Абсолютная власть 5

Глава 1. Новая власть

Поместье барона Градова

Утро было прохладным и влажным, предвещая скорый приход осени. Я стоял на парадном крыльце своего поместья, глядя на выстроенный в ряд походный экипаж — карета, телега для груза и дюжина верховых лошадей для охраны.

В воздухе витало знакомое чувство — чувство дороги, чувство точки невозврата.

Ко мне подошёл Никита. Его лицо, обычно такое невозмутимое, сегодня выдавало лёгкое напряжение.

— Всё готово, Владимир. Конвой проверен, маршрут утверждён. Доедешь до Владивостока, а там — имперский экспресс до столицы.

Я кивнул, переводя взгляд на воеводу.

— Хорошо. Помни, пока меня не будет, ты — мои глаза и руки здесь. Помогай Яровому и постарайся чему-нибудь научиться у него. Пётр Алексеевич знает своё дело. С Базилевским координируй все действия. Он теперь генерал-губернатор, но он не воин. Твоя задача — обеспечить ему тыл и дать совет в вопросах обороны.

— Понял, — коротко кивнул Никита, его взгляд стал твёрже. — Не подведу.

— Главное — не дай никому передушить друг друга в мелких склоках, — продолжил я, понизив голос. — Карцева теперь с Мишей, но старые обиды никуда не делись. Муратов и фон Берг ведут себя тихо, но я не верю в их внезапное смирение. Держи ухо востро. И следи за разломами. Любое усиление аномалий — немедленно докладывай через ворона.

— Будет исполнено, — Добрынин вытянулся в струнку. — Справимся. А ты там, в столице, береги себя. Совет Высших, я думаю, опаснее любых аномалий.

— На то и расчёт, — я усмехнулся без веселья. — Иногда, чтобы справиться с одной проблемой, приходится найти себе проблемы посерьёзнее.

В этот момент к крыльцу подкатила лёгкая коляска, из которой вышли Таня и Станислав. Они приехали из владений Соболевых специально, чтобы проводить меня. Лицо сестры сияло и одновременно было печальным. Она, не говоря ни слова, бросилась ко мне в объятия.

— Володя… — её голос дрогнул. — Ты уезжаешь так далеко… И надолго. Опять.

— Не переживай, в столице я не проведу столько времени, сколько в Тибете, — я успокоил её, гладя по волосам. — Решим вопросы — и вернусь. К тому же у тебя теперь есть муж, который должен о тебе заботиться.

Станислав, стоявший рядом, с деланной суровостью покачал головой.

— Вот именно. Наслаждайся столичной жизнью, Владимир. Только прошу тебя, не вздумай там жениться на какой-нибудь столичной дворянке.

Таня фыркнула сквозь слёзы:

— Вот именно! Пока я твою невесту не одобрю, никакой свадьбы!

Я усмехнулся и пожал Станиславу руку.

— Заботься о ней. И о вашем будущем ребёнке, — я дотронулся ладонью до живота сестры.

— Обязательно, — Станислав стал серьёзен. — Возвращайся, всё будет в полном порядке.

Я ещё раз обнял сестру, пожал руку шурину и, попрощавшись с ними, направился в сторону кухонного крыльца. Там, в тени от навеса, стояла баба Маша. В руках у неё был узелок.

— На, возьми, Володенька, — она протянула мне его. Из узелка пахло свежим хлебом и вареньем. — В дороге пригодится. В столице-то, поди, одни рестораны, нормальной еды не найдёшь.

— Спасибо, Бабуля, — ответил я, взяв узелок. — Ещё увидимся.

— Ох, не знаю… Лет-то мне уже много. Может, и не доживу до твоего возвращения.

Я шагнул к ней ближе и тихо, чтобы не слышали другие, сказал:

— Тебя же поддерживает Очаг, Бабуля. От меня можешь не скрывать. Ты ещё всех нас переживёшь.

Она на мгновение замерла, а потом её старческие губы тронула едва заметная улыбка. Баба Маша наклонилась ко мне и прошептала так тихо, что я едва расслышал:

— Очаг-то поддерживает… да вечно жить всё равно не смогу, родимый. Всё уходит. И я уйду рано или поздно.

Она потрепала меня по руке и, развернувшись, заковыляла обратно в дом, оставив меня с комом в горле. Она была последним живым мостом к тому, старому, дому, к моему отцу. И её слова звучали как последнее напутствие от уходящей эпохи.

Я глубоко вздохнул, отгоняя нахлынувшие чувства, и направился к карете. Мой отряд был уже в сборе. Среди гвардейцев стояли трое — коренастый Секач, отрастивший густую бороду; Ночник, худощавый, смуглый и вечно бдительный; и Трояк, чья лысая голова была покрыта шрамами.

— По коням, — приказал я.

— По коням! — эхом откликнулся Секач, и гвардейцы залезли на скакунов.

Сев в карету, я обернулся, бросая последний взгляд на дом. На Никиту, стоявшего по стойке «смирно». На удаляющиеся фигуры Тани и Станислава. На тёплый свет в окнах кухни, где хлопотала Бабуля.

Всё это было моим. Моим домом. Моим долгом. И чтобы защитить это, мне предстояло уехать отсюда.

Я откинулся на сиденье и постучал по дверце кареты. Хлопнули вожжи, и мы тронулись.

Дорога в столицу, в паутину интриг и в самое пекло имперской политики, начиналась.

г.Владивосток

Альберт Игнатьев поднимался по широкой мраморной лестнице Дворянского ведомства, и с каждым шагом в его душе всё громче звучала торжественная музыка.

Здесь, в этих строгих стенах, пахло настоящей, вечной властью. Властью, которая творилась не на полях сражений, а в тиши кабинетов, с помощью перьев, печатей и приказов.

Он поднимался на самый верхний этаж, в святая святых — в кабинет директора. К Якову Николаевичу Наумову.

«Ну что ж, Яков Николаевич, пора на покой. Старикам всегда тяжело уступать дорогу молодым и голодным. Особенно таким голодным, как я», — с улыбкой подумал Альберт.

У дверей кабинета стояли два стражника. Они узнали Игнатьева, и в их глазах мелькнуло удивление, смешанное с опаской. Он не удостоил их взглядом, просто толкнул тяжёлые двери и вошёл внутрь.

Кабинет был полон. За длинным полированным столом сидели человек десять — чиновники ведомства, несколько представителей местного дворянства. Во главе, развалясь в кресле, восседал сам Наумов, с лицом, выражавшим слегка сонную важность. Он что-то говорил, но его речь оборвалась на полуслове, когда все присутствующие уставились на вошедшего.

— Альберт Андреевич? — Наумов нахмурился, его брови поползли вниз. — Что это значит? У нас идёт совещание. Вам следовало бы…

— Мне следовало бы быть здесь ровно в десять утра, — голос Игнатьева прозвучал ровно и громко.

Он перевёл взгляд с Наумова на собравшихся, мысленно отмечая бледнеющие лица.

«О, как же вы все боитесь. Как же вам волнительно от того, что в ваш уютный мирок ворвалась настоящая жизнь».

— Яков Николаевич, ваше время истекло, — Игнатьев медленно подошёл к столу и положил перед ошеломлённым Наумовым лист бумаги с массивной сургучной печатью. — Приказ Совета Высших. С сегодняшнего дня я назначаюсь директором Дворянского ведомства Приамурья. Вы лишены должности за… несоответствие.

Наумов схватил бумагу, его руки заметно дрожали. Он пробежал глазами по тексту, и его лицо из бледного стало землистым.

— Это… это беззаконие! Я служил верой и правдой! Я подам апелляцию!

— Апелляции вы будете подавать уже в статусе частного лица, Яков Николаевич, — Игнатьев сказал это с лёгкой, почти сочувственной улыбкой. — А сейчас, будьте так добры, покиньте кабинет. Мне нужно провести первое рабочее совещание.

— Я никуда не пойду! — Наумов вскочил, ударив кулаком по столу. Его старомодное кресло с грохотом отъехало назад. — Это мой кабинет! Вы не имеете права!

Игнатьев вздохнул, сделав усталый вид. Он повернулся к стражникам, застывшим в дверях.

— Вы слышите? Бывший директор мешает работе нового руководства. Выведите его, пожалуйста. Только вежливо.

Стражники замешкались лишь на секунду, обменявшись взглядами. Но власть в лице Игнатьева была уже осязаемой, а Наумов стал всего лишь старым, отыгравшим своё чиновником. Они шагнули вперёд.

— Ваше превосходительство, просим… — один из них взял Наумова под локоть.

Тот отчаянно вырвался, его глаза расширились от ярости и унижения.

— Не смейте меня трогать! Игнатьев! Это ещё не конец! Ты слышишь?!

Но его уже вывели за дверь, а протесты и угрозы потерялись в гулком пространстве коридора. Двери захлопнулась, и в комнате воцарилась гробовая тишина.

Игнатьев медленно обошёл стол и опустился в кресло директора. Кожаный мягкий уют, идеальная высота. Он снял перчатки и демонстративно положил их на стол перед собой. Его руки, покрытые страшными, уродливыми шрамами от ожогов — наследие «милости» графа Муратова, — были теперь не клеймом, а символом.

Символом того, что он выжил. Восстал из пепла, как феникс.

Он обвёл взглядом замерших чиновников и дворян. И его взгляд задержался на одном лице. Барон Георгий Воронов. Тот самый Воронов, который взял у него деньги, клялся в верности, а на совете проголосовал за Базилевского.

Сейчас барон старался не смотреть в его сторону, уставившись в стол, но его шея и уши были густо-багрового цвета.

«А, Георгий Павлович. Мой старый друг. Интересно, как поживает ваш чудный садик, где вы приняли от меня дипломат с деньгами? Мы с вами ещё обязательно поговорим об условиях кредита. И о процентах. О, мы поговорим».

— Господа, — начал Игнатьев, сложив пальцы изуродованных рук перед собой. — Не будем терять времени. Как вы знаете, в регионе наступили перемены. И Дворянское ведомство должно стать оплотом стабильности и законности в это непростое время.

Он улыбнулся, и эта улыбка была холоднее тумана, идущего утром с моря.

«Все вы здесь сидите и думаете, как бы приспособиться. Как бы урвать кусок или хотя бы не потерять своё. Вы все — пешки. А я снова за доской. И на этот раз я не проиграю. Никому».

В его голове чётко выстраивались имена. Градов. Муратов. Базилевский. Карцева. Яровой. Все, кто смел его унизить, предать или встать на его пути.

«Я отомщу. Я буду душить вас медленно и по всем правилам. Я буду камнем в вашем ботинке, неожиданным штрафом, внезапной проверкой, сплетней, что очернит вашу репутацию. Я буду тем, кто перечёркивает ваши приказы красными чернилами. Вы хотели вышвырнуть меня из игры? Ошиблись. Вы просто пересадили меня за другую игру».

— Итак, — его голос снова приобрёл деловую окраску. — Продолжим совещание. Первый вопрос — о перераспределении земельных наделов в свете последних событий. У меня есть несколько… коррективов в существующие проекты. Начнём с владений барона Воронова. Георгий Павлович, будьте добры, внимание на меня.

Он смотрел на побелевшее лицо Воронова и чувствовал, как сладкий восторг наполняет его. Это был только начало. Всего лишь первая фигура, сдвинутая на новой, бесконечно большой шахматной доске.

Игра началась.

г.Владивосток

Следующим утром

Экипаж катился по вечерним улицам Владивостока, и я смотрел в окно на знакомые очертания, которые теперь казались чужими. Город жил своей жизнью — горели фонари, спешили по своим делам люди, слышался отдалённый гудок паровоза.

Здесь, в этой суете, уже почти не чувствовалось того напряжения, что висело над дворянскими владениями многих родов. Ту атаку Мортакса удалось отразить, но немало монстров разбежались и постоянно нападали то на патрули, то на мирные деревни.

Дружинники дворян сражались и умирали, а город тем временем наслаждался хрупким миром. В этом был какой-то горький диссонанс.

Было уже поздно, а мой поезд отправлялся утром. Поэтому меня привезли не на вокзал, а в поместье генерал-губернатора. То самое, где не так давно хозяйничал Охотников. Ворота распахнулись, пропуская нас на ухоженную территорию.

Само поместье было внушительным каменным зданием в имперском стиле, с колоннами и высокими окнами. В нём не было души, не было того тёплого, живого биения, что исходило от стен моего родового гнезда.

Не крепость и не дом. Просто резиденция. Красивая клетка для того, кто правит регионом.

На пороге меня уже ждал Базилевский. Его костюм, как всегда, был безупречен, но в глазах читалась какая-то тяжесть.

— Владимир Александрович, добро пожаловать! — он улыбнулся, но улыбка казалась напряжённой. — Прошу, проходите.

— Спасибо, что приняли, Филипп Евгеньевич, — я пожал ему руку.

Он провёл меня по анфиладе залов. Всё здесь было богато, дорого, но безлико. Золочёная лепнина, гобелены, паркет — стандартный набор для имперского сановника. Казалось, даже воздух здесь был другим — прохладным и неподвижным.

— До сих пор не могу привыкнуть к этому месту, — тихо сказал Базилевский, словно читая мои мысли. Он провёл рукой по полированной поверхности консольного столика. — Всё чужое. Каждый уголок напоминает о Высоцком, светлая ему память… Чувствую себя не хозяином, а временным постояльцем. Очень не хватает своего привычного кабинета.

— Власть редко бывает уютной, Филипп Евгеньевич, — ответил я. — Но вы здесь не для уюта. Вы здесь для дела.

Он кивнул, и мы прошли в столовую, где был накрыт ужин на двоих. Слуги разлили вино и удалились, оставив нас наедине.

Первые тосты были за успех миссии, за будущее Приамурья. Но за десертом Филипп Евгеньевич отпил глоток вина и поставил бокал с таким видом, будто собирался сообщить дурную весть.

— Вам, наверное, уже доложили? — спросил он. — Насчёт Игнатьева.

— Нет, я был в дороге. Что с ним?

— Его назначили директором Дворянского ведомства. Указ Совета Высших. Он ворвался в кабинет к Наумову и при всех выставил его за дверь.

Надо же. Я ожидал пакостей от Островского, но такой скорости не предполагал. Игнатьев в кресле директора ведомства… Это было как дать отравленный кинжал мастеру убийства.

— Он будет мстить, — сказал я, откладывая вилку. — Это даже не вопрос. Он использует свой новый пост, чтобы душить вас, Филипп Евгеньевич. Всё, что вы попытаетесь сделать для региона, он будет саботировать.

— Я понимаю, — Базилевский тяжело вздохнул. — Он уже заблокировал выделение средств на восстановление мостов в северных уездах. Говорит, «требуется дополнительная экспертиза».

— Это лишь начало, — я отпил вина. — Хорошо. Слушайте меня. Во-первых, вам нужна постоянная охрана. Я оставлю Трояка и ещё нескольких ребят из моего конвоя. Игнатьев способен на всё.

Базилевский хотел было возразить, но встретил мой взгляд и лишь кивнул.

— Во-вторых, вы не один, — продолжил я. — Соболев и Яровой уже в курсе? Они будут твоей опорой в Дворянском совете. Муратов… с Муратовым сложнее, но его ненависть к Игнатьеву сейчас сильнее, чем ко мне. Его тоже можно использовать. Весь регион видел настоящую угрозу, Филипп Евгеньевич. Видел монстров и аномалии. После этого интриги Игнатьева покажутся им детскими шалостями. Они не позволят ему раскачивать лодку. Ты должен сплотить их вокруг этой идеи — мы пережили настоящее вторжение, и теперь у нас нет права на внутренние дрязги.

Базилевский слушал, и постепенно напряжение в его взгляде стало спадать. Мои слова были не просто советом, а чётким планом действий.

— Надеюсь, вы правы, Владимир Александрович, — он снова поднял бокал. — Искренне надеюсь. За ваше здравие и за успех в столице. От вашего успеха там теперь зависит очень многое и здесь.

Мы доели ужин, разговор перешёл на более спокойные темы, но под спокойствием этом клокотала тревога. Игнатьев снова был в игре, и на сей раз у него появилось влияние.

Утром, поблагодарив Базилевского и оставив ему часть своего конвоя, я направился на вокзал. Имперский экспресс стоял на путях, готовый к долгому пути на запад. Платформа была заполнена суетящимися пассажирами, носильщиками, офицерами.

Я сделал несколько шагов к своему вагону, как вдруг моё внимание привлекла одинокая женская фигура, стоявшая в стороне, у колонны.

Анастасия Яровая.

Она была в дорожном платье простого покроя, но её осанка, её гордо поднятый подбородок и светлые волосы, собранные в строгую причёску, выделяли её из толпы, как алмаз среди булыжников. Увидев меня, она сделала несколько шагов навстречу.

— Владимир Александрович. Я узнала, что вы уезжаете. Решила проводить.

Я остановился перед ней, глядя в глаза. В них читалась смесь решимости и смущения.

— Это очень мило с вашей стороны, Анастасия Петровна, — сказал я. И вдруг, совершенно неожиданно для самого себя, спросил: — А почему бы вам не поехать со мной?

Она отшатнулась, будто я толкнул её.

— Что? Я… Поехать? В столицу? С вами? Но… зачем? У меня с собой ничего нет, даже платья сменного… Отец… что он подумает?

Её растерянность была настолько обаятельной, что я невольно улыбнулся.

— Платья купим в Москве, если понадобится, — сказал я, пожимая плечами. — А насчёт отца… я лично свяжусь с Петром Алексеевичем и сообщу, что беру его дочь под личную охрану и ответственность.

— Вы шутите, барон?

— Ни капли. По поводу того, что вы будете делать в столице… — я посмотрел на неё прямо. — Будете собой. На вашем лице нет ни капли лжи, Анастасия. В столице, где все носят маски, один искренний взгляд может стоить больше, чем самый хитрый план. Поехали.

Она смотрела на меня, и я видел, как внутри неё идёт борьба. Разум говорил ей о безумии этой затеи, о скандале, о неподготовленности. Но что-то другое — азарт, любопытство, а может, и что-то большее — уже тянуло её вперёд.

Анастасия глубоко вздохнула, выпрямилась, и её взгляд снова стал твёрдым и ясным.

— Хорошо, — тихо, но чётко сказала она. — Поедем.

Я кивнул, не удивляясь её решению. Кажется, я и не сомневался в нём. Взял девушку под локоть и повёл к своему вагону. Носильщик, не моргнув глазом, принял её крошечную дорожную сумочку.

Через пятнадцать минут имперский экспресс плавно тронулся с места. Я стоял у окна и смотрел, как Владивосток медленно уплывает назад, превращаясь в скопление дымящихся труб и блёклых крыш.

Рядом со мной, у другого окна, стояла Анастасия, и её лицо, озарённое утренним солнцем, выражало целую гамму чувств — от лёгкого страха до восторженного предвкушения.

Впереди лежали много дней пути. Бескрайние леса, степи, города огромной империи. А в конце этого пути — Санкт-Петербург. Город, где решались судьбы миллионов. Город, где мне предстояло сокрушить врагов и найти союзников.

Я чувствовал, как в груди закипает волнение. Не страх, а готовность. Предвкушение большой игры, где ставки были выше, чем когда-либо.

Сейчас, глядя на убегающий город и на юное, смелое лицо девушки рядом, я чувствовал себя не бароном, защищающим свои земли, а тем, кем мне и было суждено стать — игроком, садящимся за главный стол империи.

Игра начиналась. И я был готов сделать свой ход.

Глава 2. Предупредительный выстрел

Расколотые земли

Боль стала его постоянным спутником. Тупая, ноющая — в мышцах, острые спазмы — в рёбрах, где пуля пробила магический щит. Но хуже всего была та, другая боль — глубинная, в самой душе.

Зубр сидел на краю пропасти и смотрел на то, что осталось от его армии. Вернее, от того, что Мортакс называл его армией.

Поле перед лагерем было усеяно израненными монстрами. Чёрная, вонючая кровь текла по камням. Твари, казавшиеся некогда непобедимыми, были изорваны в клочья шрапнелью и магией.

Воины из иных миров, те самые «ветераны Теневых Войн», были полностью разбиты. От них осталось разве что несколько человек.

Людей самого Зубра полегло больше половины. Те, что выжили, сидели у потухших костров с пустыми, выгоревшими глазами. Они бились как звери, но пушки и магия врага оказались сильнее.

Николай зажмурился, пытаясь прогнать голос в голове, но это было невозможно. От него нельзя было сбежать.

«Неудача? — скрежет раздался прямо в черепе. — Это был эксперимент. Они потратили силы. А мы потеряли лишь расходный материал».

— Расходный материал? — прохрипел Зубр вслух. — Это были мои люди! Моя сила!

«Твоя сила? — Мортакс рассмеялся. — Твоя сила — это я. А они… семена. Одни проросли, другие нет. Те, что выжили… они стали крепче. А ты увидел, как бьётся враг. Запомнил?»

Зубарев запомнил. Свист пуль, грохот взрывов, холодную эффективность Чёрного полка Градова и всплески ледяной магии рода Карцевых. Он помнил, как падали те, кто шёл за ним. И этот страх, этот ужас от мощи врага, жил теперь в нём.

А Мортакс называл это знанием.

«Теперь мы знаем. И следующий удар будет не в лоб. Он будет… эффективнее».

— Что дальше? — спросил Зубр, и в его голосе прозвучала усталая покорность.

«Мы идём на юг. Я чувствую древнюю силу. Там, за морем, на одном из островов этих земель. Эта сила поможет нам. Она сделает тебя ещё опаснее. И откроет дорогу новым слугам».

Море. Всё внутри Зубра сжалось. Он ненавидел воду. Она была неподконтрольной, бездонной. На суше он хоть как-то понимал, что делать. А там…

— Нет, — он попытался встать, ощущая, как протестует всё его тело. — Мы не поплывём. У нас одна лодка, и та дырявая. Мы не…

Боль обрушилась на него изнутри. Обжигающая молния, пронзила каждый нерв, каждую клетку. Зубарев рухнул на колени, сжимая голову руками и до хруста стискивая зубы, но это не помогало. Казалось, его собственное тело восстало против него.

«Ты пойдёшь туда, куда я скажу, — голос Мортакса прозвучал абсолютно спокойно. — Ты — сосуд. И сосуд не имеет права выбора. Ты будешь плыть. Или я найду того, кто сможет. А тебя… выброшу».

Боль отступила так же внезапно, как и началась, оставив после себя пустоту и холодный пот на спине. Зубр лежал, тяжело дыша, и понимал — спорить бесполезно. Он был сломлен. Окончательно.

Николая Зубарева больше не было. Была лишь оболочка для могущественного существа, противиться которому было невозможно.

— Корабли… — прохрипел Зубр, поднимаясь. — Нам нужны корабли.

«Верно. Прояви инициативу, мой верный слуга».

Зубарев побрёл по лагерю, и выжившие шарахались от него, видя в его глазах нечеловеческий блеск.

Он нашёл своих людей у потухшего костра — Крыса и Паука.

Крыс был почти неузнаваем. После слияния с аномалией Огня его кожа на лице и руках так и осталась обгоревшей, не желая заживать. Но зато он сам мог призывать огонь и повелевать им.

Паук же получил силу элемента Растений. Его тощее тело казалось ещё более тщедушным, чем раньше. Но пальцы, длинные и цепкие, теперь могли впиваться в землю, и из-под них тут же пробивались ядовито-зелёные, неестественно быстрые ростки.

— Слушайте приказ, — сказал Зубр. — Нам надо плыть на юг. Нам нужны корабли.

Крыс поднял на него взгляд.

— Корабли? Где мы их возьмём, командир?

— Заберём, — сказал Зубр, и его тон не терпел возражений. — Мимо Расколотых земель иногда проходят торговые суда. Или приплывают охотники на монстров. Такие же отчаянные ублюдки, как мы. Вы с Пауком возьмёте людей и плавучих тварей. И захватите мне корабль. Любой ценой.

Паук потирал свои грязные руки:

— Плавучие твари… хе-хе… они голодны. Им понравится эта затея. А люди всегда найдутся. Особенно если пообещать им долю в добыче и силу, как у нас.

Крыс молча кивнул, сжимая и разжимая кулак, с которого сыпались искры.

— Сделаем, хозяин, — проскрипел Паук. — Будет вам корабль. А там, глядишь, и не один.

Они ушли, а Зубр остался стоять, глядя на серые, неприветливые воды. В его голове стучала одна мысль, последний обломок его воли, которую ещё не съел Мортакс.

«Слишком далеко. Мы зашли уже слишком далеко».

Сначала они были просто бандитами, потом — наёмниками. А теперь… теперь они должны были стать пиратами в поисках мифической силы на краю света.

И он, Николай Зубарев, марионетка в руках древнего зла, был вынужден вести их в эту пропасть.

Он не знал, что найдут на юге. Новую силу или свою гибель. Но пути назад уже не было. Только вперёд.

Сквозь боль, через море, навстречу чему-то, что обещало сделать их сильнее или окончательно стереть в порошок.

Транссибирская магистраль

Монотонный стук колёс, мелькание за окном сосен, полей и изредка мелькающих деревень — всё это сливалось в гипнотический, убаюкивающий ритм.

Имперский экспресс нёс нас на запад, и с каждым пройденным километром груз приамурских забот понемногу отступал, становясь чем-то далёким, почти нереальным. Вместе с ним отступала и привычная необходимость быть всегда настороже. Здесь, в этом уютном купе, было своё, особенное пространство.

И главной его составляющей была Анастасия.

Она сидела напротив и наблюдала за проплывающими пейзажами. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь стекло, золотил её волосы. За эти несколько дней пути я увидел в ней не только гордую и остроумную девушку, но и кого-то гораздо более глубокого.

Она была любознательна, задавала умные вопросы о политике, экономике, о том, как устроена империя изнутри. И в то же время её глаза загорались детским восторгом, когда мы проносились мимо стада лошадей или когда она увидела из окна поезда пароход на какой-то широкой реке.

— Я связался с твоим отцом через одного из своих воронов, — сказал я.

Анастасия повернула ко мне голову, и в её светло-серых глазах вспыхнула тревога.

— И что же он? Наверное, в ярости? Готовится снарядить погоню?

Я с улыбкой покачал головой.

— Напротив. Он передал, что доверяет моему решению. Пожелал нам удачи.

Её брови поползли вверх. Это было самое искреннее и самое милое проявление недоумения, что я видел за последнее время.

— Это… не похоже на отца. Он всегда так беспокоится за меня.

— Твой отец — умный человек, — объяснил я. — Он понимает, что в столице тебе будет безопаснее со мной, чем одной в его поместье, которое в любой момент могут атаковать монстры. А кроме того, он просто доверяет мне.

Анастасия смотрела на меня, и я видел, как в её взгляде тревога постепенно сменилась облегчением, а затем и чем-то тёплым, что заставляло её щёки слегка розоветь. Она откинулась на спинку сиденья, и её губы тронула лёгкая улыбка.

— Значит, я теперь не беглая девица, а… официальный дипломатический персонаж? — пошутила она.

— Что-то вроде того, — улыбнулся я в ответ. — Мой личный эксперт по приамурским нравам и человеческой природе.

В её глазах вспыхнул озорной огонёк.

— О, в последнем я, пожалуй, ещё не очень сильна. Но я учусь. И мой нынешний учитель довольно… требовательный.

— Требовательный, но справедливый, — парировал я, чувствуя, как между нами возникает та самая лёгкая, фривольная игра, которой так не хватало в мире интриг и войны.

В этот момент я отчётливо осознал, что она начинает мне нравиться. По-настоящему. Не как полезный политический актив или дочь союзника. А как женщина.

Её ум, красота, это странное сочетание внутренней силы и девичьей непосредственности — всё это складывалось в образ, что притягивал меня с силой, которой я не ожидал. И что важнее — я видел ответную симпатию в её взгляде, в её улыбке, в том, как она слушала меня, слегка наклонив голову.

Вот и отлично. Мне не помешает жениться. И возможно… возможно, именно на ней.

С Анастасией было бы не скучно. С ней можно было бы строить не просто альянс, а что-то настоящее. И её род делал этот союз ещё и стратегически безупречным. В этом странном совпадении личного и политического была какая-то правильность.

Прошло несколько дней. Мы миновали бескрайнюю тайгу, затем пошли степи, и, наконец, экспресс сделал длительную остановку в Екатеринбурге — огромном, шумном промышленном городе, дымящемся десятками фабричных труб.

— Город как город, — проворчал Секач, окидывая взглядом каменные громады вокзала.

— Давайте прогуляемся, — предложил я Анастасии. — Разомнём ноги.

Она с радостью согласилась. Мы оставили охрану с вещами и вышли на шумные улицы. После уединения вагона городской гул обрушился на нас лавиной — крики извозчиков, звонки трамваев, грохот машин. Анастасия шла рядом, её глаза горели интересом. Она не боялась толкотни, наоборот, с любопытством разглядывала витрины магазинов, лица горожан, величественные храмы и заводские корпуса.

Мы зашли в небольшой ресторанчик, где я заказал ей местные деликатесы. Мы говорили обо всём на свете — о книгах, о музыке, о её детстве и о моих годах в Тибете.

Было легко. И я ловил себя на том, что улыбаюсь просто так, без скрытых мыслей и двойного дна.

Когда мы снова устроились в купе и поезд тронулся, унося нас дальше на запад, я смотрел на Анастасию, которая, утомлённая прогулкой, прикорнула на своём сиденье, и в душе поднималось странное, двойственное чувство.

Поездка оказывалась ещё лучше, чем я думал. Эти дни стали не просто необходимым перемещением из точки А в точку Б. Они стали неким неожиданным подарком. Промежутком спокойного времени, лишённого войн, интриг и необходимости принимать судьбоносные решения.

Временем, когда я мог быть просто мужчиной, а не бароном Градовым.

И сейчас, глядя на спокойное лицо Анастасии, я с удивлением ловил себя на мысли, которой никогда бы не позволил себе раньше:

«Даже жаль, что ещё через несколько поездка закончится».

Жаль, что этому лёгкому, светлому промежутку придёт конец, и нас ждёт далеко не весёлая борьба в столице. Борьба, где снова придётся надевать маску, где каждый шаг будет под прицелом, а каждое слово — оружием или ловушкой.

Но теперь у меня был новый, неожиданный стимул. Не просто выиграть. А выиграть и вернуться к той жизни, возможность которой я вдруг увидел в этих серых глазах.

Путешествие в столицу больше не казалось мне лишь долгом или необходимостью. Оно стало первым шагом к чему-то новому. К чему-то, что, как я теперь начинал понимать, мне было отчаянно нужно.

г.Владивосток

Бумага. Это было излюбленное оружие Альберта Игнатьева. Не клинок и не пуля, а аккуратно составленный документ, подкреплённый печатью и ссылкой на соответствующий параграф Имперского уложения.

И это оружие было куда смертоноснее любого арбалета или заклинания.

Он сидел в своём кабинете, вдыхая запах старого дерева и безраздельной власти. Перед ним лежало прошение от канцелярии генерал-губернатора Базилевского о выделении средств на «укрепление оборонительных рубежей в свете возросшей угрозы с Расколотых земель». Сумма была внушительной.

«Спешит, бедный Филипп Евгеньевич. Чувствует, что почва уходит из-под ног, — с наслаждением думал Игнатьев. — Но мы знаем, куда на самом деле утекут эти деньги, не так ли? Прямиком в бездонные карманы Градовых и их прихлебателей».

Он взял ручку, но не для того, чтобы подписать прошение. Он начал писать резолюцию. Каждое слово было отточенным кинжалом.

«К прошению генерал-губернатора Приамурья Ф. Е. Базилевского. Учитывая значительный объём запрашиваемого финансирования и отсутствие детализированной сметы расходов, а также принимая во внимание последние отчёты Ревизионной комиссии о нецелевом использовании ранее выделенных средств на инфраструктурные проекты в регионе (дело № 407-Б), в удовлетворении прошения отказать. Требуется предоставление исчерпывающего технико-экономического обоснования, плана-графика работ и отчёта о целевом расходовании предыдущих траншей. До устранения замечаний финансирование приостановить. Директор Дворянского Ведомства Приамурья А. А. Игнатьев».

Он поставил свою подпись с таким наслаждением, будто вырезал её на груди врага. Отсутствие сметы было классическим приёмом. Игнатьев знал, что в условиях аврала детальную смету готовить было некогда.

А «нецелевое использование» в деле № 407-Б… это была его личная находка. Год назад, ещё при Наумове, небольшая сумма действительно затерялась при ремонте моста. Дело было почти закрыто, но Игнатьев извлёк его, раздул и придал нужный оборот. Теперь это был его козырь.

Но одного лишь его решения было мало. Его могли оспорить. Нужно было закрепить успех на всех уровнях.

Первым, кого вызвал Альберт, был начальник финансового отдела ведомства, старый чинуша по фамилии Сидоров. Тот вошёл, нервно потирая руки.

— Олег Иванович, — начал Игнатьев, не предлагая ему сесть. — Мне поступили тревожные сведения о финансовой нестабильности в казне ведомства. Не могли бы вы предоставить мне справку о том, что на данный момент свободные средства отсутствуют и выделение крупных сумм невозможно без ущерба для других, не менее важных программ? Например, для программы поддержки малоземельных дворян?

Он внимательно посмотрел на Сидорова. Тот молчал, будто ожидая продолжения.

— Я слышал, у вашего зятя как раз возникли проблемы с займом на его имение. Было бы обидно, если бы программа поддержки внезапно… заморозилась, — закончил Игнатьев.

Лицо Сидорова побелело. Он всё понял с полуслова.

Через два часа на столе Игнатьева лежала нужная справка, подписанная и заверенная печатью.

Следующим стал председатель Ревизионной комиссии, молодой и амбициозный барон Волконский. Он считал себя неприкосновенным благодаря связям в столице.

— Барон, — сказал Игнатьев, когда тот вошёл с надменным видом. — Ваша комиссия проделала столь выдающуюся работу по делу номер четыреста семь. Я считаю, её выводы должны лечь в основу нашей общей позиции по финансированию оборонных проектов. Это вопрос принципа.

— Я ценю вашу оценку, Альберт Андреевич, но…

— Я также ценю вашу… откровенность в некоторых личных вопросах, — мягко прервал его Игнатьев. — Например, в том, что касается ваших регулярных визитов в один определённый игорный дом во Владивостоке. И сумм, которые вы там оставляете. Представляете, каков был бы скандал, если бы об этом узнал ваш тесть? Или в Совете Высших? — Игнатьев улыбнулся. — Давайте работать вместе, барон. Ради чистоты рядов нашего дворянства.

Надменность с лица Волконского схлынула, как вода. Он кивнул, почти не глядя на Игнатьева, и вышел. Его голос в комиссии был теперь обеспечен.

Наконец, Игнатьев направил официальный запрос в имперское министерство финансов, уведомляя о «выявленных системных нарушениях финансовой дисциплины в Приамурском генерал-губернаторстве» и рекомендуя «воздержаться от утверждения любых дополнительных ассигнований до завершения полной ревизии».

Копию запроса он, конечно же, отправил своему столичному покровителю.

Механизм был запущен. Юридический, безупречный и неумолимый.

Именно в этот момент зазвонил телефон. Игнатьев посмотрел на трубку. Он знал, кто это. Он дал Базилевскому достаточно времени понять, что произошло.

— Алло, — сказал Альберт, сделав свой голос нейтральным и деловым.

— Альберт Андреевич, — в трубке прозвучал взволнованный голос. — Это Базилевский. Я только что получил ваше решение по финансированию оборонных работ. Здесь явное недоразумение. Эти средства критически важны! Мы укрепляем рубежи, строим новые блокпосты! Угроза реальна, вы и сами прекрасно знаете.

— Филипп Евгеньевич, — Игнатьев позволил себе лёгкую, снисходительную нотку. — Я прекрасно понимаю вашу озабоченность. Но, как директор ведомства, я обязан следовать букве закона. Бюджетная дисциплина — основа основ. Предоставьте, как и указано в резолюции, необходимые документы, и комиссия рассмотрит ваш вопрос повторно.

— Но на это уйдёт месяц! А то и больше! — в голосе Базилевского послышалась злость. — Альберт Андреевич, умоляю вас, проявите понимание! Это вопрос безопасности всего региона!

«О, я проявляю понимание, Филипп Евгеньевич, — мысленно усмехнулся Игнатьев. — Я прекрасно понимаю, что без этих денег ваша оборона даст трещину. И когда монстры снова придут, виноваты будете вы».

— Безопасность региона важна для всех нас, — сказал он вслух. — Именно поэтому мы должны быть особенно щепетильны в расходовании средств. Я не могу подписывать пустые бумаги. Уверен, вы, как юрист, меня понимаете. Исправьте замечания, и мы продолжим диалог.

— Игнатьев! — голос Базилевского сорвался. — Это же откровенный саботаж! Я знаю, что ты мстишь за своё поражение!

Альберт позволил себе холодно рассмеяться.

— Филипп Евгеньевич, вы оскорбляете и меня, и закон. Я действую исключительно в рамках своих полномочий и руководствуюсь интересами империи. Если у вас есть претензии к работе ведомства — вы знаете, куда можно подать жалобу. Всего доброго.

Он положил трубку, не дав Базилевскому сказать больше ни слова. Сладкое и упоительное злорадство заструилось по его жилам. Он видел перед собой этого выскочку, этого ставленника Градова, который метался в своей резиденции и понимал своё бессилие.

Базилевский думал, что, став генерал-губернатором, получил власть. Какая наивность.

Альберт подошёл к окну и посмотрел на город. Где-то там, на востоке, Градов мчался в столицу, надеясь что-то решить. А здесь, на его земле, Игнатьев методично разрушал всё, что тот пытался построить.

Это было только начало. Первый, предупредительный выстрел. Дальше — больше.

Глава 3. Кровь, чернила и чай

Сапоги Зубра прилипали к липким, тёмным пятнам на деревянной палубе. Каждый его шаг отдавался глухим стуком по настилу, пропитанному кровью.

Он шёл по захваченному кораблю, и знакомый запах смерти, смешанный с морской солью, стоял комом в горле.

Крыс топал следом, его дыхание было учащённым, возбуждённым. От него воняло гарью.

— Всё прошло как по маслу! — его скрипучий голос был полон гордости. — Подплыли на нашей посудине, махали тряпками, кричали, что тонем. Морячки добряками оказались, подняли нас на борт. А уж как мы оказались на палубе… Паук пустил свои споры в лицо капитану, у того прямо в горле корни проросли!

Тоша захихикал и сжал кулак. Над костяшками заплясали небольшие огоньки.

— А я по левому борту прошёлся. Только матросы винтовки, спалил их всех. А потом и наши твари из воды полезли. Никого в живых не оставили, — он снова захихикал.

Зубарев остановился у грот-мачты, озирая палубу. Трупы уже сбросили за борт, но следы остались. Лужи крови, сломанные сабли и винтовки, чья-то оторванная кисть.

— Молодец, — буркнул он без особого энтузиазма. — А теперь вымой палубу. Чтобы ни пятнышка.

Крыс не двинулся с места. Нахмурившись, он упёр руки в бока и смотрел на Зубра. Его взгляд, обычно всегда трусливо-покорный, вдруг наполнился вызовом.

— Палубу мыть? — Тоша фыркнул. — Пусть этим кто другой займётся.

Николай нахмурился, а Мортакс внутри него холодно рассмеялся.

«Смотри-ка, твой слуга обнаглел. Огонь спалил не только его кожу, но и страх, похоже. Жалкий трус почуял силу и уже не хочет быть на побегушках… Проучишь его или как?»

— Что это значит? — угрожающе спросил Зубарев, шагая к Крысу. — Я отдал приказ. Или, может, ты теперь капитан на этом корабле?

— Я тот, кто добыл тебе этот корабль! — Крыс выпрямился, и пламя на его кулаке вспыхнуло ярче, осветив изуродованное лицо. — Без меня и Паука ты бы тут и не стоял!

«Вот она, обратная сторона силы. Люди начинают думать, что чего-то стоят и забывают, кто дал им эту силу…» — вздохнул Мортакс.

Зубр не стал ничего говорить. Слова здесь были лишними.

Он обратился к элементу Металла в груди и выпустил магию наружу.

Воздух вокруг кулака Крыса резко сгустился и почернел. Маленькое пламя погасло с шипением. Прямо из ничего сформировались блестящие металлические спицы, которые крест-накрест пронзили кулак Тоши.

Он вскрикнул, его глаза расширились от боли. Раздался тихий, отвратительный хруст.

— А-а-аргх! — Тоша закричал, пытаясь вырваться.

Вскинул вторую руку, создавая огненный шар. Но Зубр был уже рядом. Его пальцы впились Крысу в горло, и Николай приподнял подручного, прижав к мачте.

— Ты добыл корабль? — прошипел Зубр ему в лицо. — Нет, корабль добыл я! Монстры подчиняются мне, и сила, которой ты владеешь — тоже благодаря мне. Ты забыл, кто здесь хозяин, Крыс?

Тоша хрипел, пытаясь кивнуть. Зубр бросил его на палубу и движением воли вырвал спицы из его руки. Крыс вскрикнул и прижал кровоточащую ладонь к груди.

— Теперь, — сказал Зубр, стоя над ним, — ты вымоешь палубу. Всю. Чтобы блестела. И после этого будешь помнить, кто здесь главный. Есть вопросы?

Крыс, кашляя, посмотрел на него снизу вверх. В его взгляде не осталось ничего, кроме страха и покорности. Огонь в нём потух.

— Нет… хозяин. Я… всё сделаю.

«Хорошо. Ты оказался милосерден… Я бы размазал эту жалкую тварь по доскам. Но и так сойдёт», — прозвучал в голове Зубра довольный голос Мортакса.

Он отвернулся и подошёл к борту, глядя на серые, беспокойные воды.

«Ну что, мой верный сосуд? — поинтересовался Мортакс. — Теперь, когда порядок наведён, ты готов отправиться на юг? Туда, где нас ждёт настоящая сила?»

Николай глубоко вздохнул, впуская в лёгкие солёный, холодный ветер. Готов ли он? Выбора, по сути, не было.

— Готов, — хрипло сказал он вслух.

И тут же, в самой глубине, где ещё теплилась искра того, кем он был когда-то, промелькнула другая мысль: «Только не знаю, хочу ли я этого…»

Но эту мысль никто, кроме него, не услышал. Да и ему самому на неё было наплевать.

г.Санкт-Петербург

Поезд замер на перроне Николаевского вокзала, исторгая из своих стальных недр последние клубы пара. Шум, обрушившийся на нас, был иным, нежели в Екатеринбурге. Звонкие голоса, смех, крики газетчиков, цокот копыт по брусчатке, перезвон трамвайных звонков.

Запах морского ветра с Финского залива, дым угольных печей, аромат дорогих духов и свежей выпечки.

Я вышел из вагона и на мгновение замер, позволяя волне этого нового мира накрыть меня с головой. Санкт-Петербург. Величественный город. Прямые, как стрелы, проспекты, взмывающие в небо шпили и купола, ажурные мосты через бесчисленные каналы.

Здания из гранита и мрамора, украшенные колоннадами, статуями и лепниной, казались не творениями рук человеческих, а волшебными декорациями.

Рядом на перрон спустилась Анастасия. В её глазах отражались блики на позолоте Адмиралтейского шпиля.

— Какая красота… — прошептала она.

Я и сам не мог отвести взгляд от здешних красот. После суровых пейзажей Приамурья эта имперская роскошь действовала опьяняюще.

Это была красота другого порядка — не дикая, не природная, а созданная чьей-то волей и руками. Красота власти.

Секач, не теряя времени, отправился искать извозчика. Машин здесь, как я и предполагал, не было. Столица жила по своим законам. По большей части это был магический город, но в то же время здесь были вокзалы, работали трамваи и ходили пароходы. Всё это благодаря подавителям магии, чётко настроенным и установленным в нужных местах.

Вскоре Секач вернулся с добротной, закрытой каретой на рессорах, запряжённой парой сытых гнедых.

Мы погрузили багаж. Ночник, заняв место на козлах рядом с кучером, наклонился ко мне, когда я уже садился внутрь, и прошептал:

— Барон, за нами хвост. Двое.

Я лишь кивнул, не выразив ни тени удивления.

— Пусть следят.

— Едем в гостиницу, как и планировали? — тихо спросил Ночник.

— Конечно. Вперёд, — сказал я, закрывая дверцу.

Карета тронулась, плавно выкатываясь с вокзальной площади в бурлящий поток столичной жизни.

Анастасия не отрывала глаз от окна. Она ловила каждую деталь: дам в роскошных платьях, офицеров в безупречных мундирах, разносчиков с лотками, громады дворцов за кованными оградами.

Её восхищение было настолько чистым и искренним, что на душе стало как-то светлее. В этом аду интриг, куда я её привёз, она хотя бы получит возможность увидеть одно из чудес света.

Гостиница «Астория» оказалась роскошной. Мраморный пол, хрустальные люстры, бесшумные слуги в ливреях. Я снял два смежных номера на третьем этаже — один для себя и Анастасии (с двумя спальнями, разумеется), другой — для моих людей.

Как только мы поднялись, я отдал Секачу приказ:

— Осмотри этаж. Все посты, все лестницы. И избавься от слежки. Аккуратно. Если те, кто с перрона, осмелятся подняться сюда — задержать и доставить мне. Только тихо.

— Есть.

Секач коротко кивнул и ушёл, уводя за собой остальных гвардейцев. Я остался в гостиной нашего номера. Анастасия вышла на балкон, продолжая смотреть на город, озарённый вечерним солнцем.

Я же сел за письменный стол, взял лист бумаги с гербом гостиницы и начал писать.

«В Приёмную Совета Высших. От барона Владимира Александровича Градова, главы рода Градовых.

Требую срочной аудиенции по чрезвычайно важному вопросу, касающемуся непосредственной угрозы безопасности Российской империи на её восточных рубежах. Готов предоставить исчерпывающие доказательства».

Я запечатал письмо сургучом (своей личной печатью с фамильным гербом) и вызвал курьера. Щеголеватый молодой человек в форме имперской почты появился через десять минут. Я вручил ему конверт и плату.

— В Приёмную Совета Высших. Лично в руки дежурному чиновнику. Немедленно.

— Будет исполнено, ваше благородие! — кивнул юноша.

Вечером мы с Анастасией спустились в ресторан гостиницы. Мягкий свет канделябров, тихая музыка струнного квартета, белоснежные скатерти и безупречно одетые официанты.

Мы ужинали, и я позволил себе немного расслабиться. Мы болтали о пустяках — о том, какие странные шляпки носят столичные дамы, о вкусе вина, о книгах, которые Настя хотела бы найти в здешних магазинах. Её глаза сияли, и в этом сиянии было что-то настолько хорошее, что на время заставляло меня забыть о причинах, приведших нас сюда.

Когда официант принёс десерт, к нашему столику подошёл служащий гостиницы в строгом сюртуке. Он почтительно склонился.

— Барон Градов? Вам письмо. Только что доставили.

Он протянул небольшой конверт из плотной серой бумаги. На нём не было адреса, оттиск печати Совета Высших.

Быстро пришёл ответ. Слишком быстро для бюрократической машины. Значит, моё имя заставило их среагировать немедленно. Вопрос лишь в том, что это за реакция.

Я поблагодарил служащего, вскрыл конверт и развернул листок. Текст был краток, отпечатан на машинке и заверен подписью некоего помощника секретаря.

«Барону В. А. Градову. На Ваше обращение сообщаем, что в ближайшее время предоставление аудиенции не представляется возможным в связи с высокой загруженностью Совета. Рекомендуем направить Ваши материалы в письменном виде для предварительного рассмотрения в соответствующий департамент Министерства Внутренних Дел».

Я прочёл это вслух, голосом, лишённым всякой интонации. Анастасия смотрела на меня, и блеск в её глазах понемногу угасал, сменяясь тревогой.

— Они что, не понимают, насколько всё серьёзно? Они разве не слышали про то, что случилось у нас совсем недавно? — спросила она тихо.

— О, они прекрасно знают, — сказал я, поднося листок к пламени свечи, стоявшей в центре стола.

Бумага вспыхнула, почернела и рассыпалась пеплом на блюдце.

— Просто они решили, что провинциальный барон со своими страшилками о монстрах им не интересен. Или, что более вероятно, кто-то уже дал команду не пускать меня на порог.

— И что теперь?

Я отпил вина, глядя на тлеющий пепел.

— Теперь, Анастасия Петровна, придётся лично добиваться аудиенции. К сожалению, этикет не всегда предполагает такие визиты. Придётся немного… побыть нахалом.

Она смотрела на меня, и по её лицу пробежала тень азарта. Глаза блеснули, а на губах появилась улыбка.

— Я могу помочь. Не помню, говорила ли вам, но великая княгиня Эристова находится в дальнем родстве с нашим родом. Я могу добиться встречи с ней.

— Это было бы чудесно, — я улыбнулся.

Она кивнула, и в её глазах снова вспыхнул огонёк.

Игра в Петербурге началась. И первый ход противника только что был сделан.

Теперь моя очередь. И я не собирался играть по их правилам вежливых отказов и бюрократических проволочек.

г.Владивосток

Дворянское ведомство

Альберт Игнатьев наслаждался послеобеденной тишиной в своём кабинете, попивая чай из изящной фарфоровой чашечки и просматривая отчёт о движении средств по счётам нескольких подконтрольных ему торговых домов.

Всё шло по плану. Деньги, словно кровь по венам, текли в нужном направлении, а препятствия методично устранялись.

Дверь кабинета вдруг с грохотом распахнулась, ударившись о резную дубовую панель. В проёме, заполнив его собой, стоял Пётр Алексеевич Яровой. Его лицо, обветренное и жёсткое, как скала, было искажено яростью.

За ним метались перепуганные лица стражников и секретаря, но Яровой, кажется, просто отшвырнул их в сторону.

— Игнатьев! — его голос прогремел под сводами кабинета, как пушечный выстрел. — Хватит! Кончай со своими мелкими пакостями!

Альберт медленно, с преувеличенным спокойствием, поставил чашку на блюдце.

«О, великий воин явился лично. Как трогательно. Наверное, прискакал прямо с охоты на своих вонючих тварей».

— Пётр Алексеевич, — произнёс он, не вставая. — Какой неожиданный визит. Вы бы могли предупредить, я бы распорядился насчёт чая.

— К чёрту твой чай! — Яровой шагнул вперёд и с такой силой упёрся ладонями в полированный стол, что тот задрожал. — Ты заморозил выделение денег на оборону! Ты что, совсем рехнулся?!

— Я руководствуюсь законом и регламентом, граф, — парировал Игнатьев, сохраняя ледяной тон. — Без должных документов…

— Закон?! — перебил его Яровой. — Ты вообще знаешь, что творится?! Первое вторжение уже случилось! Мы едва отбились, погибли сотни людей! И это была лишь разведка боем, пробный удар! Монстры прощупывали нашу оборону! Вам, кабинетным крысам, этого мало?!

«Кабинетные крысы строят империи, дорогой Пётр Алексеевич, а такие, как вы — лишь расходный материал на её границах», — промелькнула в голове Альберта ядовитая мысль.

— Они придут снова! — продолжал вопить Яровой. — Их будут тысячи, сотни тысяч! Они будут сильнее, организованнее! Им плевать на твои бумажки и регламенты! Речь идёт даже не о безопасности региона, Игнатьев! О безопасности всего мира!

Альберт слушал, внешне сохраняя невозмутимость, но внутри него всё переворачивалось от раздражения. Этот старый солдафон, пропахший зверьём, смел читать ему лекции?

— Ваше рвение похвально, Пётр Алексеевич, — наконец, сказал он. Его руки в тонких кожаных перчатках лежали на столе совершенно неподвижно. — И ваша озабоченность… замечена. Дело о финансировании будет повторно рассмотрено специальной комиссией с учётом всех поступивших данных. Я сам прослежу за этим.

— Комиссия?! — Пётр Алексеевич фыркнул, отступив на шаг, но его взгляд не отрывался от Игнатьева. — Ты думаешь, я не вижу, что ты творишь? Это саботаж чистой воды! И если ты не прекратишь эту игру, я подам официальное донесение в столицу! В Совет Высших и лично военному министру! О твоём бездействии в условиях угрозы!

Внутри себя Игнатьев холодно рассмеялся. «Подавай, старик, подавай. Посмотрим, чья бумага окажется весомее — твой солдатский лепет или депеша от великого князя Островского. Ему плевать на тебя и твоих монстров. У него свои интересы. А ты — песчинка».

— Вы, разумеется, вольны предпринимать любые действия, которые сочтёте нужными, — произнёс он вслух, и в его голосе прозвучала лёгкая, чётко выверенная усталость от разговора. — Но позвольте дать совет: голословные обвинения в адрес высокопоставленного чиновника, подкреплённые лишь эмоциональными рассказами о чудовищах, вряд ли будут восприняты серьёзно. А теперь, если вы позволите, у меня запланированы приёмы.

Яровой понял его с полуслова. Он постоял ещё мгновение, его могучее тело напряглось, будто он собирался перевернуть стол вместе с сидящим за ним Игнатьевым.

Но потом ярость в его глазах сменилась осознанием. Он понял, что имеет дело не с врагом, которого можно сломать силой, а с кем-то недосягаемым для прямого удара.

— Ты погубишь нас всех своим мелким тщеславием, Игнатьев, — сказал он, разворачиваясь. — И когда они придут, твои бумажки тебе не помогут.

Он вышел, хлопнув дверью так, что задребезжали стёкла в окнах.

Альберт остался сидеть в наступившей тишине. Взял чашку, но чай остыл. Он поставил чашку обратно.

Яровой был прав в одном — он не остановится. Вторжение, каким бы абсурдным оно ни казалось, впечатлило местных дворян. Они сплотились. Базилевский, Яровой, оставшиеся сторонники Градова, даже Муратов и фон Берг, будь они неладны… Они создавали реальное давление.

«Придётся кинуть им кость», — с отвращением подумал Игнатьев. Дать им немного денег. Разморозить часть финансирования.

Но не всё, что они просили. Меньше. Чтобы хватило на показную активность, на несколько новых блокпостов. Пусть думают, что добились своего. Пусть успокоятся.

Но это было лишь тактическое отступление. Не отмена мести, а её отсрочка. Пока они будут заняты стройкой, Альберт продолжит свою работу. Только теперь более изощрённо.

И тут в его голове всплыла идея. Яровой. Этот грубый, неукротимый старик был правой рукой Градова. Его опорой. Что, если лишить Градова этой опоры?

Как только финансирование будет выделено (урезанное, конечно), Альберт инициирует расследование против Петра Алексеевича. Можно найти что угодно: нецелевое использование казённых средств на содержание его охотничьих угодий, сомнительные контракты на поставку провианта для его дружины, нарушения в ведении лесного хозяйства.

Граф жил по своим, архаичным правилам, и наверняка в его бухгалтерии царил хаос. Идеальная почва для того, чтобы что-нибудь «найти».

Обвинить его в финансовых махинациях. Запустить слух, что старик наживается на общей беде. Посеять недоверие между ним и остальными. Это будет удар ниже пояса, от которого Яровой не сможет просто отмахнуться кулаком. Это завяжет его в долгих, унизительных разбирательствах, отвлечёт от помощи Базилевскому и, главное, выбьет из-под ног Владимира Градова одну из главных опор в регионе.

Альберт откинулся в кресле, и на его губах расцвела медленная, безрадостная улыбка. Пусть воюют со своими монстрами. Его война велась на другом фронте.

И на этом фронте он только что наметил новую, многообещающую цель.

Глава 4. Сосуд

Карета плавно остановилась перед чугунными воротами, украшенными позолоченным гербом рода Островских. Он весьма походил на имперский — двуглавый орёл, только без корон, скипетра и державы. Вместо них он держал в лапах меч и перо.

Поместье великого князя на самой престижной набережной Невы напоминало не столько дом, сколько крепость в миниатюре — классический фасад из серого гранита, высокие окна, за которыми угадывалась роскошь. Власть, вросшая в мостовые Петербурга.

Секач первым вышел из экипажа, поправил висящие на спине тесаки и убедился, что рядом нет никакой угрозы. После чего открыл дверцу для меня.

Ко мне тут же подошли двое дружинников в ливреях Островских.

— Прошу передать Его Высочеству, — сказал я, — что барон Владимир Градов просит аудиенции.

Старший из стражников слегка склонил голову.

— Великий князь не принимает без предварительной договорённости. У вас назначена встреча?

— Нет. Но он примет. Передайте, что к нему приехал родственник.

На лице дружинника мелькнуло лёгкое недоумение, смешанное с недоверием. Но этикет не позволял ему выразить сомнения вслух. Он кивнул другому стражнику, тот развернулся и бесшумно скрылся за воротами.

Мы ждали. Минуты текли медленно. С Невы дул холодный, влажный ветер, гоняя по мостовой прошлогодние листья. Я стоял неподвижно, глядя на герб на воротах.

Меч и перо. Символично. Судя по всему, род Островских считал себя равно сильными как в войне, так и в интригах.

Наконец, дружинник вернулся и что-то тихо сказал своему начальнику. Тот снова обратился ко мне:

— Его Высочество согласен вас принять. Но только вас. Ваши люди должны остаться здесь.

Я кивнул Секачу, давая понять, что всё в порядке, и последовал за стражником внутрь.

Переступив порог, я сразу ощутил давление Очага Островских. Он был старым и могущественным, и его мощь была неоспорима — четвёртый ранг или даже выше. Он не атаковал, но и не приветствовал. Очаг ощупывал меня, словно невидимыми щупальцами, оценивая, измеряя силу.

Меня провели по анфиладе залов. Семейные реликвии, доспехи, трофеи с полей сражений времён основания империи. Всё кричало о древности и заслугах. Мой род, несмотря на всё, не мог похвастаться такой историей.

Князя Островского я застал в его кабинете. Он стоял у камина, в котором потрескивали поленья, и в руках у него была книга. Небольшая, в кожаном переплёте. Он не сразу обернулся, давая мне время осмотреться.

Кабинет был обставлен с аскетичным, но безумно дорогим вкусом. Ничего лишнего. Каждый предмет — на своём месте, как солдат в строю.

— Барон Градов, — наконец, произнёс великий князь, закрывая книгу и поворачиваясь. Глаза цвета зимнего неба смотрели на меня без тени любопытства или приветствия. — Вы настойчивы. Это качество я ценю. Но оно же может стать причиной больших неприятностей. Что вы там сказали моим людям о нашем родстве?

— В определённом смысле, Ваше Высочество, — ответил я, слегка склонив голову — ровно настолько, сколько требовал этикет. — Все мы, дворяне империи, дети одной державы. И сейчас эта держава в опасности.

Само собой, я имел в виду совершенно другой. Именно потому, что в наших жилах была какая-то часть общей крови, Роман Островский постарался сделать так, чтобы мой дед был сослан в Приамурье.

Великий князь медленно прошёл к своему креслу и опустился в него, жестом предложив мне сесть напротив. Жест этот был не приглашением, а указанием.

— Опасности — часть власти, барон. Ими нужно уметь распоряжаться. А не привозить в качестве сенсации из далёкой провинции. Ваше послание в Совет было слишком… драматичным.

— Потому что ситуация драматична, — я сел, выпрямив спину. — Монстры с Расколотых земель — отныне не просто дикие твари. Они обрели лидера.

— Лидера? — Островский чуть приподнял бровь.

— Существо, которое вселилось в бывшего наёмника и называет себя Мортакс. Недавняя атака на Приамурье была лишь пробой сил. Они изучали нашу оборону, нашу тактику, нашу магию.

Островский слушал, его пальцы медленно постукивал по ручке кресла.

— Любопытная история, барон. У меня есть донесения от князя Охотникова. Он пишет о стычках с мутировавшей фауной, о бандитах, использующих магию аномалий. Ни слова о каком-либо лидере монстров.

— Охотников видел лишь вершину айсберга, — парировал я, чувствуя, как нарастает раздражение от этого слепого высокомерия. — Они собирают армию. Не только из тварей. К ним стекаются отбросы со всей империи — каторжники, бандиты, отчаявшиеся люди. И Мортакс даёт им ту самую силу аномалий. Вы можете представить себе армию отребья, которая внезапно получила магические силы?

— Глупости, — фыркнул князь.

— Вы так считаете? Спросите у любого дворянина Приамурья. Или у солдат, которые сражались с ними. Они расскажут вам, насколько это глупо — дикая энергия аномалий в руках безумных преступников.

Я сделал паузу. По лицу было заметно, что Островский не верит мне, или не хочет верить. Но я обязан был выложить все свои аргументы. Может быть, несмотря на всю нелюбовь к моему роду, всё-таки получится открыть ему глаза.

— Всё серьёзнее, чем кажется, Ваше Высочество. Они не нуждаются в логистике, у них в арсенале — разломы. Они могут открыть фронт здесь, под Петербургом. В Москве. В любом городе империи. В любой момент. Может быть, открывают прямо сейчас. Их не остановит даже техногенная аура — во время вторжения разломы открывались прямо на её границе и окружили Владивосток по суше.

В кабинете повисла тяжёлая пауза. Островский смотрел на меня, и в его ледяных глазах, наконец, мелькнуло что-то — не страх, а холодное, расчётливое недоверие. Он не хотел мне верить. Потому что вера требовала действий. А действия могли нарушить хрупкий баланс сил, который он так тщательно выстраивал.

— Даже если допустить, что вы правы, барон, — медленно заговорил он, — что вы предлагаете? Собрать все армии империи и бросить их на Расколотые земли? Оставить западные границы? Разорить казну на строительство укреплений по всей стране? Вы понимаете масштаб безумия, которое предлагаете?

— Я предлагаю не игнорировать угрозу, пока она не стала необратимой! — твёрдо ответил я. — Дайте мне выступить перед всем Советом Высших. Представить доказательства. Хотя бы выслушайте меня! Вместе мы найдём способ борьбы.

— Совет Высших, — сказал Островский, и в его голосе прозвучала сталь, — занят реальными проблемами страны. Финансовыми кризисами, сепаратистскими настроениями на окраинах, торговыми договорами. У нас нет времени на страшилки для детей. Ваше рвение, повторюсь, похвально. Но направлено не туда.

Он поднялся, и этот жест означал, что аудиенция закончилась.

— Я рекомендую вам вернуться в Приамурье, барон Градов. Займитесь своими делами. А глобальные угрозы оставьте тем, кто имеет полномочия и информацию, чтобы их оценивать.

Это было даже не грубо. Это было унизительно. Меня выставляли как назойливого провинциала, приехавшего потревожить важных господ сказками о чертях.

Я тоже встал. Спорить было бесполезно. Он принял решение.

— Вы горько ошибаетесь, Ваше Высочество. И когда эта ошибка станет очевидной, будет уже поздно.

Он не удостоил это ответом, лишь слегка кивнул в сторону двери.

Я вышел из кабинета, чувствуя на спине его ледяной, равнодушный взгляд. Очаг Островских проводил меня до самого выхода своим тихим, давящим присутствием.

На улице, у ворот, меня ждал не только Секач с каретой. Рядом на гнедом жеребце сидел Ночник. Его лошадь, купленная уже здесь, в столице, была неказистой, но выносливой на вид — типичный скакун для человека, ценящего практичность выше показухи.

Я подошёл к нему.

— Удачно? — тихо спросил я.

Ночник наклонился в седле, и его шёпот был едва слышен даже для меня.

— Да. Князь Охотников согласен. Он остановился в своём городском особняке на Фонтанке. Ждёт вас сегодня вечером. Сказал, что после разговора с вами во Владивостоке у него остались… вопросы.

В груди что-то дрогнуло — не надежда, а скорее удовлетворение от того, что первый шаг, пусть и не с тем игроком, сделан. Охотников был прагматиком. Он видел вторжение монстров своими глазами и мог стать союзником. Или, как минимум, проводником в лабиринт столичных интриг.

— Отлично, — сказал я. — Тогда едем.

Мы сели в карету, Ночник поехал рядом верхом. Карета тронулась, увозя меня от холодного величия особняка Островского.

Связей в столице у меня почти не было. Только имя, да несколько верных людей. Но нужно было с чего-то начинать. И начинать пришлось с того, кого я считал своим противником. Ирония судьбы.

Когда карета свернула на набережную и понеслась вдоль мрачных вод Невы, моя рука непроизвольно потянулась к внутреннему карману пальто. Пальцы нащупали небольшой, твёрдый тубус из тёмной кожи.

Внутри него, бережно завёрнутый в шёлк, лежал документ. Тот самый, что оставил мне отец и что я отыскал в заброшенной охотничьей избушке. Документ, скреплённый печатями, которые давно стёрлись с лиц земли, и подписями свидетелей, чьи кости истлели в могилах.

Документ, который доказывал, что род Градовых — не просто дворяне, а прямая, хоть и тайная, ветвь последнего императорского рода.

Пока что рано пытаться им воспользоваться. Этот козырь был последним аргументом. Его предъявление либо мгновенно вознесёт меня на вершину, либо так же мгновенно уничтожит.

Островский и ему подобные никогда не допустят, чтобы кто-то предъявил права на пустующий трон.

Но если придётся… Если они и дальше будут закрывать глаза, отмахиваться, играть в свои игры, пока мир рушится… Тогда у меня не останется выбора.

Совет Высших либо прислушается ко мне, либо склонится передо мной.

Я убрал руку от кармана и посмотрел в окно на мелькающие фонари. Впереди была встреча с Охотниковым. Новая битва. И я был готов к ней. Как и ко всему, что могла приготовить мне блистательная и смертельно опасная столица.

Расколотые земли

Корабль остановился, словно наткнувшись на невидимую стену.

Зубр стоял на носу, вцепившись руками в скрипящие перила, и смотрел вперёд. Туда, куда их привело слепое повиновение воле Мортакса.

Впереди лежал остров. Вернее, то, что от него осталось. Это был не клочок суши, а гниющая, дымящаяся рана в самой реальности. Воздух над ним колыхался, как над раскалёнными углями, но вместо тепла от него веяло леденящим, противоестественным холодом, пробивавшим до костей.

И в центре этого кошмара бушевала аномалия.

Николай Зубарев видел за свою жизнь многое. Но то, что кружило сейчас в сердце острова, не поддавалось описанию. Его разум отказывался складывать картину в целое, выхватывая лишь детали, каждая из которых была чистым безумием.

Это был гигантский смерч, чьё тело сплеталось из спиралей малинового, белого и синего пламени. Внутри этого огненного вихря крутились, сверкая, тысячи острых осколков — чистого, расплавленного и вновь застывшего в причудливых формах металла.

Лезвия, шипы, крючья, спицы — всё это вращалось с такой скоростью, что превращалось в сплошной сияющий и ревущий вихрь.

Воздух вокруг аномалии гудел на десятки разных ладов — от высокого воя до низкого гула, исходившего, казалось, из самых недр земли. Время от времени из основания торнадо вырывались снопы искр, которые, долетая до воды, не гасли, а продолжали гореть синими холодными пятнами.

Магическое давление било оттуда осязаемыми волнами. Даже на таком расстоянии Зубарев чувствовал, как по его телу бегают мурашки, а в жилах, где уже текла не только кровь, но и тёмная энергия Мортакса, что-то тревожно отзывалось.

«Вот она. Сила. Древняя, дикая, неукротимая. Совершенный хаос. Огонь, Воздух, Металл — три стихии, сплетённые воедино. Сильнейшая аномалия Расколотых земель».

Голос в голове звучал не как обычно — насмешливо или приказно. В нём слышалось что-то вроде… благоговения. Жажды. Это пугало больше, чем крики и угрозы.

— Ты шутишь? — хрипло пробормотал Зубр, не в силах оторвать взгляд от бушующего вдали ада. — Я только приближусь, и меня сначала разорвёт на куски, а потом испепелит.

«Шутишь? Шутки — для слабых. Для тех, кто сомневается. Ты будешь приближаться. Войдёшь в эпицентр. И впитаешь эту силу. Она переплавит твою плоть, усилит нашу связь и откроет врата для нового легиона слуг. Гораздо сильнее тех, что есть у тебя сейчас».

— Я не войду туда, — скрипя зубами, сказал Зубр, но даже собственный голос показался ему жалким, лишённым воли. — Это самоубийство.

Острая боль пронзила висок, будто в него вонзили кинжал. Николай охнул, схватившись за голову. Картина перед глазами поплыла.

«У тебя есть выбор, смертный. Войти в сияние и обрести мощь. Или позволить мне выжечь твой разум здесь и сейчас и повести твоё тело как куклу. Решай. Я устал от твоего нытья».

Выбора не было. И они оба это знали. Всё, что оставалось — это сохранить хотя бы видимость собственного решения. Последнюю крупицу гордости.

— Ладно, — выдавил Зубр, выпрямляясь.

Спуск на воду дался с трудом. Небольшая шлюпка покачивалась на чёрных высоких волнах. Море здесь не бушевало, но было беспокойным, будто вскипало от близости магической чумы.

Крыс и Паук молча наблюдали с борта. В их глазах не было ни жалости, ни страха. Лишь пустое ожидание. Они уже стали больше монстрами, чем людьми.

Зубр поймал себя на мысли, что завидует им. Им не надо было бороться с голосом в голове. Они просто подчинялись.

«Греби. Я буду подпитывать тебя. Защищать, насколько это возможно. Но основное давление придётся принять тебе. Твоё тело должно привыкнуть. Должно начать трансформацию».

Зубр взял вёсла. Дерево было шершавым и холодным. Он оттолкнулся от борта корабля, и сразу же почувствовал, как на него обрушивается вся тяжесть того магического урагана. Воздух стал густым, как кисель. Грести было мучительно.

Аномалия приближалась. Теперь Зубарев видел её во всём ужасающем величии. Столб огня и металла уходил высоко в свинцовые тучи, будто поддерживая небо. Рёв был оглушительным. В ушах звенело, а в груди что-то тяжело и глухо стучало в такт пульсации смерча.

Первая атака пришла неожиданно. Раздался свист, и Зубр инстинктивно пригнулся.

Что-то блеснуло в воздухе и с хрустом вонзилось в борт шлюпки. Осколок металла, похожий на обломок сабли, раскалённый докрасна. Дерево вокруг него обуглилось и задымилось. Через секунду из торнадо вылетела вихревая струя, усеянная мелкими, острыми как иглы, брызгами расплавленного металла. Они прошили воздух, и несколько из них впились в дно лодки, в плечо и руку Зубра.

Боль была яркой, как солнце. Он вскрикнул. Но это была не просто физическая боль. Каждая искра, каждый осколок нёс в себе частичку хаоса аномалии. Они жгли не только плоть, но и сознание, вносили сумбур, вспышки бессмысленных образов — летящие города, умирающие звёзды, крики на неизвестном языке.

«Не останавливайся! Греби!»

Внутри что-то шевельнулось. По жилам пробежал отвратительный холод. Сила Мортакса. Она зацементировала боль, отодвинула её на второй план, заставила мышцы двигаться снова. Зубр, стиснув зубы, махнул вёслами. Лодка дёрнулась вперёд.

Но аномалия защищалась. Это было не разумное существо, а слепая, яростная сила, но её инстинкт самосохранения был очевиден. Чем ближе он подплывал, тем чаще на него обрушивались атаки.

Воздух сгустился до состояния стены. Лодка будто упёрлась в желе. Грести стало невозможно. Вёсла гнулись, трещали. А потом на Зубра накатила волна обжигающего воздуха. Кожа на лице и руках покраснела, дыхание перехватило, глаза вспыхнули от боли.

Из основания торнадо вырвался сноп пламени ослепительно-белого цвета. Он, словно живой, извивающийся змей, метнулся прямо к шлюпке. Зубр увидел его, но сделать ничего не успел.

Удар был страшной силы. Белое пламя ударило в лодку, и та не загорелась, а просто… рассыпалась. Металлические скобы расплавились и испарились в одно мгновение.

Зубарев даже крикнуть не успел, как оказался в ледяной, бушующей воде.

Холод обжёг его сильнее, чем огонь. В лёгкие хлынула солёная вода. Зубр барахтался, выныривал, кашлял, отчаянно хватая ртом воздух.

Волны швыряли его, как щепку. Сила Мортакса внутри него сопротивлялась, пыталась удержать на плаву, но давление аномалии было слишком велико. Оно давило на его магическую сущность, пытаясь разорвать связь между духом и телом.

«Плыви! К берегу!» — голос в голове ревел, но звучал приглушённо, будто из-за толстого стекла.

— Заткнись… — прохрипел Зубр.

Он был уже недалеко от острова. Видел чёрные, заострённые скалы, похожие на клыки чудовища. Но между ним и спасением было ещё метров пятьдесят кипящей от магии воды.

— Не могу… нет сил…

И тогда пришла вторая атака. Что-то твёрдое, острое и невероятно быстрое. Николай даже не успел увидеть, что это. Просто почувствовал страшный удар в живот, ниже рёбер, и оглушительную боль, разлившуюся по всему телу.

Он замер, широко раскрыв глаза от непонимания. Посмотрел вниз.

Из тела, пронзив его насквозь, торчал металлический прут с кулак толщиной. Вода вокруг мгновенно окрасилась в тёмно-багровый цвет.

Боль была настолько всепоглощающей, что на секунду даже заглушила голос Мортакса. Зубр перестал барахтаться. Просто повис на этом жутком штыре, чувствуя, как из него вытекает жизнь.

«Всё. Конец. Вот так я и умру. Захлебнусь, насаженный на кол».

И с этой мыслью пришло неожиданное, почти блаженное облегчение.

Больше не надо бороться. Не надо слушать этот голос. Не надо вести этих несчастных уродов на убой. Не надо мстить Градову, который, по большому счёту, просто оказался сильнее и умнее. Не надо быть марионеткой в руках существа, которое хочет уничтожить весь мир.

«Да и плевать, — подумал Зубр, и в этой мысли не было даже злости. — Лучше сдохну. И пусть ты, Мортакс, попробуешь вылезти из моего тела на такой глубине, под этим давлением, в этой ледяной воде. Попробуй, сука. Может, и тебя там прихлопнет».

Он перестал сопротивляться. Расслабил мышцы. Позволил тяжести своего тела и металлического кола потянуть его вниз. Тёмная, холодная вода сомкнулась над его головой.

«НЕТ!»

Голос в голове взревел так, что казалось, череп треснет. По телу Зубра прокатилась волна мучительной, выворачивающей наизнанку боли. Хуже, чем от раны.

Но Николаю было плевать. Он смотрел вверх, на бледный лунный свет, пробивающийся сквозь толщу воды, и думал о простых вещах. О том, каким ярким было солнце в детстве, когда он гонял с мальчишками по окраинам Владивостока. О запахе тёплого хлеба из пекарни. О первом поцелуе с соседской девчонкой.

«Я ЗАБЕРУ ТЕБЯ! ТЫ СЛЫШИШЬ МЕНЯ, СОСУД? Я ВЫЖГУ ТЕБЯ ДОТЛА!»

Боль усиливалась. Но Зубр уже почти не чувствовал своего тела. Оно стало чужим, далёким.

Ему было холодно. Очень холодно.

Рёв аномалии, крики Мортакса — всё это уходило куда-то далеко-далеко, превращалось в едва слышный гул на краю сознания.

И тогда внутри что-то щёлкнуло.

Боль исчезла, словно её и не было. Вместо неё пришло… ничего. Пустота. Но не та, желанная пустота небытия, а другая. Холодная, чуждая.

Его тело дёрнулось. Рука, не повинуясь его воле, обхватила торчащий из живота металлический кол. Пальцы сжали гладкую поверхность с такой силой, что послышался скрежет. И затем тело с чудовищным усилием стало вытягивать кол из раны.

Боль должна была быть невыносимой. Но её не было. Зубр едва не обезумел от ужасного осознания того, что его плоть действует сама по себе, а он никак не может противиться.

Кровь хлынула сильнее, но почти сразу поток ослабел. Изнутри к ране потянулись чёрные щупальца энергии. Они сплелись по краям, стянули плоть, как грубые хирургические нити. Заживление было быстрым, мерзким на вид и абсолютно безболезненным.

Тело заработало ногами и руками, начав грести к поверхности. Движения были резкими, экономичными, лишёнными паники или усилия. Совершенно нечеловеческими.

Зубр наблюдал. Он был пассажиром в собственной голове. Заперт где-то в глубине. Он видел, чувствовал, но не мог ничего сделать. Не мог даже пошевелить пальцем.

Ужас, который должен был заполнить его, был сжат в крошечном уголке его сознания. Основное пространство занимала ледяная, безразличная пустота.

Голова вынырнула на поверхность. Тело, не обращая внимания на штормящие волны и продолжающиеся всплески магической энергии, ритмично и неуклонно поплыло к ближайшему обрывку суши — к остроконечной скале у подножия острова.

Это заняло несколько минут. Каждая секунда была для Зубра пыткой осознания. Он был полностью беспомощен. Его воля ничего не значила. Его тело больше не принадлежало ему. Оно было инструментом. И инструмент выполнял свою задачу.

Рука с окровавленными, изодранными в клочья пальцами вцепилась в острый выступ скалы. Тело выкарабкалось на камни, обдирая кожу и мясо, и отползло в небольшое углубление, укрывшись от аномалии. Оно село, скорчившись, и замерло. Из раны на животе сочилась чёрная, густая жидкость.

Только теперь голос Мортакса зазвучал снова. Спокойно. Без эмоций. Но от этого он был в тысячу раз страшнее, чем все его прежние крики.

«Ещё одна такая выходка, сосуд, и я навсегда сотру то, что ты называешь своим „я“. Оставлю лишь базовые инстинкты. Ты станешь идеальным исполнителем. Без сомнений. Без страха. Без этой глупой сентиментальности. Понял?»

Зубр попытался ответить. Попытался найти внутри себя гнев, ярость, хоть что-то, чтобы противостоять. Но всё, что он смог извлечь из глубины своей заточенной души, был жалкий, скулящий звук. Он не мог даже управлять своими голосовыми связками.

Но мысль всё же пробилась:

«А что тебе мешает сейчас, Мортакс? Не хватает силы? Да пошёл ты, сука. Больше я не играю по твоим правилам. Не нужна мне месть, ничего не нужно. Я не буду тебе подчиняться. Ты хочешь уничтожить не только Градова, но и весь мир! Я на такое не согласен!»

Он вложил в эту мысль всё, что осталось от его воли. Всю свою ненависть, всё отвращение, всю тоску по нормальной жизни.

Это был его последний протест. Последний крик души перед тем, как её затопчет тьма.

В ответ воцарилась тишина. Долгая, давящая. Зубр почувствовал, как что-то шевелится в самых тёмных, самых глубинных уголках его разума.

«Что ж, — прозвучало, наконец. — Сосуд оказался слаб. Слишком много шума. Слишком много… личности. Ладно. Тогда немного поработаем».

И началось.

Сначала — боль. Но не та, что раньше. Вторжение в самое нутро, в ткань сознания.

Зубр закричал. Или ему показалось, что он кричит.

Он чувствовал, как невидимые щупальца пробираются сквозь лабиринты его памяти, хватают образы, чувства, мысли и… стирают. Не уничтожая, а отсекая связь.

Вот яркая картина матери, улыбающейся ему. Щупальце касается её — и образ теряет все краски, становится чёрно-белым, плоским, безэмоциональным. Боль от смерти матери, тоска, тепло — всё это отрезается и уносится в темноту.

Вот первая драка, вкус крови во рту и дикая радость победы. Касание — и остаётся лишь тактильное ощущение удара кулаком.

Вот Градов. Его лицо, его спокойный, твёрдый взгляд. Ненависть к нему, жгучая, съедающая. Желание сломать его, унизить, растоптать. Щупальца хватают и этот клубок чувств. Но не стирают. Нет. Они его… чистят. Отделяют саму суть от всего сопутствующего: от злорадства, от личной обиды, от жажды видеть страх в этих глазах.

Всё лишнее отсекается. Остаётся лишь кристально чистая, ледяная установка: «Уничтожить».

Зубр бился в тисках этого чудовищного процесса. Он видел, как рассыпается его жизнь. Стирались эмоции. Стирались сомнения. Стирались привязанности. Его «я» не убивали. Его препарировали. Оставляли голый каркас: инстинкты, навыки, память как базу данных и одну доминирующую программу, вшитую поверх всего: «Слушаться Мортакса. Уничтожать врагов. Становиться сильнее».

Боль внезапно прекратилась.

Зубр сидел, прислонившись к скале. Он дышал ровно. Смотрел перед собой на бушующую в сотне метров аномалию. И чувствовал… ничего.

Ни страха. Ни отчаяния. Ни ненависти. Ни усталости. Только пустота. Чистая, безэмоциональная, удобная пустота. В голове не было мыслей, только чёткие выводы и приказы.

Перед его внутренним взором всплыл образ Градова. И в ответ в грудной клетке что-то ровно, методично щёлкнуло, как взведённый курок. Появилось не чувство, а состояние: готовность. Тотальная готовность разорвать этого человека голыми руками.

Без злобы. Без азарта. Просто потому, что это — задача. Потому что он препятствие.

«Стать сильным. Убивать. Уничтожать. Больше ничего», — пронеслось в голове.

Голос Мортакса прозвучал тихо, довольным тоном мастера, закончившего тонкую работу.

«Вот и хорошо. Всё встало на свои места. Теперь слушай. Встань. Иди к аномалии. Начнём с того, что впитаем её силу. Ты готов?»

Зубр поднялся, опустил взгляд на себя. Рана на животе уже была лишь бледным шрамом. Он посмотрел на торнадо из пламени и металла.

— Готов, — сказал он вслух.

И он шагнул вперёд, навстречу ревущему хаосу, который должен был переплавить его в совершенный инструмент разрушения.

Все сомнения, вся борьба, всё человеческое в Николае Зубареве осталось позади, в ледяных водах у скалистого берега. Вперёд шло нечто иное. Пустой сосуд, наполненный до краёв одной лишь волей Мортакса.

Глава 5. Столпы империи

Кабинет князя Охотникова в его столичном особняке оказался не таким, как я ожидал. Никакой показной роскоши, наоборот, весьма аскетичная обстановка. Книжные шкафы до потолка, тяжёлый письменный стол, заваленный бумагами. Рабочая атмосфера.

Князь сидел в кресле у камина, в котором потрескивали дрова. Он не встал мне навстречу, лишь кивнул на кресло напротив. Его лицо, иссечённое морщинами, было непроницаемо.

— Барон Градов, — начал он. — Рад встрече. Не думал, что мы так скоро увидимся вновь. Такое чувство, что вы следуете за мной по пятам.

— Ни в коем случае, Василий Михайлович, — улыбнулся я. — Благодарю, что приняли меня в своём доме.

— Почту за честь. Не хочу, чтобы это прозвучало грубо, но давайте перейдём сразу к делу. Полагаю, вы пришли не просто поболтать.

Я кивнул и начал:

— Буду краток. Вам известно о ситуации в Приамурье, вы своими глазами видели атаку монстров.

— И я был впечатлён отвагой сынов и дочерей Приамурья.

— Спасибо, но многие из них были вынуждены отдать жизни в тех битвах, — заметил я.

— Вы просите о помощи? — напрямую спросил Охотников.

— Я прошу внимания к ситуации, — ответил я. — И мобилизации ресурсов всей империи. Это не локальная угроза, как многие считают, она глобальна. Монстры не признают границ, а их лидер способен открывать разломы везде, где ему захочется. Хоть на вашей улице, — я кивнул за окно.

Князь внимательно посмотрел на меня, будто ощупывая взглядом.

— Вы хотите выступить перед Советом Высших?

— Это необходимо. Они должны услышать всё от человека, который столкнулся с угрозой лицом к лицу. А не из сухих сводок, которые уже кто-то успел отредактировать.

Охотников тяжело вздохнул, откинувшись на спинку кресла.

— Барон, в Совете… всё непросто.

— Это я уже понял.

— Но мне кажется, вы не до конца понимаете, с кем вам предстоит иметь дело. Позвольте быть откровенным, — Василий Михайлович подался вперёд и понизил голос. — В Совете Высших сидят старики, которые боятся потерять свою власть больше, чем потерять саму империю.

Он помолчал, глядя на огонь, и его лицо стало ещё суровее.

— В последнее время там наметился раскол. Великие князья всегда спорили между собой, пытаясь урвать чуть больше власти или просто чтобы насолить друг другу. Но сейчас… всё стало ещё хуже. Словно кто-то тайком подливает масла в огонь.

— Князь Островский, — произнёс я, и это был не вопрос.

Охотников бросил на меня быстрый, оценивающий взгляд.

— Возможно. Его влияние растёт, и растёт не просто так. У него есть план. И вы, барон, в этот план вписаны как досадная помеха, которую нужно убрать. Он ведь неспроста протащил Игнатьева на пост директора Дворянского ведомства в Приамурье.

— Я понимаю. Но именно поэтому я и здесь. Чтобы переломить ситуацию. Если Совет Высших признает угрозу приоритетом, все игры Островского мгновенно потеряют вес. Он не сможет саботировать оборону региона, если на это будет воля всего Совета.

— «Если», — горько усмехнулся Охотников. — Огромное, жирное «если». Вы думаете, они поверят вам на слово? Какому-то барону с окраины страны, который, по мнению многих, уже получил слишком много? Для них вы — выскочка, который ещё и учит их, как спасать империю.

— Тогда пусть они посмотрят на доказательства, — не сдавался я. — На отчёты о потерях, на карты разломов, активность которых выросла в десятки раз!

— Они посмотрят на это и скажут: «Усильте гарнизоны. Выделим немного денег. Разберитесь сами». А Островский добавит: «И заодно разберитесь с этим паникёром-бароном, который сеет смуту», — Василий Михайлович покачал головой. — Вы не понимаете, барон. Политика — сложное дело. Иногда спасать империю мешают те, кто сидит в её самом сердце.

В камине затрещало полено, выбросив сноп искр. Князь ошибался, думая, что я ничего не понимаю в большой политике и что описанная им ситуация может меня шокировать. Да, как ни прискорбно, но зачастую именно алчные недальновидные правители становятся причиной краха государств.

Но я не допущу, чтобы подобное случилось здесь.

В то же время я понимал, что князь не просто отнекивается. Он взвешивает риски, и его сомнения были обоснованы.

— Послушайте, — начал я. — Пусть Островский играет в свою игру. Я предлагаю вам сыграть в более важную. Не за власть, а за выживание. Всё, о чём я прошу — дать мне шанс быть услышанным.

Охотников прищурился.

— Что вы предлагаете?

— Помогите мне получить аудиенцию. Островский сделает всё, чтобы моё выступление перед Советом либо не состоялось, либо было высмеяно. Мне нужно встретиться с кем-то ещё из членов Совета. С теми, кто противостоит Островскому и с теми, кто способен мыслить шире сиюминутных выгод.

— Вы просите меня ввязаться в большую игру, барон, — тихо произнёс князь. — Но я — представитель Совета, его слуга, не более того. Моя задача — наблюдать и докладывать, а не формировать коалиции и не бросать вызов таким людям, как Островский. У меня нет таких амбиций. И нет желания заканчивать свои дни в опале где-нибудь в глуши.

— Но вы же видите угрозу? — настаивал я. — Вы же понимаете, что под ударом вскоре может оказаться вся страна?

Князь ответил не сразу. Его взгляд ушёл куда-то вглубь, будто он просчитывал сложнейшую шахматную партию на десять ходов вперёд.

Время тянулось невыносимо долго. Наконец, он перевёл на меня тяжёлый, пронизывающий взгляд.

— Вы действительно верите, что можете их переубедить?

— Стоит попытаться.

Ещё одна пауза. Потом князь медленно, будто против своей воли, кивнул.

— Демоны вас возьми, барон Градов! Вы умеете быть убедительным. Или я просто становлюсь старым и сентиментальным… Ладно. Я не буду лезть в открытую схватку, но могу попробовать договориться о встрече. Не для вас. Для себя. Запрошу консультацию по приамурским делам у одного из членов Совета, и приведу с собой эксперта. То есть вас.

— С кем мы встретимся? — уточнил я.

— Великий князь Александр Дмитриевич Щербатов. Он отвечает за коммуникации, транспорт и, отчасти, логистику армии. Он не воин, но он прагматик. И он не в восторге от растущего влияния Островского, ибо тот постоянно лезет в его вотчину с проектами «развития». Щербатов может вас выслушать. Не факт, что поверит. Но выслушает. А это уже что-то.

— Благодарю, Василий Михайлович. Это больше, чем я мог надеяться, — кивнул я.

— Не благодарите раньше времени, — буркнул Охотников. — Я ещё не договорился. И даже если договорюсь — это будет частная беседа. Не официальное слушание. Не обольщайтесь. А теперь — извините. У меня есть дела. О времени встречи с Щербатовым вам сообщат.

Я встал, поклонился и вышел из кабинета, чувствуя смесь оптимизма и усталости. Каждый шаг в этой паутине давался с невероятным трудом.

Возвращаясь в гостиницу, я мысленно повторял разговор, выискивая слабые места, упущенные возможности. Охотников был осторожным, умным игроком, не желавшим рисковать. Теперь всё зависело от того, удастся ли ему уговорить Щербатова.

В гостинице я поднялся в свой номер, но, открыв дверь, замер на пороге.

В гостиной, в кресле у окна, сидела Анастасия. На ней было новое платье нежно-голубого цвета, волосы были убраны в простую причёску, заколотую брошью с жемчугом. На столе перед ней стоял поднос с недопитым чаем.

— Владимир Александрович, — она тут же встала, её глаза заблестели. — Я вас ждала.

— Анастасия Петровна, — я закрыл за собой дверь. — Всё в порядке? Что-то случилось?

— Наоборот! — она сделала несколько шагов навстречу, не в силах скрыть волнение. — Я сумела договориться о визите!

— Вы про великую княгиню Эристову?

— Именно! Она примет нас у себя в поместье под городом. Сегодня вечером.

— Блестяще, — я искренне улыбнулся, подходя к Насте. — Вы просто умница.

Она слегка покраснела, но не опустила глаз.

— Имя Яровых кое-что значит. И… я упомянула, что нахожусь под вашим покровительством и что речь пойдёт о вопросах безопасности империи. Думаю, это тоже сыграло роль. Любопытство — сильный мотив.

— Вы меня поражаете, Анастасия Петровна. Во сколько мы должны прибыть к княгине?

— В восемь. До её поместья примерно час езды от города. Я уже распорядилась, чтобы нам подготовили экипаж, — ответила Настя.

— Отлично. Кстати, я только что от князя Охотникова. Он тоже пообещал помочь — договориться о встрече с великим князем Щербатовым.

— Видите? — в глазах девушки вспыхнули озорные искорки. — Дело сдвигается с мёртвой точки. У нас всё получится!

«У нас». Это прозвучало неожиданно приятно.

— Спасибо вам, Анастасия. Вы оказались очень ценным союзником.

Её щёки залил ещё более яркий румянец, и она отвернулась к окну, делая вид, что разглядывает улицу.

— Да бросьте… Я просто сделала то, что считала нужным. Мы же в одной лодке.

Да. В одной лодке. И от этого у меня на душе осознания на душе стало непривычно тепло и спокойно.

Вечерний Петербург тонул в сизых сумерках и тумане, окружающим огни фонарей молочными ореолами. Наш экипаж мягко сначала катил по брусчатке, а затем по укатанной грунтовой дороге, ведущей за город.

Анастасия сидела напротив. Она смотрела в окно на мелькающие в темноте огни и очертания деревьев, и её профиль в полумраке кареты казался удивительно прекрасным.

Я смотрел на неё и не мог оторвать взгляда. Не только из-за красоты. Из-за той одновременно нежно-женственной и обжигающей энергии, которую она излучала. Из-за того, как ловко и естественно она вписалась в эту безумную авантюру. Из-за лёгкости, которую она привнесла в мою жизнь.

— Знаете, — начал я, нарушая тишину, — когда я пригласил вас в поездку, я не думал, что вы окажетесь настолько незаменимы.

Она повернула ко мне голову, и в полутьме её глаза казались огромными.

— Вы мне льстите, Владимир Александрович.

— Нет, — возразил я. — Вы добились для нас важной встречи, и сделали это по собственной инициативе. Вы видите цель и идёте к ней, невзирая на препятствия. Это редкое качество. И ещё… — я сделал паузу. — Вы выглядите сегодня потрясающе. Это платье вам очень идёт.

Анастасия замерла, и я её губы тронула смущённая улыбка.

— Вы сегодня необычайно галантны, барон. Столичный воздух, что ли, действует?

— Галантным меня делает исключительно ваше общество.

Мы снова погрузились в тишину, но теперь она была другой. Тёплой, наполненной волнением.

За окном мелькнули огни высокого кованого забора, началась длинная аллея, ведущая к поместью.

И вдруг, совершенно спонтанно я сказал:

— Анастасия, вы не хотите сходить куда-нибудь со мной? Просто так. Не по делам. Например, в театр. Или на прогулку по набережной.

Она резко повернулась ко мне, и в её глазах мелькнуло удивление, растерянность, а затем — та самая решимость, которую я в ней уже успел полюбить.

— Вы… предлагаете мне свидание, Владимир Александрович?

— Да.

Она смотрела на меня ещё несколько секунд, а затем её лицо озарила самая искренняя, самая открытая улыбка, какую я только видел.

— Хорошо, — ответила она. — Я согласна. С большим удовольствием.

И в тот момент, когда карета, миновав ворота, плавно остановилась перед освещённым парадным подъездом усадьбы Эристовой, я поймал себя на мысли, что моё сердце бьётся чаще и радостнее не от предстоящей важной встречи, а от этих двух простых слов. «Я согласна».

Возможность встретиться с великой княгиней была важна. Но согласие Анастасии провести со мной вечер просто так, как мужчина с женщиной, стало для меня победой куда более значимой.

Победой, которая вдруг наполнила все эти тяжёлые, рискованные манёвры совершенно новым смыслом.

Поместье великой княгини оказалось огромным и строгим поместьем в английском стиле. Живописные группы деревьев, лужайки, искусственные ручьи.

Нас встретил управляющий — сухопарый мужчина с суровым и недружелюбным лицом. Он молча проводил нас через отделанный тёмным дубом холл в небольшую гостиную, где горел камин и стоял старинный, безумно дорогой фарфор на полках.

Княгиня вошла через минуту. Она не заставила себя ждать, что уже было знаком уважения или, более вероятно, — отсутствия желания тратить время на театральные паузы.

Великая княгиня Елизавета Карловна Эристова оказалась женщиной лет шестидесяти. Высокая, прямая как штык, в строгом платье тёмно-серого цвета, почти без украшений, если не считать старинной броши с сапфиром. Проницательный взгляд обошёл меня с ног до головы за долю секунды, а затем на мгновение смягчился, упав на Анастасию.

— Барон Градов, — произнесла княгина. Голос её был низким, чуть хрипловатым. — Добро пожаловать. И Анастасия Петровна… Рада вас видеть. Прошу, садитесь.

Мы с Анастасией расположились на диване. Княгиня заняла кресло — прямое, с высокой спинкой, похожее на трон. Слуга принёс поднос, на котором стояли три хрустальных бокала, графин с янтарной жидкостью и закуски: финики, инжир, засахаренные орехи и ассорти сыров.

— Французский коньяк, — сказала Эристова, указывая на графин. — Хорошо согревает и помогает думать. Отведаете, барон?

— С радостью, Ваше Высочество, — ответил я, принимая бокал.

Анастасия молча взяла свой. Видно было, что она нервничает, но выправка оставалась безупречной.

— За ваше здоровье, — княгиня сделала небольшой глоток. Мы последовали её примеру.

— Итак. Вы проделали долгий путь, барон… Мне о вас рассказывали. И не только Охотников в своих донесениях. Слухи, знаете ли, бегут быстрее курьерских поездов…

— И что же говорят эти слухи? — спросил я, ставя бокал на поднос.

— О, они весьма противоречивы. В одних вас называют героем, победителем дракона, спасителем рода и всего Приамурья. В других — негодяем, подлым убийцей и предателем всего светлого, что есть в этом мире.

— Какой любопытный контраст, — улыбнулся я. — И в какую часть этих слухов предпочитаете верить вы, Елизавета Карловна?

Анастасия покосилась на меня. Знаю, вопрос прозвучал довольно нагло. Но княгине он пришёлся по душе. Приподняв уголки губ, она съела кусочек инжира и лишь затем ответила:

— В каждом из нас есть добрая и злая сторона. Чем интереснее личность, тем ярче проявляются обе. Судя по всему, вы произвели большое впечатление как на своих врагов, так и своих друзей.

— Мудрая и лестная для меня оценка. Благодарю, — я вежливо склонил голову.

— Какой прелестный партнёр вам достался, Анастасия, — улыбнулась Эристова.

— Я… спасибо, Ваше Высочество, — смутившись, проговорила Настя.

— Не за что. Полагаю, вы приехали не для того, чтобы выслушивать комплименты от старой женщины. Давайте отужинаем, а потом поговорим. Я ненавижу смешивать приятное с полезным. Сначала — приятное.

Ужин прошёл в сдержанной, почти деловой атмосфере. Княгиня поддерживала разговор, расспрашивая Анастасию о семье, ловко выуживая информацию не только о быте, но и о настроениях в Приамурье. Сама же говорила мало, в основном слушая. Я ловил себя на мысли, что это самый опасный тип собеседника. Она не спорила, не перебивала — она собирала данные.

Когда десерт был съеден, и слуги бесшумно исчезли, атмосфера мгновенно изменилась. Приятная часть закончилась.

— Итак, барон. Вы хотели говорить о деле. Говорите, — велела Елизавета Карловна.

Прямота была ошеломляющей и одновременно освобождающей. Не нужно было больше ходить вокруг да около.

— Ваше Высочества, над нами нависла страшная угроза, — начал я. — Сущность, известная нам как Мортакс, провела пробную атаку силами монстров и людей, подчинённых его воле. Мы отбили её. Но сейчас они накапливают новые силы, и следующая атака будет куда серьёзнее. И мы даже не можем предположить, где именно. Разломы и аномалии активизировались по всему миру. Их количество растёт в геометрической прогрессии.

Я говорил чётко, без пафоса, просто излагая факты. О монстрах и их новых разновидностях. О головорезах Зубра, получивших власть над стихиями. О самом Зубареве, который из простого наёмника превратился в могущественное существо.

Княгиня слушала, не перебивая, её лицо оставалось каменным.

— И что же вы предлагаете? Усилить гарнизоны по всей стране? Выделить вам денег? — спросила она, когда я закончил.

— Этого всего недостаточно. Нужна тотальная мобилизация армии и ресурсов. Нужно признать угрозу общемировой и действовать соответственно. Подготовка войск, создание единого командования, массовое производство вооружения и артефактов, подготовка магов для закрытия разломов.

Эристова сухо усмехнулась.

— Вы просите нас объявить военное положение? Совет никогда на это не пойдёт.

— Мы должны их убедить. Иначе будет поздно. Мортакс, обретя достаточную силу, сможет открыть порталы где угодно. В том числе здесь, в Петербурге.

Ледяные глаза княгини сузились на миллиметр.

— Не пытайтесь напугать меня, барон.

— Я говорю, как есть. Можете спросить любого мага из тех, кто в этом разбирается.

В комнате повисло молчание. Княгиня медленно провела пальцами по подлокотнику кресла и, вздохнув, сказала:

— Допустим, я вам верю. Что дальше? Вы хотите выступить перед Советом?

— Это единственный способ. Но у меня есть противник, который сделает всё, чтобы этого не произошло, или чтобы моё выступление было высмеяно. Князь Островский.

— Островский, — повторила она, растягивая слово. — И какое он имеет отношение к монстрам на краю света?

— Прямое. Он поставил своего человека, Альберта Игнатьева, директором Дворянского ведомства в Приамурье. Тот саботирует выделение средств на укрепление обороны, блокирует решения генерал-губернатора Базилевского. Он душит регион, пока тот готовится к войне. И делает это с благословения и по указке Островского.

— Доказательства? — коротко бросила Эристова.

— Пока что — логическая цепочка и характер действий Игнатьева, который мстит всем, кто был против него на выборах генерал-губернатора. Но результат налицо: оборона Приамурья ослаблена ровно в тот момент, когда её нужно усилить в десятки раз.

Княгиня задумчиво нахмурилась.

— Ваша гипотеза имеет право на жизнь. Островский мог бы использовать кризис для усиления своей позиции. И что вы хотите от меня, барон?

— Я прошу вас о двух вещах. Первое — помочь мне получить официальную аудиенцию перед Советом Высших. Второе — поддержать мои слова, когда я буду говорить. Ваш авторитет заставит других если не поверить, то хотя бы задуматься.

Княгиня Эристова долго молчала. Прошла минута. Две. Анастасия, сидевшая в стороне, замерла, не дыша.

Наконец, княгиня подняла на меня свой пронизывающий взгляд.

— Вы просите меня, барон, ввязаться в опасную борьбу против других членов Совета Высших. На основании ваших, пусть и убедительных, но всё же предположений. Вы предлагаете мне рисковать всем, что у меня есть, ради гипотетической угрозы где-то на краю света.

Она сделала паузу. В комнате было так тихо, что я слышал биение собственного сердца.

— Это очень серьёзная просьба. Очень. И вы даёте мне ничтожно мало времени на раздумье.

Княгиня поднялась со своего кресла.

— На сегодня разговор окончен. Я должна подумать. Анастасия Петровна, — кивнула она девушке. — Было приятно встретиться. Управляющий проводит вас.

Елизавета Карловна развернулась и вышла из комнаты, скрывшись в глубине особняка.

Анастасия осторожно подошла ко мне, её лицо было бледным.

— Всё кончено? — прошептала она.

— Ни в коем случае, — ответил я. — Она не сказала «нет». Она сказала «я подумаю». Это уже много.

Глава 6. Инструмент

Поместье графини Карцевой

Поместье Карцевых сильно отличалось от родового гнезда Градовых. Это была не крепость, а дворец: изящная лепнина, огромные венецианские окна, паркет из ценных пород дерева.

Всё не так. Всё чужое. Дом врага, в котором Михаил Градов внезапно стал своим. И находиться в котором ему было приятнее, чем в родном доме.

Миша стоял у камина, заложив за спину руки. Вернее, руку и артефакт. Левая, живая, крепко сжимала запястье правой — холодной, металлической, испещрённой магическими рунами. Его невидящий взгляд был прикован к огню, но внимание сосредоточено на той буре сомнений, что продолжала бушевать в нём.

Как можно быть здесь? Как можно спать с той, чьего отца убил на поле боя? Как так вышло, что он вдруг стал в этом доме своим?

Эмилия полулежала на кровати, закинув ногу на ногу. Бордовый халат, что был на ней, едва прикрывал упругую грудь. Михаил и без того знал, что нижнего белья на графине нет, но она всё равно будто специально демонстрировала это.

Хотя почему «будто»? Эмилия обожала играть с ним. Соблазнять. Выводить из себя.

И Михаил не меньше обожал, когда она это делала.

В руках у Карцевой был бокал с вином. Она наблюдала за ним взглядом хищницы, который сводил с ума и пугал десятки мужчин.

— Ты сегодня особенно угрюм, мой друг, — в её бархатистом голосе звучали лёгкие насмешливые нотки. — Огонь тебе что, личную обиду нанёс?

Михаил обернулся. Его лицо исказила гримаса, которую он попытался выдавить за улыбку.

— Нет. Огонь просто горит.

— Ах да. Тебе подавай драму. Кровь. Подвиги, — она отхлебнула вина, не отводя от него глаз. — Ты такой же неисправимый, как твой брат. Только он похож на ледяную глыбу, а ты — на лесной пожар.

— При чём здесь мой брат? — Градов чуть прищурил глаза.

— О, ты ревнуешь, — это был не вопрос.

Эмилия улыбнулась. Вызывать в нём ревность — ещё одна излюбленная игра.

— Прости. Я забыла, что это больная тема. Барон Владимир Александрович, наш спаситель и благодетель, — она поставила бокал и медленно поднялась, подошла к нему. — Но знаешь что, Миша? Его здесь нет. А ты — здесь. Со мной.

Она остановилась вплотную, чуть запрокинув голову. Провела пальцем по шее Михаила снизу вверх, поддёрнула его за подбородок. В её взгляде горел вызов, и Миша знал — он его примет. Не сможет сопротивляться её чарам.

— И долго ты будешь смотреть? — спросила она и потребовала: — Поцелуй меня.

— Не командуй мной, — прошипел он.

— А кто будет командовать? Ты? Так попробуй. Отдай мне приказ. Заставь подчиниться. Или боишься, что не получится?

Это стало последней каплей.

Михаил с рычанием двинулся на неё. Живой рукой схватил её за волосы, заставив ещё сильнее запрокинуть голову. Эмилия ахнула. Он прижал её к себе, чувствуя, как всё её тело на мгновение напряглось, а затем расслабилось. Отдалось.

— Вот так, — прохрипел он, глядя в её расширенные зрачки. — Вот так я приказываю.

— Наконец-то, — выдохнула она. — Мой зверь.

Он наклонился и прижался губами к её шее. Не поцеловал, а скорее укусил, оставив красный след. Она вскрикнула, но не от боли, а от наслаждения, вцепившись пальцами в его плечи.

Это был их ритуал. Странная, порочная, но невероятно прочная связь. Эмилия, прожившая всю жизнь в стремлении доминировать над мужчинами и доказать, что она им ровня, нашла того, кого не могла сломать. Того, чья внутренняя ярость и дикость оказались сильнее.

А Михаил, потерявший всё, даже самого себя, нашёл в ней и якорь, и вызов. Она не жалела его. Не сюсюкалась. Она принимала его ярость, провоцировала, направляла, и в этом буйстве он снова чувствовал себя живым. Сильным. Не жалким инвалидом, а мужчиной.

Он сорвал с неё бархатный халат. Безупречное тело Эмилии предстало перед ним, готовое ко всему. Карцева рассмеялась, когда он бросил её на кровать, и выгнулась навстречу.

Их любовь никогда не была нежностью. Это была битва. Схватка двух сильных личностей, находящих в этой борьбе странное успокоение. Она царапала ему спину, кусала губы, говорила грубости, которые только распаляли его ещё сильнее. Он отвечал животной страстью, дикостью, которую она так любила.

Когда буря утихла, они лежали в молчании, прислушиваясь к собственному дыханию и треску дров в камине. Эмилия положила голову ему на грудь, её чёрные волосы рассыпались по его шрамам. Её пальцы легонько водили по холодному металлу его артефакта, изучая каждый завиток.

— Иногда я думаю, что это красиво, — сказала она тихо. — Твоя рука. Как драгоценность. Только смертоносная.

— Это не рука, — глухо ответил Михаил, глядя в потолок. — Это инструмент. Оружие. Как я.

— Перестань, — она шлёпнула его по груди. — Знаешь, кого ты мне иногда напоминаешь?

— Кого?

— Капитана Роттера. Такой же мрачный.

Градов хмыкнул и ответил:

— В чём-то мы с ним похожи. Война нас обоих потрепала.

— Но он всего лишь солдат, а ты — дворянин. Если ты оружие, то самое капризное и непредсказуемое на свете. Оружие должно слушаться. А ты слушаешься только тогда, когда тебе этого хочется. Или когда я умею тебя… убедить.

В её голосе снова звучала насмешка, но теперь в ней была и доля нежности.

Вдруг в дверь постучали. Три быстрых, почти тревожных удара.

Эмилия вздохнула с преувеличенным раздражением и нехотя набросила на них одеяло. Она уже не пыталась скрыть, что спит с Михаилом. Наоборот, она при каждом удобном случае намекала, что очередная ночь была ещё жарче предыдущей.

— Войдите! — приказала графиня. — Надеюсь, это что-то важное!

Дверь открылась, и в комнату, не поднимая глаз, вошёл слуга. В руках у него был серебряный поднос с письмом.

— Прошу прощения, — сказал слуга. — Прискакал гонец от графа Ярового. Говорит, дело не терпит отлагательств.

— От Ярового? — нахмурилась Эмилия, забирая письмо.

Слуга кивнул и беззвучно покинул комнату. Михаил сел на кровати, наблюдая, как Карцева ломает печать и читает. Её лицо, обычно такое выразительное и насмешливое, стало каменным. Только ноздри слегка раздулись.

— Что там? — спросил он.

Эмилия медленно подняла на него глаза.

— Ваш новый союзник в беде.

— Что случилось?

— Его обвиняют в злоупотреблении служебным положением и присвоении казённых средств. Речь идёт о деньгах, выделенных на оборону. Доказательства, якобы, железные. Следствие уже начато. Инициатор… — она сделала театральную паузу, — Альберт Игнатьев.

Воздух в комнате словно сгустился. Михаил замер. Волна беспощадной ярости, нахлынула с такой силой, что зрение помутнело.

— Ублюдок, — слова вырвались сквозь стиснутые зубы. — Жалкий, трусливый червь! Пётр Алексеевич — благороднейший из дворян! Как он посмел обвинить его в воровстве?!

— Игнатьев — змея, и всегда любил кусать исподтишка, ещё когда служил Муратову, — пожала плечами Эмилия.

— Он переходит границы! Граф Яровой взял на себя оборону всего Приамурья, а этот подонок… — Михаил с силой сжал артефактную руку. — Будь моя воля, я бы придушил его прямо сейчас!

— Ты серьёзно? — Карцева приподняла идеальную бровь.

— Ещё как!

Она помолчала немного, а затем отбросила сначала письмо, а затем одеяло. Вновь оставшись полностью обнажённой, она надавила ладонями на грудь Градова, заставив лечь. Села сверху и взяла его лицо в руки.

— Знаешь, я согласна с тобой. Эту тварь надо убить. Только это надо сделать осторожно. Изящно. И вовсе не твоими руками.

Её слова, как ледяная вода, обрушились на его горящий мозг. Он не мог поверить, что Эмилия согласилась. Что она готова поддержать его и убить врага вместе.

— Что ты предлагаешь? — спросил Миша.

Она потянулась, взяла с тумбочки бокал вина и подала ему.

— Пей. И слушай.

Он машинально сделал глоток, не сводя с Карцевой взгляда.

— Игнатьев — болезнь, — начала Эмилия, её глаза сузились, став похожими на кошачьи. — Её можно долго и нудно лечить. Судами, бумагами, интригами. На что у нас нет ни времени, ни ресурсов. Базилевский связан по рукам и ногам бюрократией, твой брат далеко, — графиня сделала паузу, и в её глазах вспыхнул опасный блеск. — Но болезнь можно вырезать. Быстро. Чисто. Навсегда.

Михаил медленно опустил бокал.

— Как? — спросил он.

— Несчастный случай. Или… нападение бандитов. Или что-то ещё более пикантное. У человека, который нажил столько врагов, как Игнатьев, смерть может быть какой угодно. И удивляться ей будут немногие.

Градов смотрел на неё, и ярость внутри него неожиданно угасла. Он вдруг понял, что это всё по-настоящему. Что они прямо сейчас обсуждают убийство — и не кого-то там, а директора Дворянского ведомства. Одного из крупнейших чиновников, ставленника Совета Высших.

Если подобное раскроется, проблемы будут просто гигантскими.

Но если всё получится… тогда опаснейший враг исчезнет навсегда. А Игнатьев уже не раз доказал, что способен на сильные и, главное — неожиданные удары.

— Рискованно, — прохрипел Михаил.

— За дело должны взяться профессионалы. Тогда риск будет минимальным. У меня есть… знакомства. Люди, которые умеют работать тихо и не оставлять следов. Дорогие, но безупречные. Вопрос не в возможности, мой дикарь. Вопрос — в твоей воле. Готов ли ты на это? Готов отдать приказ?

Она опустилась, прижалась к нему грудью, легко поцеловала в губы. В её взгляде было ожидание. Любопытство. Она как бы спрашивала: «Кто ты? Озлобленный зверь, которого можно спустить с цепи только в постели? Или настоящий хищник, способный принимать решения?»

Михаил молчал. Эмилия не торопила его, продолжая тереться своим телом о его и покрывать лицо и шею нежными поцелуями.

— Свяжись с этими людьми, — тихо сказал он. — Я беру ответственность на себя. Но они не должны оставить следов. Ни одного намёка. Ни одной зацепки.

Карцева улыбнулась, широко и искренне. В её улыбке Миша увидел гордость и одобрение, что заставило его душу наполниться теплом.

— Как скажешь. Угроза будет устранена. Обещаю.

Расколотые земли

Несколько дней спустя

Тело было больше не телом. Оно было сплетением силы, сосудом, покорным чужой воле.

Он стоял на берегу. Порывистый ветер бил в лицо и трепал волосы. Холодная, свинцового цвета вода лизала сапоги. Ему было плевать.

Та гигантская аномалия — торнадо из Огня, Воздуха и Металла — осталась позади. Она была впитана. Процесс был мучителен. Кости трещали, меняя структуру, становясь прочнее и легче. Мышцы и сухожилия наливались чужеродной силой, превращаясь в живые проводники магии. Узор, что уже давно начал проявляться на коже, покрыл всё тело.

В глубине грудной клетки, там, где раньше билось сердце, теперь пульсировал сгусток магии, питающий всё существо. Костяшки пальцев, зубы и ключицы отливали холодным, тусклым блеском стали.

Он поднял руку. Пальцы сжались в кулак, и над ним вспыхнуло пламя. Оно было малиново-белым, с синей сердцевиной. Температура от него исходила такая, что воздух испарился.

Он разжал пальцы — пламя погасло. Провёл рукой по воздуху — и за ней потянулся след, сгустившийся в лезвие раскалённого металла. Взмахнул ладонью, и осколок полетел вперёд, подгоняемый штормовым порывом, взятым под контроль.

Сила. Чистая, необузданная, принадлежащая ему настолько, насколько он принадлежал Мортаксy.

«Очень хорошо. Сосуд выдержал. Он усилился. И пришло время испытать его в деле», — раздался в голове довольный голос. — Как ты себя чувствуешь, Николай?»

Он не сразу понял, что обращаются к нему. Николай? Ах да. Так его звали когда-то. Николай Зубарев. Зубр.

Но ни имя, ни прозвище больше не имели смысла.

— Хорошо, — вслух ответил он и развернулся, встав спиной к морю.

Его люди, вернее, то, что от них осталось, сгрудились дальше на острове. Их осталась пара десятков, но недавно присоединились новые — тех, кого сумел отыскать Паук и другие.

Его слуги. Инструменты. Те, кто не сошёл с ума, не умер в конвульсиях от слияния с аномалиями, не был разорван на части своими же товарищами в приступах безумия.

Они смотрели с животным поклонением. Он был для них теперь не просто предводителем. Он был божеством. Источником той силы, что копошилась в их телах.

Крыс. Его кожа, обгоревшая и покрытая струпьями, теперь тлела изнутри алым светом. Из его рта при дыхании вырывались струйки дыма.

Паук. Его тощее тело казалось высохшим стволом, но пальцы, впиваясь в землю, заставляли пробиваться из неё ядовитые побеги с шипами, похожими на иглы дикобраза.

«Открой врата. Пора показать этому миру, что значит настоящая мощь», — приказал Мортакс.

— Уже пора?

«Да. Самое время испытать наши силы».

Он поднял обе руки и сосредоточился. Энергия внутри него сфокусировалась в титанический луч. Он ощутил ткань мира вокруг и разорвал её.

Пространство перед ним завибрировало и засияло, расходясь, как рана. Из портала хлынул ветер, пахнущий серой и гнилью. Разлом расширился, превратившись в крутящуюся спираль чёрно-багровой энергии высотой с трёхэтажный дом.

Из глубины портала донёсся рёв. Не один голос. Хор. Тысячи глоток, воющих от ярости и жажды крови.

Монстры повалили из разлома, сбивая друг друга, рыча и кусаясь. Он чувствовал каждую тварь, и каждая мгновенно признавала в нём лидера, как только её лапа ступала на Расколотые земли.

Сильные, опасные существа из миров, где правили иные законы. Они были сильнее, злее и организованнее прошлых.

Легион рос с каждой секундой. Разлом изрыгал монстров десятками. Они скапливались на берегу, топча друг друга, но быстро образуя нечто вроде строя под невидимым давлением воли.

«Ещё. Не только здесь. Наполни все острова нашими слугами!» — велел Мортакс.

Тот, кто был Зубром, почувствовал точки напряжения, разбросанные по всему гигантскому архипелагу. Он не видел их глазами. Только чувствовал. Он протянул щупальца воли к этим точкам и дёрнул.

На сотни километров вокруг, где дремали старые, неактивные разломы, пространство вздрагивало и рвалось. Десятки порталов, от малых до огромных, раскрылись почти одновременно, как язвы на теле мира. И из каждого хлынул поток тварей.

Крыс, стоявший рядом, захохотал, потирая руки, и от них полетели искры.

— Вот это да! Вот это армия! Куда мы поведём их, хозяин?

Он посмотрел Крыса, взглядом заставляя молчать. Затем перевёл глаза на своё войско. Тысячи глаз, горящих ненавистью, смотрели на него в ответ.

— Куда? — спросил он.

«Вглубь империи. Туда, где они не ожидают. Я сам настрою портал, просто иди — и веди их за собой!» — ответил Мортакс.

Он шагнул вперёд, коснулся края разлома. Пространство вокруг исказилось. Мир проплыл перед его глазами, как размытая акварель: мелькнуло море, потом леса, поля, реки.

Затем их выбросило наружу.

Тишина. Ночь.

Они стояли на опушке густого леса. Высоко в небе светила луна, окутанная лёгкой дымкой. Впереди, на холме, горели огни. Много огней.

Город.

«Они не ждут нас здесь. Они смотрят на восток, на твоё Приамурье. Их оборона дырявая, как решето. Идеальная цель для первого удара», — коротко рассмеялся Мортакс.

Он повернул голову. Его взгляд, обострённый магией Воздуха, уловил в стороне ещё одно небольшое скопление огней. Поместье какого-то дворянина. От него тоже веяло магией — слабой, домашней, уютной.

Очаг первого уровня, не более. Идеальная мишень.

Он не отдал приказ голосом. Мысль пронзила пространство, коснувшись разума ближайших монстров.

Цель. Уничтожить.

Орда пришла в движение. С тихим, зловещим шуршанием, скрежетом когтей о землю. Они текли по лесу, как чёрная река, огибая деревья, не издавая лишних звуков. Дисциплина была пугающей, особенно для чудовищ.

Он шёл в центре этого потока. Его шаги были беззвучны. Он не чувствовал усталости. Он не чувствовал ничего.

Поместье оказалось типичным дворянским гнездом средней руки: каменный двухэтажный дом, конюшни, сараи, сад. Высокий забор, ворота.

Часовые у ворот заметили приближающуюся тьму слишком поздно. Но успели поднять тревогу, и над поместьем вспыхнул голубой защитный купол.

И тогда тишина взорвалась.

Монстры ринулись вперёд. Защитный купол Очага вспыхнул ярче, пытаясь оттолкнуть их, но ему не хватало сил, чтобы противостоять такому натиску.

Из дома высыпали люди. Дружинники на ходу заряжали арбалеты, испуганно глядя на орду. Их командир, седой усач, закричал что-то ободряющее. Последовал залп магическими болтами с элементом Воздуха.

Молнии вспыхнули в воздухе, но воля того, кто был Николаем Зубаревым, перехватила их. Молнии обрушились на купол, заставив его дрогнуть.

Он вытянул руку. Сфокусировал силу в одном месте на поверхности купола и надавил.

Раздался звук, похожий на треск лопающегося стекла. Бледно-голубое сияние Очага вспыхнуло ослепительно и погасло, рассыпавшись на тысячи мелких искр, которые тут же угасли в воздухе.

И началась бойня.

Дружинники дрались отчаянно, зная, что отступать некуда. Но что могли сделать их сабли и арбалеты? Ничего.

Крыс, стоя рядом с Зубром, подпрыгивал на месте от нетерпения.

— Хозяин! Позволь поджечь дом! Хочу посмотреть, как он горит!

Он коротко кивнул.

Крыс взвыл от восторга. Он побежал вперёд, мимо дерущихся и умирающих. Его обгоревшие руки поднялись, и из ладоней вырвались струи пламени. Они обрушились на крышу, на стены, ворвались в окна. Через минуту центральная часть дома превратилась в факел. Жар стоял такой, что даже монстры отползали подальше.

Паук тем временем занимался «садом». Его пальцы впились в землю, и любовно подстриженные деревья покрылись шипами, ожили и принялись хватать убегающих слуг, разрывая их на части. Крики быстро обрывались, сменяясь чавкающими звуками и тишиной.

Он наблюдал за всем этим с безразличием. Никакой жалости. Никакого злорадства. Просто шёл процесс.

Эффективность высокая. Потери минимальны. Цель почти достигнута.

Он прошёл через главные ворота, вернее, через то, что от них осталось — оплавленную и перекрученную металлическую арку. Двор был усеян телами. Воздух гудел от жара, был пропитан запахом гари, крови и испражнений.

На пороге главного входа лежал хозяин дома. Глава рода, надо полагать. Половина его ночной рубашки была сожжена, обнажив обугленную кожу. Вторая половина была пропитана кровью из раны на шее. Он был ещё жив. Его глаза встретились с глазами Зубра.

Он остановился перед ним. Наклонился. Его пальцы сомкнулись на горле умирающего. Не чтобы добить. Чтобы почувствовать последнюю пульсацию жизни. Последний выдох.

Он ничего не почувствовал. Ни удовлетворения, ни отвращения. Просто констатировал факт: жизнь этого человека оборвана.

Он разжал пальцы. Голова мужчины безжизненно упала на камень.

Поместье было мертво. Все его обитатели — мертвы. Задача выполнена.

«Достаточно. Собирай войско. Город ждёт. И там придётся сложнее, помни это. Люди будут сопротивляться», — приказал Мортакс.

Он выпрямился и послал новый импульс воли.

Орда, разбежавшаяся по территории поместья в поисках укрывшихся, начала стягиваться обратно. Монстры снова образовали единую массу — теперь ещё более возбуждённую, пропахшую кровью и дымом.

Он обернулся лицом к городу. Огни горели там, за лесом, спокойные и беззаботные. Спящие жители не подозревали, что их соседи уже мертвы. Что смерть идёт к ним напрямик, через тёмный лес.

Он шагнул вперёд. И тысяча ног, когтей, щупалец и перепончатых лап тронулась за ним.

Город не был готов. В этом Зубр-Мортакс не сомневался ни секунды. Окраины, предместья, дома простых горожан были беззащитны. Как и эта дворянская усадьба.

Он шёл, и внутри него, там, где раньше билось сердце, пульсировала сила. Она требовала выхода. Требовала применения.

Поместье стало пробой. Город станет демонстрацией.

В голове существа, бывшего когда-то Николаем Зубаревым, не было места сомнениям. Была только ясная, холодная цель, освещённая багровым светом грядущей резни.

Глава 7. Два города

г.Санкт-Петербург

Небо над Петербургом в тот вечер было особенным. Солнце, уже почти утонувшее за крышами, поджигало края облаков, а с Невы поднималась лёгкая, серебристая дымка.

Мы с Анастасией шли по Дворцовой набережной, не спеша, без цели. На ней было простое светлое платье и лёгкая шаль. Здесь, на набережной, мы были просто парой. Молодой барон и его спутница.

– Смотри, – Анастасия указала на воду. – Кажется, скоро начнут разводить.

Мы остановились у парапета. Внизу темнела вода, отражая последние блики заката и первые огни фонарей. Со стороны Благовещенского моста, донёсся протяжный гудок, и мост медленно начал разводиться.

– Красиво, – тихо сказала Настя.

Но в её голосе не было того восторга, который я слышал в поезде, когда она видела новые места. Была задумчивость, лёгкая грусть.

– Всё в порядке? – спросил я, тоже глядя на мост, но краем глаза наблюдая за ней.

– Переживаю за отца, – Анастасия вздохнула.

Новость о том, что Игнатьев обвинил графа Ярового в казнокрадстве, дошла до нас сегодня утром. Возмутительно, и в то же время ожидаемо. Пётр Алексеевич – мой ближайший союзник в войне с Мортаксом. А Игнатьев делает всё, чтобы скомпрометировать нашу борьбу и выставить паникёрами.

Отчасти он делает это по указке Островского. Отчасти затем, чтобы отомстить.

Я положил руку поверх рук Анастасии, лежавших на холодном граните.

– Не бойся за него. Сама знаешь, твой отец настоящий воин, его так просто не сломить. И он не один. С ним граф Соболев, мой воевода, мой брат и всё дворянство Приамурья. Они не дадут Игнатьеву разгуляться.

– Но он же всё делает якобы по закону! Он теперь директор Дворянского ведомства, его тоже так просто не возьмёшь, – проговорила Настя.

– Будь уверена, они найдут способ его победить.

– А если не получится? – она повернулась ко мне, и в её серых глазах, отражавших огни города, плескалась тревога. – И если наши усилия здесь тоже не принесут плодов? Вдруг Совет Высших так и не захочет тебя выслушать? Если…

– Не стоит загадывать наперёд, – с улыбкой перебил я. – Мы сделали ход. Эристова думает. Охотников, я уверен, договаривается со Щербатовым. Нужно немного подождать.

– Больше ничего не остаётся, – вздохнула Анастасия.

Мы стояли молча, плечом к плечу, наблюдая за разводящимся мостом. Настя постепенно расслабилась. На какое-то время нам удалось отгородиться от всей этой паутины интриг, угроз и ожиданий. Существовали только мы.

Именно в этот момент, словно сама судьба решила напомнить о себе, я заметил в отражении воды быстро приближающуюся тень. Человека, идущего целенаправленно к нам. По походке я узнал его ещё до того, как обернулся.

Ночник.

Он подошёл почти бесшумно и встал рядом так, что со стороны выглядел как обычный прохожий, тоже остановившийся полюбоваться видом. Его смуглое лицо было напряжено, взгляд тёмных глаз выражал беспокойство.

– Ваше благородие, – прошептал он. – Важные новости.

По его тону я понял, что новости не просто важные, а очень важные. Улыбнулся Анастасии и сказал:

– Я на минутку.

Она молча кивнула, и мы с Ночником отошли немного в сторону.

– Говори, – велел я.

– Монстры атаковали Тверь.

Вокруг ничего не изменилось. По-прежнему пахло рекой, слышались смех и разговоры, гудки пароходов. Но для меня мир внезапно замер.

Мортакс не стал долго ждать. Он атаковал, причём именно так, как я и говорил – в сердце империи.

– Есть подробности? – спросил я, чувствуя, как в горле встаёт комок.

– Мало, – пожал плечами Ночник. – Там хаос. Орда вышла из лесов под городом прошлой ночью. Сначала разгромили поместье какого-то дворянина на окраине, затем пошли на саму Тверь.

– Их много?

– Говорят о тысячах тварей. Новых, сильных. Городская стража и местный гарнизон пытаются сопротивляться, но твари уже пробились на улицы. Город горит. Говорят, их возглавляет маг невероятной силы, – Ночник выразительно взглянул на меня.

Мы оба знали, что это за маг. Потому что уже встречались с ним в Приамурье.

Зубр, внутри которого – осколок души Мортакса.

Значит, как я и предполагал, они обрели достаточно силы, чтобы открывать разломы где угодно. Мои худшие опасения подтверждались с пугающей скоростью.

– Ну вот, – сказал я тихо. – Я же говорил. Они не признают границ.

– Что будем делать, барон? – прошептал Ночник.

– Немедленно поезжай к князю Охотникову. Передай ему новость лично. Скажи, что я прошу его экстренно созвать Совет Высших. Пусть давит на всех, кого может.

– Слушаюсь.

– Это ещё не всё. Передай Секачу, пусть едет в дом великой княгини Эристовой. Пусть сообщит новости и ей. Возможно, княгиня уже в курсе, тогда пусть передаст от моего имени следующее: «Ваше Высочество, теперь вы видите, что я беспокоился не просто так. Но я знаю, как победить врага, дайте мне выступить перед Советом». Запомнил?

– Да, – кивнул Ночник. – Будет сделано.

Он коротко отдал честь и растворился в вечерней толпе так же быстро и бесшумно, как появился.

Я остался стоять, глядя на воду. Теперь огни города в её тёмной глади казались не романтичными, а хрупкими. Очень хрупкими. Как свечи на ветру.

Я вернулся к Анастасии, и она вопросительно взглянула на меня.

– Монстры атаковали Тверь, – негромко сказал я, чтобы рядом никто не услышал. – В городе идут бои.

Настя на миг округлила глаза, а затем решительно нахмурилась.

– Всё как ты и говорил! Если бы Совет Высших выслушал…

– Но они не стали. А это только начало, – перебил я. – Если враги захватят Тверь, им будет открыта дорога на Москву. Хотя она им, конечно, не требуется, но всё же.

– Что мы будем делать? – глаза Анастасии блеснули металлом. Отблеск того самого стержня, который я в ней ценил.

– То, что должны, – я взял её под локоть и повёл прочь от набережной, к тому месту, где нас ждал экипаж.

Шаги наши теперь были быстрыми, целеустремлёнными. Иллюзия спокойной жизни рассыпалась, как карточный домик.

– Я поеду к Охотникову, постараюсь его застать. А тебя попрошу держать руку на пульсе. Свяжись со всеми своими знакомыми, передай новость в Приамурье, раструби об атаке на Тверь в газеты. Островский и его сподвижники, возможно, попытаются скрыть новость или подать её под нужным соусом. Не дай им этого сделать. Страна должна знать, что ей объявили войну.

– Но что, если начнётся паника?

– Не начнётся, если власти будут действовать как нужно, – ответил я.

– Надеюсь, теперь княгиня Эристова согласится встать на твою сторону, – пробурчала Настя.

– Если не согласится, – сказал я, открывая дверцу кареты и помогая ей войти внутрь, – то значит, она бесполезна. И мы будем действовать дальше без её помощи.

Карета тронулась. Анастасия сидела напротив меня, сжав руки на коленях.

– Ты отправишься туда? – с тревогой спросила она.

– Возможно.

– Один?

– Кто тебе сказал, что я здесь один? – усмехнулся я. – Я бы не стал отправляться в Петербург и бодаться с Советом Высших, не имея за спиной верных людей с оружием.

– Твои несколько дружинников не…

– Речь не о них.

– А о ком тогда?

– Чёрный полк капитана Роттера. Под видом наёмников они не спеша пересекли империю… И сейчас квартируются под Ладогой. То есть меньше чем в дне пути от столицы, – ответил я и приложил палец к губам. – Только это секрет.

Анастасия удивлённо приподняла брови, а затем улыбнулась.

– Да вы полны сюрпризов, барон Градов.

– Рад, что смог впечатлить. Теперь осталось впечатлить и тех, кто мнит себя владыками империи…

Князя Охотникова я застал у ворот. Тот как раз собирался сесть в карету, окружённую охраной. Но увидев меня, сошёл с подножки и двинулся навстречу. Его лицо в свете уличного кристального фонаря казалось призрачным.

– Добрый вечер, барон. Ваш человек был у меня совсем недавно.

– Знаю, ваше сиятельство. Что известно помимо того, что я передал?

Василий Михайлович только вздохнул и покачал головой.

– Сведения обрывочные, и они разнятся. Кто-то говорит, что сражения идут на границах города. Кто-то – что чудовища уже захватили городскую администрацию. Но в одном донесения сходятся.

– В чём? – уточнил я.

– Монстры действуют как армия. Есть управление. Есть тактика. Они обходят укреплённые пункты, бьют по слабым местам, уничтожают инфраструктуру. И да, – он обернулся ко мне, – есть свидетельства о «вожаках». Людях или похожих на людей существах, которые командуют.

– Это тот самый Мортакс, о котором я говорил. И он не один, у него есть подручные, подобные ему. Полулюди, полумонстры, получившие силу аномалий. Мы сталкивались во время вторжения Приамурья.

– Ваши отчёты внезапно стали читаться иначе, – с горечью констатировал князь. – Я уже отправил запросы во все возможные инстанции. Военный комитет собирается через полчаса. Но, Владимир… – Охотников сделал паузу. – Не ждите быстрых решений. Они будут говорить о переброске отдельных полков, о выделении средств на помощь пострадавшим, о создании комиссии по расследованию причин. О возможности мобилизации, о присвоении угрозе категории… и могут спорить об этом днями, если не неделями.

– Надеюсь, вы шутите. Если бы нас, скажем, атаковала другая держава, происходило бы то же самое?

– Приблизительно. Имперская машина неповоротлива, – вздохнул Василий Михайлович. – А Совет Высших верит, что это лишь локальный инцидент. Какой-то крупный прорыв из Расколотых земель, не более того. Они не верят в глобальный замысел, потому что не хотят в него верить. Это слишком страшно. И слишком… неудобно.

– Тогда я заставлю их поверить, – сказал я. – Мне нужна аудиенция. Сегодня же. Хотя бы перед Военным комитетом.

Охотников покачал головой.

– Невозможно. Процедура…

– К чёрту процедуру! – я не выдержал и повысил голос. – Люди умирают! Тверь горит! Какая ещё процедура?! Я требую, как дворянин, выслушать мой доклад и мои предложения по противодействию!

Князь смотрел на меня, и в его взгляде не было осуждения. Я видел, что он согласен со мной – но не видит возможности помочь.

– Я передам ваши требования. Но учтите, что они имеют право отказать. На том основании, что вы не являетесь официальным лицом, уполномоченным делать доклады комитету и тем более Совету. Что ваша информация – «частная». Что решение об аудиенции требует согласия большинства членов, которых сейчас не собрать. У них на каждый чих есть параграф, барон, – Охотников развёл руками.

Я с усилием потёр лоб ладонью. И это правители могучей страны? Они что, слепые? Глухие? Или настолько испорчены своими играми, что готовы принести в жертву целый город, лишь бы не менять расклад сил?

– Хорошо, – процедил я. – Тогда я пойду другим путём.

– Каким?

– Лучше вам не знать, князь.

Василий Михайлович свёл брови и медленно кивнул.

– Хорошо. Но будьте осторожны. Островский только и ждёт, когда вы дадите повод объявить вас смутьяном.

– Пусть объявит, – отмахнулся я.

Мы стояли друг напротив друга в тишине кабинета, и эта тишина была громче любого взрыва. Вокруг засыпал Петербург, и всё было спокойно. Люди не знали, что сейчас творится в другом городе. Не хотели знать.

– Я сделаю что смогу, – пообещал Охотников. – Буду использовать все свои старые связи в комитете.

– Спасибо, Василий Михайлович.

Мы попрощались, и я направился к своей карете.

Город вокруг спал мирным сном. Где-то там, в нескольких сотнях километров, лилась кровь, горели дома, гибли люди. А здесь, в сердце империи, власть имущие прятали головы в песок, надеясь, что буря пройдёт стороной.

Но буря уже пришла.

Я сжал кулаки до боли. Нет. Так не пойдёт. Если они не хотят слушать, их нужно заставить. Но сдаваться и ждать – это не в моих правилах. Никогда не было.

г.Тверь

Орда, вышедшая из леса на залитые лунным светом поля перед Тверью, замерла по его мысленному приказу. Тысячи существ, от мелких тварей до массивных чудовищ, стояли безмолвно, как изваяния. На их спинах и панцирях переливался лунный свет, превращая эту толпу в ожившую гравюру из кошмарного сна.

Тот, кто раньше был Зубром, стоял впереди, на небольшом пригорке. Он был спокоен. Город перед собой он видел не как скопление домов и людей, а как цель. Набор оборонительных параметров. Очаги. Защитные чары. Гарнизон имперских сил, дворянские поместья, полицейские участки. Слабая, но система.

«Пусти вперёд тех, кто быстрее. Пусть враги потратят силы, пытаясь отразить их атаку. Те, кто прорвутся, начнут сеять панику. Основной удар нанеси с востока, где магических узлов меньше», – посоветовал Мортакс.

Он поднял руку. Над ней вспыхнули язычки алого пламени. Сначала мелкие, они становились всё больше, всё выше, начали гудеть, бросая отблески на клыки и панцири чудовищ.

Это был сигнал приготовиться. Затем он отдал мысленный приказ.

Вперёд бросилась первая волна — существа, что были мельче и быстрее остальных. Их задача была не сражаться, а прорваться на улицы. Сеять ужас, крушить и убивать.

Одновременно пришла в движение основная масса, обходя город с востока. Он двинулся вместе с ней. Его шаг был размеренным, неспешным. Он не бежал в атаку. Шёл, как хозяин, вступающий во владение.

Скоро с севера раздались отдалённые возгласы, замелькали вспышки магии. Отлично. Постепенно шума становилось всё больше, магия светилась ярче. Город просыпался, разбуженный внезапной угрозой.

Когда орда приблизилась к окраинам города, их уже ждали. Полиция, чьи-то гвардейцы и несколько десятков имперских солдат. Над ними светилось несколько защитных куполов, были готовы боевые артефакты.

Раздались крики командиров. Веерные залпы лучемётов прошили орду. В воздухе засвистели стрелы, обычные и магические. Большинство из них находили цели.

Монстры, не обращая внимания на потери, шли вперёд. Медленно, молча, неумолимо. Пока бывший Зубр не отдал приказ перейти на бег.

Тогда воздух огласил громогласный рёв. Чудовища сорвались с места, бросаясь на противников.

В бой вступили маги. Они выстроились за линией арбалетчиков, и воздух над ними затрепетал от силы. Первым атаковал маг Воздуха — в сторону орды помчался небольшой смерч, поднимая с земли пыль и камни.

Он врезался в первые ряды, разметал их в разные стороны. Затем ударил маг Земли — и перед баррикадами выросли острые каменные шипы, на которые налетели несколько монстров.

Натиск орды замедлился. У защитников возникла надежда.

Он наблюдал за этим с холодным интересом. Детские игрушки по сравнению с силой, бушующей в нём. Он подал мысленный приказ Крысу и Пауку.

Крыс, шипя от восторга, выскочил вперёд. Струя пламени, тонкая как игла, прошила пространство и ударила прямо в мага Воздуха. Защитный амулет на его груди мага вспыхнул и лопнул.

Струя прошла сквозь мантию, грудную клетку и вышла со спины, оставив аккуратное, обугленное отверстие. Маг даже не вскрикнул.

Паук же просто присел и ткнул своими ветвистыми пальцами в землю. Из-под ног мага Земли, который готовил следующее заклинание, вдруг вырвались чёрные лозы, обвившие его ноги, бёдра, талию с невероятной скоростью. Бедняга заорал, когда шипы вонзились в его плоть.

Такая быстрая потеря двух магов посеяла замешательство. Солдаты отступили на шаг, их уверенность пошатнулась. Этого момента хватило.

Орда набросилась на куполы и разрушила их за считаные минуты. Линия обороны рухнула, как гнилая перегородка.

Началась резня на улицах.

Твари, ведомые волей того, кто был Зубром (или волей Мортакса?) действовали эффективно и безжалостно. Одни блокировали узкие переулки, другие заходили с крыш и из окон, третьи просто давили числом. Полиция и солдаты, отрезанные друг от друга, гибли в неравных схватках.

Он шёл по главной улице, ведущей к центру города. Вокруг него кипел ад. Крики, лязг оружия, треск древесины и грохот камней. Воздух стал густым от дыма и запаха крови.

Монстры продвигались к центру, к зданию правления, где, как он чувствовал, сосредоточилась последняя организованная сила.

И вот она появилась.

С противоположного конца широкой площади раздался гулкий топот копыт и боевой клич. Конница, но не простая. Даже в полутьме, освещённой лишь пожарами, всадники выглядели впечатляюще. Их кирасы излучали серебристое сияние, шлемы были украшены геральдическими фигурами, которые тоже светились магической аурой. В руках у них были клинки, по которым пробегали голубые искры. Знамя в руках у командира — чёрный орёл на золотом поле — говорило о том, что это не городское ополчение, а личная дружина какого-то местного дворянина.

Их было человек пятьдесят. Но каждый был равен десятку обычных солдат. Они построились клином и без колебаний ринулись в атаку прямо на центр орды, где стоял бывший Зубр. Их цель была очевидна — свалить вожака, надеясь, что с его гибелью орда потеряет управление.

«Покажи разницу между их игрушками и настоящей силой», – рассмеялся Мортакс.

Он не отступил ни на шаг. Дал команду орде расступиться перед атакой конницы, открыв путь к себе. Чудовища, повинуясь, отхлынули, образовав коридор.

Всадники слегка застопорились, понимая, что им готовят ловушку. Но решили рискнуть.

Их клинки взметнулись. Магические доспехи засветились ярче, создавая полупрозрачный сияющий кокон вокруг каждого всадника.

Он поднял обе руки. В левой собрал Огонь. В правой — Воздух, сжатый до состояния алмазной твёрдости.

Первые всадники были уже в двадцати шагах. Их лица, искажённые яростью, были хорошо видны.

Тогда он соединил руки перед собой.

Огонь и Воздух встретились. И вступили в реакцию.

Из точки соединения его рук вырвался конус раскалённого смерча. Он помчался навстречу коннице со звуком, от которого лопались стёкла в уцелевших окнах округи.

Первый ряд всадников встретился с этим адским дыханием. Магические коконы вокруг них просуществовали доли секунды. Они исчезли, как мыльные пузыри.

Затем плазма ударила по доспехам. Зачарованная сталь не расплавилась. Она испарилась. Вместе с тем, что было внутри — плотью, костями, внутренностями.

От первых пяти всадников и их коней не осталось ничего, кроме клубка пара и нескольких капель металла, упавших на брусчатку.

Конус ударил дальше. Он прорезал весь строй конницы, как раскалённый нож — кусок масла. Кони и всадники исчезали в его белой пучине, не успевая издать ни звука. Те, что были с краёв, оказались отброшены ударной волной. Их швыряло на дома, они горели в воздухе, прежде чем упасть.

За считаные секунды от элитной дворянской конницы не осталось ничего. Ни гордого знамени, ни сияющих доспехов. Только дымящаяся полоса на площади, усеянная лужицами металла и обугленными обломками.

Он медленно опустил руки. Прекрасно. Эффективность применения силы — высокая. Угроза нейтрализована.

Он послал новый приказ. Орда пришла в движение. Теперь уже не встречая организованного сопротивления. Оставшиеся защитники города в панике отступали.

«Очень хорошо. Сопротивление сломлено. Город наш. Приступай к завершающей фазе. Уничтожь очаги сопротивления. Собери энергию страха и смерти. Она нам понадобится для следующего шага», – напутствовал Мортакс.

Он кивнул, повинуясь.

Позади, Крыс, прыгая через дымящиеся останки, визжал от восторга:

– Видели? Всех спалил! Наш хозяин!

Тот, кто был Зубром, не слушал его восторженных воплей. Ему было на них плевать. Он шёл вперёд, а орда следовала за ним, заполняя улицы, врываясь в дома. Город Тверь, старинный магический узел, переставал быть городом. Он превращался в гигантскую кормовую площадку, в алтарь, на котором приносилась жертва во имя нового мира.

Глава 8. Доверие

г.Санкт-Петербург

Известие о падении Твери ударило по столице как гром среди ясного неба. Сначала — официальное заявление Совета о «временных трудностях» и «локализации инцидента». Затем — противоречивые слухи, просачивающиеся с вокзалов вместе с беженцами. И наконец — гробовое, леденящее молчание официальных лиц. Оно было красноречивее любых криков.

Именно эту тишину я решил использовать как оружия.

Ждать приглашения на аудиенцию было бессмысленно. Охотников пропал в коридорах дворца, от него не поступало никаких вестей. Точно так же, как от великой княгини Эристовой и других, с кем мы с Анастасией успели завязать контакты.

Я начал стучаться в двери сам. Но не в парадные входы особняков, а в служебные входы казарм, в неприметные кабинеты в здании Генерального Штаба, в офицерские собрания.

Моим аргументом стала карта, наскоро составленная на основе скудных донесений, которые удалось перехватить моим людям и которые расходились с официальными сводками как небо и земля. На ней Тверь была помечена не точкой «боевого столкновения», а огромным кровавым пятном, от которого во все стороны расходились стрелы предполагаемых ударов.

Первыми, кто откликнулся, стали молодые офицеры, командиры полков, расквартированных вокруг Петербурга и в Новгородской губернии.

Встреча состоялась в забронированном мной небольшом конференц-зале при одной из гостиниц. Не самое патриотичное место, зато нейтральное и не привлекающее внимания высшего света.

Пришло человек десять. Все в штатском, но по выправке, взглядам сразу было заметно — военные до мозга костей.

Среди них я сразу выделил двоих.

Майор Арсений Валерьянович Лесков, командир одного из гвардейских драгунских полков. У него была репутация блестящего кавалериста и человека, не терпящего глупостей. И подполковник Генштаба Марк Ильич Туманов. Говорили, он лучший в столице специалист по логистике и планированию операций.

Я не стал тратить время на светские разговоры. Развернул карту на столе, прижав края графинами.

— Господа, благодарю, что пришли. Вы знаете, кто я. И вы знаете, что происходит. Тверь пала. Не «ведутся бои». Не «тяжёлое, но контролируемое положение». Город взят ордой монстров. Остатки гарнизона и дворянских дружин окружены где-то на западных окраинах.

В комнате повисло тяжёлое молчание. Никто не стал спорить. Лесков мрачно склонился над картой.

— Данные подтверждены? — спросил он коротко.

— Моими источниками — да, — ответил я.

Туманов снял очки, протёр стёкла.

— По нашим… внутренним каналам, картина схожая. Но масштаб… Вы уверены?

— Да. Кирасиры барона Кривцова, согласно слухом, были полностью уничтожены в одной атаке. Это говорит не только о численности, но и о качестве противника. И о наличии у него командования.

— Совет Высших, — процедил сквозь зубы Лесков, — предлагает создать рабочую группу и направить в район для оценки два эскадрона конницы и батальон пехоты. С «возможностью усиления при необходимости». Ситуация, по их мнению, требует изучения.

— Изучать будут пепел и трупы, — холодно констатировал я. — Пока они думают, противник укрепляется, питается захваченными ресурсами и открывает новые порталы. Вы, как офицеры, прекрасно понимаете, что такое инициатива. Мы её безвозвратно теряем.

— Мы её уже потеряли, барон, — с горечью добавил Марк Ильич. — Планы обороны центральных губерний не рассчитаны на вторжение с… извините, из воздуха. Чтобы перебросить достаточные силы под Тверь, потребуется минимум неделя. При условии, что сегодня же отдадут приказ. А его не отдадут.

— Почему? — спросил я, хотя знал ответ.

— Потому что для этого нужно признать, что угроза носит не локальный, а стратегический характер, — отчеканил Туманов. — Это повлечёт за собой введение военного положения, мобилизацию, переподчинение гражданских властей военным. Совет Высших на это никогда не пойдёт. Это подорвёт их контроль. Они скорее сдадут пол-империи по частям, чем позволят армии стать главным институтом в стране.

— Значит, нужно действовать в обход, — тихо сказал я.

Все взгляды устремились на меня с настороженным интересом.

— У меня неподалёку есть опытные люди. Они называют себя Чёрный полк. Он закалён в боях с этой нечистью в Приамурье и не только. Они сейчас под Ладогой и готовы выдвинуться в любой момент, — я обвёл собравшихся взглядом. — Но одного полка мало. Нужны люди здесь, в столице, которые понимают ситуацию и готовы действовать.

Арсений Лесков прищурился.

— Вы предлагаете мятеж, барон?

— Я предлагаю спасать Тверь и всю страну, — жёстко парировал я. — Мятеж — это когда идешь против законной власти. А что делать, когда законная власть своими руками губит государство? Называйте это как хотите. Я назову это долгом. У вас есть долг перед присягой? Или она давалась не Отечеству, а конкретным фамилиям в Совете, которые сейчас готовы сжечь страну, лишь бы не упустить свои кресла?

Лесков аж вздрогнул. Удар попал в цель.

— У меня есть план, — продолжал я. — Первое — оказать давление через все возможные каналы, чтобы под Тверь всё же были направлены адекватные силы. Не два эскадрона, а ударная группа из частей, наиболее готовых к войне с монстрами. Артефактные расчёты, боевые маги, отряды с опытом борьбы с аномалиями. Второе — начать подготовку обороны здесь, вокруг Петербурга, не дожидаясь приказа. Составить планы, выявить слабые места, создать резервы. Третье — найти в Совете и среди высшего генералитета тех, кто ещё не потерял рассудок. Заручиться их поддержкой или хотя бы нейтралитетом.

— И кто будет координировать эту… параллельную структуру? — спросил Туманов, вглядываясь в меня. — Вы?

— У меня есть опыт войны с этим врагом. У меня есть ресурсы — не безграничные, но есть. И у меня нет иллюзий относительно Совета. Мы будем делать то, что должно быть сделано, пока официальные лица препираются о процедурах. Когда кризис станет очевиден всем — а он станет, очень скоро — у нас уже будет план действий и кадры для его реализации, — ответил я.

Офицеры молчали, обдумывая. Риск был колоссальный. Это была прямая измена, если смотреть с точки зрения бюрократии. Но с точки зрения долга…

— Мой полк, — внезапно сказал Лесков, — готов отправиться хоть сейчас. Офицеры рвутся в бой. Они не понимают, почему мы здесь, а не там. Я не могу им ничего объяснить, кроме того, что старые пердуны боятся лишний раз заставить лошадей вспотеть, — он посмотрел на меня прямо. — Я могу обеспечить тесную связь с частью гвардейской кавалерии. Неофициально. Обмен разведданными. Возможно, проведём «учения» вблизи потенциальных угроз.

Марк Туманов вздохнул и снова надел очки.

— Я могу обеспечить… кое-какие корректировки в планах переброски, если такие приказы всё же поступят. Чтобы войска шли не в никуда, а в нужные точки. И составить реальную оценку того, что нам нужно для обороны Петербурга. Но, барон… если это раскроется…

— Если мы ничего не сделаем, империя падёт, — сказал я. — И нам всем будет не до карьеры.

Ещё несколько минут напряжённого обсуждения деталей, способов связи, имён тех, кого можно осторожно попытаться привлечь. И вот они уже не просто группа недовольных офицеров. Они стали ядром. Первым реальным альянсом действия в сердце парализованной системы.

Когда они покидали зал, я остался один у карты. На ней по-прежнему зияло кровавое пятно Твери. Но теперь у меня имелись не только тревожные мысли. У меня появились люди. Пусть пока немного. Пусть их влияние ограничено. Но это были люди дела. Те, кто предпочитал действовать, а не сидеть сложа руки в ожидании приказа, который никогда не придёт.

Это была маленькая победа. В условиях бюрократического коллапса — победа стратегического значения.

Я положил палец на карту, на Петербург. Следующий удар Мортакса мог быть направлен сюда. И теперь, хоть и с опозданием, начинали шевелиться те, кто готов был этот удар встретить. Не по указке сверху. По зову долга и здравого смысла.

И в этой тихой, неофициальной готовности было больше силы, чем во всех заседаниях Совета Высших, вместе взятых.

г.Владивосток

В конце рабочего дня в Дворянском ведомстве Альберт Игнатьев оставался в кабинете один. Он любил эти часы, когда огромное здание затихало, превращаясь в его личную крепость. Тишину нарушал лишь скрип его собственного кресла да шелест бумаг, которые он с наслаждением подписывал.

Каждая резолюция, каждый отказ, каждая санкция — были маленьким уколом в тело его врагов. Он чувствовал это почти физически.

«Базилевский, должно быть, уже получил мой отказ на выделение средств для ремонта дорог к его драгоценным блокпостам. Интересно, он уже бьётся головой о стену или ещё надеется? Надежда — такая милая, такая бесполезная штука».

Игнатьев откинулся на спинку кресла, любуясь отблеском заходящего солнца на полированной поверхности стола. Его руки, скрытые перчатками, лежали перед ним. Они больше не были символом боли и унижения. Они стали символом возмездия.

Каждый шрам напоминал ему о Муратове, о Градове, о всех тех, кто думал, что его можно сломать. И каждый отказ, подписанный сегодня, был шагом к их уничтожению.

Вставая, Альберт потянулся, чувствуя приятную усталость хищника после удачной охоты. Он надел пальто, поправил галстук перед зеркалом в углу кабинета. Отражение отвечало ему холодным, самодовольным взглядом.

«Да, Альберт Андреевич, ты прекрасно выглядишь. Как человек, который держит судьбы в своих руках», — подумал он.

В дверь неожиданно постучали. Вошёл стражник:

— Господин директор, машина подана. Но водитель говорит, что там какая-то небольшая неисправность, починят минут за двадцать. Может, подождёте в кабинете?

Игнатьев нахмурился. Неисправность? В его автомобиле? Это пахло либо вопиющей халатностью, либо… чем-то ещё.

«Чья-то неумелая попытка создать неудобство? Смешно».

— Не стоит, — отрезал он. — Я пройдусь пешком. До моей квартиры недалеко. Запри кабинет. И передай водителю, что если завтра утром машину не будет в идеале, он может искать другую работу.

Альберт вышел в коридор, его шаги отдавались гулким эхом в пустом здании. Мысли его уже бежали вперёд, к новым пакостям, которые можно было бы устроить Яровому.

«Пётр Алексеевич, скоро вы узнаете, что значит иметь долги перед казной. Особенно когда казна внезапно решает их востребовать… с процентами».

На улице было прохладно. Горели фонари, отбрасывая жёлтые круги света на асфальт. До квартиры Игнатьева было действительно недалеко — минут пятнадцать неспешной ходьбы. Он застегнул пальто на все пуговицы и двинулся, наслаждаясь тишиной.

Он свернул в узкий переулок. Здесь было темно. За спиной Альберт вдруг услышал шаги — и они были слишком быстрыми, слишком целенаправленными.

«Ну что ж. Уличный грабитель. Или пьяный мастеровой. Жалко его. Сегодня не его день».

Игнатьев не стал ускоряться. Он лишь незаметно ощупал в кармане пальто холодную рукоять небольшого револьвера — подарок от одного из поставщиков, желавшего «добрых отношений» с ведомством. Он редко носил его с собой, но сегодня что-то… инстинкт подсказал.

Тень сзади ускорилась. И в этот же момент из-за угла впереди вышли ещё двое. Лица скрывали низко надвинутые кепки и поднятые воротники.

«О. Так это не просто грабёж. Это визит. Весьма невежливый», — хмыкнул Альберт.

— Господа, — сказал он ровным голосом, останавливаясь. — Вы, кажется, ошиблись человеком.

Они ничего не ответили и одновременно двинулись на него. Игнатьев выхватил револьвер. Выстрелил, почти не целясь, в сторону ближайшего из двоих впереди. Грохот раскатился по узкому ущелью переулка. Один из нападавших ахнул и схватился за плечо, отступая. Они явно не ожидали такого решительного отпора.

В следующее мгновение тот, что был сзади, уже рванулся вперёд. В его руке блеснул клинок.

Игнатьев отпрыгнул в сторону, прижимаясь спиной к холодной стене. Он выстрелил ещё раз, почти в упор. Пуля ударила мужчину в грудь, и тот рухнул с глухим стоном. Игнатьев наджавил на спусковой крючок в третий раз — и услышал лишь сухой щелчок. Осечка! Проклятие!

Игнатьев почувствовал, как ледяная волна окатывает его с ног до головы. Третий человек был уже рядом, и в руке он сжимал длинный нож.

И тут из дальнего конца переулка донёсся крик:

— Кто стрелял? Полиция!

Нападавший вздрогнул, его взгляд метнулся в сторону крика. Игнатьев, не раздумывая, швырнул в него свой револьвер. Тот инстинктивно отшатнулся, и в этот момент Альберт рванулся вглубь переулка, к чёрному, неприметному проходу между домами.

Он бежал, как никогда в жизни. Его лёгкие горели, сердце колотилось где-то в горле. Он слышал за спиной крики, но уже не разбирал слов. Выскочил на следующую улицу, ярко освещённую, с людьми. Схватился за фонарный столб, пытаясь перевести дыхание.

«Жив. Цел. Дышу. Но… они посмели покуситься на меня. Они ПОСМЕЛИ!»

Через час Альберт уже сидел в гостиной своей роскошной квартиры, закутанный в халат, с бокалом коньяка в руке. Перед ним стояли начальник городской полиции, бледный как полотно, и двое его подручных. Они только что закончили доклад.

— …тело одного нападавшего на месте. Убит вашим выстрелом в грудь. Другие двое скрылись.

— Выясните, кто их послал, — холодным тоном велел Игнатьев.

Начальник неловко помялся.

— Постараемся, господин.

— Постараетесь? Вы обязаны это сделать! И как можно быстрее. Обратите внимание на тех, чьи интересы я сейчас вынужденно ущемляю. Кто больше всех пострадал от моих последних решений?

— Граф… Яровой? — осторожно предположил полицейский.

— Именно так, — кивнул Игнатьев, и на его губах появилась ядовитая улыбка.

«Да, старый хрыч. Даже если это не ты… Мне дали повод Твои проблемы только начинаются».

— У него есть мотив, — сказал Альберт вслух. — Я блокирую финансирование оборонных проектов, за которые он так беспокоится. Кроме того, Пётр Алексеевич обвинён в растрате государственных средств.

— Но доказательства… — начал было полицейский.

— Доказательства вы найдёте, — перебил его Игнатьев. — А пока я хочу, чтобы завтра же в газетах появилось сообщение о злодейском покушении на директора Дворянского ведомства. С намёком на то, что следствие рассматривает версию о заказном характере преступления со стороны представителей приамурского дворянства, недовольных твёрдой позицией директора. Имя Ярового пока не называть. Но пусть все догадываются.

«Пусть этот старый солдафон почувствует, каково это, когда на тебя указывают пальцем. Когда шепчутся за спиной. Когда твоё честное имя становится синонимом убийцы и интригана. Это даже лучше, чем физическое устранение. Это медленное, публичное удушение», — рассмеялся про себя Альберт.

Начальник, понимая, какую кашу заваривают, побледнел ещё больше, но кивнул.

Едва полицейские удалились, как в прихожей раздался новый стук. Слуга впустил курьера из ведомства. Лицо у него было испуганное. В руках он держал пакет с официальной печатью Дворянского совета Приамурья.

«Что ещё? Неужели поздравления с чудесным спасением?» — хмыкнул Игнатьев.

Он взял пакет, распечатал его. Его глаза быстро пробежали по строчкам.

Вотум недоверия.

Официальное, подписанное большинством голосов Совета, требование об его отзыве с поста директора ведомства. Основания: «Злоупотребление служебным положением, действия, наносящие ущерб интересам региона, дестабилизация обстановки».

Подписи: Яровой, Соболев, Воронов, Дорин… Даже кто-то из нейтралов, кто раньше боялся пискнуть.

«Вот как. Пока меня пытались физически убить на улице, они собрались и проголосовали за мою политическую смерть».

Альберт медленно, очень медленно разорвал бумагу на две половинки, потом ещё и ещё, пока от неё не осталась лишь горстка клочков. Он подошёл к камину и швырнул их в огонь. Бумага вспыхнула ярким, коротким пламенем п обратилась в пепел.

— Курьер ещё здесь? — спросил он тихо.

— Да, господин, — ответил слуга

— Передайте всем, кто подписал эту бумажку, что Альберт Игнатьев получил их послание. И что он примет его к сведению.

Когда дверь закрылась, он остался один. Подошёл к окну, глядя на ночной город.

Покушение. Вотум недоверия. Два удара в один день.

«Хорошо. Очень хорошо. Вы бросили мне вызов. Думаете, это меня остановит? Вы думаете, что я отступлю?»

Альберт отвернулся от окна. Его глаза блестели в полутьме, как угли.

«Вы ошибаетесь. Это только начало настоящей войны. Если вы хотите играть грязно — я покажу вам, что такое настоящая грязь. Если вы хотите уничтожить меня — вы должны быть готовы быть уничтоженными сами».

Вотум недоверия? Смехотворно. У него есть покровитель в столице. У него есть компромат на каждого из этих дворянчиков, и он теперь вытащит его на свет. Все их грязные тайны, все долги, все незаконные сделки. Он будет травить их, как крыс.

А покушение… О, покушение было подарком. Теперь он жертва. Жертва «кровавых приамурских интриг». Это давало ему карт-бланш на любые ответные действия. Самозащита, знаете ли.

«Ну что ж, господа. Вы хотите войны? Вы её получите. И вы пожалеете о том дне, когда решили, что Альберта Игнатьева можно просто отодвинуть в сторону…»

Глава 9. Сражения

Они назвали это «Временным оперативным штабом по кризисному реагированию». Длинное, казённое название, призванное скрыть суть: империя, наконец, признала, что ведёт войну. И мне, Владимиру Градову, барону из самого дальнего от столицы региона, только что поручили командование этим штабом. И войсками, которые должны были ему подчиниться.

Это не было триумфом. Это была аварийная посадка горящего самолёта, где мне сунули штурвал в последний момент. Вполне возможно, это была ловушка от Островского. Ведь я вполне могу погибнуть в бою и тогда перестану доставлять ему беспокойство.

Моё назначение «временным командующим войсками кризисного штаба» прошло большинством голосов благодаря помощи Охотникова, великого князя Щербатова и моих новых друзей-офицеров. Великая княгиня Эристова, насколько мне известно, воздержалась от голосования. Она продолжала придерживаться нейтралитета и выжидать.

Штаб разместили в казармах одного из гвардейских полков на окраине Петербурга. Это был сознательный шаг — быть ближе к войскам и подальше от придворных интриг. Когда я вошёл в отведённый мне кабинет, меня уже ждали.

Лесков, Туманов и ещё несколько офицеров, чьи лица я уже запомнил. Все они встали, вытянувшись по стойке «смирно». В их глазах читалось ожидание. Надежда. И страх. Они знали, что идут на войну с невиданным ранее противником.

С монстрами любой солдат империи рано или поздно сталкивался. Но теперь это были не просто чудовища, а управляемая армия.

— Вольно, — сказал я, скидывая с плеч мундир с только что пришитыми знаками различия командующего. — Ситуация?

Туманов щёлкнул указкой по развёрнутой на столе карте.

— Противник закрепился в Твери. Разведка сообщает о продолжении процессов внутри города. Магические эманации зафиксированы на рекордно высоком уровне. Орда не стоит на месте. Отряды тварей действуют в радиусе до пятнадцати километров вокруг города. Остатки тверского гарнизона смогли вырваться из окружения.

— Где они сейчас? — спросил я, склонившись над картой.

— Здесь, — Марк Ильич провёл указкой на север от Твери. — Объединились с полицейскими и личными дружинами дворян, заняли оборону. Надеются не пропустить монстров дальше на север.

— Москва наконец-то очнулась, — вмешался Лесков. — Они выдвинули армию и блокировали Тверь с юга. Пытались переправиться на правый берег Волги. Понесли потери и были вынуждены отступить.

— А противник?

— Продолжает жечь город. Не знаю, зачем это монстрам… — покачал головой Туманов.

«Затем, что Мортакс так получает силы. Каждая смерть, каждое разрушение — очередная монетка в копилку бога Пустоты. Даже если это всего лишь осколок его души», — мысленно ответил я, но вслух сказал другое.

— Враг копит силы и готовит следующую атаку. Он не будет долго сидеть в одном городе. Его цель — не территория. Его цель — уничтожение и поглощение. Он выберет новую цель.

— Мы успеем перебросить силы? — спросил Лесков. — Подкрепление уже в пути, но они идут медленно. Железные дороги перегружены из-за беженцев…

— Мы не можем ждать. Сами знаете, противнику не нужны дороги, они используют порталы. Майор Лесков, ваши драгуны готовы к рейду?

Арсений кивнул, в его глазах вспыхнул азарт.

— Готовы!

— Прекрасно, — я перевёл взгляд на других офицеров в комнате. — А остальные?

— Готовы, ваше благородие! Солдаты рвутся в бой! Выступаем хоть сейчас! — заверили меня.

— Подготовьте приказы, — сказал я, отходя от карты. — Мы отправляемся на рассвете.

— Есть! — единым возгласом ответили офицеры.

Они вышли, оставив меня одного. Я подошёл к окну. За ним кипела подготовка: солдаты грузили ящики с магическими болтами, готовили артефакты, на конюшне снаряжали коней. В воздухе звучали отборная ругань и резкие приказы.

В кармане мундира лежала сложенная вчетверо телеграмма от Никиты Добрынина. Он сообщил, что на Игнатьева было совершено покушение и обстановка сильно накалилась.

Ещё один фронт. Ещё одна головная боль. Но сейчас всё это отошло на второй план.

Я смотрел на карту. Где-то там, в Твери ходил по улицам, залитым кровью, тот, кто был когда-то Николаем Зубаревым. И нам предстояло встретиться. Уж не как барону и наёмнику. А как двум полководцам в войне, которая решит судьбу всего мира.

В груди было непривычно спокойно. Не было страха. Не было сомнений. Была лишь холодная готовность.

Наконец-то интриги и проволочки остались позади. Начиналась та часть, в которой я был как рыба в воде. Начиналась война.

И я был готов.

Мы выдвинулись до рассвета, когда серое предрассветное марево только начинало размывать очертания спящего пригорода.

Основные силы — два полка пехоты, усиленные двойным числом артефактных расчётов — шли двумя параллельными колоннами на расстоянии километра друг от друга. Между ними и по флангам рыскали эскадроны лёгкой кавалерии под командованием Лескова. Их задачей была разведка и при необходимости — нанесение стремительного удара по врагу.

Отдельно двигался огнестрельный полк — солдаты, вооружённые карабинами, артиллерия и несколько бронемашин, вооружённых пулемётами.

В небе летела пара моих воронов, которых я взял с собой в столицу. Ими управляли Секач и Ночник, которые ехали сейчас в карете. Жаль, что у меня при себе было мало ударных воронов.

Само собой, мы двигались медленно, хотя и двигались ускоренным маршем. К Твери стали приближаться только на исходе третьих суток.

— Ваше благородие! — ко мне подъехал Туманов. — Драгуны Лескова докладывают, что видели монстров. Небольшой отряд, несколько десятков разномастных тварей.

Я невесело усмехнулся. Несколько десятков — это по нынешним меркам и впрямь немного.

— Держать дистанцию и наблюдать. Пехоте — сменить направление. Идём туда, — я указал вперёд.

Там была открытая местность и протекала небольшая река Тверца, один из притоков Волги.

— Разбить лагерь и окопаться. Артефактчикам — подготовить позиции на флангах. Мы спровоцируем врага атаковать.

— Хотите, чтобы они напали на нас через реку? — уточнил Туманов.

— Именно. Мортакс уверен в своём превосходстве и не ценит жизни своих, с позволения сказать, воинов. Надо лишь заставить его напасть, — ответил я.

Лагерь мы разбили быстро. Солдаты выкопали траншеи и рвы, а из вырытой земли сформировали насыпи. Засека из кольев, колючая проволока, магические ловушки — всё это выросло за считаные часы.

И провокация сработала. Ещё до полудня Секач и Ночник донесли: со стороны города в нашу сторону выдвинулась крупная группа. Не вся орда, но значительная сила — несколько сотен тварей разных мастей, с людьми во главе.

Вряд ли там шёл сам Зубр. Это была разведка боем. Проверка наших сил.

— Отлично, — пробормотал я. — Выходи играть на наше поле.

Я наблюдал с небольшого холма за разворачивающейся внизу картиной. Позади меня, за линией укреплений, стояла готовая к бою пехота. Между стрелками, на специальных позициях, замерли артефактчики с лучемётами и сферогенераторами. Дальше, за второй линией траншей, стояли магические бомбарды.

На дальнем фланге, где поле переходило в редколесье, я расположил огнестрельную роту с их бронемашинами. Магия и порох не дружили, их следовало развести подальше, чтобы поля не гасили друг друга.

Перед нами, за Тверцой, копошилась тьма. Это была не беспорядочная толпа, а именно что построение. Впереди шли массивные, бронированные твари. За ними — строй более лёгких, юрких существ с длинными конечностями. А между ними, едва заметные, двигались люди.

Они не спешили. Вышли на берег и остановились, будто оценивая наши укрепления. Тишина повисла тяжёлой, зловещей пеленой.

— Ждут, — пробормотал рядом Туманов, не спуская с врага подзорной трубы.

— Ну а мы ждать не будем, — сказал я. — Артефакты, целься по центру! Снаряды с элементом Земли! Огонь по моей команде!

Приказ передали по цепи. Послышалось низкое, нарастающее гудение, когда лучемёты начали копить энергию.

— Секач, слышишь меня? Передай технарям — артиллерии вести огонь по тому берегу осколочными.

— Так точно, — ответил мой дружинник, не открывая глаз.

И тогда с той стороны реки взметнулся в небо сноп багрового пламени. Это был сигнал.

С рёвом и воем орда пришла в движение. Бронированные твари, низко пригнув головы, ринулись вперёд, прямо в воду, поднимая фонтаны брызг.

— Огонь! — крикнул я. — Дальше по готовности!

Гул превратился в пронзительный визг. Десяток толстых лучей ударил по монстрам. Следом прогремели бомбарды. Первые ряды бронированных тварей, уже достигших середины реки, были прошиты насквозь и отброшены назад. Вода вскипела белой пеной.

Снова глухо бухнули бомбарды. Крики, больше похожие на визг, всколыхнули туман. Ошмётки тел, тёмная кровь, брызги воды — река превратилась для монстров в мясорубку. А на тот берег сыпались снаряды артиллерии, кося задние ряды врагов.

Но их было слишком много. Сквозь дымку на наш берег вырвались десятки уцелевших тварей. Они врезались в засеку и проволоку, разрывая их когтями.

— Пехота! — выкрикнул я.

Воздух наполнился сухим треском спусковых механизмов и свистом болтов. Первая линия обороны ощетинилась сталью и магией. Обычные болты пробивали мягкие места, магические — взрывались, обдавая чудовищ кислотой, огнём или сковывая коркой льда. Ряды атакующих редели, но они уже были близко.

И тут я увидел движение на фланге. Из тумана, стелясь по самой воде, просочилась новая группа — не твари, а люди. Их было человек десять. Они бежали, не касаясь поверхности, их ноги скользили по воде, как по льду. Кто-то из них неплохо овладел элементом Воды. И направлялись они прямиком к нашему левому флангу, где стык между двумя стрелковыми взводами был наиболее уязвим.

«Хитро», — мелькнуло у меня в голове. Пока основные силы отвлекают фронтальным ударом, маги прорывают оборону в слабом месте и разносят её изнутри.

Ничего, я тоже хорошо владею Водой.

Я сбросил с плеч мундир, оставшись в одной тёмной рубахе. Холодная энергия уже струилась по моим жилам.

— Подполковник, держите центр! — бросил я Туманову и соскочил с холма, побежав вдоль линии траншей налево.

Мои офицеры, увидев это, закричали что-то, но их голоса потонули в грохоте боя. Я достиг стыка как раз в тот момент, когда первые вражеские маги, взлетев на берег, врезались в наших стрелков. Один из противников вытянул руку, и из его ладони вырвался водяной поток, сбивший с ног группу наших солдат.

Я вскинул руки, направляя энергию не к магу, а к воде у его ног.

И вода ответила.

Струя, которой он только что разил моих солдат, вдруг изогнулась, как змея, и ударила его же в лицо с такой силой, что послышался хруст. Он отлетел назад с подавленным хрипом. Солдаты, опомнившись, дали залп из арбалетов. Один расчёт развернул лучемёт и выдал веерный залп, срезавший ещё нескольких противников.

Но остальные уже ворвались в траншею. Завязалась рукопашная. У наших в ход пошли короткие сабли и сапёрные лопаты, у врагов — ледяные клинки.

Я влетел в эту свалку, на ходу обнажая шпагу. Отвёл удар ледяного кинжала, заставив воду в нём разорваться брызгами прямо в лицо нападавшему. Резким движением шпаги пронзил бедро другому. Солдаты рядом, недолго думая, всадили ему сабли под рёбра.

Фланг удалось удержать. Последнего мага безжалостно забили прикладами арбалетов.

— На место! Занять оборону! — рявкнул я, и солдаты бросились выполнять.

В центре продолжась битва — монстры всё-таки сумели прорваться сквозь нашу оборону, и на первой линии шёл рукопашный бой. Артиллерия прекратила огонь. Кавалерия под командованием Лескова, по плану, должна была переправиться на тот берег ниже по течению и с разгона ударить противника в тыл.

Тут с неба донёсся пронзительный крик. Я резко поднял голову.

Из-за туч пикировали крылатые твари. Небольшие, размером с крупного орла, но с кожей, отливающей металлом, и длинными жалами на хвостах. Они изрыгали что-то, похожее на чёрную слизь, от попадания которой плавились и металл, и плоть. Из траншей второй линии послышались вопли раненых.

Артефактчики попытались дать залп, но крылатые были слишком быстры и манёвренны. Огнестрельная рота с фланга открыла по летучим огонь из карабинов. Одна из тварей спикировала прямо на позицию бомбарды, и расчёт в панике разбежался.

Нужно было что-то делать, и быстро.

— Секач! — закричал я, возвращаясь на холм. — Передай огнестрельной роте: бронемашинам выдвигаться вперёд, на открытую позицию! Огонь по воздушным целям!

— Есть…

Вскоре тяжёлые громады машин выехали из леса. Несколько секунд — и над ними замелькали быстрые вспышки. Пулемёты создали сплошную завесу свинца в воздухе. Крылатые стали нести потери. Наши арбалетчики, опомнившись, выпустили залп магическими болтами с элементом Воздуха, которые разрывались, создавая небольшие зоны турбулентности. Монстры, попав в такие зоны, теряли управление и падали на землю.

На основном же направлении атака захлебнулась. По течению реки плыли десятки тел, ещё больше грудами валялось на берегу. Конница Лескова, взявшись будто из ниоткуда, прошлась по тому берегу, рубя оставшихся врагов.

Наступила зыбкая, напряжённая тишина, нарушаемая лишь стонами раненых и отдалёнными командами наших офицеров.

— Ваше благородие, вы в порядке? — бросился ко мне Туманов.

— В порядке. Потери? — спросил я хрипло.

— Пока что трудно сказать. Я немедленно отдам приказ сосчитать. Но враг разбит, — Марк Ильич кивнул в сторону реки. — Оставшиеся отступили в сторону Твери.

— Следующая атака будет сильнее. Мы не можем ждать её здесь. Приказываю: к утру переправиться на тот берег. Передайте Лескову, пусть остаётся там и будет готов сдержать натиск. Первым делом пусть переправятся артефактные расчёты, для поддержки конницы. Огнестрельной роте навести понтоны для переправки машин. Артиллерию нацелить на возможное направление атаки противника.

— Так точно, барон, — ответил Туманов.

— Надо объединиться с остатками тверского гарнизона. Отправьте послание московским силам: войска Кризисного оперативного штаба ведут наступление на Тверь с севера. Просим завтрашним утром перейти в наступление с юга и скоординировать наши атаки. Или мы зажмём эту заразу в клещи, или она разорвёт нас поодиночке.

— Есть, — отчеканил Туманов и отправился отдавать приказы.

Первая схватка была выиграна. Но это была лишь проба сил. Настоящее испытание было впереди, где меня ждал тот, в ком теперь жил дух древнего зла.

И я был готов его встретить. Моя война наконец-то началась по-настоящему.

г.Владивосток

Юридическая битва с вотумом недоверия напоминала Альберту Игнатьеву игру в шахматы на трёх досках одновременно, где противники то и дело меняли правила. Он наслаждался такой сложностью, но сейчас азарт начинал омрачаться раздражением.

Его кабинет в Дворянском ведомстве превратился в штаб-квартиру обороны. На столе лежали юридические кодексы, толстые тома прецедентов, черновики ходатайств и жалоб во все мыслимые инстанции — от местного суда до самой столицы.

«Вотум недоверия… какая трогательная самодеятельность. Думали, что достаточно собрать подписи нескольких испуганных дворянчиков, и я сниму шляпу и покорно уйду? Ошиблись», — цедил про себя Альберт, подписывая очередную бумагу.

Первым делом он оспорил сам кворум собрания, на котором был вынесен вотум. Нашёл техническую накладку: один из подписавшихся, барон Самохин, на дату собрания формально находился под следствием по старому, забытому делу о нарушении правил охоты. Что, согласно внутреннему регламенту Дворянского собрания, временно лишало его права голоса.

Дело давно лежало в архиве, но Игнатьев его извлёк, откопал и раздул. Его жалоба в надзорную комиссию по дворянским делам звучала железно: решение принято с нарушением процедуры, следовательно, нелегитимно.

Одновременно он запустил встречные иски. К графу Яровому — о клевете и организации покушения (формально следствие ещё велось, но Игнатьев в своих документах трактовал это как факт). К графу Соболеву — о злоупотреблении в вопросах землепользования (тут пригодились старые, припрятанные ещё Наумовым бумажки). К Базилевскому — о превышении полномочий генерал-губернатора и попытке давления на ведомство.

Классический приём: лучшая защита — нападение. Пусть они отвечают на его обвинения, пусть тратят время и ресурсы.

«Разделяй и властвуй. Одного запугаешь долгами, другого — тюрьмой, третьего — скандалом. Они не союзники, они — стая шакалов!»

Однако эти шакалы оказались на удивление стойкими. Яровой, вместо того чтобы испугаться обвинения в покушении, публично заявил, что это гнусная провокация, направленная на отвлечение внимания от преступной деятельности Игнатьева. И это заявление было напечатано не только в местных газетёнках, но и перепечатано несколькими столичными изданиями, настроенными против великого князя Островского.

Хуже того, часть чиновников внутри самого ведомства начала проявлять неслыханную строптивость. Начальник отдела землеустройства, тихий старичок по фамилии Лопухин, осмелился вернуть на доработку распоряжение о пересмотре границ владений Соболевых, указав на «несоответствие кадастровым данным».

Финансисты, которых Игнатьев считал купленными и запуганными, вдруг заговорили о «необходимости соблюдения бюджетной процедуры» и стали требовать дополнительные подписи и согласования на каждое, даже самое незначительное, перемещение средств.

«Крысы. Чувствуют, что корабль дал течь. Думают, можно спрыгнуть. Но я не капитан тонущего судна. Я — шторм, который его топит! И тех, кто пытается уплыть, утяну на дно первыми!»

Альберт вызвал Лопухина к себе.

— Виктор Семёнович, — начал Игнатьев сладким тоном. — Я ценю вашу щепетильность. Но видите ли, время не ждёт. Региону нужны решительные действия. Ваша дочь, кажется, заканчивает Институт благородных девиц в столице? Хорошее заведение. Дорогое. Было бы обидно, если бы её пришлось оттуда забрать из-за… внезапных финансовых трудностей семьи.

Лопухин не опустил глаза, как ожидал Игнатьев. Он посмотрел на него, и в его взгляде было презрение.

— Моя дочь, Альберт Андреевич, уже там не учится. Жена уехала к родственникам в Казань и забрала её с собой. Вы можете сделать со мной что угодно. Но этот документ я без должных оснований не проведу, — он положил бумагу на стол. — Здесь есть подпись ревизора из Гражданского совета. Они уже подключились.

— Гражданский совет? Серьёзно? Эти лавочники и учителишки решили поиграть в политику? Они что, совсем страх потеряли? Какое им вообще дело?! — возмущался про себя Альберт, стискивая документ в руках.

Дело, как выяснилось, было. И немалое. Блокада финансирования оборонных проектов ударила не только по Базилевскому. Она ударила по подрядчикам, по рабочим, по заводам, которые должны были поставлять материалы. Деньги из казны ведомства не шли, и это парализовало десятки предприятий в городе и вокруг. Купцы не получали оплаты по контрактам, рабочие оказались на грани увольнения.

И Гражданский совет вдруг ожил и издал гневное обращение, обвиняя Дворянское ведомство (то есть по факту Игнатьева) в подрыве экономики и безопасности региона. К обращению прилагался запрос на полную финансовую ревизию ведомства за последний квартал.

Это был уже не укол булавкой. Это был удар булавой. Ревизия, особенно инициированная «снизу», при поддержке общественности, могла вскрыть такие детали операций Альберта, которые он тщательно маскировал даже от Островского.

«Значит, война на два фронта. Дворяне — спереди. Эта чернь — с тыла. Прекрасно. Я покажу им, что значит гневить того, кто держит в руках административный ресурс».

Игнатьев отдал приказ заблокировать все счета предприятий, связанных с членами Гражданского совета, под предлогом «проверки на предмет санкционных нарушений». Велел налоговой инспекции начать внеплановые выездные проверки в их лавках и конторах. Пусть почувствуют, во что им обойдётся политическая активность.

Но он недооценил простолюдинов. На следующий же день перед зданием Дворянского ведомства собралась толпа. Рабочие с закрытых из-за отсутствия госзаказов заводов, ремесленники, мелкие служащие.

Они не кричали лозунгов. Они просто стояли. Молча. С плакатами: «Верните нам работу», «Деньги — на оборону!», «Игнатьева — в отставку!»

Это зрелище вывело Альберта из себя сильнее любых проклятий Ярового. Он стоял у окна своего кабинета на втором этаже и смотрел вниз.

— Голодранцы, — процедил он. — Как они осмелились прийти сюда? Нет уж. Вы получите урок. Узнаете, что бывает, когда лезешь не в своё дело!

Игнатьев вызвал начальника городской полиции, того самого, который вёл дело о покушении.

— Разогнать, — только и сказал Игнатьев, ткнув пальцем в окно.

Полицейский замялся.

— Господин директор… Со всем уважением, но толпа не нарушает общественный порядок. Это мирный митинг. Силовой разгон может вызвать…

— Я не спрашиваю вашего мнения, — перебил Игнатьев, оборачиваясь. — Я отдаю приказ. Требую очистить территорию ведомства от несанкционированного сборища, нарушающего работу государственного учреждения. Используйте любые средства. Я хочу видеть чистый тротуар через полчаса.

Полицейский начальник, побледнев, вяло отдал честь и вышел.

Игнатьев снова подошёл к окну. Он видел, как синие мундиры начали строиться цепью напротив толпы. Видел, как подъехала машина с полицейскими в полном снаряжении, с дубинками и щитами. Его губы тронула холодная улыбка.

«Вот так. Порядок должен быть железным. Нельзя давать им ни сантиметра! Один раз уступишь — они сядут на шею. Пусть запомнят раз и навсегда: их место — молчать и работать».

Полиция двинулась вперёд. Сначала просто, наступая строем, оттесняя людей от здания ведомства. Раздались первые крики. Кто-то попытался сопротивляться полиции. Всё началось с оскорблений и толчков. А затем в воздух взметнулись дубинки.

Тишина митинга взорвалась рёвом.

Игнатьев наблюдал, не моргая. Это был необходимый хирургический акт. Отрезать гнилую ткань бунтарства. Пусть больно. Зато эффективно.

Но «гнилая ткань» оказалась не такой уж и пассивной. В толпе оказались не только мирные обыватели. Были и бывшие солдаты, крепкие, злые на жизнь мужики. И когда по ним ударили дубинками, они ответили.

Булыжник просвистел в воздухе и угодил в щит полицейского, откинув того назад. Потом полетел ещё один. Кто-то выхватил из-за пазухи тяжёлый гаечный ключ. Рёв толпы из испуганного превратился в яростный.

Полицейская цепь дрогнула. Они не ожидали такого яростного отпора. Началась свалка. Дубинки, кулаки, летящие камни, крики. Кровь заалела на сером камне тротуара.

Полицейские начали отступать, теснимые разъярённой толпой. Зазвенели разбитые стёкла в окнах первого этажа ведомства. Дымовые шашки, брошенные полицейскими, окутали площадь едким дымом, но это только усилило хаос.

В этот момент к зданию подскакал отряд конной полиции. Всадники врезались в толпу. Это уже был не разгон, а настоящее избиение. Удары кавалерийских плёток обрушивались на головы и плечи, лошади давили упавших.

Толпа, наконец, дрогнула и бросилась врассыпную, оставляя на площади тела избитых и, возможно, мёртвых. Гул стих, сменившись стонами раненых и резкими командами офицеров.

Площадь перед ведомством была очищена. Приказ выполнен.

Игнатьев медленно выдохнул. Его сердце колотилось где-то в горле, но не от страха, а от бешенства. Он дрожащей рукой налил себе из графина воды и выпил залпом.

«Ну вот. Порядок восстановлен. Жестоко? Да. Но необходимо. Теперь они будут знать».

Но чувство победы было горьким, как полынь. Он подошёл к окну снова. Дым рассеивался. На брусчатке оставались тёмные, липкие пятна. Полицейские и санитары волокли тела. Кто-то плакал, сидя на корточках рядом с неподвижной фигурой.

Он повернулся к двери, когда в кабинет, не постучав, ворвался перепуганный секретарь.

— Ваше превосходительство! Гонцы от Гражданского совета и от городской управы! Они требуют немедленной встречи! Говорят о чудовищном превышении полномочий! О подаче телеграмм в столицу! И… докладывают, что толпа не разбежалась окончательно. Они собираются на других улицах, к ним присоединяются новые люди. В пригороде тоже замечены движения. Слышны угрозы!

Игнатьев посмотрел на секретаря ледяным взглядом.

— Если они захотят повторить — мы повторим. Только в следующий раз я прикажу открыть огонь. А теперь вон отсюда.

Секретарь исчез.

Альберт остался один в своём просторном, роскошном кабинете. Сквозь окно пробивался едкий запах дыма с площади, смешанный с чем-то металлическим, похожим на запах крови.

Юридическая битва с вотумом недоверия казалась теперь детской забавой. По всему выходило, что Альберт расколол регион надвое, настроил против себя не только дворян, но и горожан, и даже часть бюрократического аппарата.

Он выиграл сегодняшнюю стычку, но проиграл что-то гораздо более важное — остатки легитимности.

«Ну и что? — упрямо думал он, снова подходя к окну. — Сила — вот единственный аргумент, который понимают. И у меня её ещё достаточно. Островский не оставит меня. Пока у меня есть его поддержка, я устою. А этих червей можно давить и дальше. До тех пор, пока они не научатся ползать как положено».

Но в глубине души Игнатьев сомневался. Он разжёг пожар. И теперь этот пожар грозил спалить не только его врагов, но и его самого.

И похоже, тушить огонь было уже нечем. Только кровью. Огромным количеством крови.

И он был готов её пролить. До последней капли.

Чужую кровь, разумеется.

Глава 10. Долг и судьба

Поместье графини Карцевой

Михаил сидел на краю огромной кровати, спиной к Эмилии, и смотрел на свою руку. Не на живую — она была сжата в бессильный кулак и дрожала. На металлическую. Холодный, инкрустированный рунами артефакт лежал на его колене, и тусклый свет огня играл на его полированной поверхности.

Внутри была пустота. Чёрная, холодная пустота, в которой плавали обрывки мыслей, как обломки после кораблекрушения.

План провалился. Профессионалы, которые «не оставляют следов», оставили труп и оставили живого Игнатьева. И теперь всё стало ещё хуже, чем было.

Игнатьев использовал это покушение как оружие. В городе беспорядки. Уже брызнула кровь, но скоро она может хлынуть рекой по улицам Владивостока.

И это — дело рук Михаила. Он дал добро. Он послушал Эмилию и принял решение, которое обернулось катастрофой.

— Хватит уже киснуть. Вид у тебя, как у побитого щенка, — раздался ленивый голос Карцевой.

Она лежала, завёрнутая в шёлковую простыню, опершись на локоть, и наблюдала за ним. Её волосы, растрёпанные после страстной и яростной, как всегда, близости, падали каскадом на подушку. В её зелёных глазах, обычно полных насмешки или холодного расчёта, сейчас читалось что-то иное.

Нетерпение? Раздражение? Или что-то, похожее на… сочувствие?

— Я не щенок, — хрипло бросил Михаил не оборачиваясь. — А просто идиот. Кретин. Который лезет не в своё дело и только всё усугубляет.

— Ах, вот оно что, — графиня протяжно вздохнула.

Простыня зашелестела, и он почувствовал, как матрас прогнулся под её весом, когда она подползла к нему сзади. Её гладкие руки обвили его торс, упругая грудь прижалась к спине. Мягкое, тёплое дыхание согрело шею.

— Муки совести? Какая трогательная, и какая абсолютно бесполезная штука в нашей ситуации.

— Бесполезная? — он попытался вырваться из её объятий, но её хватка была удивительно сильной. — Люди пострадали! Яровой в опасности! Из-за нас!

— Из-за Игнатьева! — резко, отчеканивая каждое слово, поправила Эмилия. — Не ты начал эту войну. Он первым встал у нас костью поперёк горла. Он запустил маховик репрессий. Он довёл людей до отчаяния, и они вышли на улицы. Мы лишь попытались… исправить ситуацию.

— Исправить? — с горькой усмешкой повторил Михаил. — Ты говоришь, как мой брат. «Решительные меры». «Необходимые действия». А в итоге — кровь на мостовой и ещё больше ненависти.

— Твой брат, между прочим, сейчас воюет с настоящими чудовищами под Тверью, — парировала Эмилия. — И он не ноет о пролитой крови. А здесь, у нас, война другого рода. Грязная, подлая, без знамён и парадов. Но война.

В голосе Карцевой не было сомнений. Была уверенность хирурга, который знает, что ампутация — единственный способ спасти пациента.

Михаил закрыл глаза. Её слова, её уверенность, тепло её тела — всё это его успокаивало. Она не жалела его. Не говорила «всё будет хорошо». Она цинично констатировала факты и предлагала решение.

— А если снова провалимся? — тихо спросил он. — Если из-за нашей следующей попытки начнётся резня? Если погибнут невинные?

— Тогда погибнут, — безжалостно сказала Эмилия. — Ты думаешь, если мы сложим лапки, кровь не прольётся? Ошибаешься. Он будет давить всех, кто ему неугоден. Сначала Ярового, потом Базилевского, потом Соболева вместе с твоей сестрой. Потом возьмётся за меня и тебя. Мы все делаем правильно. Выжидаем. Ищем новый шанс. Это война, Миша. И она лишь разгорается.

Она обняла его крепче, и её следующий шёпот был уже не таким твёрдым, в нём пробивались нотки чего-то, что могло быть страстью, а могло — манипуляцией.

— И мы в этой войне победим. Пока твой брат сражается с монстрами, мы будем сражаться здесь, с чудовищами в человеческом облике. И мы выстоим. Потому что я не позволю этому выскочке отобрать у меня то, что принадлежит мне по праву.

Михаил почувствовал, как её руки скользят ниже по его животу, и знакомый, животный трепет пробежал по коже. Она всегда знала, как переключить его сознание с мучительных раздумий на страсть, на ту самую звериную суть, которая в нём жила и которую она обожала выпускать на волю.

Но сегодня что-то было не так. Сегодня её слова, её прикосновения не заглушали голос в его голове, а, наоборот, обостряли его.

«Правда ли Эмилия на нашей стороне? Или у неё свои интересы? Ещё недавно она пошла против Градовых, когда начала грабить земли Муратова… Теперь говорит „мы“, говорит „победа“. Но что для неё победа? Гибель Игнатьева? Или власть над Приамурьем, которую она сможет урвать на фоне хаоса? То, что мы спим вместе, не значит, что она вдруг забыла про свои амбиции.

Она обожает власть. А сейчас… она имеет власть надо мной. Над моими мыслями, над моими решениями».

Градов резко, почти грубо, сбросил её руки и встал.

— Мне нужен воздух, — буркнул он, натягивая на себя штаны.

— Куда ты?

— Просто пройдусь. Подумаю, — он не смотрел на неё, сосредоточенно застёгивая ремень.

— Как хочешь. Я буду здесь, — графиня соблазнительно выгнулась и направилась в ванную.

Михаил спустился в холодный зал особняка Карцевых. Громадное пространство, освещённое лишь луной сквозь высокие окна, давило на него. Он подошёл к одному из окон, распахнул его, впустив внутрь ночной воздух.

Эмилия права в одном — это война. Игнатьева нужно убрать. Но её методы и неизвестные мотивы смущали его теперь больше, чем когда-либо.

Миша вспомнил, как она, вскоре после того, как они сошлись, сказала ему, усмехаясь: «Ты думаешь, я с тобой из-за того, что ты Градов? Нет, мой зверь. Я с тобой потому, что ты — единственный, кто не боится меня. Кто может быть со мной наравне. А может, даже… сильнее».

В тот момент это польстило его израненному самолюбию. Теперь же эти слова звучали двусмысленно.

«Сильнее. Она хочет, чтобы я был сильнее. Чтобы я стал оружием в её войне за власть. А где гарантия, что после Игнатьева её следующей целью не станет граф Яровой? Или мой брат? Или кто угодно ещё, кто встанет на её пути к контролю над регионом?»

Михаил сжал металлическую руку в кулак. Он был оружием. Это он понял давно. После плена, после того как Владимир приделал ему этот артефакт. Но чьим оружием? Своим? Брата? Империи? Или… её?

Он был в ловушке. С одной стороны — необходимость действовать, защищать тех, кто был ему дорог. С другой — растущее понимание, что главный союзник в этой борьбе может в любой момент превратиться в кукловода, а он — в марионетку.

Что же делать? Уехать к брату, где всё ясно: враг там, друзья здесь? Но он дал слово, что останется здесь.

Из темноты зала, от лестницы, донёсся лёгкий шорох. Миша не обернулся. Узнал её шаги.

— Замёрзнешь, — сказала Эмилия. Она стояла в дверях, закутавшись в бархатный халат. Её лицо в полумраке было серьёзным, без обычной насмешливой улыбки. — Идём обратно.

— Я подумал, — тихо сказал Градов, всё ещё глядя в ночь. — Ты права. Война есть война. Игнатьева нужно убрать. И мы это сделаем.

Он почувствовал, как Карцева подошла ближе, остановилась в шаге сзади.

— Но? — спросила она.

— Но мы сделаем это моими методами, — обернулся он, и его глаза в темноте горели холодной, стальной решимостью.

Эмилия медленно улыбнулась.

— Хорошо, — сказала она. — Мы сделаем, как ты скажешь. А теперь закрой окно, пожалуйста. Мне холодно. Вот бы кто-нибудь согрел…

Графиня зябко поёжилась и будто случайно обнажила одно плечо. Михаил против воли почувствовал, как внутри опять проснулось желание.

Он одним движением бросился вперёд и притянул Эмилию к себе. Оторвал её от пола и усадил на стол.

— Хочешь согреть меня прямо здесь, на столе? — промурлыкала она, распуская пояс халата.

— С радостью. А сгореть ты не боишься?

— Я уже сгорела, мой зверь, — прошептала Эмилия, распахивая халат. — Ты уже сжёг меня дотла…

Окрестности Твери

Следующие два дня прошли в серии коротких, жестоких стычек. Когда нам попадались отдельные отряды тварей, бродящие на разорённых землях, мы налетали на них, уничтожали и отходили до того, как к ним могло подоспеть подкрепление.

Наконец, мы вышли на прямую дорогу к Твери. Город лежал в чёрной дымке на горизонте. От него веяло не просто разрушением, а чем-то гнетущим, противоестественным. Воздух был тяжёлым, с кисловатым привкусом. Даже птицы не пели.

В пригород мы вошли под гнетущее молчание. То, что раньше было городом, теперь напоминало гниющую, дымящуюся рану на теле земли. От зданий остались чёрные остовы, дороги были завалены обломками. Солнце, пробивавшееся сквозь пелену дыма, казалось больным.

Но город не был мёртв. Он кишел монстрами, как гигантский разворошённый муравейник. Тут и там в воздухе висели разломы, по развалинам сновали твари всех мастей.

Они знали, что мы идём. И подготовили встречу.

Основные их силы выстроились перед городом, на выжженном поле. Это была не просто орда, а настоящая армада. Тысячи существ, выстроенных в уродливое подобие боевых порядков. В воздухе кружили стаи крылатых созданий, издающих противный визг.

И за всем этим, на небольшом возвышении из груды битого камня, стоял Он.

Зубр. Но это уже не был тот человек, с которым я когда-то сталкивался. Его тело казалось выкованным из металла, по блестящей коже струились прожилки жидкого пламени. Воздух вокруг него колыхался и мерцал. Он был неподвижен, как идол, и его взгляд, лишённый всего человеческого, был устремлён на наши приближающиеся ряды.

Рядом с ним маячили силуэты — другие мутанты, его «офицеры». Но все они были лишь бледной тенью того, во что превратился их предводитель.

— Ваше благородие, — раздался голос Туманова. — Мы в меньшинстве. Магические эманации от центральной фигуры зашкаливают за все известные нам параметры.

— Вижу, — ответил я, не отрывая глаз от Зубра.

Внутри всё сжалось в ледяной, твёрдый ком. Страха не было. Лишь понимание.

Это точка невозврата. Либо мы сокрушим его здесь и сейчас, либо эта волна накроет сначала нас, а потом покатится дальше, на Петербург, став неостановимой.

— Отдайте приказ. Все резервы — в бой. Конница Лескова пусть остаётся в резерве и ударит с фланга, когда увидит подходящую возможность. Артиллерия — огонь на подавление по центральным массам. Артефакты — по воздушным целям. Не ждать, пока они ударят. Мы начнём первыми.

— Так точно, барон.

Солдаты заняли позиции. Приказы передавались без труб, через гонцов. А потом в небо взвились сигнальные ракеты.

И начался ад.

Грохот стоящих в отдалении пушек, глухое уханье магических бомбард и шипение лучемётов слились в один непрерывный рёв. Снаряды рвали передние ряды орды, разбрасывая ошмётки тел и комья земли. Вееры лучей и вихри энергии разметали летающих монстров, как ураганный ветер разгоняет тучи.

Под вой, который леденил душу, вся эта масса пришла в движение. От их топота затряслась земля.

Наши пехотинцы дали слаженный залп магическими болтами. С фланга их поддерживали огнём бронемашины и снайперы. Но врагов было слишком много. Они накатывали, как прилив.

Завязалась рукопашная на переднем крае — страшная, кровавая мясорубка, где сабли встречались с когтями и клыками. Артиллерия продолжала бить вглубь, артефактные расчёты изо всех сил сдерживали фланговый натиск, не давая монстрам взять нас в клещи.

И тогда в бой вступил Зубр.

Он, не спеша, сошёл со своего возвышения. Двинулся прямо сквозь море чудовищ, и они расступались перед ним без всякого приказа. Лениво взмахнул рукой, будто отгоняя муху, и летящий ему в лицо арбалетный болт сломался надвое.

Зубр поднял руку. И небо над нашим левым флангом, где держалась кавалерия, взорвалось яростным вихрем из пламени и раскалённого металла.

Два магических элемента, объединённые в один и направленные нечеловеческой волей. Десятки всадников и их лошадей исчезли в ослепительном белом сиянии, не успев вскрикнуть. Воздух загудел, и волна жара, словно из открытой печи, ударила по всем, кто был на поле боя.

Я буквально почувствовал, как рухнул дух наших бойцов. Тяжело сражаться, когда видишь в руках врага подобную мощь.

Слухи не врали. Зубр, или Мортакс — не знаю, как его называть теперь — обрёл большую силу. И я знал, что мне придётся с ним столкнуться. И был готов.

Жаль, что рядом нет Очага. Но я придумал нечто, что поможет мне его заменить — а именно приказал нашим магам не вступать в бой и заранее научил их, что нужно делать при столкновении с лидером врагов.

— Марк Ильич, командование на вас, — сказал я и вышел из укрытия.

Пройдя несколько шагов, я усилил голос маной и выкрикнул:

— Мортакс! Я здесь!

Он медленно повернулся ко мне, и наши взгляды встретились через всё поле боя, усеянное смертью. В его глазах не было узнавания. Не было ненависти. Не было вообще ничего.

Зубр махнул рукой в мою сторону. Земля передо мной вздыбилась, и из неё вырвались десятки острых как бритва, металлических шипов. Я успел среагировать, выбросив перед собой импульс магии — грубую, но мощную. Шипы со скрипом погнулись, ни один из них меня не задел.

Я подал сигнал, и через несколько мгновений почувствовал, как прибавляются силы. Маги, находившиеся в тылу, отдавали мне свою энергию. Её должно было хватить для победы.

Или хотя бы для того, чтобы не умереть.

Я побежал вдоль линии боя, оттягивая внимание Зубра-Мортакса от центра. Он повернулся и пошёл за мной, не ускоряясь, словно давая мне фору.

Он атаковал снова. На этот раз это была струя сжатого раскалённого воздуха. Я уклонился от неё и не стал бить в ответ. Ещё рано.

В какой-то момент я сократил дистанцию так резко, что даже Мортакс этого не ожидал. Его глаза сузились. Он развёл руки в стороны, и вокруг него с шипением возникло кольцо из белого пламени.

Я вложил всю свою волю в один точечный удар. Не по врагу. По связи между ним и магическими элементами. Я понимал, как работает его сила — ведь у Зубра не было врождённого дара. Его мощь была подобна аномалии, только внутри человеческой души. Что-то вроде Очага, но сосредоточенного в одном существе.

Я направил свой удар на эту аномалию и…

Сработало. Не полностью. Но кольцо из пламени и металла дрогнуло, потеряло чёткость. Лицо Зубра вытянулось, на нём возникла гримаса, похожая на боль и растерянность одновременно.

Я рванул вперёд, и мы оказались лицом к лицу.

— Здравствуй, Мортакс, — сказал я, обнажая шпагу, и её клинок вспыхнул белым.

— Этернис, — прошипел он в ответ.

Прямо из его ладоней вытянулись два раскалённых клинка. И мы сошлись в беспощадной рукопашной схватке. Звон стали и вспышки магии не смолкали ни на мгновение.

В какой-то момент я блокировал очередной удар предплечьем. Магический щит выдержал, но кости затрещали от нечеловеческой силы врага.

Свободной рукой я вцепился ему в горло. Не чтобы задушить — это было бесполезно. Чтобы установить прямой контакт.

Я обрушил на него всю мощь своей воли, пытаясь достигнуть того, что пряталось внутри. Это было как нырнуть в бурлящий котёл из ненависти, боли и леденящего холода. В голове пронеслись обрывки чужих мыслей, образы разрушения, жажда уничтожения всего живого.

Он взревел, и его сила взметнулась бурей, пытаясь отшвырнуть меня. Пламя вырвалось из его кожи, обжигая мне руки. Металл на его теле попытался сомкнуться вокруг моей хватки, чтобы отрубить пальцы.

Я держался. И направил всю свою энергию на нарушение гармонии между тремя стихиями внутри него. Огонь, Воздух, Металл — они были сильны вместе, но их союз был искусственным, насильственным. Я вклинился в эту связь, пытаясь стравить их друг с другом.

Я чувствовал, как иссякаю, как моё собственное сознание тонет в этом океане чужой мощи.

И вдруг… что-то дрогнуло. Его глаза, секунду назад полные безличной мощи, вдруг стали просто… пустыми. В них не было ни жизни, ни смерти. Пустота.

Он оттолкнул меня резким, почти судорожным движением.

— Неплохо, Этернис. Ты умеешь удивлять, — проговорил он.

Вокруг Зубра поднялся вихрь — и он взлетел в воздух. Посмотрел на меня. На разлом в небе. И, не сказав больше ни слова, медленно полетел прочь.

Вокруг нас битва, казалось, замерла на мгновение. Монстры увидели, как их лидер отступает. И этого оказалось достаточно.

Паника прокатилась по рядам орды. Рёв атаки сменился визгом ужаса и замешательства. Существа, только что бросавшиеся на нас с яростью, стали пятиться. Поток обратился вспять.

— Вперёд! — закричал я, но мой голос сорвался на хрип. — Добить! Не дать уйти!

Настал звёздный час кавалерии — они бросились в бой, сметая убегающих монстров, превращая отход в паническое бегство.

Я смотрел, как Зубр, не оборачиваясь, вошёл в багровый свет разлома и исчез. За ним потянулись уцелевшие твари. Разлом затрепетал и через минуту с громким хлопком исчез, оставив после себя лишь дрожание воздуха и едкий запах.

Тишина, наступившая после этого, была оглушительной. Её нарушали лишь стоны раненых, далёкие крики и треск догоравших развалин.

Победа.

Временная.

Мортакс отступил, чтобы перегруппироваться. И следующая его атака будет страшнее.

Однако сейчас это не имело значения. Сейчас нужно было выжить. Помочь своим. Удержать то, что отвоевали ценой такой крови.

— Барон! — ко мне подбежал Секач, держа в руках окровавленные тесаки. — Вы в порядке? Он… он ушёл?

— Ушёл, — кивнул я. — Отдайте приказ: занять оборону на окраинах города. Искать выживших в развалинах. И… посчитайте потери.

Я посмотрел на небо, где ещё недавно зияла кровавая рана. Теперь там было просто хмурое, осеннее небо.

Первая большая битва этой войны была выиграна. Но война только начиналась. И где-то там, на Расколотых землях, Зубр-Мортакс зализывал раны и копил силы для нового удара. А мне предстояло снова встать у него на пути.

Это был мой долг. И моя судьба.