продолжил я. — А вот чисто гипотетически, вы можете… ну, размножаться, как люди? Вопрос чисто из интереса, «без определённого контекста», — добавил я, стараясь изобразить безразличие, хотя в мыслях уже строил грандиозные планы. Мне вдруг стало интересно, могу ли я, первый человек, помочь прародителям в вопросах демографии и увеличения численности Серафимов естественным путём. В голове крутились мысли о том, как появилась на свет Эмили в далёком будущем. А действительно ли она сестра, а не дочь Серы?

— Адам, давай ты поговоришь об этом с другим Серафимом, — сказала Уриэль спокойно, но её взгляд говорил: «Я знаю, что ты задумал, и ничего у тебя не выйдет».

Я ответил взглядом: «Конечно, конечно», изображая мнимую капитуляцию. Она мне не поверила, а я и не старался её по-настоящему переубедить.

— Думаю, можно продолжить нашу беседу там, внизу, — предложил я. — Хоть мне и не сложно висеть в воздухе, всё-таки нам обоим будет удобнее в хороших креслах.

— Хорошо, веди, Адам, — согласилась она.

И мы полетели в то самое место, которое мне выделили. Предварительно я послал Анима к Мини — пусть проведут время в компании друг друга. Когда я говорил, что сведу их вместе, я говорил серьёзно. Почему бы и нет? Пусть он и коротышка, но целый правитель, а значит, ответственный.

***

Мы валились… Ну, как валились — я просто незатейливо вошёл в это хорошее место. Атмосфера здесь была расслабляющей: приглушённый свет, ненавязчивая музыка и уютные диванчики. Подойдя к бару с напитками, я налил себе и ей коктейли. Естественно, я дополнительно попытался усилить эффект её порции с помощью своего света — едва заметного сияния, которое, как мне казалось, могло сделать напиток ещё более привлекательным и пьянящим. Иначе она совершенно не почувствует эффект от этого замечательного изобретения сестры Серафимы. Габриэль, правда, хороший способ придумала! Хоть меня до сих пор удивляет то, что она, Серафима, смогла создать такую вещь, которая может быть эквивалентна алкоголю. В этом есть что-то невероятное, почти магическое.

Но сейчас не до этого. Пусть в этой жизни я, скажем, в плане отношений жил на всё готовое, да и в прошлой тоже вроде как-то само вышло. Но, блин, я же первый человек, тот самый, что по образу Бога слеплен, до этого дня совершенно не пил. Ибо, как любой праведный человек, вырезал порождение тьмы, пожирая их души и смакуя их страдания. Разве можно не влюбиться в такого милашку? Уриэль, стопудово, как какая-нибудь «цундере» — опять злоебучая деменция подкидывает мне случайное словечко с непонятным смысловым багажом. Всё решено, после праздников точно пойду память чинить.

— Адам, ты долго будешь стоять с бокалами? Знаешь, я ведь могу уйти по делам в любой момент. Работа у меня такая — нужно в любой момент лететь по вселенной и спасать звёздные системы с населением других миров.

Я передал ей её коктейль, задавая вопрос:

— А чё на других планетах есть, ммм, типо жизнь как на Земле?

— Конечно, есть! Есть даже разумные расы. Конечно, они совершенно не похожи на вас, людей. Хоть у них и есть разум, но, увы, дара «Ядра души», когда их создавали, не вложили. В основном инопланетянами занимались Сера и Люцифер.

Эти слова слегка понизили настроение. На лице, конечно, ничего не отразилось, но Серафима точно почувствовала, что при упоминании этого уёбка мне захотелось проломить кому-то череп. Она медленно подошла и ободряюще приобняла — не как девушку, скорее как сестра или мать. Мысль о том, что я, ну, точнее, как обезьяна, танцую брачный танец, быстро помогла переключить внимание на другую мелодию мыслей. А именно: можно ли считать это инцестом? И не является ли моё создание серафимами этим актом? Ну, типо всех их создал Большой Б, типо они вроде как братья и сёстры. С другой стороны, ведь они меня создали, а не породили с Лилит, но ядро души было именно создано из собственных частей. Выходит странная идиома: дитя ли инцеста я или нет? Вот такой получается «Адам Шрёдингера» в реальности, что переплетается с библейским мотивом.

Пока я думал об этом, Ури всё так же обнимала меня. Я чисто инстинктивно положил голову на её мягкую «подушку безопасности». Ладно, в какой-то степени теперь понятно, почему Лилит покусилась именно на Серафима. Но из таких вариантов, как Люцифер, Михаил и Рафаэль, она выбрала злоебучего карлика. Блин, вот реально из лучших вариантов она решила остановиться на доступных. Хотя действительно, чего я хотел от бабы, которая в других мирах делает самый худший выбор из возможных? Да и насрать на неё, в пизду, вот реально в пизду эту ебаную семейку. Мелкого пидрилу, по возможности, убью, если надо будет, то и кишки Лилит намотаю на кулак.

— Ури, знаешь, похер на этих ебланов, пусть будут именно там, где это заслуживают находиться. Хотя не буду врать, я хочу порвать мелкого ублюдка на части. Но я помню обещание Михаилу, поэтому не буду творить всякие глупости. Лучше расскажи, как на других мирах. Всё похоже на наш мир или есть совершенно непохожие? Ну и, может, расскажешь, чем занимаются другие Серафимы? Ну, по крайней мере, я знаю, чем занимаются Габриэль, надо будет навестить её. Миха, я как понял, сдерживает тот шлак, что был запечатан в том злоебучем яблочке. Ты у нас как самая быстрая и красивая, словно «девочка-волшебница, которая жрёт тентаклевых монстров на завтрак», спасаешь вселенную. А другие, собственно, чё делают?

Остальные заняты своими делами. Сера взошла на престол в городе ангелов — месте, где, как ни странно, вознесённые существа способны рожать потомство. Население рая, если присмотреться, не так уж сильно отличается по численности от земного, хотя ангелов, конечно, гораздо меньше, чем людей. Ты хорошо наставил своих потомков, и они привнесли в рай множество замечательных новшеств. Жизнь там во многом напоминает земную, но есть и отличия: благодаря огромной силе и отсутствию серьёзных проблем люди стали более расслабленными и степенными, утратили отчасти ту суету, которая присуща обитателям земного мира.

— А как там, кстати, Ишим? Всё ли хорошо у этого неугомонного? — спросила я, имея в виду первого человека, который умер и попал в рай. В тот день я, кажется, окончательно перестал быть чужаком из другого мира и на самом глубоком, сакральном уровне осознал себя Адамом — первым человеком и отцом всего человечества. Принятие этого факта было непростым, но неизбежным.

— Ха-ха, если бы Ишарион услышал это, он, наверное, весь покраснел бы от смущения, — усмехнулся я. — Он один из ближайших помощников Серафиэль, очень уважаемый и влиятельный ангел. Хотя, наверное, для тебя все они просто дети. Забавно, не правда ли? В этом мире ты единственный «взрослый», а остальные, даже те, у кого уже есть свои семьи и дети, для тебя всё ещё те самые малыши, с которыми ты когда-то играл.

Её голос вдруг стал невероятно тёплым и ласковым, словно мягкий свет, который мгновенно развеял остатки плохого настроения. Да, она действительно замечательная, возможно, лучший вариант для того, чтобы остаться по-настоящему человеком. Без «стоп-крана» я вполне могу вместо рая оказаться в аду — и, возможно, заслуженно. Что ж, Уриэль, ты станешь моим «стоп-краном», — решил я с полной серьёзностью.

— Ну, знаешь, я ведь первый, и я должен быть тем самым «самым взрослым», чтобы даже мои сыновья могли иногда чувствовать себя детьми. Мне это чуждо, но я могу быть и самым зрелым, и самым юным в зависимости от ситуации. А тебе, кстати, не хотелось бы когда-нибудь ощутить себя ребёнком? — спросил я, глядя на неё.

Она замолчала и погрузилась в размышления. Я видел, как в её сознании проносятся разные мысли.

— Может быть, мне и хотелось бы узнать, что значит иметь родителя рядом, — медленно произнесла она. — Бога я не воспринимаю как родителя, по крайней мере сейчас. Для меня он скорее создатель, мастер, хозяин — пусть добрый и заботливый, но не родитель в том смысле, который люди вкладывают в это слово.

На её лице не было грусти, только глубокая задумчивость и лёгкое сожаление. Я решил, что могу помочь ей немного ощутить себя ребёнком. В конце концов, я могу быть «папой» даже для серафимов. Если захочу, то смогу поймать и перевоспитать существо с тёмным ядром, которое станет светлым, — для меня нет ничего невозможного.

Мягко высвободившись из объятий Уриэль, я подхватил её за талию и поднял вверх. Она на мгновение забыла о своих способностях — о том, что может игнорировать гравитацию, силу тяжести, законы пространства и времени. Несмотря на три пары мощных крыльев и своё всемогущество, в этот момент она была просто женщиной, которая от удивления пискнула: «Уи-и-и!»

— Если ты хочешь ненадолго стать ребёнком, то самый лучший отец и самый крутой дед поможет тебе в этом, — сказал я с улыбкой. — Ну что, не хочешь побыть дочкой у такого крутого папочки, как я? — добавил я, широко улыбаясь во все тридцать два зуба.

Через минуту она сказала:

— Ладно, Адам, хватит. Спасибо, теперь я немного лучше понимаю вас, людей.

— Поверь мне, дорогая Уриэль, со временем ты будешь понимать нас ещё лучше, — ответил я. — Особенно когда примешь ухаживания одного скромного первого человека.

— Адам, ты слишком напорист, — возразила она. — И не забывай, я серафим, а ты человек — между нами огромная разница.

— Я не просто человек, а первый человек, в котором есть частица божественности, — возразил я. — Я не похож ни на кого другого — я и человек, и серафим, и в какой-то степени молодой бог. Я не сразу осознал всё это, но теперь понимаю, кто я.

— Ты говоришь так, словно что-то знаешь о нём, — заметила она.

— Откуда мне что-то знать о нём? — усмехнулся я. — Я лишь пытаюсь поставить себя на его место. Пусть я и не стал его заменой ,думаю, никто не сможет заменить его. В этом мы с ним похожи — каждый из нас неповторим. Но я всё равно несу в себе его образ.

— Ну, если так посмотреть, да немного подумать… Хотя нет, забудь. Ты слишком юн для меня, — произнесла девушка с небольшим смущением.

— Ури, Ури, юн я был, когда думал, что самый сильный и самый умный. Сейчас, когда люди столько всего создали и придумали, когда мне уже за тысячу лет, я вполне уже не юный. Да и для нас обоих нет смысла сравнивать, сколько мы прожили. Ведь важно не количество лет, а то, как мы их провели и в каком мире. Разве можно считать жизнью то время, когда ты ещё не был таким, как сейчас? — продолжил я, погружаясь в воспоминания. — Я хорошо помню, какими вы были, Серафимы. И без обид, но вы были буквально как инструменты, наделённые разумом, имели волю, но не знали, как ей пользоваться.

— Всё было не столь уж плохо, как ты говоришь, — с небольшим недовольством ответила Уриэль, слегка нахмурившись.

— Нет, точно нет. Было даже хуже. Ведь вы буквально не знали, что делать, когда Бога не стало, когда создали меня и Лилит. Только по сути я единственный, кто обладал настоящей волей и идентичностью. Смотря на тебя — прошлую и настоящую, — я не могу не сказать, что это совершенно две разные сущности. Может быть, это прозвучит высокомерно, но настоящие вы родились в тот момент, когда я начал что-то делать, а вы же начали повторять. Тогда, именно тогда, вы смогли сделать шаг вперёд, перестав быть просто инструментом и став личностью.

— Даже если ты прав, я не могу просто забыть о собственной роли в мире, — возразила Уриэль. — Я банально могу быть рядом. Минуты отдыха, как сейчас, — это роскошь, которая стала доступна отчасти благодаря тебе. Твои последние столкновения с сильными врагами… Они что-то изменили. Непонятно что, но это изменение позволило Михаилу лучше понять тьму. Теперь стена, что он держит, прочнее. Но она не монолитная — даже с помощью ангелов он едва может сдержать всё то, что пытается проникнуть в мир. В стене появляются трещины, из трещин лезет эта мерзость. Трещин много, а я одна.

— А как же Рафаэль и Метатрон? Они ведь тоже должны помогать. Неужели всё настолько печально, что вы только и можете латать дыры? — спросил я, чувствуя тяжесть ситуации.

— Метатрон постоянно переписывает нарушенные законы и отслеживает тьму на всех уровнях мироздания. Рафаэль без конца куёт оружие против тьмы, создаёт звёзды взамен уничтоженных, — объяснила Уриэль. — Их свет будет защищать планеты от проникновения тьмы. Пойми, мы делаем всё возможное, но реальность такова, что если тьма имела бы осознанность, то мы бы давно пали.

От услышанного стало действительно грустно, и совершенно не до романтики. Ведь сейчас буквально мир держится на пяти серафимах, которые буквально из последних сил сдерживают натиск тьмы. Стоит только Михаилу ослабить хватку — и стена рухнет от волн тьмы. И никакие силы и техники не помогут против бесконечности тёмного массива. Я хорошо помню то ощущение бесконечного и непостижимого, когда это смотрело через Еву на мир. Если бы оно действительно вошло в мир и имела сосуд с разумом, то реальность закончилась бы. Не было бы криков — мир бы просто за мгновение лопнул, как мыльный пузырь.

Внезапно я почувствовал сигнал, но не понял, что он значит и откуда он пришёл. Это только добавило неопределённости и тревоги.

— Прости, Адам, но уже пора. Буду надеяться, что у меня будет ещё время провести с тобой побольше бесед. Хоть ты тот ещё наглец, — сказала Уриэль, поднимаясь с лёгкой улыбкой.

— Что же, до встречи. Мне будет радостно ещё раз провести с тобой время, — ответил я, чувствуя, как сердце сжимается от предстоящей разлуки, мне было жаль её. Она вынуждена была сражаться совершенно одна , даже есть она Серафим, это через большая ноша.

Во вспышке света Уриэль исчезла, вновь отправившись в свой опасный поход. А я остался один, осознавая свою беспомощность. Единственное, что остаётся, — это искать новые способы борьбы с этой заразой под названием тьма.

Как победить силу, которая настолько велика, что её не могут даже полностью ограничить полубожественные существа с практически бесконечным запасом мощи? Я залпом выпил напиток и вновь погрузился в мысли, перебирая всё, что мне известно о проблеме. Прежде всего, тьма постоянно стремится к людям, пытаясь обрести сосуд с разумом. Причина этого проста: она появилась благодаря человеку, но её трансформация не была завершена. Во-вторых, тьма как сила в определённой степени мощнее света. До сих пор мне приходилось изощряться, манипулируя концепциями и придумывая эффективные решения из ограниченных ресурсов, в то время как демонам и мутантам хватало грубой силы. В-третьих, свет и тьма способны поглощать друг друга, если количество одной силы значительно превышает количество другой. Однако у тьмы всегда есть количественное преимущество, поскольку она сосредоточена в определённой области. Из всего, что мне известно, можно сделать логичный вывод: необходимо значительно, в очень большом процентном соотношении, увеличить количество света во Вселенной. Но как это сделать?

Нужно обратить внимание на тех, кто обладает этой силой. Во-первых, сама Вселенная — она была буквально создана из сил Яхве, которые и представляют собой свет. Однако все избытки, которые появляются в мире, направляются на его расширение. Во-вторых, Серафимы — их сразу можно исключить, у них просто нет лишних ресурсов. В-третьих, люди. Но здесь у меня возникает ряд вопросов, на которые необходимо найти ответы. Например, у людей есть определённый предел количества света, которое может содержаться в душе, а куда уходит остальное — непонятно. Кроме того, остаётся неясным, откуда люди черпают свою силу: она берётся из мира или генерируется самой душой, или же имеет смешанный источник? Нужно снова углубиться в исследования. Впрочем, возможно, будет эффективнее поручить эту задачу Аниму — он сможет найти тех, кто найдёт тех, кто сможет помочь в решении проблемы.

А мне тем временем нужно заскочить к Даньке и Кай-Кай, чтобы посмотреть на своих уже повзрослевших сыновей, спросить у невесток, как они живут со своими мужьями, и поучиться у них чему-то новому. Ещё стоит найти способ перемещаться хотя бы в треть так же быстро, как Ури. Возможно, это поможет мне облегчить нагрузку Серафимки и освободить её график. Но сначала нужно проверить, как там мои големы-няньки, и подумать о том, чтобы научить других людей «священному огню». Это мощное умение, хотя и требует много ресурсов, но в пушках, заряженных энергией множества людей, оно становится чрезвычайно эффективным. Я вдруг подумал, что мог бы научить этому других ещё пятьсот лет назад или хотя бы сейчас облегчить труд Уриэля. Хотя, возможно, для Серафимов это будет бесполезно.

Недавно я прочитал манхва по названием

"в поисках мамы" Вам тоже советую неплохо так раскрывается тема родительской ответственности. В общем Серафиэль для меня выглядит только так.

Ну и немного Уриэль , уж любли я это созвездие из всеведущего читателя. Да в основном Уриэль я так или иначе взял оттуда.

Как послесловие:

Я буду потихоньку входить обратно в рабочию колею. Но прода будет не так часто. Сейчас у меня такой период в работе когда приходится вставать в 4:00 , а патом ебашить до 16:00.

Глава 13

На следующий день, переночевав у семьи Илая, я проснулся от восхитительного аромата еды. За завтраком меня угостили блюдами, которые, без преувеличения, можно было назвать кулинарным шедевром. Мы тепло пообщались с хозяевами, и, когда пришло время прощаться, я почувствовал лёгкую грусть — так радушно и гостеприимно меня приняли. Собрав вещи, я отправился к Аниму, чтобы начать брать частные уроки изучения путей. Но прежде мне предстояла встреча с великим мозгоправом.

Идя по улице, я пытался найти дом под адресом Кайнова, 123, но пока что мне попадались только номера 12, 45 и 67. Город поражал воображение: повсюду летали молотки, сновали робоголемы, и вообще было полно всяких чудес. Поначалу всё это казалось невероятным, но постепенно я начал привыкать к необычному окружению. Было странное чувство: видеть чудеса, будучи человеком, который тысячу лет провёл в лесу, занимаясь хардкорной охотой на чудовищ. Кровь, кишки, грязь — вот что было моей реальностью, а здесь — совершенно другой мир, полный магии и технологий.

Наконец я заметил шикарную лавку с вывеской, парящей в воздухе. На ней было написано: «Найди то, что потерял в коридорах памяти». Я надеялся, что слова на вывеске — всего лишь преувеличение, но втайне мечтал, что мне действительно удастся подправить память. Нажав на кнопку, выполненную в виде рунического символа, я стал ждать, когда выйдет хозяин этого необычного заведения.

К моему удивлению, из лавки вышел один из моих первых внуков, которого я помогал воспитывать. Я не мог сдержать эмоций и крепко обнял его.

— Ну сколько зим, сколько лет я тебя не видел, Эменид! Вон каков красавчик вымахал — весь в Даньку пошёл! — воскликнул я, разглядывая повзрослевшего внука.

— Да, дедушка, я подрос, пока ты шатался по лесу, — слегка натужно ответил он, пытаясь освободиться из моих объятий. — Я ещё думал, что Аним мне говорил, когда я спросил, кто клиент.

— А что там говорил коротышка? — спросил я, предвкушая услышать что-нибудь забавное о себе.

— Что меня ожидает сюрприз, — ответил Эменид.

— Ты разве не знал, что я вернулся к людям? На весь город в честь этого праздник был! — воскликнул я.

— Ну, я тогда был в медитации, поэтому всё, что происходило, прошло мимо меня, — невозмутимо ответил внук.

— Что такое медитация? — спросил я. Это слово было мне смутно знакомо, но я не мог вспомнить его значения.

— Так я назвал процесс, когда ты находишься внутри своего сознания, — пояснил Эменид.

— Давай ты всё же пригласишь меня внутрь, где мы обо всём поговорим. Не дело так на пороге стоять. Да, кстати, ты хоть женился-то? А то Мини до сих пор в девках ходит, — с ехидцей в голосе спросил я и слегка ударил его локтем.

— Хах, дедушка, ты, похоже, не меняешься, сколько бы лет ни прошло! — рассмеялся Эменид.

Мы прошли в его дом. Интерьер поражал воображение: стены из цельного белого мрамора, на которых сияли рунические цепочки, излучая золотистый свет. Стол для записи посетителей был сделан из красного дерева, а рядом с ним стоял технологичный голем-помощник.

— Орт, не нужно записи, это не посетитель, — сказал Эменид голему.

— Вас понял, хозяин, — ответил голем приятным голосом, от которого сразу становилось спокойнее. В его звучании слышалось спокойное мурчание ручья с шумом приливов и отливов.

— М-да, а знаешь, антуражно тут у тебя! — оценил я интерьер, который словно объединял магический и технологический миры. Парящие волшебные предметы соседствовали с голоэкранами и многомерными иллюзиями. Всё это напоминало будущее, где големы были больше похожи на плоды инженерной мысли, чем на магические создания.

— Ну так я ж не какой-то там обычный маг! Делом вовсе не обычным и распространённым занимаюсь, да и добился многого на этом поприще! — гордо заявил мой внучок. Для меня это выглядело так, словно маленький мальчик надел одежду взрослого и с важным, чересчур серьёзным видом пытается говорить умные вещи, чтобы произвести впечатление. Я не мог сдержать улыбки.

— Хах, ну ты и милашка, когда важничаешь! — сказал я и, не удержавшись, схватил его за щёчки, начав аккуратно тискать.

— Ну, хватит, дедушка, я уже не маленький! — проговорил он спокойно, но на щеках его появился лёгкий румянец смущения. Ему явно было приятно внимание, но он старался сохранять серьёзность.

— Ладно, ладно, важный дядя, не хочешь дать дедушке слегка получить немного старческого веселья? — продолжал я поддразнивать его.

На меня посмотрели со скептицизмом, и внук, похоже, решил, что пора сменить тему.

— Дедушка, ты в курсе, что ты выглядишь совершенно так же, как я тебя помню ещё с детства? Тебе скоро стукнет две тысячи лет, но у тебя ни одного признака изменения на теле! — сказал он, внимательно глядя на меня.

— Если не старею телом и душой, хотя даже я старею. Но разум мой вполне стареет, вот и по этому поводу я пришёл к тебе, — ответил я, понимая, что он намекает на мои проблемы.

— Знаю, Аним говорил, у тебя есть какие-то провалы в памяти. Насколько проблема, на самом деле, серьёзная? — спросил внук, и в его голосе прозвучала искренняя озабоченность.

— Пока ещё в целом всё не сильно плохо. Но достаточно серьёзно, чтобы мешать в жизни. Порой вспоминаю моменты и слова, но не полностью, поэтому не могу понять, что это. Словно фрагменты мозаики, которые никак не удаётся сложить в единую картину, — объяснил я, чувствуя, как беспокойство снова охватывает меня.

— Дай угадаю: память из прошлой жизни практически исчезла? — сказал он, и я удивлённо посмотрел на него. В голове сразу возник вопрос: как он узнал? Кому рассказал? Кто ещё смог раскрыть факт моего повторного рождения?

— Знаешь, я очень удивлён, что ты знаешь, что я родился во второй раз. Тебя не пугает, что я на самом деле жил в другом мире? — спросил я с небольшим волнением. Факт собственного раскрытия был интересным, но ещё более интересной была реакция моего внука на известие о том, что это не первая моя жизнь.

— Дед, мы живём в мире, где чудеса — обычное явление. Знаешь, как я об этом узнал? — ответил он, и в его глазах вспыхнул интерес.

— Честно, даже не догадываюсь, — признался я.

— Тут очень интересно выходит. Твоя память из другой жизни частично передалась всем людям. Ты являешься источником всех людских душ. Каждая душа так или иначе несёт определённую частичку тебя в каждом человеке. Я же в изучении разума смог случайно наткнуться на твои воспоминания в себе. В целом я узнал не так много — смутные образы и некоторые моменты. Ты, наверное, не помнишь уже, каким был человек в прошлой жизни. Но ты был достаточно интересной личностью, — сказал он, и его глаза горели от искреннего интереса.

— Спасибо, наверное, — неуверенно ответил я, пытаясь осознать его слова.

— Честно, дед, если в том мире существовал свет или магия, ты был гением в той области. Хотя, честно говоря, характер у тебя был ещё тот, — посмотрел он на меня не с осуждением, но с каким-то непонятным взглядом, словно пытаясь разгадать что-то.

— Честно, я даже не знаю, что ответить. Я в полном непонимании, как реагировать, — признался я, чувствуя, как внутри всё сжимается от волнения и неопределённости.

— Хорошо, лучше поговорим об этом позже, когда я смогу помочь тебе восстановить память, — сказал внук, и в его голосе прозвучала уверенность.

Мы вошли в зал, в котором были вычерчены магические линии, образующие печати, похожие на микросхемы. Они мерцали мягким светом, создавая атмосферу таинственности и ожидания чего-то невероятного.

— Вот моё рабочее место. Над этим местом я трудился пятьдесят лет. Каждый элемент — просто шедевр, сочетание знаний пути Каена, знаний из твоего мира и моих собственных наработок, — с гордостью сказал внук. — Данная комната подключается к твоей душе и разуму за счёт сотни компьютеров, а также большого количества модулей, которые могут имитировать работу мозга. С их помощью можно создать пространство, воплощающий твой собственный разум.

— Звучит впечатляюще, — сказал я, ощущая, как волнение нарастает внутри.

— Видишь там круг? Сядь в него. Подожми ноги, положи на коленки кисти обоих рук. Постарайся не мешать, когда почувствуешь, как в тебя пытаются проникнуть в разум и душу, — проинструктировал меня внук.

— Понял. Какие-нибудь ещё указания? — спросил я, стараясь скрыть своё беспокойство.

— Нет, дальше процесс пойдёт сам. Уже в процессе я буду давать тебе подсказки, — ответил он.

Я сел, готовый принять то, кем я был когда-то. Волнение всё же немного играло на нервах свою песню, но я старался сосредоточиться и довериться своему внуку.

Спустя секунду после его слов я почувствовал, как в меня медленно проникают лужи света — они были тёплыми, но с лёгкой прохладой, словно ласковые лучи утреннего солнца, смешанные с бризом морского ветра. Незнакомые, невиданные и неощущаемые ранее ощущения медленно заполняли меня, и голова пошла кругом. Казалось, она разделилась на несколько частей, а перед глазами всё кружилось и расплывалось от необычности происходящего. Но постепенно я смог привыкнуть к этим странным ощущениям, и думать стало как никогда легко. Мои мысли стали чёткими и ясными, словно птицы, парящие в бескрайнем небе — я мог рассмотреть каждую из них, проследить их полёт.

Мой разум словно заглядывал сам в себя, позволяя мне увидеть то, что было скрыто от других. Я ощущал себя в центре вселенной, а может, даже выше — я видел исток всего сущего, который сиял чуть ниже моей точки обзора. Ядро души, великий дар серафимов, осколки следов Бога, скованные вместе в надежде породить его замену — всё это открылось моему взору. Это был источник богоподобия и человечности, заключённый в людях, — одновременно совершенный и ограниченный.

Но даже в этом совершенстве было нечто, что отличалось от него — в глубине ядра души виднелось несовершенное пятно, словно капля грязи в безупречном бриллианте или галька в сияющем золоте. Я потянулся к этому пятну, пытаясь понять его природу, и вдруг осознал: это была моя изначальная душа, которая, словно лепка, придавала форму всему этому божественному совершенству. Мне стало интересно, как моя душа смогла проникнуть в центр этих божественных частей и стать связующим элементом.

Но я пришёл сюда не за этим. Я стал внимательно рассматривать душу в поисках кольца памяти, стремясь вспомнить, кем я был. Передо мной раскинулись кольца разного цвета, порой различающиеся лишь едва уловимым оттенком. Интуитивно я чувствовал, какое из них мне нужно найти. У каждого кольца была своя задача: одно отвечало за злость, другое — за радость, и так далее — их было столько, что можно было считать до бесконечности. Я сосредоточился на кольцах, связанных с памятью.

Каждое из этих колец хранило мои воспоминания и эмоции, но то, что несло в себе мою память, было всего одно. Оно оказалось треснувшим, и его сияние постепенно угасало. Но в этом состоянии созерцания себя изнутри я не был ограничен в возможностях манипулировать своим ядром и пространством со всеми его объектами. Я взял свет из ядра и направил свою силу на собирание осколков треснувшего кольца, аккуратно вплетая отпавшие фрагменты на свои места. Медленно, но верно я восстановил кольцо, заполнив его полностью и вновь зажёг его свет.

Воспоминания нахлынули сплошным каскадом, затопив сознание яркими и порой болезненными образами. Шестьдесят семь лет жизни, хоть и полны событий, всё же не сравнятся с двумя тысячами — такая мысль не отпускала меня. Слишком долго я жил Адамом, слишком много видел и чувствовал именно его глазами. Его радости, печали, потери и победы стали частью меня, и теперь эти воспоминания не могли погрузить в прострацию — они будили, заставляли размышлять, анализировать. И постепенно я начал углубляться в прошлое, вспоминая Данила — парня из обычного города, из обычного мира, но с таким необычным характером и уникальным взглядом на вещи. Его нестандартное мышление, его способность видеть то, что скрыто от других, его непоколебимая вера в свои идеи — всё это создавало особый, неповторимый образ, который теперь всплывал в моей памяти с особой ясностью.

Я был немного замкнутым парнем со своими «тараканами» в голове и, как и сейчас, старался поступать правильно. Моя семья была, в некотором смысле, обычной, но с собственными драмами и проблемами. Родители зачали меня в не самый подходящий момент — «под сенью зелёного змея», как говорится, из-за отсутствия средств контрацепции, когда они были ещё довольно юны. С тех пор их жизнь покатилась под откос, и они стали обычными алкоголиками. Вместе с ними я познал все тяготы жизни: голод, холод, и даже столкнулся со смертью — видел, как на свадьбе зарезали человека. В моей жизни было и такое, что пришлось попробовать на вкус мясо собственного щенка. Представьте себе ситуацию: вы едите вкусный кусок шашлыка, а потом вдруг узнаёте, что ещё пару часов назад этот шашлык весело лаял и был вашим другом, с которым вы могли играть. Забавно, не правда ли? Но у меня это не вызвало ничего, кроме грусти. Я даже не заплакал — просто ощущал глубокую печаль.

С самого раннего детства я редко плакал, и моё отношение к окружающим людям было несколько необычным. Когда люди уходили из моей жизни, мне было грустно, но я никогда не цеплялся за кого-то, не стремился стать частью постоянной компании. Я ощущал отчуждение от других, но это не было одиночеством или высокомерием — просто я чувствовал себя отделённым от окружающего мира. Самые яркие эмоции я испытывал не во время ночных прогулок с друзьями в поисках приключений, а когда читал книги, смотрел фильмы или просто наблюдал за жизнью. Например, меня потрясала картина, когда два человека, ненавидящие друг друга, сражаются, стремясь убить и помучить друг друга. Их ненависть казалась мне тем, что люди называют настоящими эмоциями и чувствами.

Я мог смеяться, но делал это редко и как-то неестественно — скорее смеялся над самим фактом того, что смеюсь. Наверное, я был не самым «нормальным» человеком. Даже когда я видел, как мой дядя-алкоголик плачет над телом моей бабушки, я чувствовал только стыд за него. Стыд за то, что он не мог принять факт бесполезности слёз, раздражение от того, что даже в этот момент он не мог достойно проводить свою мать.

Однажды ночью моей второй бабушке стало плохо. Я ночевал у неё, и она, выпив таблетки, уснула и не проснулась. Скорая помощь уехала совсем недавно, а утром я вызвал её снова, а также оповестил других родственников. Когда я пытался разбудить её, скрючившуюся в позе младенца, я ощутил лишь небольшую грусть. Я не был самым достойным внуком — мы редко общались, у нас просто не было общих тем. Прошлое семьи меня совершенно не интересовало, как и многие другие вещи.

Смерть, на мой взгляд, — совершенно обыденное явление. Мы, люди, придаём ей слишком большое значение. Я видел смерть человека и животного, увядание растений, разрушение домов, старение, голод и холод. Всё это — лишь факторы, которые мешают нам жить так, как мы бы хотели. Сейчас, в новой жизни, я ещё сильнее понимаю, что эти явления — лишь несовершенные дополнительные части нашего существования.

Если мир, откуда я родом, похож на этот, то «вкушение плода» никогда не было грехом — это была величайшая глупость, совершённая человеком. Было бы лучше, если бы Бог вообще не давал людям возможности совершать ошибки. Но такова наша природа: если есть возможность ошибиться, человек обязательно это сделает. Мы не совершенные отражения совершенства, мы стремимся не к совершенству и не к его отсутствию. Наши стремления гораздо проще: человек всегда стремится ко всему. Наша свобода — это безумие, наши ограничения приводят нас к безумию. Наша цель — всё и ничего одновременно. Уничтожая, мы можем творить — такова людская природа.

Даже когда я смог найти подходящую девушку и завести отношения, я остался неизменным. С каждым днём, с каждым годом вспышки эмоций ощущались всё меньше. Представьте себе камень, гальку разного цвета — даже её многообразие не делает её красивой. Вот таким я и был — галька, которая во многом удобна, но не имеет особой ценности. Просто один из бесконечного числа серых людей, чья жизнь совершенно обычна.

Единственное, что мне действительно нравилось, — это воображать другие миры, где я мог бы жить иначе. Мне хотелось быть сильным, иметь хотя бы призрачную возможность стать равным или даже более могущественным, чем боги. Хотелось, чтобы мой удар мог ломать кости и рвать мышцы, чтобы кровь окрашивала тело. Хотелось внушить страх тем, кто сам его внушал, мучить мучителей, убивать убийц, воровать у воров, насиловать насильников — не ради каких-то вымышленных идеалов, а просто потому, что внутри меня всегда горел огонь желания ощутить ту силу, которой обладали другие, и использовать её так же свободно, как они использовали её против других.

Кем я был? Сам я не знаю — слишком я был и есть противоречивым, непонятным себе существом. Моё внутреннее «я» словно раздвоилось, и обе части никак не могли найти общий язык. Прошлое и настоящее казались мне кривым отражением друг друга, в них не было гармонии и целостности. Но среди этих противоречий был «Адам» — часть меня, которая казалась более весомым и настоящим, чем всё остальное. «Адам» воплощал те качества и черты, которыми я всегда хотел обладать, к которым стремился в глубине души. Именно он и есть мой истинный я, а всё, что было до него, — лишь груз прошлых ошибок и переживаний. Прошлое никогда не могло стать чем-то большим, чем просто пройденным этапом, каким бы значимым оно ни было. Будущее же представляется лишь недостижимым горизонтом, к которому можно стремиться, но который никогда не станет реальностью. Настоящее — единственное, что действительно существует, и именно в нём кроется возможность изменить свою жизнь. Значит, можно вернуться к тому моменту, где всё пошло не так, переосмыслить свои ошибки и пойти дальше, уже с новым пониманием себя и своего места в мире.

***

Я вернулся в настоящее и оказался лицом к лицу с ожидавшим меня Эменидом. Он смотрел на меня с нескрываемым любопытством — казалось, он пытался прочесть мои мысли, угадать, что я пережил в прошлом. Но нет, он не мог видеть меня таким, каким я был раньше, не мог слышать мои мысли. Однако это не имело значения. Главное, что я — его дед, и главное, что я могу повлиять на тех, кто соблазнится тьмой и захочет променять свет на мрак. Резко переместившись к нему на огромной скорости, я схватил его за косматую голову и начал энергично её натирать, словно пытаясь стереть все его сомнения и страхи.

— Ах ты мелкий! — воскликнул я. — Все грязные секреты своего деда увидел! Теперь будешь вечно надо мной потешаться! Вот только ты просчитался в одном: я самый древний «тролль» в этом болоте! Ха-ха-ха! Я победил тебя, деменция!

Я смеялся искренне, потому что находился в мире чудес, где можно было творить самые невероятные вещи. Теперь у зла появился свой пожиратель и мучитель — я. Для людей я стану отцом и хранителем, а для тьмы и всех, кто пойдёт её путём, — самой мерзкой и безумной тварью. Даже те из людей, кто соблазнится тёмной стороной, получат именно то, что я хочу сделать со всей тьмой. Если мир кажется серым, я разделю его на белый и чёрный, став кошмаром для всего тёмного и зловещего. Потому что мне хочется мучить мучителей, наказывать насильников, убивать убийц. Я получаю удовольствие от того, что они кричат от боли, мне нравится возвращать им то, что они причинили другим. Разве этого недостаточно для меня? Нет, нужно ещё кое-что.

Эменид ответил мне с лёгкой усмешкой:

— Дед, да хватит! Я подстригу волосы, я просто был занят. И почему я должен стыдиться перед тобой? Честно говоря, прошлый ты — совершенно странный даже для того мира. Странный в том смысле, что действительно считал себя обычным, хотя всегда выделялся из общей массы. Насколько ты сейчас можешь сказать, что вовлечён во всё происходящее?

Он спросил это мягко, с участием в голосе, и в его словах чувствовалась искренняя забота.

— Давай, наверное, поговорим о чём-нибудь другом, — предложил я. — Я хочу, чтобы прошлое не оказывало такого сильного влияния на настоящее. Прошлое — это всего лишь прошлое, и зацикливаться на нём — значит медленно сходить с ума. Пример тому — то, что происходит со мной. Но знаешь, в чём причина того, что я так сильно цеплялся за Еву?

При звуке имени неизвестной бабушки, о которой мой внук знал лишь то, что её упоминание причиняет мне душевную боль, в воздухе повисла напряжённая пауза.

— В чём? — мягко спросил мой внук.

— В том, что она была создана для угождения моим желаниям, — ответил я. — Она идеально соответствовала мне, была идеальна для меня. Даже сейчас она остаётся идеальным вариантом. Но возникает вопрос: была ли рядом со мной живая женщина со своей волей или всего лишь идеальная программа, воплощённая в человеческую плоть и выполняющая определённые задачи? Для меня ответ всегда был прост: мне было хорошо, моим детям было хорошо — остальное не имело значения. Но случилось то, что случилось, и теперь я должен двигаться дальше. Думаю, пора начать делать выводы из своих ошибок.

— Думаю, я смогу сделать выводы постепенно, — ответил Эменид. — Встречи с тобой помогут мне понять всё более подробно, но не сейчас, а чуть позже.

— Ну ладно, — сказал я. — Мне уже, если честно, надоела эта рефлексия. Эменид, было приятно вновь увидеть тебя более взрослым и мудрым. Буду рад видеть тебя чаще. Мне пора идти к коротышке.

Я помахал рукой и направился к выходу.

— Я тоже рад встрече, — ответил Эменид. — Буду ждать следующей с нетерпением.

— Не жди, — бросил я на прощание. — Лучше найди девушку, заведи мне внучку. И наши следующие встречи будут намного веселее.

— Постараюсь, отец, — ответил он с лёгкой улыбкой.

***

Я шёл по улице города, который словно возник на стыке эпох — будущего и магического фэнтези. Вокруг возвышались роскошные дома самых разных форм и размеров, словно созданные фантазией гениального архитектора. В воздухе парили магические устройства, легко управляемые с помощью заклинаний, — они скользили между зданиями, выполняя свои задачи. Здесь и там виднелись големы — существа, которые казались гибридом роботов и магических инструментов. Их внешние корпуса были испещрены рунами, а по всему телу были встроены камеры обзора, которые внимательно следили за происходящим вокруг.

Вспоминая прошлое, я теперь видел картину в новом свете. Там, где раньше я замечал лишь магию света, теперь я отчётливо различал элементы инженерии. Два пути развития человечества — магический и технологический — слились воедино, создавая удивительное сочетание чуда и технологии. Они работали в тесном симбиозе, порождая невероятные изобретения и возможности.

Мысленно я прокручивал в голове свои дальнейшие шаги. До каноничных событий этого мира оставались ещё миллионы лет — может быть, больше, а может, и меньше. Я задавался вопросом: что я могу сделать, если подойти к ситуации рационально? Моя цель — предотвратить падение человеческой цивилизации до уровня примитивного общества, где люди способны изобрести лишь двигатель внутреннего сгорания, а затем — только оружие и средства саморазрушения.

Я понимал, что рано или поздно найдётся тот, кто захочет глубже погрузиться в запретные знания. Тьма всегда стремится проникнуть в души людей, и я не всесилен — я не могу быть везде одновременно и не знаю, где и когда мне нужно вмешаться. В нынешних обстоятельствах наиболее разумным решением кажется создание группы людей, которые будут безоговорочно верны мне. Мы будем учиться и разрабатывать новые способы использования света — силы, которая может стать ключом к спасению этого мира.

Я осознавал, что в аду, помимо Люцифера, есть существа куда более могущественные и хитрые — и это точно не Лилит. Рано или поздно мне придётся сделать выбор: пойти путём того, кто берёт на себя ответственность за других, или же стать тем, кто будет следовать лишь своим желаниям и готов изменить правила игры. Первый путь выбрал бы настоящий отец — путь долга и ответственности. Второй путь выбрал бы тот, кто готов бросить вызов устоявшемуся порядку вещей ради победы. Но я понимал: первый путь рано или поздно столкнётся с хитростью, а второй — с превосходящей силой.

Значит я должен станцевать вальс на тонкой грани лезвия вариантов создавая свой.

***

Найдя дом коротышки Анима, я направился на уроки по взаимодействию со светом с помощью «Путей Каина». Путь до места был неблизким, и я с интересом разглядывал причудливые здания — некоторые из них казались сплетёнными из светящихся нитей, другие выглядели как огромные кристаллы, мерцающие всеми цветами радуги. Прохожие тоже поражали воображение: кто-то парил в воздухе с помощью антигравитационных устройств, кто-то был одет в одежды, украшенные магическими символами, а некоторые вели за собой механических питомцев, похожих на фантастических существ.

Наконец, я подошёл к двери и только хотел постучать по ней — она была сделана из красного отполированного металла с изысканными золотыми вставками, а в центре сиял гигантский изумруд зелено-синего морского цвета, словно кусочек океана. Казалось, что этот камень хранит в себе тайны глубин и может рассказать о далёких землях и неизведанных мирах.

— Не стучи по моей крутой двери, сумасшедший дед! — вдруг сказала дверь голосом моего коротышки-внука. Я невольно улыбнулся — мои шутки про рост уже стали привычными, но всё равно каждый раз забавляли. В конце концов, мы оба знали, что это всего лишь добродушное поддразнивание, которое не несёт в себе никакого зла.

— Окей, большой мальчик, — развёл я руками, стараясь сохранить серьёзный вид, но уголки губ сами собой ползли вверх.

— Тебе когда-нибудь надоест шутить про мой рост? — в голосе Анима прозвучала лёгкая укоризна, но я знал, что он не сердится по-настоящему.

— Не-а! — весело ответил я, не в силах сдержать улыбку.

— Охххх, великий Серафим, дай мне сил, — с мучительной ноткой произнёс Аним, и в его голосе я уловил лёгкую усталость с раздражением, что было для меня приятно — значит, мои шутки всё ещё не оставляют его равнодушным.

Дверь медленно открылась, и я смело вошёл внутрь, с любопытством разглядывая всё вокруг своими прекрасными глазами. Впервые в жизни — и в этой, и в прошлой — я оказался в доме депутата и мэра города. Первый опыт всегда отличается от всех последующих: он наполнен особым волнением и предвкушением, и сейчас я остро ощущал эту неповторимую атмосферу. Казалось, что я попал в совершенно другой мир, где всё было непривычным и удивительным.

Вход в здание был похож на портал в другой мир. Внутри царила атмосфера, которая казалась одновременно магической и высокотехнологичной. Это было место, где магия и технологии сливались воедино, создавая уникальный и захватывающий мир. Здесь можно было почувствовать себя частью чего-то большего, чем просто обыденной жизни.

В центре здания находилась большая комната, украшенная яркими магическими символами, которые, казалось, пульсировали в такт невидимому ритму. Светящиеся кристаллы, подвешенные к потолку, излучали мягкий свет, создавая ощущение уюта и безопасности. На стенах висели бластеры, топоры, мечи и копья с линиями рун и зачарований — каждый из этих предметов был не просто оружием, а настоящим произведением искусства, в которое были вложены знания и сила его создателя.

Коридоры с дверями вели в лаборатории и мастерские, где мой внук занимался в свободное время маго-техникой, создавая новые магические устройства и артефакты. Я мог представить, как Аним работает здесь, погружённый в свои мысли, и с каждым движением приближает мир к новым открытиям и возможностям.

Стены здания были покрыты экранами и панелями, которые отображали информацию о различных магических и технологических процессах. На некоторых экранах можно было увидеть схемы сложных заклинаний, на других — диаграммы, отражающие взаимодействие магических и технологических элементов. В воздухе витали запахи магии и электроники, создавая неповторимую атмосферу, которая напоминала мне о дядьке Кольке — хорошем мужике, у которого я многому научился. Когда я пришёл работать монтёром железнодорожных путей после армии, он таскал меня с собой и учил всему, что знал сам. Среди тех людей, с которыми мне довелось общаться, были и хорошие, и плохие — в том мире, где свет и тьма жили в людях в равных пропорциях, редко удавалось найти окружение, состоящее только из порядочных людей. Но даже среди них встречались исключения, которые сильно мешали другим.

Внутри здания можно было встретить слуг, которые работали вместе, чтобы создавать новые магические устройства и артефакты, ухаживать за поместьем и окружающим двором. Они использовали свои умения в области магии и технологий, делая заготовки, чтобы создавать из них инновационные и эффективные решения для использования Анима. Каждый из них был настоящим профессионалом в своём деле и вносил свой вклад в общее дело.

Дом Анима был не только местом работы или отдыха, но и местом сбора других мастеров из той же области, что и сам Аним. Здесь проводились конференции, семинары и выставки, где маги-техники делились своими знаниями и опытом между собой. Я узнал это с помощью Альфа-стигмы, когда заглянул в память места. После того как мне рассказали про «Пути», я смог расширить с помощью новых знаний способ использования своей силы — наследия бога, по образу которого был создан. Это открыло передо мной новые горизонты и позволило взглянуть на мир с другой стороны.

— Дед, ты что, встал как истукан? Пошли за мной, поговорим, прежде чем я начну вколачивать в твою старую дурную голову знания! — с возмущением и недовольством пыхтел коротышь. — Твоя глупость действительно оскорбляет меня! Подумать только: самый старый из людей, тот, кто наиболее близок к уровню серафимов из людей, использует свои силы, как обезьяна с дубиной! Нет, ну реально! Ты ведь даже не имеешь заклинания! Как ты вообще справляешься с толпами мутантов и демонических порождений?

Я посмотрел на него с лёгким презрением и, слегка усмехнувшись, ответил:

— Да ладно тебе! На хрен мне всё это! Мастер может чисто на базе давить слабаков. Вы совершенно недооцениваете простые возможности, которые дарует свет. В умелых руках даже простая палка превращается в оружие, убивающее гигантов и чудовищ! — произнёс я с нотками поучения, словно наставник, объясняющий неочевидные, но важные истины своему нерадивому ученику.

Коротышь, немного помолчав, ответил:

— Как скажешь. Но новые методы удобнее и менее затратны.

Я покачал головой и возразил:

— Вот только они не столь универсальны, как старые.

Он, не сдаваясь, парировал:

— Зато в правильном исполнении, как ты сказал, новые методы во всём, кроме универсальности, превосходят старые.

***

Пока мы непринуждённо болтали, незаметно для себя мы пришли в комнату. Открыв двери, мы сразу сели за дела. Комната оказалась уютной: в ней стоял приятный на вид удобный диванчик, рядом — шкаф, заполненный книгами, а в центре располагался стол, идеально подходящий для работы. На столе было нечто удивительное — какие-то цветы, которые парили в воздухе, окутанные фиолетовым светом. Казалось, что этот свет не только удерживал их в воздухе, но и поддерживал в свежем, цветущем состоянии, словно замедляя течение времени.

— Что ж, — начал мой собеседник, — пожалуй, начнём с основ. Я расскажу, как и почему «путь» работает и чем он отличается на концептуальном уровне от обычного использования энергии света.

— Вы ведь мне это уже говорили, — уточнил я, стремясь добиться более глубокого понимания.

— Мы обрисовали лишь общие черты, не вдаваясь особенно в подробности, — ответил он.

— Тогда я весь во внимании, — сказал я, приготовившись впитывать новые знания.

Аним начал свой рассказ, и я слушал его очень внимательно, не перебивая и не вставляя ни слова в его повествование, не задавая вопросов. Я был полностью поглощён его словами, старался уловить каждую деталь, каждое изменение интонации. В его голосе слышались нотки уверенности подкреплённой опытом, и это ещё больше усиливало моё любопытство и желание узнать суть его дела .

Для того чтобы человек начал постигать путь, нужно нечто большее, чем просто узнать о них из книг или рассказов других людей. Необходима инициация неофита — особый ритуал или внутреннее состояние, которое подготовит его к началу прохождения пути. Этот процесс, хоть и не является чрезмерно сложным, требует определённых умений и навыков, которые не каждому даются с лёгкостью. Прежде всего, нужно научиться входить в особое состояние, когда сознание как бы отделяется от физического тела и погружается в пространство собственной души. И не просто «посмотреть» на неё со стороны, а создать своего рода ментальный слепок тела внутри собственного разума — детально воспроизвести образ своего тела и связать его с внутренним миром. Когда этот слепок появится, необходимо будет глубоко понять, как работает собственная душа, какие механизмы управляют её состоянием и как она взаимодействует с окружающим миром. У каждого человека душа функционирует в собственном ритме, который является отражением его индивидуальности, характера, жизненного опыта и мировоззрения.

После того как этот этап будет успешно пройден, предстоит следующий шаг — создание двух образов путей на основе полученного понимания. Для этого необходимо осознать, как свет влияет на мир: какова его сила воздействия на концепции и материю, как он способен восстанавливать разрушенное и одновременно разрушать устоявшееся. Нужно прочувствовать двойственность и многогранность этого влияния, чтобы сформировать устойчивые образы путей. Когда образы станут достаточно стабильными и чёткими, в процесс уже вступает сам человек, который уже прошёл инициацию и готов помочь двигаться дальше. Он вносит коррективы в созданные образы, делая его более чётким не решая индивидуальности. Человек, который хочет вступить на путь, совместно с наставником формирует окончательные очертания своего пути.

В итоге у человека формируется своеобразная сфера (или иная форма, всё зависит от его видения и особенностей восприятия) — своеобразный контейнер, в котором заключён образ пути. Осталось лишь влить в этот образ силу ядра души — ту сокровенную энергию, которая является квинтэссенциец источником силы и потенциала души и разума. Когда это произойдёт, в пространстве вспыхнет новое ядро силы — энергетический центр, который, хотя и будет ограничивать универсальность человека, зато обеспечит колоссальный КПД в выбранном направлении. Это будет означать, что человек сделал первый серьёзный шаг на пути к своим целям и открыл для себя новые возможности заплатив за это умеренную цену.

***

Аним внезапно замолчал, и я, погрузившись в размышления, молча обдумывал его слова. В моей голове вихрем кружились мысли: в целом я был готов приступить к действиям прямо сейчас. Я знал свою душу практически до мельчайших частиц, понимал силы света и их влияние на мир на весьма высоком уровне. Однако я всё ещё не мог окончательно определиться с тем, какой путь выбрать.

Закон предоставлял широкие возможности для влияния на мир, но его долгосрочное воздействие на концепцию сильно зависело от её сложности. К тому же для понимания концепции требовалось достичь уровня метафизики, а не ограничиваться лишь рамками физики. Представить только: сидеть и медитировать, углубляясь в понимание силы трения с эмоционально-философской точки зрения, одновременно мысленно решая формулы взаимодействия веществ — это требовало не только огромного количества времени, но и особого склада ума, сродни уму математика или физика , с привычкой анализировать каждое явление с точностью калькулятора, до микромолекулы и микро градусов разници реакций.

Герб Аспекта — мощный навык, но он тоже требовал глубокого понимания и времени. Время у меня было, но тратить его бездумно сейчас казалось неразумным — это было бы всё равно что стрелять себе в локти и колени. Чудотворение привлекало своей загадочностью, но оно требовало ещё более глубоких знаний и понимания свойств и взаимодействия различных элементов. Хотя я был уверен, что смог бы создать перчатку с бесконечным усилием, жаль, что в нашей версии мира нет красного императора драконов — его душа могла бы стать превосходным сырьём.

Внезапно в голове промелькнула шальная мысль: а что, если путь можно создать самому? Само создание пути — это создание образа. Но ведь можно сформировать совершенно уникальный образ! Если я захочу, то смогу использовать технику «Великое снисхождение» для создания образа усиления, доработать его до совершенства и наполнить силой, чтобы воплотить в душе как новый источник мощи. Базис, о котором говорил Аним, намекал на теоретическую возможность такого подхода. Это полностью меняло дело! Если я смогу правильно понять суть процесса, то, используя знания из прошлого мира, смогу создать совершенное оружие.

Но если моя задумка сработает, стоит ли распространять информацию о ней? Ведь она может в будущем попасть к демонам. К тому же я уже допускал ошибки, оставляя для этих отродий тьмы опасные идеи. Например, если Люцифер прознает о таком, он может натворить дел — Ева с яблоком покажется детской шалостью по сравнению с тем, что он способен устроить.

Кроме того, нужно тщательно обдумать все возможные последствия того, что люди в этой версии реальности обладают такой силой. Чем сильнее человек, тем опаснее может быть грешник, погрязший во тьме. И дело не только в людях и демонах — есть ещё жители других планет. Обращённые уже сами по себе представляют угрозу, а если они овладеют методами развития, то могут стать последней каплей в моей «песне о самоубийстве».

Мои собственные недальновидные решения привели к тому, что я не просто нарушил канон, но и исказил его до неузнаваемости. Эффект бабочки в нашем случае разрастается до масштабов межгалактического дракона, и это не сулит ничего хорошего.

Взвесив все за и против, я решил всё же попробовать сформировать путь «закона». Идея создать собственный уникальный путь по-прежнему жила во мне, но я отложил её на потом, понимая, что без фундаментальных знаний любые мои попытки будут лишь пустой тратой времени и сил. Для начала нужно было пройти хотя бы по протоптанной дороге, освоить базовые принципы и механизмы, прежде чем пускаться в неизведанные дали. В памяти всплывала ситуация, когда я, словно безумец, разрушал собственные кольца души тьмой — теперь это казалось невероятным идиотизмом. Я смущался, вспоминая те моменты, ведь любому здравомыслящему человеку понятно, что уничтожение частей души — это не просто глупость, а, по сути, попытка полностью уничтожить себя в этом мире. Осознание собственной недальновидности в прошлом заставило меня твёрдо решить: прежде чем браться за что-то новое и неизведанное, необходимо несколько раз тщательно обдумать и досконально понять, как работает уже проверенный путь, усвоить его принципы и закономерности. Только после этого можно будет смело двигаться туда, где пока царит неизвестность и где я ещё даже основных принципов не понимаю.

— Ладно, погнали, Аним.

— Хорошо, — с максимальной миной ответил он.

Я сел поудобнее, принимая нужное положение, и после нескольких мгновений сосредоточения погрузился в собственный разум, в воображаемое пространство. Небольшим, но чётко осознанным усилием я сформировал себе тело — теперь я видел и ощущал его гораздо более чётко, чем раньше. В прошлый раз, когда мне нужно было извлечь память, я заглядывал прямо в душу. Но сейчас передо мной стояла другая задача, и я вошёл в воображаемую комнату своего разума в специально созданном для этого образе.

Под ногами, словно полотно, сплетённое из семи цветов радуги, струилась информация. Всё пространство вокруг казалось геометрическим: где-то висели полупрозрачные шары, а из пола вырастали строгие пирамиды и кубы. Самое интересное, что само пространство было чёрным — словно тёмный холст, на котором яркими красками рисовались смыслы. Всё, что не несло в себе никакого значения, было окрашено в этот глубокий, почти космический цвет. Я ожидал, что бессмысленное будет белым, но белый цвет, как оказалось, нёс свой собственный, особый смысл.

Я начал осторожно ощупывать нити информации, словно слепой, ищущий путь в незнакомом месте. Я искал в них воспоминания, идеи, выводы и размышления о природе концептуальной части мира. Альфа-стигма помогала мне очень быстро находить нужные нити образов — они вспыхивали в моём восприятии, как яркие маяки в темноте. Находя их, я как бы отрезал от линий информации то, что мне было нужно, — и тут же оставшаяся часть быстро срасталась, словно живая ткань.

Через некоторое время в моих руках оказалась целая куча отрезков этих нитей. Я постарался связать и скрутить их, но они не хотели соединяться друг с другом — словно разные по своей природе, они отталкивались, не желая образовывать единое целое. Но я не сдавался и продолжал сплетать их, постепенно создавая в руках причудливую косичку из радужных нитей. Даже когда я сплёл косу полностью, у меня не возникло ощущения завершения работы. Тогда я связал её в узел — и вот тогда она превратилась в цельный радужный прямоугольник, похожий на кирпичик, из которых, казалось, была построена вся вселенная.

Не выходя из воображаемого мира, я мысленно позвал Аним через своё тело:

— Всё готово, твоя очередь.

В моём воображаемом пространстве появилась фигура — она состояла из топоров, молотов и жидкого металла, формируя гуманоидный силуэт, который даже отдалённо не напоминал человека. Мне пришёл мыслеобраз, несущий послание «покажи». В пространстве воображения невозможно было общаться простыми словами — только образами и мыслями можно было обмениваться информацией.

Я показал получившийся «кирпич», который словно был сплетён из радужного света. Он пульсировал, готовый распасться, если я немного ослаблю свою концентрацию на нём. Мой разум уже был достаточно напряжён. Когда образ Анима посмотрел на «кирпич», а затем внёс в него какие-то изменения, тот стал более монолитным, перестав дёргаться. Следом пришёл мыслеобраз: «готово», «продолжай».

Образ растворился, и я перенёс себя из слоя воображения в пространство души. Затем я взял силу ядра и начал напитывать свой «кирпич» — он начал расти в размерах, словно живой организм, впитывающий энергию из окружающего мира.

В итоге он превратился в мегагигантский переливающийся разными цветами ультракирпич, который засиял всеми оттенками радуги, словно драгоценный камень в лучах солнца. Яркие цвета плавно перетекали друг в друга, создавая завораживающее зрелище. Я почувствовал, что помимо естественного света, который всегда был мне знаком, во мне зажёгся новый тип энергии — тонкий, едва уловимый, но в то же время невероятно мощный. Эта энергия отличалась от привычного света, она была более глубокой и насыщенной, словно таила в себе неведомые возможности. Я уже инстинктивно знал, как взять её под свой контроль, как направить и использовать. Ощущения были настолько сильными, что на мгновение я потерял связь с реальностью, но затем постепенно вернулся в реальный мир, где всё казалось теперь немного другим, более ярким и живым.

Глава 14

В аду, месте, где царят мрак и безысходность, один из князей тьмы, рождённый из осколков изначальной сущности Евы, изнывал от невыносимой скуки. Он был сущностью обмана, хитрой и изворотливой, но даже его изощрённый ум не мог придумать, чем занять себя в этом унылом царстве. Заговоры против людей, которые обычно доставляли ему удовольствие, теперь казались бессмысленными — какой интерес обманывать тех, кто поверит любому твоему слову?

— Скучно, — произнёс демон, глядя на красное небо, которое не отвечало ему, оставаясь таким же безмолвным и безразличным. Серая песчаная пустошь, простирающаяся до горизонта, тоже не выражала ни малейшей эмоции, словно всё в этом мире было лишено жизни и смысла.

— Как скучно, охх, — повторял изнывающая сущность обмана, перебирая в уме варианты, чем бы развлечь себя. Мысль об открытии портала и уничтожении жизни в очередной звёздной системе мелькнула, но и она не принесла облегчения.

Посмотреть, чем заняты другие князья, тоже не вызывало интереса. Тиамат, как обычно, изображала из себя добрую мамашку для демонов, пытаясь создать иллюзию заботы и тепла. Канерат без устали тренировался, мечтая о жестокой бойне, которая утолит его жажду крови. Азотот, как всегда, поглощал что-то, не обращая внимания на окружающий мир. Остальные князья тоже занимались своими скучными делами: король Ада то строгал уточек, то устраивал балы, которые неизменно заканчивались оргиями демонов. Лилит, пытаясь выглядеть сильной и независимой, втайне от всех из ревности готовила очередной план по устранению соперницы — суккубы, с которой переспал Люцифер.

И вдруг, словно вспышка света в темноте, в голове сущности обмана возникла затея. Затея, которая могла вылиться в грандиозный скандал и невероятный хаос. Затея, обещавшая столько обмана, что его вскрытие будет подобно взрыву сотни звёзд. Сущность обмана, Локи Лаферон, потирал свои лохматые лапы, предвкушая грядущие события. Его действия обещали внести ещё больше сумятицы в и без того хаотичный мир ада, причинить душевную боль многим и, конечно же, уязвить гордость короля Ада.

Каждый осколок сущности Евы, хоть и стал отдельным существом, сохранил в себе ненависть, которая пылала ярким костром. Для сущностей зла ненависть была таким же естественным чувством, как любовь для людей. Она приносила им несравнимое удовольствие и радость, становясь источником силы и мотивации. И теперь Локи Лаферон готовился использовать эту ненависть, чтобы воплотить свою затею, которая могла изменить ход событий в аду и за его пределами.

***

Очередной бал был устроен Люцифером — он собрал демонов в своём мрачном дворце, где тёмные своды и готические арки словно подчёркивали величие и одновременно безысходность подземного царства. Среди собравшихся были его любимчики, которых он ласково называл Гоэтией. Эти существа вели себя с таким высокомерием и презрением, что даже воздух, казалось, наполнялся ядовитой аурой их надменности. Обычные демоны, напротив, лебезили и изо всех сил пытались выслужиться перед своим повелителем, бросая друг на друга косые взгляды и готовясь в любой момент подставить соседа ради благосклонности Люцифера.

Лилит, наблюдая за всем этим, вежливо улыбалась, но в глубине души прятала желание уничтожить каждого из присутствующих, включая своего мужа. После падения она искренне ненавидела Люцифера, но вынуждена была терпеть его присутствие — он был гарантом её выживания и комфортного существования в аду. К тому же Люцифер был в сотни раз сильнее её, и это нельзя было отрицать. Бывшему человеку, какой она когда-то была, не сравниться с падшей звездой, обладающей непревзойдённой мощью и безграничной властью над тёмными силами.

Вино в бокале медленно плескалось, пока Лилит мысленно перебирала события своей жизни и те роковые решения, которые она приняла. Она вспоминала Эдем — тот светлый и гармоничный мир, где всё казалось таким простым и понятным. Вспоминала своё рождение в этом непонятном мире, серафимов, которые казались чем-то непостижимым и возвышенным, и, конечно, своего первого мужа — Адама. Если бы она могла вернуться в прошлое, то, возможно, осталась бы с ним или же сбежала из Эдема задолго до всех этих бед. Хотя к Адаму она тоже не питала светлых чувств — он казался ей слишком чуждым и непонятным. Его идеи и поступки, вроде злосчастного дерева, которое он рубил, казались ей признаком дефекта разума. Но, как показала жизнь, настоящий дефект был у Люцифера. Он прекрасно понимал, что и зачем делал Адам, но вместо того чтобы помочь или хотя бы объяснить всё Лилит, предпочёл обмануть её, навесив лапши на уши наивной и неопытной девушке.

Выпив бокал вина, Лилит решила покинуть дворец. Ей не хотелось наблюдать, как Люцифер зажимает очередную суккубу в углу, да и в целом она уже выполнила все необходимые социальные ритуалы — поговорила с нужными демонами и провела достаточно времени, чтобы не оскорбить своего «любимого мужа и короля ада». Беззвучной тенью она вышла из дворца, где уже намечалась очередная оргия. Эти события происходили так часто, что Лилит могла с точностью до секунды предсказать, когда они начнутся — хватало косвенных признаков и намёков. К тому же она сама, когда всё это только началось, участвовала в роли помощницы Люцифера. Стоило кому-то лишь взглянуть на неё, как Люцифер испепелял это глупое существо, не делая разбора, было оно мужского или женского пола.

Бредя по дорожкам, вымощенным из чистого золота, по внешним территориям огромного замка, она с ленцой смотрела под ноги. Каждый золотой кирпич на дорожке сверкал в лучах тусклого адского света, но даже это великолепие не радовало её сердца. Вместо обычной изгороди различные отделы замка снаружи были разделены рядами яблонь, на которых росли яблоки самых разных цветов и оттенков — от ярко-красных до почти чёрных. Эти яблони были ещё одной странной причудой её мужа — его нездоровой манией размещать повсюду эти проклятые деревья. «Ох, как же всё достало!» — проговорила королева ада, чувствуя, как усталость от всего происходящего тяжким грузом ложится на её плечи. Она была настолько безразлична к тому, что происходит вокруг, что просто пошла, куда глядят глаза, не думая о цели своего пути.

Шла и смотрела на одно и то же: на улице города — столицы мира ада — она видела то же, что видела каждый год своей долгой жизни. Демоны, словно не замечая друг друга, продолжали свои вечные занятия: обманывали, убивали, грабили, насиловали, утопали в алкоголе и наркотиках. Куда ни взгляни — везде царили хаос и беззаконие, и казалось, что ничто и никогда не сможет изменить этот порядок вещей. От этой безысходности она решила выйти за пределы города. Её шаги унесли её всё дальше и дальше, туда, где заканчивались каменные улицы и начинались мрачные, окутанные туманом пустоши ада.

***

После того как я постиг путь Закона, дни понеслись вскачь. Я осваивал простейшие формы вмешательства в законы мироздания, учился видеть, как они взаимодействуют и складываются в единую систему.

Сначала мне разъяснили разницу между уровнями и градацией важности частей Вселенной. Каждый атом — самостоятельная концепция: он существует как отдельная единица и наделён присущими только ему характеристиками. Базовой основой этого пути служит понимание того, что любая часть Вселенной отражает саму себя и оказывает даже самое малое влияние на целое. Именно в этом кроется суть: чем глубже осознаёшь своё место в мире и пытаешься возвыситься над ним, тем сильнее становится твоё вмешательство в мировой Закон.

Второй уровень концепций — явления. К ним относится любое событие и всё, что в нём происходит. Например, огонь воплощает концепцию собственного существования, а вот процесс горения — уже явление, способное влиять не только на себя, но и на многое вокруг.

За явлениями следуют постоянно переменные величины. То, что можно назвать законом существования, по своей природе постоянно, но при этом непрерывно меняется.

Наконец, вершина этой системы — скомпилированные явления: совокупности схожих процессов, которые на глубинном уровне взаимодействуют друг с другом и оказывают влияние в мировом масштабе.

Всё это не вызывало у меня кипения мозгов. Ведь я создан по образу и подобию самого батяни Яхве , а значит, мой мозг работает на таких оборотах, что просчитать эти взаимосвязи для меня — всё равно что расколоть орешек.

***

Дни шли в неспешной суете — я всё глубже погружался в тайны того, что натворили мои внуки. Их деяния сплетались в причудливый узор из дерзких затей и неожиданных последствий, и каждый новый факт приоткрывал ещё один слой их деяний . Постепенно я становился всё более подкован в каждом из путей: отточил чутье на магические отголоски их заклинаний, научился различать следы их отпечатков света.

Иногда я уходил на рыбалку — не ради улова, а ради тишины, что стелилась над гладью озера, словно мягкое покрывало. Рассвет окрашивал воду в перламутрово‑розовые тона, туман цеплялся за прибрежные травы, а я сидел на обветренной коряге, слушал шелест камыша и пытался собрать в голове разрозненные кусочки головоломки. Порой клёва не было вовсе, и тогда я просто смотрел, как первые лучи солнца зажигают рябь на воде, и позволял мыслям течь свободно, без спешки.

А иногда спокойствие рушилось в одно мгновение. Из прорех в ткани мира лезли мутанты тьмы — склизкие, угловатые твари с глазами, горящими тусклым фиолетовым светом. Они крались по окраинам моих земель, оставляя после себя выжженные пятна на траве и запах гнилого металла. Тогда я брал в руки клинок и устраивал резню: сталь пела в воздухе, рассекая плотную тьму, а каждый удар отзывался в костях знакомой, почти родной тяжестью боя. После таких схваток руки дрожали не столько от усталости, сколько от адреналина, а на коже оседала едкая пыль, которая потом часами не смывалась. На душе было радостно при виде разрубленых тел тварей.

Бывали дни, когда напряжение становилось невыносимым, и я позволял себе выдохнуть. Иногда бухал и веселился — собирал старых внуков у костра, слушал их байки, смеялся над шутками, которые с годами не теряли остроты, и чувствовал, как тяжесть дней понемногу сползает с плеч. Огонь трещал, искры уносились в чёрное небо, а разговоры текли, перескакивая с одного на другое, от давних подвигов до пошлых безобидных анекдотов.

А порой бухал и грустил — в одиночестве, сидя на крыльце своего временного дома, когда ветер гудел в пустых углах, а тени казались слишком длинными и говорили о прошлом . В такие моменты прошлое подступало вплотную, напоминая о решениях, что эхом отзывались в настоящем, и о тех, кого уже не вернуть. Я смотрел на звёзды и думал о том, как странно устроена жизнь: в ней всегда хватает места и для смеха, и для тишины, и для грусти.

В общем, жизнь текла спокойно, размеренно — но в этой размеренности таилась своя буря, тихий водоворот событий, который день за днём менял меня, делая мудрее… или просто старше.

***

В один из дней, попрощавшись с лёгкой улыбкой на лице, я отправился в город Каена — давно хотелось навестить старшего сына. Путь лежал через лес, тихий и задумчивый: солнечные лучи пробивались сквозь листву, рассыпаясь золотыми искрами по мшистым кочкам, а ветер шептал что‑то в кронах деревьев. Я шёл спокойно, ни во что не вмешиваясь, не тревожа ни зверя, ни духа — просто наслаждался редкой минутой безмятежности.

Но вдруг мой альфа‑стигмат уловил, мерзкий разрыв пространства: в пространстве распахнулись разлом, и сквозь него просочилось присутствие одного из узников Ада. Знакомая, тошнотворно‑сладкая тьма, от которой по коже пробегали мурашки, а в груди сжималось что‑то древнее и хищное. Не раздумывая ни секунды, я сорвался с места, превращая шаг в полёт сквозь ветви, ломая тишину свистом рассекаемого воздуха. В то же время гася звук чтобы не выдавать своего приближения.

Присутствие чужака пробудило в памяти тень давней знакомой, и я ускорился, будто сам этот след в эфире звал меня к ней. В мгновение ока я оказался на опушке — и замер, вглядываясь в картину перед собой.

Лилит стояла там, как всегда элегантная и недостижимая, словно сотканная из лунного света и запретных желаний. Её витые рога устремлялись вверх, изящно изгибаясь, будто венчая её короной власти, а стать была как проклятие красоты. На лице играла искренняя, почти детская радость — такая редкая в её исполнении, что я невольно удивлённо посмотрел.

Видимо, жизнь в Аду и правда была далеко не сахар . Едва её босые ноги коснулись травы, раздался тихий, но пронзительный писк восторга. Её голос, как и всегда, был прекрасен — нежный, переливающийся, словно звук дождя по летним листьям, убаюкивающий и одновременно наполняющий бодростью..

На миг передо мной предстала та самая Лилит — та, что когда‑то бродила со мной по саду Эдема, лёгкая и любопытная, ещё не отравленная влиянием еблана Люцифера. А не та, кем она стала после всего, что случилось, — холодная, расчётливая, закалённая в горниле прошедших событий.

Я наблюдал, как она, не в силах сдержать эмоции, прыгнула в траву и начала кататься, раскинув руки, будто пытаясь обнять саму землю. Тихий смех срывался с её губ, смешиваясь с шелестом травы и пением птиц. В этом звуке не было ни капли притворства — только чистая, почти отчаянная радость от того, что она наконец вырвалась из той «помойки», как она сама называла владения Люцифера.

— Наконец‑то, наконец‑то я покинула эту помойку Люцифера! — прошептала она, зарываясь пальцами в траву, будто проверяя, реальна ли она. — Тишина… спокойствие… Ах, как хорошо. Так хорошо…

Я решил не мешать ей наслаждаться этим мгновением. Пусть порадуется. А потом уже можно будет перейти к «агрессивно прогрессивному диалогу» — с применением силы, разрушениями и всеми прелестями серьёзного разговора. Всё же я мужчина, и даже в моей броне есть место для галантности. Или пока нет? Достаточно ли во мне джентльменства, чтобы дать ей эти минуты счастья, прежде чем начать кровавое побоище?

Эта мысль скользнула в сознании, лёгкая и ироничная одновременно, пока я стоял в тени деревьев, наблюдая за её радостью — и готовясь к тому, что неизбежно последует за ней.

***

Спустя минут десять я вышел спокойно, без суеты и тени к ней, что смогла наконец-то уловить моё присутствие. Я смотрел на неё спокойно. Её лицо выражало то, что она была поймана на том, что не хотела показывать. Бледная фарфоровая кожа налилась красным цветом.

— Ну привет, Лили.

— А э, Адам, что ты тут делаешь?

— Это мой вопрос. Что ты делаешь на земле?

На миг по ней было видно, что ей нечем ответить. После она встала уверенно, без каких-либо эмоций смотря мне в глаза.

— Это не твоё дело, Адам.

— Хм, как раз таки моё. Это мой мир, а твой мир — это помойка ада. Или ты забыла?

— Адам, ты вообще не изменился. Как был властолюбивый идиот, так и остался. Хах, вы, мужчины, все поголовно одинаковые.

— О, Лили, как всегда винишь меня во всем, что можно, особенно в своих выборах и последствиях их.

— Ты мог бы быть лучше.

Её голос звучал обвиняя её.

— Лилит, это уже мелочно.

— Правда, но ты мог всё же быть лучше.

— Хватит, Лилит.

— Хорошо, Адам. Я устала. Правда устала, я не прошу прощения. Ибо как бы ты ни считал, но я не желала зла ни тебе, ни Еве. Я просто хотела счастья. Я правда любила Люцифера, но он. Он просто не тот, кем был. Раньше он был таким светлым, таким милым, таким нежным. Я улыбнулась ему искренне. Но сейчас он не тот. Я его не знаю теперь. Когда он скормил яблоко, я честно думала, что он ошибся. Чудовищно ошибаешься, но в аду он стал другим. Совершенно другим ангелом, нет, не так. Он теперь Дьявол.

Знаешь, я ведь тоже не держу зла на то, что ты выбрала не меня. Но вот остальные его деяния я не прощаю. Никогда. А ты не примешь его смерти никогда. Вот потому ты мне враг, Лилит. Ты, может, и не виновата. Но ты на его стороне. Я же буду беспощаден ко всем проявлениям зла. Я буду крошить черепа демонов, лить кровь мутантов, рвать тьму.

Позволь мне хоть побывать на земле немного. Дай отдохнуть от вечной мерзости ада. Я готова ходить по земле под твоим надзором. Я скрою, кто я. Буду просто отдыхать здесь.

Я задумчиво посмотрел на неё. Во многих моментах она была права отчасти. Она действительно была не виновата в том, что Люципедик поступил так, как поступил. Да и что греха таить, мне было немного приятно от осознания того, как его ебальник исказится злостью от ревности. От одной мысли об этом у меня становится так приятно на душе. Прям матёрые бабочки, пожиратели сердец, чудовища устроили кровавую сечу и в безумной ярости рвут тварей.

***

Пришлось отложить путь к своему сыну. Лилит я к нему не поведу — не настолько я идиот, чтобы рисковать им. В общем, я вообще решил ограничить её общение с моими потомками: пусть смотрит на них издалека — и то ладно. Всё‑таки она в какой‑то мере человек. А мы, люди, нуждаемся в обществе себе подобных. Ангелам, демонам и уж тем более мутантам не понять, что это значит — быть единственным. Мы с ней могли это понять: мы были первыми и знали, каково это — быть совсем одинокими в мире, где людей не больше двух. Да, в Эдеме было по‑настоящему хорошо: можно было даже разговаривать с животными. Но это всё равно не то, что говорить и наблюдать за человеком.

— Адам, как ты жил после того, как покинул Сад? — спросила Лилит.

Мы сидели на веранде дома, который я построил в лесу.

— Тяжело, — ответил я. — Мир снаружи оказался вовсе не таким приятным. Тебя, блять, жрут муравьи. Еда не растёт на ближайшем дереве. Животные — не милые собеседники, а твари, которые только и ждут, чтобы тебя сожрать. Погода меняется слишком быстро, и нет ни одной идеальной минуты. Каждый день — сплошные трудности, заботы, тревоги. В общем, не так радужно, как может показаться.

Мы немного помолчали, посидели, впитывая тишину. Потом я задал встречный вопрос:

— А ты как жила в Аду?

— Хреново, как ты и выразился, Адам, — проговорила она с горькой усмешкой. — Да, трудностей в плане силы было куда меньше — рядом ведь был Люцифер со всей своей мощью. Но каждый раз видеть, что он сотворил по своей глупости, было невыносимо. Красная, безжизненная земля. Орды демонов, что бесконечно убивают и жрут друг друга, а потом сношаются, порождая ещё более уродливые подобия себя. Я пыталась хоть что‑то сделать, была вынуждена стать жёсткой, коварной, высокомерной — лишь бы кто‑то ко мне прислушался. Помню, как убила впервые, проливая кровь. Смотрела, как Люцифер всё меньше становится похож на того прекрасного ангела, с которым мы познали любовь. Его чудеса, пусть и плутовские, но всё же добрые, постепенно сменялись доказательствами гордыни и величия. Он всё сильнее опускался в свои пороки, забывая, кем был когда‑то.

— Звучит так, будто ты тоже, как и я, дерьма схавала, подруга, — хмыкнул я, не желая заострять внимание на ублюдке‑карлике, который в моих глазах пал ещё ниже.

— Ха‑ха‑ха, — Лилит коротко рассмеялась. — Да, Адам, знаешь, особенно иронично всё это выглядит, если вспомнить, что мы — первые люди. Вместо того чтобы, как и задумывалось, стать заменой Богу и новыми серафимами, мы стали теми, кто мы есть.

— Зато теперь мы равны во всём, хах, — усмехнулся я.

— Ха‑ха‑ха, и то верно, — кивнула она.

Мы снова замолчали, наслаждаясь тишиной. В голове крутились мысли о том, как всё произошло. Самое забавное, что эта проклятая привязка к Люциферу не спешила бомбардировать меня флешбэками про Еву и мыслями, будто я ей изменяю, просто находясь рядом с Лилит. Видимо, эта хрень теперь выродилась в обычную зависимость от самого факта её существования.

***

Ламех вместе с сестрой по‑прежнему с головой ушёл в изучение тьмы. В них буйно цвела юность со всем своим максимализмом. Уже не первый год они добровольно жили затворниками — ну, почти. В их тайной лаборатории прибавилось юношей и девушек: те польстились на идею покорить тьму и раскрыть её секреты. А тьма всегда отдавала знания — если её правильно просили. Так их маленькая кучка молодых исследователей постепенно разрасталась, превращаясь в нечто большее: в первый рассадник тьмы среди людей.

Среди юношей начали плодиться пороки — в том числе мужеложство; девушки отчаянно добивались внимания большинства мужчин, жаждали его. Но брат и сестра были слишком поглощены идеей обуздания тьмы — и друг другом, — чтобы вспомнить про осторожность. Окружающие окончательно сочли их сумасшедшими и опасными. Стоило кому‑то из них появиться, люди тут же расходились, делая вид, будто этих двоих не существует.

А из тени наблюдал Локи Лаферон — сущность лжи. Его веселье только начиналось. В отличие от большинства порождений, он свободно гулял по теням, обходя любые запреты и границы. Часто королём лжи называли жалкого Люцифера — но и это было ложью. Истинным королём, да и самим воплощением лжи, был именно он. Локи мог проникнуть куда угодно, нашептать свою ложь кому угодно — и бесшумно уйти в тень, чтобы наблюдать за итогом. Больше всего он обожал тот миг, когда ложь раскрывалась. Пожалуй, это было самое увлекательное: когда правда вылезала наружу полностью, обнажая всю глубину обмана. Он уже предвкушал тот час, когда его игрушки наконец поймут, какую роковую ошибку совершили, поддавшись любопытству и решив самостоятельно изучить тьму.

Локи чуть склонил голову, и тень вокруг него дрогнула, будто вздохнула. Уголок его губ дёрнулся в едва заметной усмешке — он любил, когда всё шло по его сценарию, но ещё больше обожал, когда реальность преподносила неожиданные повороты. Сейчас же всё складывалось идеально: Ламех и сестра всё глубже проваливались в бездну тьмы, сами того не замечая, а их «ученики» уже начинали грызться между собой из‑за власти, внимания и тех крох силы, что им удавалось выцедить из мрака.

В лаборатории тем временем нарастало напряжение. Один из юношей, самый амбициозный и нетерпеливый, начал шептаться с парой девушек, убеждая их, что брат и сестра держат главные секреты при себе, не делятся истинным знанием — и что пора брать дело в свои руки. Его глаза лихорадочно блестели, а в голосе сквозила та самая уверенность, которая бывает только у тех, кто уже наполовину сошёл с ума от жажды силы.

Ламех почти не замечал происходящего. Он был полностью поглощён изучением осколка тьмы и его свойств. Его сестра же изо всех сил старалась противостоять искушению, которое он вызывал в ней. Оба не замечали, как всё больше отдаляются от своих истинных "я" и приближаются к чему-то новому.

Локи тихо рассмеялся в темноте — звук растворился в тенях, не достигнув ничьих ушей. Он знал: достаточно одного толчка, одной искры, чтобы всё рухнуло. И он собирался эту искру зажечь.

Он скользнул ближе, тень за тенью, пока не оказался у самого порога лаборатории. Там, где граница между светом и мраком становилась тоньше, он прошептал единственное слово — негромко, почти беззвучно, но оно впилось в воздух, как ядовитая игла. Слово унеслось внутрь, растворяясь среди шёпота страниц, звяканья металла и тихих голосов, и нашло того, кто был готов его услышать.

Юноша с лихорадочным взглядом вдруг замер, будто наткнувшись на невидимую стену. Его зрачки расширились, а затем сузились до точек, и в этот миг в его голове вспыхнула мысль — чужая, острая, безжалостная: «Они скрывают. Они не дают нам того, что мы заслужили. Пора это исправить».

Улыбка Локи стала шире. Игра началась.

***

Михаил сидел на грани — буквально на той самой невидимой черте, которую он сам когда‑то начертал и с тех пор неустанно поддерживал. Это была граница между миром смертных, пылающими безднами Ада и сияющими чертогами Рая — тонкая, звенящая от напряжения мембрана, удерживающая все три реальности от столкновения. Он ощущал, как она вибрирует под напором чего‑то огромного, надвигающегося извне: не просто орды демонов или стаи мутантов, а нечто куда более грозное, возможно, по силе не уступающее самим Серафимам. Это «нечто» двигалось, перекатывалось в пустоте, и каждый его толчок отдавался в барьере глухим, тяжёлым гулом, будто сама ткань мироздания стонала под этим давлением. Самое страшное это был лишь отзвук шагов тех кто шёл.

Уриэль тем временем всё дальше уходила в глубины космоса, пробираясь сквозь искривлённые пространства, где законы природы искажались под натиском тьмы. Она видела всё больше изуродованных останков некогда живых планет — каменные скорлупы, покрытые трещинами, в которых когда‑то бурлила жизнь, а теперь царили лишь холод и тишина. Звёзды, прежде сиявшие чистым светом, всё чаще становились чёрными, словно выжженные изнутри, их свет гас не постепенно, а мгновенно, будто кто‑то щёлкал невидимым выключателем. В этих мёртвых системах не оставалось даже эха прежней энергии — только пустота, пропитанная горьким привкусом поражения. А обитатели тех миров не все просто умирали. Нет, они превращались в чудовищ, которых она уничтожила, но их размер и сила становились невероятно огромными. Это не было проблемой для Серафима. Но это была проблема для всего в целом.

Возвысившиеся люди — те, кто благодаря своей силе и чистоте духа поднялись до уровня небожителей став ангелами после смерти, — и их потомки, рождённые на небесах, они вместе покидали чертоги Рая. Они уходили на передовую, становясь живым щитом для ближайших миров, принимая на себя первые удары надвигающейся бури. Их было немало но тёмных тварей было больше, но каждый из них стоил целой армии; однако даже их отвага не могла остановить волну, которая накатывала всё сильнее.

Михаил же оставался на своём посту — и это было одновременно его долгом и его проклятием. День за днём он чинил разрывы в барьере, латал их собственной силой, запечатывал трещины сияющими печатями, которые тут же начинали тускнеть под новым натиском. Дыры появлялись всё чаще, будто тьма знала слабые места и целенаправленно била именно туда. Он вкладывал в удержание границы всё больше энергии, но эффект становился всё слабее: даже подпитка от других ангелов, пусть и щедрая, лишь ненадолго давала ему возможность перевести дух. Силы уходили стремительно, как вода сквозь пальцы, а напряжение росло, сжимая грудь тяжёлым, холодным обручем.

Он чувствовал, как груз происходящего давит на него всё сильнее — не только физически, но и морально. Каждый новый разрыв был не просто брешью в защите, а напоминанием о том, сколько ещё может рухнуть, если он хоть на мгновение ослабит хватку. И при этом единственное, что он мог сделать, — стоять и держать стену. Не атаковать, не искать источник угрозы, не вести за собой армии, а просто стоять и не давать миру рассыпаться на части. В этом была и его сила, и его слабость: он был последним рубежом, и если он падёт, следом рухнет всё.

Иногда, в редкие мгновения тишины между ударами, Михаил позволял себе взглянуть на мерцающие линии барьера — они сплетались в сложный узор, похожий на живую сеть, и в каждом узле пульсировала его собственная энергия. Он знал: долго так продолжаться не может. Рано или поздно наступит момент, когда сил не хватит даже на то, чтобы просто стоять. И тогда ему придётся сделать выбор — или найти способ переломить ход событий, или принять то, что стена всё‑таки падёт. Но пока он держался. Пока барьер стоял. Пока мир ещё существовал.

Он ждал, когда первый из людей дойдёт в своём развитии до нужного уровня, чтобы изменить всё. На его лице играла улыбка при мысли об Адаме. Меч, что сделал Адам в Эдеме, приятно висел на поясе, ожидая, когда им воспользуются. Михаил был уверен, однажды он снова выйдет под командованием Адама войной против сил тьмы. Вот тогда он выместит всё там на поле боя. Кто сказал, что Михаил забыл об претензиях и всё, что произошло. Он помнил, и он спросит с каждого проявления, как бы выразился Адам: «Какого хуя, суки? Я сейчас ваши кишки на меч намотаю и заставлю жрать своё дерьмище!» От этих мыслей, пожалуй, своём друге, наверное. Михал слегка засмеялся.