Абсолютная история

Эпизод 1

Эпизод I

Я стою и перебираю пластинки. Их тысячи, а вокруг только стены уже как несколько часов закрытого музыкального магазина. Тут Элвис и Майкл, Битлы и Квин. Здесь Нирвана, Бобби Чарльз и Абба. Перцы, Вивальди, Рамштайн. Каждый, даже самый затерянный странник, найдет здесь тот звук и ту мелодию, которая будет заставлять его жить.

Провожу пальцем по винилу, собираю пылинки и думаю, что здорово было бы поставить песню, под которую первый раз занимался сексом. Осознаю, что вполне могу себе это позволить. Невероятно. Твои желания, совпадают с твоими возможностями.

На часах уже за полночь. Я повернул ключ в двери и повесил табличку “закрыто” 4 часа назад. Но почему-то все еще не собираюсь домой. Моя квартира этажом выше, прямо над магазином. Но сил преодолеть один лестничный пролет и вернуться в пустоту не находится.

Мне 80. Или около того. Я давно перестал считать. Имеет ли это смысл, когда единственными контактами остаются редкие покупатели и продавец в супермаркете напротив.

Эта ночь принесла с собой чуть больше, чем сотни долгих ночей до этого. В которых я пытался не утонуть в сомнениях и принять факт неизменности прошлого. В которых на глазах выступали слезы от нежелания возвращаться в постель. В которых сигареты догорали до конца и оставляли ожоги на пальцах. Сегодня вдруг появилась возможность. Просто провести время или искупить вину? Кто знает...

В дверь постучали, потому что свет продолжал гореть. И любой поздний прохожий легко мог понять, что, несмотря на время и закрытый замок, внутри кто-то есть.

Ничуть не колеблясь я снова повернул ключ, но уже в противоположную сторону.

- Добрый вечер. Точнее ночь, - парень в потрепанной кожанке стоял в дверях и не решался переступить порог. Он вызвал у меня странное умиленное чувство ностальгии вперемешку с интересом и жалостью. Захотелось, чтобы он остался.

- Заходи уж, раз пришел. Нечего пускать сюда холодный воздух, - кажется, мои слова могли прозвучать грубовато. Но человека напротив это только приободрило. Он резко захлопнул дверь и направился к стойке с джазом шестидесятых.

Он совсем не был похож на обычных покупателей. В глазах читалась растерянность, но движения были уверенными и выдавали в молодом парнишке привычку держать все под контролем и рассчитывать только на себя. Мне захотелось узнать о нем больше. Нет, мне нужно, чтобы он остался. Не так: я не переживу эту ночь, если он вдруг решит уйти и оставить меня в одиночестве. Снова.

- Слушай, может тебе посоветовать чего? Вот, например, эта пластинка, которую ты держишь, играла на всех вечеринках моей молодости. Отличный подарок для бабушки может получиться, - что за ахинею я несу? Кажется, ему вовсе не нужны пластинки.

- Давно же это было, ничего не скажешь, - он еще немного покрутил то, что держал в руках и вернул на стойку, - А что у вас в молодости? Мне показалось, что вы скорее из поколения Битлов.

- Ха. Так это здесь в шестидесятых уже вовсю начинали играть рок. В Союзе же тогда покупали джазовые пластинки у фарцовщиков, а саксофон приравнивался к холодному оружию. Могу и что-нибудь поновее показать? - это точно звучало как отчаянная попытка заинтересовать его. Зачем бы вообще кому-то проводить ночь в моем магазине?

- Да мне, честно говоря, ничего и не нужно, - ну все, он думает, что я сумасшедший старик с недостатком общения. Я мог бы попробовать переубедить своего гостя, но ведь так и было.

У меня резко закололо в сердце - может быть мне даже не стоит стараться пережить эту ночь.

- Может тогда чаю? - последняя попытка.

- Было бы здорово. Я как раз хотел согреться, - впервые за последние несколько секунд у меня получилось вдохнуть. Получилось неуклюже и как-то слишком-слишком театрально.

- Ночевать что ли негде?

- Можно и так сказать.

- Понял, - Еще несколько минут назад я и сам осознавал, что подниматься домой слишком сложно. Теперь я ощутил, что по странному стечению обстоятельств мы оказались здесь вдвоем: такие разные и похожие одновременно. И в который раз жизнь удивила меня своей снисходительностью. Она уже столько лет позволяла переживать мне самые темные времена, просто подстраивая обстоятельства под мои нужды.

Пока закипала вода, я обратил внимание на свои руки, которые насыпали мелкие чаинки в металлические кружки. Я с трудом заставил себя мгновенно не отвести взгляд. Сеть морщин на кистях - единственное, что напоминает о возрасте, пока не смотришь в зеркало.

- А как это вы тут оказались, дедуля? - парень все бродил между рядами и занимался тем же, чем и я примерно пятнадцать минут назад. Собирал пылинки худыми жилистыми пальцами.

- Жизнь иногда ставит тебе такие палки в колеса, что из обычного велосипеда вдруг получается поезд, а то и самолет, который готов перенести тебя в другую часть земли.

Я начал вспоминать. Мне 20. Вокруг серые многоэтажки, четкие расписания не только дня, но и всего существования. Там же тусклые коммуналки и люди с грустными глазами. Заводы дают работу всем, кто в ней нуждается, и загребают своими лапищами любые твои возможности. А каждый вопрос, который ты готов задать, прерывают на корню.

Самое удивительное, казалось, что всех все устраивает. Что нет никаких попыток избежать предначертанной судьбы, и что мозг работает четко по программе: подъем, завтрак, рабочий день, ужин, сон. По выходным прогулки в парках и редкие походы в кино. Но мне всегда хотелось большего, мне хотелось музыки. Музыки среди этой зловещей тишины и мерного постукивания чайных ложечек по утрам. В моей голове, видимо, сломалась шестеренка. Поэтому все, что случилось в моей жизни дальше никак не соответствовало прописанному регламенту.

Закипел чайник. Я залил кипяток почти до краев и протянул кружку своему полуночному собеседнику.

- И вы не пошли работать на завод? - он уже опустился на стул рядом со мной и, кажется, заинтересовался рассказом. Получилось выдохнуть. Менее заметно, менее театрально.

- Пошел, но не совсем работать. Это уже, знаешь ли, середина истории, - я вдруг понял, к чему веду. Маленькие мурашки побежали по плечам и шее. В чае оказалось слишком много сахара.

- Так вы продолжайте, продолжайте. Много ли у вас тут тех, кто желает слушать? - он прав. В стуке подошвы об деревянный пол слышалось: “ты сможешь прожить еще немного, только если наконец-то расскажешь это вслух”.

- Ну ты прям как в воду глядишь, - я вдруг почувствовал в этой слегка грубой манере разговора невероятную отдачу. Впервые за столько лет у меня появился шанс на исповедь.

- Слышал что-нибудь про стиляг? - издалека, мне нужно начать издалека. Собраться с мыслями, подвести к главному.

- Это те, которые косили под загнивающий запад? - парень ухмыльнулся, и я понял, что он умнее и начитаннее, чем кажется на первый взгляд.

- Именно так. Только проблема в том, что все, что мы знали про этот самый запад, мы сами же себе и придумали, - нужно его заинтересовать. От мысли о том, что этот полуночный бродяга может потерять интерес и уйти - становилось очень жарко. И каждая морщина на теле начинала ощущаться физически.

Я попал туда целенаправленно. С самого детства единственные яркие цвета, которые попадались мне на глаза - это костюмы и платья этих ребят. Они собирались на местном Бродвее и вызывали отвращение, а может и зависть, у всех прохожих. Поэтому в восемнадцать лет я уже совсем не случайно купил свой первый клетчатый костюм в подворотне. А на следующий день уложил отросшие волосы, из-за которых меня пытались выгнать из любых учебных заведений, в модный кок и просто пришел знакомиться со своими. Я всегда знал и чувствовал, что это они. Всегда ощущал себя одним из тусовки. Даже когда не знал еще ни одного имени и наблюдал только издалека. Я верил, что мое место среди маленького островка бунтарства в этом океане упорядоченного безумия.

Долго вливаться мне не пришлось. Стиляги были слишком сильно отрезаны от окружающего мира, и контакты вне своей группы давались с огромным трудом. Поэтому каждого, кто приходил на Бродвей, они принимали без лишних вопросов.

Мы горели. Мы жили. Мы были вместе. Время шло так, как должно было идти. Жизнь поделилась на два полюса. Ночь - разгружаю вагоны, другая ночь - я ощущаю себя человеком, растворяюсь в танцах и слушаю джаз. День - пары в университете и серый костюм, выходной - синий пиджак, полосатый галстук.

- И вас не сажали? - в глазах собеседника горел живой огонек. Кажется, он отпустил все, что держало его за дверью маленького музыкального магазина и полностью погрузился в мою историю. Хотелось бы мне уметь так же искренне интересоваться чем-то, кроме своих ошибок.

- А мы были везучие. Стиляги же. Хотя я оказался в последствии более фартовым, чем многие, - стало страшно. Вспомнить, а тем более произнести вслух. Страшно даже было держать эту мысль на кончике языка. Я сделал пару глотков чая, чтобы на время смыть необходимость говорить. Никто на этом континенте за все шестьдесят лет, которые я провел здесь, не знал, какой именно ценой мне удалось вырваться. И когда ты не говоришь, стараешься не думать, всячески отвлекаться и каждый вечер пьешь, чтобы забыть - реальность перестает быть такой осязаемой. Но как только собираешься произнести факт, по спине предательски бегут мурашки, и хочется уйти от себя самого вместе с ними.

- Бегали быстро? - усмешка, искренняя, с намерением просто пошутить.

- Если бы. Умный был, точнее расчетливый, - именно этот холодный расчет и привел меня на другой край земли, с вечным чувством вины и множеством вопросов к себе, которых с годами становилось все больше.

Лучше бы я, конечно, просто быстро бегал. Но от несуществующего бога мне достался блестящий ум. Поступить в МГУ на международные отношения для сына рабочих было невозможно. У меня получилось. Быть лучшим на курсе при моем образе жизни нереально. Но я смог. Уехать в Штаты из страны, где процветает коммунизм, сродни фантазии. Но и здесь я преуспел. Хотя с некоторыми поправками.

- Так как же вы все-таки выбрались? - парень повертел железную кружку в жилистых пальцах и со стуком поставил на стол. Звук был похож на поднятый трап самолета. Снова слишком жарко.

- Это самая интересная часть истории. Но будь готов, что, если услышишь всю правду, я перестану казаться тебе забавным добрым дедом, - я посмотрел в пол. Потому что до сих пор взгляды в глаза вызывали у меня чувство дискомфорта.

- Я видел много людей, которые при разговоре никогда на меня не смотрят. Парочку из них были вполне сносными приятелями, - его ответы вдруг начали раздражать. Мне хотелось бы представить, что кроме меня здесь нет ни одной живой души.

- Ну-ну, - про себя я подумал, что вот приятель из меня точно никакой. Начала подступать тошнота. Кружки были уже пустыми, поэтому я просто нервно сглотнул. Отступать было некуда, да и незачем.

На курсе нас было двое лучших. Мне всегда давались легко любые предметы - идеальная память под руку с логическими способностями творили чудеса. А у моего одногруппника был дядя дипломат и много времени, чтобы зубрить конспекты. Щуплый паренек, ростом под метр девяносто, с редкими рыжими волосами, которые он, вдобавок ко всему, практически никогда не мыл, не вызывал у меня ничего, кроме снисходительной жалости.

Когда стал вопрос о стажировке в США - выбирали из нас двоих. У меня была возможность перелететь через океан и никогда больше не вернуться. Это был шанс, который падает на голову только раз в жизни. И я знал, что эта поездка нужна мне гораздо сильнее, чем моему противнику в этой борьбе. Он, назовем его К., вполне может себе позволить остаться здесь. Его советский склад ума, вечно-серый костюм и аккуратный портфель - сыграют ему отличную службу на родине. А меня ждет джаз, настоящий Бродвей и бесконечная вседозволенность. Я не мог упустить этот мост на другой континент. И уже расписал у себя в голове нескончаемое количество своих преимуществ: я был гораздо красивее, остроумнее и харизматичнее. Для дипломата это далеко не последний вопрос. Оставалось ждать еще пару недель. И я продолжал свою привычную двойную жизнь, в мыслях уже валяясь пьяным у входа в один из нью-йоркских клубов.

Неожиданно ждать потребовалось сильно меньше. Я всегда старался находить знакомых в сферах, которые будут мне полезны. Оказывал им небольшую услугу и оставлял с чувством того, что они мне тоже что-то должны. Работало безотказно. Причем возвращали обычно гораздо больше, чем я отдавал. Так пареньку стажеру с моей кафедры я всего лишь один раз помог донести книги до библиотеки, а он слил мне информацию, которая изменила жизнь. И не только мою.

Я знал. Знал, что через неделю, когда будут объявлять результаты, произнесут его имя. Не мое. У него ведь дядя дипломат, он не стиляга и честный советский гражданин. Но знал и еще одну вещь - я отсюда улечу. Никаких но. Я вбил себе в голову, что худощавый паренек такая же преграда на пути к моим целям, как проваленный экзамен. И ее нужно просто переступить. Я закрыл глаза на то, что это живой человек. И по сей день каждый раз вижу его лицо во сне.

- Дедуля, это вы к чему ведете? Звучит так, будто вы его убили. Я что все-таки в руках маньяка? - хотя каждый из нас чувствовал безопасность и доверие друг к другу, в голосе моего собеседника промелькнула нотка сомнений.

- Тьфу. Да брось ты! Я что по-твоему похож на убийцу? - меня это скорее позабавило, чем разозлило.

- А вы что думаете, все маньяки похожи на маньяков? - страх больше не ощущался. Выдыхаем. Напряжение снято.

Мое признание сейчас было подобно полету ракеты в космос. Несколько слов, рычаг, пути назад нет. Я вспомнил, что этого пути нет уже лет шестьдесят. Немного попустило.

План созрел быстро, был четким, простым и казался гениальным. Но когда я прокручивал его в голове, у меня потели ладошки, а внизу живота все сворачивалось в комок. Была преграда и ее просто нужно преодолеть. Все остальные аргументы и факторы не имели значения, чужая жизнь не имела значения. Все, о чем я мог думать это билет с пунктом назначения “Нью-Йорк”.

Мне нужны были всего лишь документы, которые подтвердили бы, что К. работает на Европу: передает секретные данные и занимается другими незаконными штуками. Друзей, с которыми действовала система “услуга за услугу”, у меня было достаточно. Через три дня пальцы уже мусолили нужные бумажки. Ладони снова вспотели. Первый и единственный раз возникла мысль отказаться от всей затеи. Но холодный расчет не отпускал меня до самой Америки.

Я очень хорошо помню момент, когда стоял на одной из главных улиц Москвы с липовыми документами, которые были моим ключом от замка. Тогда я остро чувствовал, как же сложно в этом городе дышать. Наверное, у меня случилась паническая атака: очень сложно вдохнуть, жарко, душно и все люди вокруг не кажутся живыми. До сих пор не знаю, сколько времени я так простоял - десять минут или час. Время не существовало, меня самого не существовало. Был только мой план.

К. подрабатывал на заводе в отделе, который занимается документацией. Тут, наверное, стоит упомянуть, что К. был одним из тех знакомых, которых я держал на случай необходимости. Поэтому не раз бывал на территории этой индустриальной махины, где создается будущее коммунизма и убивается человечность. К. чувствовал себя там совсем неплохо. Рядом с ним работали две красотки лет тридцати и забавный взрослый мужик, который шутил чаще, чем дышал.

Я заходил туда выпить чаю, передвинуть парочку столов и позаигрывать с красоткой М. Так что меня уже держали за своего, тем более, что в преддверии всяких важных решений я сменил свой стиляжный наряд на костюм типичного советского жлобенка.

В комнате с маленькими окнами, пыльными коврами и множеством бумажек меня действительно приняли очень тепло. Красотки М. на месте не было, но я перекинулся парочкой шуток со здоровяком и улыбнулся красотке Л. Меня поставили в известность о том, что К. сегодня не пришел, потому что неважно себя чувствует. Об этом я, конечно же, знал заранее. Отыграть всю схему можно было только в его отсутствие.

Был июль, комната с документацией завода залита солнцем даже через небольшие форточки. Слышен грохот металлического оборудования, крики рабочих и трели соловья, который сидит прямо на ветке под окнами. От людей веет спокойствием, а мое напряжение уже переходит границы. Я начинаю выдавать его, слегка постукивая пальцем по кружке, пока допиваю свой черный чай с двумя ложками сахара. Красотка Л. интересуется как мне погода, я задорно отшучиваюсь. В этот момент, проходя мимо стола К., незаметно оставляю там несколько бумаг, которые решат всю его судьбу. Гляжу на часы, округляю глаза и с извинениями удаляюсь из этого островка безмятежности.

На пропускной пункт я подхожу уже достаточно растерянный и говорю, что видел у одного товарища странные бумаги на иностранном языке. Метко описываю комнату и расположение стола К. Мне жмут руку, говорят, что разберутся и выпускают на яркий солнечный свет. Скорее всего, солнце в Америке светит так же, но это мне еще предстоит выяснить.

Странно, когда все позади и решение окончательно принято, сразу становится легче. У тебя просто не остается смысла переживать, потому что возможности что-либо изменить больше нет. Я помню, как закурил тогда сигарету. Первые затяжки принесли чувство облегчения, свободы и перемен. Но чем ближе к фильтру подбирался огонек, тем сложнее становилось вдыхать. Я понял, что мое дыхание не зависит от страны. Оно всегда будет прерывистым и тяжелым, а мозг никогда не сможет забыть маленькую подсобную комнату: всю в июльском солнце, с голосами расслабленных людей и громким, почти противным соловьем.

- Его посадили? - шутливый тон моего собеседника сошел на нет.

- А сам как думаешь? Я-то здесь, - специально произнес это слишком самоуверенно, почти с издевкой. Сорвавшийся резкий выдох на последнем слове выдал меня с головой.

- Как оно? Жить с этой мыслью? - он как будто бы боялся сказать вслух то, что на самом деле произошло и аккуратно подбирал слова.

- С тем, что из-за меня пожизненно посадили невиновного двадцатидвухлетнего парня? - я решил облегчить ему задачу, набрался сил и сам выдавил из себя эту фразу. Снова подступила тошнота. Я чиркнул спичкой, и в полумраке магазина загорелся кончик моей сигареты, - С этим можно жить так же, как и с любой другой навязчивой мыслью, - у меня получилось наладить дыхание и взять себя в руки, - Просто берешь и просыпаешься каждое утро, думаешь, отвлекаешься, снова думаешь и так шестьдесят лет подряд.

- И ни разу не возникало желание исправить хоть что-то? Признаться? - в глаза вернулся тот искренний интерес, который был в самом начале моей исповеди. Я закончил самую важную часть и не уверен, что хотел бы отвечать на вопросы.

- Возникало. Но я ведь не мог знать, что это поможет. Не мог знать, чем все обернется. Прошлое на то и прошлое, чтобы его не трогать. У каждого есть причины для своих поступков. Даже если цели не оправдывают средства, повернуть назад уже нельзя, - я был настолько не согласен с собственным утверждением, что последние несколько слов произнес шепотом.

Парень вдруг как-то странно вздохнул, повертел металлическое кольцо на пальце и откинулся на спинку стула. Мне показалось, что он сложил какой-то пазл у себя в голове, который давно не мог собрать. Я решил не уточнять какой именно, потому что сегодня впервые за много лет разговор шел именно обо мне.

К концу июля я шел в университет и точно знал, что там услышу. Мысленно уже собрал вещи и прокручивал в голове варианты развития событий.

К. отправили на зону в тот же день. Здесь никто ни в чем не хотел разбираться, людям хватало того, что на поверхности. Только поэтому мой абсолютно нехитрый план удался.

Прошло еще несколько недель. Я сидел в самолете, и все дорожки вдруг сомкнулись в одном месте. Развилок больше не было, а единственный путь лежал через океан. Дышать было по-прежнему сложно.

На этом хотелось бы закончить. Сил разглагольствовать больше не осталось. Тогда я, пролетая над половиной земли, чувствовал себя пустым и в то же время спокойным. Сейчас я чувствую себя так же.

- А вы, дедуля, не должны были на родину вернуться после стажировки? - в голос его вернулась уже привычная мне насмешка.

- Ты ведь помнишь, что я был непростым парнем? - мне нравилось поддерживать его манеру разговора. Она уводила от главного.

Первые дни на другом континенте я помню плохо. Старался потеряться, уехать как можно дальше от Нью-Йорка. Точно знал, что на стажировке не появлюсь, а все прежние связи уже оборваны и не имеют шанса на восстановление. Люди говорили на другом языке, вокруг были яркие цвета и навязчивая реклама, в магазинах изобилие и неразбериха. Я много курил и пытался понять, почему мир вдруг оказался не таким, каким я знал его почти 23 года подряд.

Меня спасла С. Мы познакомились случайно в междугороднем автобусе. Был жаркий август, я убегал от себя, а она ехала к бабушке. Девушка - абсолютно никакая: младше меня на пару лет, светлые волосы, лицо в веснушках. Все как у всех - стереотипный киношный персонаж.

Мы разговорились. Сначала о погоде, потом о театральных новинках, про которые я ни черта не знал. Пару шуток, улыбка, иностранный акцент - С. влюбилась. Мне всегда было просто обходиться с девушками, а особенно с такими. В ту же поездку в автобусе родился план дальнейшего выживания, который мог как с треском провалиться, так и завершиться оглушительным успехом.

- Женились?

- А ты догадливый, парень, - хотя ничего удивительного тут не было. Так поступали тысячи, чтобы воплотить свою американскую мечту, и местные прекрасно об этом знали.

- У меня мать мексиканка, сюда таким же образом попала, - он произнес это резко, отрывисто, и только сейчас я заметил в его глазах черную глубокую пустоту.

Я и правда женился. У меня был поддельный французский паспорт, а русский говор я искусно выдавал за певучий акцент. Вопросов почти не задавали, а получить местное гражданство было обычным пунктом в списке дел.

Мы поселились в небольшом домике рядом с фермой ее отца, который почему-то сразу же почувствовал во мне родственную душу. Хотя, что могло быть общего у меня с провинциальным американским земледелом? Мы неплохо проводили с ним вечера за футболом и холодным пивом, но его житейские разговоры меня утомляли.

С С. у нас был приличный секс, разговоры ни о чем и вопросы от окружающих о ребенке, которые волновали меня не больше погоды в Союзе. В кармане была заветная бумажка с американской печатью, и задерживаться в пригороде надолго я совсем не собирался.

- Вы и оттуда сбежали? - в вопросе читалось осуждение, смешанное с пониманием.

- К счастью, мне не пришлось. Меня просто выгнали, - я засмеялся своим скрипучим старческим смехом. Каждый раз, когда я вспоминаю эту историю, мне хочется написать комедию.

Я начал ощущать свободу. Не тот внутренний островок, который всегда помогал оказаться мне там, где хотелось бы. А внешний мир, который вдруг открылся с новой стороны. Но я-то остался тем же парнем, который никогда не мог сдерживать себя и своих желаний. Не мог закрыться в том безмятежном пространстве, где оказался по своей же воле. Даже на тот срок, который был необходим для дальнейшего существования.

Мне было нужно вернуться на привычную стезю без разделения семейного бюджета и планирования беременности. Дни работы на почте, воскресный интим - событий происходило меньше, чем в родной стране. Было невыносимо в спокойствии и единственный выход - это визиты в местный бар по вечерам после рабочих смен. Там случилось вполне предвиденное знакомство с Д., пара бокалов пива и секс в туалете. Она была полной противоположностью С. В нашем городке оказалась проездом, красила волосы в глубокий черный, носила большие серьги и всегда имела свое мнение. Мы говорили о музыкальных группах, о людях, с которыми никогда не познакомимся, и о том, как влияет на нас место, где мы выросли. Она стала первым человеком, который узнал, откуда я на самом деле.

Слухи в маленьких городишках разносятся со скоростью света. А особенно если это совсем не слухи, а известный факт измены жене. Сначала были слезы С., крики ее отца и мое тупое молчание. Потом сбор вещей в полнейшей тишине, последний взгляд на эту сельскую местность и новый путь в междугороднем автобусе. Я ехал в Нью-Йорк, где ждала меня Д.

Эта вспыльчивая девушка постоянно пила кофе и курила тонкие сигареты в самых неподходящих для этого местах: будь то детская площадка или кинотеатр. Она работала моделью в самом центре большого яблока. Мы сняли небольшую комнату в Бруклине. Я быстро влился в местную творческую тусовку. И на одной из вечеринок в мои руки попал старенький пленочный фотоаппарат. Сделал пару снимков, а на следующий день, несмотря на жесткое похмелье, отправился проявлять пленку. И тут я понял, что нашел штуку, которая способна удержать меня на плаву в этой неопределенной тропе по городам чужой страны.

Купил свою первую камеру, выходил на улицу и целыми днями фотографировал. Д. была моделью и музой. Я учился видеть ракурсы, снимать портреты и смотреть чуть глубже, чем все мы привыкли. Получал кайф. От щелканья затвора и дорожек кокаина по вечерам. Вскоре стал зарабатывать на фотографиях и окончательно оставил за океаном все, что продолжает сниться мне до сих пор. Убедил себя в том, что оставил.

- Знаешь, кажется, пора бы и заканчивать. В любой хорошей истории должна быть недосказанность, - я усмехнулся, посмотрел за окно, где начинало светать. Мне не хватало этой исповеди, не хватало человека, который готов был услышать, не хватало возможности произнести все это вслух. Я пережил еще одну ночь, жизнь снова исполняет мои желания.

- А верно, дальше могу додумать и сам, - в нем читалось облегчение. Я заметил, что он принял для себя какое-то решение. И его это удовлетворило.

У меня появились силы подняться домой и даже поспать пару часов до открытия магазина. Я в который раз за эту ночь повернул ключ в замке и выпустил своего ночного друга в зимний мороз.

- Спасибо. За чай, за разговор. Мне было полезно, - он пожал мою руку, и я ощутил насколько больше в нем было энергии. Развивать эту мысль мой уставший мозг уже не мог.

- Заходи, если будешь рядом. Еще много чего смогу рассказать, - мы улыбнулись друг другу, и каждый растворился в своем мирке. Я снова поставил чайник, уставился на восходящее солнце и первый раз в жизни пожалел, что не был в Японии.

Эпизод 2

Эпизод II

Сегодня я абсолютно случайно узнал, что мой отец умер. Это побудило меня только закрыть книгу, лежавшую на столе, и глянуть в окно на пару секунд. Этого времени было достаточно для того, чтобы понять - я ничего не чувствую. Эта новость была как известие об изменении курса валют где-нибудь в Китае. Поэтому в моем офисе, где я каждый день общаюсь с десятками людей и придумываю рекламные концепции, она не имела ко мне никакого отношения.

Я снова открыл “Фауста”, которого перечитывал из раза в раз, когда в жизни было все слишком гладко. Прочел несколько строк и все же разрешил себе отвлечься на мысли. Мой мозг привел меня к тому дню, когда я намеревался все-таки с ним познакомиться. А оттуда разошлись еще сотни веточек, которые вели в детство, школьные годы, ссоры с матерью и мелкие кражи в магазинах.

Взгляд еще раз упал за окно, которое выходило на одну из самых шумных улиц нашего городишки. Кажется, было время обеда, поэтому толкучка на тротуарах и пробки становились все заметнее. Я заметил парня, который промчался на своем велосипеде сквозь толпу и быстро скрылся. Как будто бы он и не существовал вовсе. И на этом моменте мысли окончательно вернулись в прошлое.

***

Тик-так, тик-так. Звук настенных часов, который я помнил уже много лет. Тик-так, тик-так. Это единственное, что разбавляло тишину. В трейлере, где мы жили, было мало света даже в солнечные дни. Поэтому над столом горела лампа. В уме я уже посчитал, сколько придется заплатить за электричество в конце месяца. Итог меня не обрадовал.

Тик-так, тик-так. Они как будто напоминают, что время идет с бешенной скоростью. Клац-клац. Добавляется новый звук. Я стучу по клавиатуре старого ноутбука, который реагирует на движения моих рук слишком медленно. Чтобы зайти на сайт с вакансиями, мне понадобилось около пяти минут. Тик-так, тик-так. Кажется, я буду искать работу целую вечность.

Такой расклад меня не устраивал. Если я не выйду на любую стажировку завтра - потеряю слишком много дней. А в конце окажется, что нашей семье просто нечем платить по счетам. Тик-так, тик-так.

- Фак, да сколько можно! - напряжение выросло до такой степени, что я просто швырнул куклу сестры, которая попалась под руку, в эти идиотские часы. Они несколько раз покачнулись и замолчали. Осталось только пережить звуки умирающего ноута.

- Нейт, перестань громить пространство и помоги мне найти бинт, пожалуйста! - сестра вернулась со школы и впустила ледяной воздух через слабо захлопывающуюся дверь. Она всегда была слишком спокойной и рассудительной, как минимум для своего пятого класса. Ее голос на время остановил надвигающуюся панику.

- Черт, Тери, что случилось? - я выглянул в прихожую и увидел девчонку, которая пыталась снять куртку явно ушибленной рукой. На лице уже красовался огромный синяк, а из губы сочилась свежая подмерзшая кровь.

- Ой, да нормально все. Не загоняйся, - у Тери была забавная привычка перенимать взрослые фразы и разбавлять их надменной интонацией. Звучало смешно.

- Ну нет. Ты точно расскажешь мне, кто и почему это сделал, - я знал, что это не падение или несчастный случай. Она не хочет говорить, потому что ее избили - чувствует вину или стыд. Так всегда происходит в первый раз.

А если ты ходишь в школу в нашем районе, то этот первый раз происходит достаточно скоро. Мой случился еще классе в первом, хотя я всегда был с другой стороны баррикад. Во мне жила злость, которая воевала с каждой клеткой тела и обычно побеждала. Я подчинялся ей безоговорочно и беспрекословно. Ей даже не нужно было доставать оружие, чтобы я готов был выполнить приказ. Она возникала из зависти, обиды и недосказанности. Из-за несъеденного мороженого, из-за глупых шуток и холодных ночей без отопления. Из маминой улыбки, которую я видел пару раз в жизни, из наставлений отца, которых никогда не слышал. Он ушел еще до моего рождения. Мама поливала его матами и вспоминала высокий рост. Сначала я не знал, что думаю. Потом начал ощущать, что согласен с тем, что приходилось о нем слышать. А позже забыл и вычеркнул факт его существования. У меня есть семья: потерянная в жизни мать и младшая сестра, с которой мы давно переросли период братских войн. При таком раскладе защищаться и отвечать на все вопросы мне приходилось самому.

Коммуникация с обществом в школьные времена сводилась к резким ударам и ловкой защите, к оскорблениям, плевкам в лицо, и сломанным костям. К выживанию, к борьбе со злостью. Не против нее, а бок о бок. Я плакал, разбивал в кровь кулаки о стеклянные поверхности, а кроссовки стирал о чужие тела на земле школьного двора. Ненавидел смотреть на кровь и позволял ей течь из разбитого носа часами, пока она не прекращалась сама. Главное, не смотреть в зеркало. Часто казалось, что я задыхаюсь. Что легкие больше не подчиняются приказам моего мозга и просто не принимают этот задымленный воздух. Это чувство живет со мной до сих пор. А тогда я продолжал бить: злость давала мне силу, но полностью отбирала контроль. Не любил думать о том, что крики, которые я слышу под своими подошвами, адресованы к моей жалости. Нет, это как в фильмах. У этих просьб остановиться - не было адресата. Они будут в порядке. Если нет, то я не желаю об этом знать.

День, когда я понял, что моя сила не имеет значения, если я не умею ею управлять - был схвачен морозом. Никто не заметил, как солнце всходило, никто не видел закат. Было темно. Я вышел после уроков и думал только о том, что мне нужно дать в лицо парочке мальчишек послабее. Выбить несколько зубов, унизить, подчиниться злости. Иначе я могу начать делать вещи куда хуже.

Типичные “эй, думаешь ты слишком хорош?” или “я знаю, что ты не сможешь сломать мне руку, потому что слабак” догнали паренька на класс младше, когда он уже почти покинул территорию войны. Этого было мало. Нога врезалась в живот, потом в лицо и снова в живот. Кажется, что-то хрустнуло. Снег смешался с кровью и сукровицей и стал просто отвратительного цвета. Моя нога прилетает в позвоночник. Что-то не так. Он молчит. Не выдавил из себя ни одного звука, с тех пор как я подошел. Только тяжело дышит. Не просит, не умоляет, не рыдает от боли. Становится скучно. Что-то врезается в мое колено. Пока достаю из него складной нож, остаюсь абсолютно один во всем дворе. Тишина. Я чувствую только еще больше раздражения. Он меня переиграл. Он умеет держать контроль, я нет. Понимаю, что не был сильным. Только злым.

- Пара одноклассников не оценили мои правильные ответы у доски. Сказали, что слишком умная, - голос Тери вырвал меня из фильма воспоминаний.

- Рука сильно болит? - я не стал ее утешать, объяснять, как это работает или давать наставления. Она все поймет сама. Кажется, уже понимает.

- Да не, просто ушиб. Не парься, - она протирала ватой лицо и рассматривала синяк, который с каждой минутой становился темнее. Создавалось впечатление, что Тери ему даже рада.

- Окей. Тогда пойду гляну, что мы можем съесть на ужин, - мама должна была скоро вернуться со смены на заправке, где продавала хот-доги и сигареты мимо проезжающим путникам. Обычно после такой работы возвращаешься голодный.

Мне предстояло сообщить ей две новости. Во-первых, то что меня уволили, а новой работы пока не предвиделось. Во-вторых, о том, что в холодильнике не было ничего кроме горстки засохших макарон и пары кусков хлеба. Она либо устало вздохнет, еле прикрыв глаза, или впадет в истерику. Никогда нельзя было предугадать.

Сегодня повезло. Ее руки нарезали картошку, которую она принесла с работы, и отправляли ее на сковородку быстрыми уверенными движениями. Она была спокойна.

- Не затягивай с работой, - это было все, что я услышал от нее сегодня вечером.

***

За пару лет, которые прошли после школы мне удалось научиться контролировать злость и справляться с эмоциями. Но приступы тревоги и паники все еще оставались со мной. Ночь отобрала у меня возможность дышать полной грудью и накрыла тысячей вопросов. Я лежал на диване в центральной части трейлера. Смотрел в потолок и старался не двигаться. При малейшем повороте сухое дерево исходило громким скрипом. Мама и сестра спали в обнимку на кровати в паре метров от меня. Я не хотел их разбудить.

Шея затекла, пояснице казалось, что мы лежим на голых досках. А мозг все так же не давал уснуть. Я никогда не смогу найти работу, где будут платить больше, чем хватает на выживание. Луна оставляла яркую дорожку на подоконнике. Мне точно не светит отправить сестру в школу, где ее не будут избивать. Соседский пес решил поспорить с тишиной. Вряд ли я когда-нибудь увижу мамину улыбку. У меня просто нет сил.

Пришлось перевернуться на бок. Тери что-то пробурчала во сне. А вдруг получится с ним познакомиться? В такое время суток голова обычно выдает сущий бред. Он ушел больше двадцати лет назад, какое ему дело? Но иногда именно ночные мысли полностью захватывают сознание. Уже пару месяцев у меня в кармане лежал листок с его адресом. Даже не представляю, что могу ему сказать. Боюсь узнать его ответ. Кажется, что это единственный выход из тысячей повторяющихся дней. Но даже если он примет меня, вдруг не захочет слышать о Тери? Есть шанс, что ничего не изменится. Но тогда я хотя бы смогу спать по ночам, не спрашивая себя о возможных исходах. Я точно решил познакомиться с отцом.

***

Как только на улице появилась возможность разглядеть соседний трейлер, я постарался как можно тише покинуть диван. Решимости к утру немного поубавилось, но чувство липкой паники на фоне заставило меня все-таки накинуть куртку и тихо выйти наружу. Не хотелось будить маму и вызывать лишние вопросы. Мне повезло, что никто не проснулся, иначе я сто процентов передумал бы.

Пока завязывал шнурки, я обратил внимание на то, какие они красивые. Мамино смуглое морщинистое лицо было прекрасным в своем сонном спокойствии, серебряные пряди в волосах только придавали утонченности. Худые длинные руки лежали перед ней сверху на одеяле, как будто были вовсе не ее. Сейчас она совсем не была похожа на вспыльчивую мексиканку. Я помню, какой невероятной мама была в молодости. Ей просто не повезло. Со мной, с моим отцом и отцом Тери. Со страной, в которой она родилась и со страной, в которую переехала. Никому не было до нее дела, она это чувствовала и неохотно шла на контакт.

Тери выглядела забавно. Припухшая губа и заплывший глаз почему-то ей даже шли. Ее никогда не хотелось жалеть. Сестра всегда была в хорошем настроении, а все проблемы воспринимала, как нечто само собой разумеющееся. Часто хотелось спросить у нее совета или узнать, как сохранять такую же стойкость. Выглядела Тери в точности, как ее отец. Слишком светлые волосы сливались с белой наволочкой, а веснушки не проходили даже зимой. У нее были короткие пухлые пальцы, которые она подкладывала под голову, когда спала. А из-под одеяла торчала маленькая ножка.

Наверное, мама расстроится, когда узнает, что я ездил к нему. Вряд ли ей доставит удовольствие копаться в воспоминаниях или жаловаться на жизнь уже почти незнакомому человеку. Еще не поздно отказаться от этой затеи. Интересно, что скажет Тери. Скорее всего, что-то в духе “это было твое решение” или “правильно, что хотя бы попытался”. Мысленное проигрывание диалогов всегда придавало больше уверенности.

Моя улица осталась позади. Обследуя карманы, где валялась куча ненужной мелочевки, я выяснил, что денег для поездки за город у меня нет. Никакой эмоциональной реакции не последовало. Злиться на то, что не можешь изменить сию секунду - было тратой драгоценных жизненных ресурсов.

Я просто взял чей-то велосипед, который был припаркован неподалеку, легко взломав нехитрый замок. Хотел бы я сказать, что никогда прежде этого не делал. Но реальность была немножечко другой - мне приходилось регулярно “одалживать” разные мелкие вещи, которые были необходимы в данный момент. Очень хотелось бы заметить и то, что я их потом возвращал. Но в большинстве случаев этого не происходило. Так что этот велосипед, который я теперь по праву считал своим, оказался как нельзя кстати.

Прежде, чем свернуть на нужный путь, я, надавив на педали, поехал совершенно в другую сторону. Не знаю, что конкретно я надеялся там встретить. Но моя поездка подарила мне несколько приятных мыслей: я даже смог улыбнуться.

И вот мимо уже перестали мелькать разваливающиеся трейлеры, рандомные горы мусора и брошенные старые автомобили. Угрюмые постоянно курящие люди сменились работниками офисов, которые вечно бежали куда-то с этими своими кофейными стаканчиками. Хотя по идее должны были бы сидеть на рабочем месте.

Я добрался до центра нашего городишки и вдруг резко затормозил. Чтобы собраться с мыслями, мне пришлось выдохнуть весь воздух из простуженных легких. Потом со звуком вдохнуть и повторить процедуру несколько раз. И только когда мне удалось уже более-менее нормально дышать, я на сто процентов понял свою неуверенность в решение. А она не давала мне свернуть на правильную дорогу, постучать в нужный дом и сказать, возможно, самое важное в жизни “привет”. Я ведь просто не мог предвидеть, что же ждет меня за этим “привет”. Не понимал причин и поэтому не видел последствий.

Неуверенность полностью овладела моим телом. Она вызывала тошноту где-то на подступах к горлу, заставляла пальцы дрожать, а желудок сворачиваться в кольцо. Сестра неуверенности - тревога, не заставила себя долго ждать. Она всегда накатывала волнами. 3 секунды спокойствия, 3 секунды страха, 3 секунды спокойствия - и так до бесконечности. Самое пугающее в тревоге то, что ты никогда не знаешь, в какой момент это состояние начнется или закончится. Ты вынужден снова и снова принимать его в своем внутреннем мире. Как дальнего родственника, который давным-давно осточертел, но выгнать его все еще не представляется возможным.

Люди, которые никогда не испытывали панических атак, иногда могут недооценивать силу тревоги. Но представьте, что вы не можете ничего, потому что мозг зациклился на одной мысли и отказывается воспринимать любую другую информацию. При этом ваши легкие медленно забывают, как дышать, а внутренние органы как будто прессуются в кубики. Именно в таком состоянии я находился сейчас. Но к счастью, я уже знал, как с этим бороться.

На несколько секунд мне захотелось стать главным героем какого-нибудь фильма и осознать, что все происходит не в реальности. Знаете, вот те классные парни, у которых к середине картины обязательно случается дофига неприятностей. А они просто сидят на детской площадке и смотрят на играющих детишек. И когда мяч прилетает к их ногам, они с улыбкой бросают его назад в эпицентр игры. Тогда кажется, что этот самый мяч - может решить любую твою проблему. Ведь обычно по сюжету после такого странного ритуала у этих классных парней все более или менее налаживается.

Но сейчас можно играть разве что в снежки. А мороз берет свое и загоняет всех детей домой смотреть мультики. Да и я совсем не классный парень из фильма, а мою неуверенность не вылечит никакой мяч.

Хотя если представить, что все действительно происходит просто в неудачной кинокартине, то воспринимать реальность становится проще. Ассоциировать себя не с собой, а с персонажем. Смотреть со стороны. Эмоции не проживать, а умело имитировать. И при всем этом главное помнить, что дыхание - это жизненно необходимый показатель. Поэтому дышать.

Тревога сдает позиции, складывает оружие и отступает. Ты становишься персонажем и теперь она не может по-настоящему захватить тебя. Я снова способен оглянуться вокруг и понять происходящее. Людей стало больше, кофейных стаканчиков теперь и вовсе не счесть. Кажется, наступил обед. Я очень сильно замерз и хотел бы сейчас послушать музыку.

Что-то произошло, я действительно стал как будто бы героем фильма: было абсолютно не важно где я, что делать дальше и могу ли я кого-либо обидеть своими высказываниями. Сначала я очень долго смотрел сквозь витрину кофейни: люди заходили, брали все те же бумажные стаканчики, закрывали их крышками и продолжали бежать. Кто-то сидел внутри и постоянно подсыпал сахар в свой эспрессо. Некоторые обходились без кофеина и пили чай. Кто-то увлеченно болтал, а кому-то важнее было втыкать в телефон. Кто-то поглядывал на часы и явно торопился. Некоторые выглядели почти такими же потерянными, как и я, а кто-то постоянно мешал свой кофе по часовой стрелке.

Мой взгляд встретился с глазами взрослого мужчины в костюме. Он постоянно что-то кричал в телефон и очень долго не мог найти кошелек, чтобы расплатиться. А когда выходил, чуть не убился стеклянной дверью. Он вполне мог быть моим отцом. Но среди тысячи таких же мужчин я не узнаю правды, если только не постучу в заветный дом.

Потом я оставил велосипед на улице, просто понадеявшись на счастливый случай. И зашел погреться в книжный. Здесь на пару часов меня поглотили страницы с печатными буквами. Это развлечение у меня еще с детства: я часто заходил в магазины, где продают книги, брал с полки случайный томик, не зная ни автора, ни названия, и читал несколько страниц из середины. Мне нравилось включаться в историю сразу с кульминации, нравилось додумывать сюжет и героев, нравилось даже не догадываться, о чем книга.

Вот и сейчас я провел за этим занятием достаточно много времени. Может быть я читал Достоевского, а может Фрейда, может глаза бегали по страницам романа Вирджинии Вулф, а может мозг вникал в учения Ошо. Я специально не смотрел на название книги - поэтому вполне может быть, что это было что-то абсолютно другое.

На улице стемнело, счастливого случая не произошло и “моего” велосипеда не было видно. Я настолько погрузился в образ наблюдателя собственной жизни, что не обратил на это внимания. Еще много часов подряд бродил по темному городу, просто разглядывая жизнь вокруг. Я наблюдал и этого было достаточно.

Около двенадцати ночи, когда все уже было закрыто, а холод ощущался как будто внутри костей, я заметил свет на первом этаже в одном из переулков. Никто не жил в центре города на первых этажах, поэтому я точно знал, что меня скорее всего пустят туда согреться. Может быть это был бар или какая-нибудь запоздавшая кафешка, но я должен был оказать в тепле хотя бы минут на пять.

Дверь мне открыл забавный старик с длинной седой бородой и в твидовом костюме, как будто он все еще находится в восьмидесятых. Оказалось, что я попал в музыкальный магазин и одному богу известно, почему он работал в столь поздний час. Старик, наверное, что-то знал. Но ему этот вопрос я так и не задал, зато задал много других.

Первые пару минут я делал вид, что мне действительно интересны пластинки. А когда понял, как глупо вся эта ситуация выглядит со стороны, просто признался, что хочу согреться. Он вроде бы это и предложил чай. У нас завязался разговор. И я мог бы написать о нем очень много, но это ведь совсем не моя история. Он говорил до утра. Я слушал и пытался понять детали. В середине его рассказа, я уже точно знал, что не поеду знакомиться с отцом. И все еще ощущал себя персонажем голливудского кино.

Принятое решение позволило мне полностью расслабиться. У каждого есть свои причины, по которым они совершают то, что совершают. Поэтому вмешиваться в этот ход судьбы совсем нет смысла. Люди делают свой выбор, который недооценивают со стороны. Иногда такой выбор становится спонсором пожизненной бессонницы. Иногда заново учит дышать.

Я просидел в мире пластинок до рассвета, и мы даже успели послушать парочку. А после попрощались как старые друзья, которые впервые видятся. Я просто ушел в морозное утро, где мои пальцы почти превратились в ледышки. Пора было вернутся домой и найти в себе силы выбирать.

***

Прошло всего пять лет, но я уже не помню, что было на следующий день. Знаю, что через несколько месяцев я просто собрал все свои вещи в коричневый рюкзак и взял билет до Нью-Йорка. И с тех пор, я никогда больше не видел ни сестру, ни мать. Хотя вернулся в свой родной город уже спустя полгода, жил в центре и работал в филиале одной крупной фирмы. Я посылал им деньги и новогодние открытки, но сил на то, чтобы проехать пару километров до трейлер-парка у меня не было.

Сегодня я узнал, что мой отец умер. И я не почувствовал ничего. Я просто закрыл “Фауста”, набросил легкое пальто и вышел в чуть остывший октябрьский воздух. И только в этот момент, затянувшись самокруткой из вишневой бумаги, я ощутил, как душно было в офисе.

Мой взгляд упал на красивую черноволосую девушку, лет на шесть меня младше. Она была в короткой кожаной юбке, сетчатых колготках и тяжелых ботинках. А еще ей удавалось как-то уж очень вдохновленно и расслабленно курить, при этом, беспрерывно считывая информацию об окружающем мире.

Я подошел чуть ближе и вдруг почему-то решил окликнуть ее.

- Привет! - я неловко помахал ей и постарался улыбнуться как можно более естественно.

- А не пошел бы ты? - у нее в глазах резко вспыхнула злость, она выдохнула из легких весь дым и смерила меня взглядом. Я заметил, что она зацепилась за часы и ботинки, но мне уже не было до этого абсолютно никакого дела.

- Ну да, вообще-то, пошел бы, - тем более, что моя сигарета уже приближалась к смерти.

Я вернулся в свой кабинет, снова открыл книгу и начал читать с того места, где остановился. Потому что все страницы в середине я перечитал уже сотни раз.

Эпизод 3

Знаешь, когда ты пишешь и все слова кажутся одинаковыми? Как будто ты уже сказала все, что можешь сказать: использовала все буквы всех существующих языков. И хочется придумать новый, который никто и никогда не поймет, кроме тебя. Хочется написать так, чтобы ни один символ не был ясен, а суть раскрывалась с первых строк. Хочется общаться на языке жизни. Но что делать, если ты единственная кто знает о его существовании? Что делать, если люди вокруг не понимают твой английский? Даже когда сами на нем говорят. Как быть, когда говорить уже не хочется, а обет молчания кажется подарком?

Я переваривала все эти вопросы сегодня утром, пока Лия лежала рядом. Ей точно что-то снилось. Она странно сопела, терла рукой щеку и двигала зрачками под закрытыми веками. Надеюсь, что это хороший сон. Самое забавное то, что ответ ни на один из этих вопросов мне, собственно, и не был нужен. Я легко могу перевести каждое предложение в утвердительное, просто убрав в конце знак вопроса. И это не изменит абсолютно ничего для всех семи миллиардов, живущих на планете.

Мне 19, и я люблю думать странные мысли. Такие, которыми нельзя ни с кем поделиться. Только та голова, которая сгенерировала эти утверждения и вопросы, способна по-настоящему прочувствовать их смысл. И я не делилась. Ни с кем.

Возможно именно поэтому я потеряла способность говорить с близкими на одном языке. Но это не мешает мне жить и совсем не делает хуже. Или, может быть, мне так кажется. И единственное, что меня пугает, это неуверенность даже в своих мыслях.

Пора было вставать с кровати, надевать то же, что и вчера, чистить зубы, улыбаться миру и так дальше по списку, который каждый из вас, скорее всего, прекрасно знает. Пункты в нем могут отличаться, но смысл у всех остается тот же. Контактировать с обществом. Я очень позавидовала сейчас своей девушке, которая лежала рядом. Лия смотрела бог знает какой сон и никуда не собиралась в воскресенье в 8 утра.

За полчаса я смогла выполнить все задачи из “списка социализации” и выбежала на улицу, поджигая сигарету. Я точно рассчитала тайминг. Пока дойду до остановки успею выкурить одну, а выйдя из автобуса - еще одну. Потом купить жвачку и мокрые салфетки, чтобы протереть руки - и появиться в церкви, не воняя никотином. Превосходно.

Одиночество общественного транспорта в выходные снова вернуло меня в утренние размышления. Хотя мне самой уже порядком надоело мусолить эту тему. Так что я легко переключилась на наш с Лией вчерашний секс. За всю свою жизнь я спала с парнями, спала с девушками и спала с Лией. Для вас она тоже девушка, для меня - Лия. Потому что мне важно было видеть именно ее. Чувствовать ее запах, который почему-то всегда напоминал мне весну. Трогать ее волосы и смотреть в ее серые глаза.

И вчера я заметила, что она стала их закрывать. Сначала меня удивляло, что она все делает с открытыми глазами: целуется, думает, кончает. Но я привыкла и даже восхитилась этим умением. Никакого барьера, зрительный контакт, я никогда не чувствовала человека ближе. Но вчера что-то произошло - и в самые важные моменты глаза были закрыты.

Я не успела додумать эту мысль, потому что автобус вдруг резко затормозил. Мне пришлось выйти на одну остановку раньше. Времени ждать пока починят поломку не было. Зато теперь был шанс покурить еще дальше от места назначения.

Когда я зашла в церковь, первое что бросилось в глаза - это взгляд отца: тяжелый, из-под нависших кустистых бровей. Он вызывает у меня мурашки по коже уже 19 лет подряд. И если вдруг вам казалось, что все пасторы приятные, добрые мужчины, то вы сильно ошибаетесь. Милым он был с прихожанами, а дома всегда строг, иногда даже зол. Его улыбка жила где-то далеко. И ни разу не появлялась на лице. Я не могу сказать, что он когда-то сделал мне больно физически. Потому что я скорее воспринимала этого человека как стену. Он обороняется от внешнего мира твердой кладкой, и в то же время может польстить потоком осуждений твоего жизненного пути.

Я вполне неплохо разбиралась в психологии и знала, что мое достаточно предвзятое отношение к мужчинам связано именно с поведением отца. Я понимала, что есть тысячи славных парней, с которыми можно было бы наладить контакт. Однако свои чувства мне пока побороть не удавалось. Папа редко говорил и со мной, и с мамой. Если уж он и высказывал какую-то свою мысль, то делал это так, чтобы унизить. Тем самым утверждая свое превосходство. И поэтому во всех парнях мне видится вот эта неприятная надменность и слишком утрированное чувство собственного достоинства. Я знаю, что сама все это выдумала. Знаю и не собираюсь ничего с этим делать.

Я переехала из дома уже год назад. Но каждый раз, когда попадаю отцу на глаза, съеживаюсь в комок. Ожидаю, что сейчас услышу о том, как неправильно живу, выгляжу, говорю и думаю. И каждый раз я заново боюсь, что он попросит меня прекратить быть собой. Объяснить этот страх мне кажется сложным. Ведь, по идее, я ничего ему не должна и никак от него не завишу. Но пугающая мысль “эй, это же твой отец, ты обязана любить его и делать счастливым” не выходила из головы. Она каждый раз возвращала к детским страхам.

Папа обычно говорил громко и четко. Мама же наоборот проговаривала все достаточно тихо, почти шепотом. Вот и сейчас, когда я переступила порог воскресной церквушки, она отвела меня в сторону и почти неслышно поздоровалась:

- Постарайся не злить отца сегодня: он не совсем в настроении.

- Да я, я и не собиралась, - мне вообще казалось, что его злит просто факт моего существования. Так что выполнить просьбу матери не представлялось особо возможным.

- Умница. Как Лия? - голос стал еще тише. Даже в церковной пустоте мне пришлось напрячься, чтобы расслышать ее слова.

- Да все хорошо, мам. Сегодня вот спит утром, как все нормальные люди в воскресенье, - родители знали, что мы подруги и ничего больше. Живем вместе и работаем в кофейне после пар. Почти все это было правдой. Если не учитывать наших занятий сексом, вечных прогулов и “работы”, которая далека от сферы обслуживания.

- Ну что ты начинаешь. Мы же не каждую неделю просим тебя о помощи, - на секунду мне показалось, что она сейчас заплачет.

- Все-все, мам. Давай начнем делать то, зачем собрались, - я улыбнулась и поцеловала ее в щеку.

После того как я уже отошла к стойке с вещами, она еще секунд тридцать стояла там, где я оставила ее, и смотрела в одну точку. До прихода горожан нужно было рассортировать одежду на благотворительность, накрыть стол с бесплатной едой и привести церковь в божеский вид.

И пока я копалась в куче кофточек и свитеров, даже не заметила, как подошел отец. Он был высоким и очень крепкого телосложения. Часто ходил в запачканных ботинках и не умел завязывать галстук. Но в деловом костюме, с аккуратно стриженной бородой и дорогими часами он производил какое-то гипнотическое действие на окружающих. Перед ним старались говорить тише. Его словам внимали. А человеческое тело, как будто становилось меньше, когда он оказывался рядом.

С людьми в церкви мой отец был гораздо мягче. Иногда даже можно было заметить морщинки в уголках глаз, которые выдавали его одобрение. Он всегда знал: как с кем нужно держаться, что говорить и во что верить. Казалось, что он прописывает свои реплики на много дней вперед и живет по графику секунда в секунду. Вот и сейчас из его уст прозвучало только то, что он на сто процентов продумал заранее:

- Привет. Как закончишь с одеждой, приступишь к тому, чтобы разложить посуду. И будь добра сними эти свои сатанинские серьги, - мой ответ явно не входил в его расписание. Он просто развернулся и уже переключил мозг на следующее по плану действие.

Я в состоянии, когда не могу сформулировать ни одну мысль. Все проносится обрывками, частями предложений и незаконченных слов. И даже не знаешь, в каком ты настроении, что чувствуешь и чего тебе хотелось бы в данный момент. Ты просто есть. Делаешь какие-то вещи: например, накрываешь на стол в церкви с бесплатной едой. А мыслями все возвращаешься к закрытым глазам Лии во время вчерашнего секса. Но ни в одном из этих потоков тебе не удается задержаться. Ты как будто тонешь и задыхаешься. Потому что ощущения меняются каждую секунду, а зацепиться хотя бы за что-нибудь все не выходит.

Черт, мне надоело. Кажется, я доделала все свои дела здесь. Скоро начнут собираться люди. Это было обычное благотворительное воскресенье, которое проводилось при церкви два раза в месяц. Здесь раздавали ненужные, но все еще хорошие вещи и относительно вкусно кормили. Пел церковный хор, а люди просто собирались и наслаждались общением. Когда я была маленькая, такие дни приносили мне только радость. И каждый раз по субботам я закрывала вечером глаза с мыслью о том, чтобы поскорее уже проснуться. Мне ощущался праздник, тепло и чудо. Сейчас же это просто очередной день, когда приходится видеть семью. Помощь на этих мероприятиях единственное, о чем они меня просят. А я еще не осмелилась настолько, чтобы отказывать.

Многие из тех, кто приходит, знают меня уже много лет. Поэтому первые полчаса мероприятия заняты приветствиями и расспросами о жизни. Это одна из самых лицемерных вещей, с которыми мне приходилось сталкиваться. Никому ведь на самом деле не интересны твои проблемы, идеи и рассуждения. Все ждут примерно одинаковых ответов: “дела хорошо, и я тоже рада вас видеть”. Никому не хочется слышать о том, что я мечтала сегодня поспать подольше. Что волнуюсь за свою девушку. Или что будь я чуть более решительна ни за что бы здесь не появилась. Так что эти диалоги всегда казались мне пустой тратой времени и попыткой заглушить всеобщую неловкость.

А позже, когда прихожане уже были заняты своими делами, мое внимание привлекла женщина. Она стояла напротив и перекладывала туда-сюда одну кучку шерстяных гольфов уже раза четыре. Ее фигура показалась мне очень потерянной. Как будто не знала, зачем она здесь и какое действие следует предпринять следующим.

Я видела ее впервые, и это тоже вызывало вопросы. Обычно все лица были мне более-менее знакомы. Теперь она оставила гольфы в покое и стала перебирать стопку с джинсами. Кажется, ничего из этого ей в действительности не было нужно. Потому что взгляд ее блуждал по куполу церквушки и только изредка возвращался к одежде, которую она держала в руках.

Мы ведь обычно чувствуем, когда с человеком рядом что-то не так. Даже когда нет каких-либо видимых звоночков. Мне всегда казалось, что все семь миллиардов людей на планете связаны невидимой нитью. Через нее мы способны ощущать других, ловить их смены настроения и поддаваться их вибрациям. Иначе откуда бы взялась эмпатия? Да что это вообще такое? И есть ли какое-то научное объяснение? И снова взрыв тысячи моих вопросов, на которые я не собираюсь искать ответ.

Кто-то еще в детстве случайно рвет эту нитку. Кто-то делает это намеренно уже будучи старше, и тогда связь пропадает. Но все еще можно исправить. У каждого остаются его глаза, его уши, его способность к тактильным ощущениям и сердце. Так что если немного постараться и выползти из своего кокона, то можно обнаружить людей, которые точно не откажутся от твоей помощи. Посмотреть в толпу, услышать ее, почувствовать руки тех, кто стоит рядом. Найти человека, у которого стоит спросить, а в порядке ли он.

Я отложила на время раздачу еды и вернулась к столам с одеждой, почти вплотную приблизившись к той женщине. Она выглядела обычно. Вот абсолютно как все. Темные узкие джинсы, светлый свитер. Длинные русые прямые волосы, худые руки, немного сутулая спина. Под это описание попадают миллионы. И я все так же не могла выделить в ней хотя бы одну деталь, которая хоть немного отличала бы ее от сотен других женщин с такими же волосами.

- Вы в порядке? - я легко дотронулась до ее руки, когда она перекладывала очередной свитер.

Почему-то, несмотря на гул разговоров вокруг, мой вопрос прозвучал слишком громко. И отразился эхом от церковного купола. Я вздрогнула, потому что узнала в своем голосе - голос отца. Женщина рядом со мной отдернула руку и почти подпрыгнула от неожиданности.

- Я? А, ну да, я…, я… в порядке. Конечно. А почему вы спрашиваете? - она не сразу смогла собраться с мыслями. Когда у нее все же это получилось, я поняла, что она как минимум в себе.

- Потому что чувствую, что это не так, - у такого варианта ответа было два объяснения. Во-первых, я всегда говорила правду. По крайней мере там, где это было возможно без последствий. А во-вторых, я и сама точно не знала, зачем я у нее это спрашиваю.

Я заметила на ее лице странное удивление. Она явно не ожидала, что кого-то может волновать ее “не в порядке”.

- Слушайте, я просто чувствую, что вам не помешала бы помощь или хотя бы честный разговор. Поэтому, если решите воспользоваться такой возможностью, можем выйти - подышать воздухом, - я решила не разводить долгие диалоги. Просто сказала как есть, аккуратно дотронувшись до жилистой руки. Она наконец-то отпустила свитер.

- Да, знаешь, ты права. Точно стоит подышать воздухом, - я не совсем поняла, хочет ли она выйти на улица сама или со мной. Потому что после этих слов она развернулась и резко направилась к выходу. А я решила, что раз уж все это начала, не стоит бросать на полпути.

Честно, я и сама не знаю, зачем мне понадобилось заниматься этой социальной помощью. Но раз уж я и так сегодня оказалась здесь, чтобы творить благие дела, то это отлично вписывается в мои планы. Иногда такой простой вопрос может спасти от разных неприятных вещей. Которые обычно следуют за тем, что люди живут в своих обидах и страхах абсолютно одинокие.

Пока я протискивалась сквозь общающиеся группки к выходу, то потеряла свою спутницу из вида. А когда оказалась на улице, то думала, что она просто решила от меня отделаться. И в ту секунду я даже не сильно расстроилась бы, будь это правдой. Но спустя несколько промелькнувших мимо меня прихожан, пару припарковавшихся автомобилей и один удар колокола, я заметила знакомый силуэт возле самого отдаленного дерева. Она просто стояла, облокотившись о ствол, и смотрела в сторону кладбища. Кажется, ей пришлось столкнуться со смертью.

- Мне правда жаль, что так вышло, - я выдавала фразы наугад. При этом все больше не понимала, зачем продолжаю к ней приставать.

- Да, но знаешь, на воздухе становится легче. Спасибо тебе, - кажется, ее не особо интересовало, кто я вообще такая.

Я окончательно запуталась в происходящем. Все, чего мне сейчас хотелось - это узнать ее историю. Потому что истории - это то, чем я всегда жила. Они одновременно выключают тебя из реальности и тут же со всей силой кидают назад. Истории - то, от чего у меня захватывает дух. Они приносят больше адреналина, чем американские горки или прыжок с парашютом. Истории - то, за что я готова бороться. Слушать, задавать вопросы, искренне удивляться. И сейчас я почувствовала, что история рядом, а я есть охотник, который должен только метко попасть в цель.

- Мне так страшно. Даже не знаю, как бы описать то, что случилось. Представляешь, я совсем не ожидала, что это может быть кому-то интересно, - она начала нервничать, запинаться и казалось, что сейчас заплачет.

Черт, я любила истории, но не слезы. Зато она сама начала говорить и мне даже не пришлось выдумывать план, который помог бы вывести ее на разговор. Окончательно не понимая, что же на самом деле мной движет: интерес или желание помочь, я быстро сообразила, как разрулить ситуацию.

- Мне правда очень хотелось бы услышать, что же вас так встревожило сегодня. Но сейчас мне стоит пойти и продолжить свою работу. Если хотите, то можем увидеться завтра в обед. Вот по этому адресу, - я быстро написала на обрывке какой-то бумажки улицу и название любимой кофейни.

- Да-да, конечно, прости, что потревожила тебя. Я приду завтра, - она произнесла все это медленно и очень тихо, почти что пробормотала себе под нос. А потом медленно направилась в сторону автомобильной стоянки.

Я не была уверена, что она действительно придет. Но для истории нужно создать подходящие условия. Такие, которые помогут стать ей действительно значимой. Сегодня этому мешало как минимум мое раздражение и потерянность.

***

На следующий день я курила возле назначенного места уже за полчаса до встречи. Ночью пришло осознание: у меня есть возможность узнать нечто, что изменит мое отношение ко многим вещам. Откуда такая уверенность? Не могу сказать. Просто знаю. И все.

На половине сигареты меня окликнул мужчина лет тридцати. Может быть он хотел познакомиться, может быть узнать время или дорогу. Но недолго думая, я его просто послала подальше. И спасибо ему за то, что вежливо принял это приглашение.

Напряжение во мне было слишком высоким, когда он вклинился в мое пространство своим “эй”. Поэтому он вполне заслужил полученный ответ. Хотя на вид этот парень казался гораздо приятнее, чем те, которых я обычно знала. Наверное, потому что мои контакты с лицами мужского пола происходили в основном по ночам “на работе”. По крайне мере мы с Лией называли это именно так.

И несмотря на то, что вся наша деятельность ограничивалась походами в дорогие ночные клубы, знакомствами с парнями и “одалживанием” их кошельков, на практике было достаточно трудно. Во-первых, ты должна выглядеть так, чтобы тебя хотели. На создание прикида уходило около двух часов каждый вечер, тонны косметики и наших нервов. Во-вторых, нужно выстоять очередь в заведение. При этом постараться не быть изнасилованной, а зимой еще и не умереть от холода. Такая процедура занимала около часа. А внутри нужно найти жертву и предложить тройничок с двумя горячими девушками. Мы смотрим на одежду и степень опьянения. Чем дороже ботинки, а глаза безумнее, тем лучше. Он, скорее всего, даже не поймет, куда же делись его деньги. Одна из нас отвлекает подопечного поцелуем, а вторая аккуратно забирает из брюк кошелек, телефон или просто смятые баксы. После нам нужно оперативно слиться под более-менее разумным предлогом. Почти за год нашей деятельности таких накопилось уже больше сотни. Иногда мы повторяем старые трюки, а иногда выдумываем на ходу смерть домашней рыбки.

Целовалась с ними обычно Лия. Я ощущала от этого гораздо больше дискомфорта. Моей задачей было обследовать борсетки, карманы брюк и верхней одежды. Желательно найти там сразу наличку. Это удобнее: тебе не нужно думать, куда деть кошелек или как продать технику. Просто забираешь деньги и живешь себе дальше. Обычно никто даже не подозревает о краже. В разгаре пьянок случается всякое - или потерял или потратил.

За ночь нас хватало на троих или четверых. Потом либо наступало утро, либо становилось слишком опасно продолжать в том же месте. Стыдно ли нам? Скорее нет, чем да. Потерять пятьдесят баксов за ночь не самое страшное, что может произойти в жизни. Особенно, когда они точно не последние.

Я отвлеклась на мысли. А когда вернулась в реальность, то поняла, что время встречи прошло пятнадцать минут назад. В пачке стало на три сигареты меньше, а моей новой знакомой все еще не было.

Терпеливо жду: я докурила все, что оставалось и стояла возле кофейни еще около двух часов. Но никто так и не пришел. Точнее пришли: офисные работники на обед, мамы с детьми на кофе с десертом, студенты после учебы и пожилые парочки. И даже десятки женщин похожих на ту, что ждала я. Но не она.

Сначала я расстроилась. Потом удивилась, с какой стати это вдруг стало так важно. В результате плюнула на это дело и пошла домой. Мне хотелось поговорить с Лией. Узнать у нее, как она видит меня со стороны. И не кажется ли ей странной моя помешанность на истории абсолютно незнакомого человека.

В нашей квартире, куда из-за расположения окон попадало очень мало света, меня ждал еще один сюрприз. При входе я ощутила пустоту. Как будто чего-то не хватало. Но вот же эта дурацкая картина с пейзажем висит на своем месте. А ящик с обувью, как обычно, приоткрыт. На диване все так же валяется красный плед и пара моих блузок. Но что-то точно было не так.

Я зашла в комнату и, кажется, сделала шаг в бездну. Так пусто вокруг меня еще никогда не было. Не было Лии, не было ее вещей. Только записка на обратной стороне чека: “Прости, мне нужно уехать. Лия”.

И все. Ее закрытые глаза пару дней назад волновали меня не просто так. Что-то случилось, но эту историю мне тоже не предстоит узнать. Я уже понимала, что не увижу больше эту девушку со светлыми волосами, странным стилем и еле заметным шрамом на левой щеке.

Иногда ты барахтаешься за бортом, а жизнь происходит и не вписывает тебя в свой сценарий. Мне оставалось только прожить со своим недоумением какое-то время. Понять, что не могу объяснить происходящее и принять, что у этой истории нет типичной кульминации и развязки. Она просто оборвалась где-то в районе событий, которые ведут к пику. Ничего не произошло. И мне просто стоит подружиться с тем, что я не могу контролировать ход вещей.

Я заварила себе чай и даже не заплакала. Мне было никак и не хотелось знать ничего. Не было желания даже задавать вопросы.

Эпизод 4

В тяжелые времена рядом обычно оказываются люди, которых ты не понимаешь. А позже начинаешь безвозмездно любить. Ты вглядываешься в лица и не видишь там ничего знакомого. Но слышишь голос и знаешь, что он именно того тембра, которым тебе пели колыбельные в самом детстве. Они все смешиваются между собой и становятся трудноразличимыми. Тебе знаком каждый из них. Ты любишь их просто за то, что они существуют с тобой в одном пространстве.

Я проводила с ними бок о бок пять дней в неделю уже три года подряд. Помогала мыть голову, меряла давление, звала на обед, заводила разговоры, напоминала о приеме таблеток, будила утром и укладывала спать. Они в ответ делились воспоминаниями и бессмысленно улыбались.

Мечтала ли я том, что шесть лет тяжелой учебы в медицинском приведут меня в дом престарелых? Нет. Нравилось ли мне работать сиделкой? Очень. Раздражали ли меня десятки стариков вокруг, которые не всегда понимают, где находятся и что им нужно в данный момент, как основной круг моего общения? Иногда. Любила ли я их? Безусловно да.

Но такая любовь поневоле слишком легко рушиться. Одна фраза, звонок или жест могут вдруг забрать у тебя то самое важное, что есть в жизни, но абсолютно тебе не принадлежит. Стереть, вырвать из контекста и перечеркнуть. И скорее всего, это будет началом новой истории. Той, где навсегда останется привкус еды из столовой Дома, и запахи духов, которые выпускали еще лет шестьдесят назад.

Такой звонок случился со мной в это субботнее утро, когда я собиралась выйти на пробежку. Я замешкалась на несколько минут, потому что не могла найти наушники. Позвонили на домашний. Я точно знала, что никто кроме моей начальницы - строгой женщины в деловом костюме и с очаровательной улыбкой - не мог звонить на этот номер. В двадцать первом веке каждый мог написать мне сообщение или набрать на мобильный. Мое “алло” прозвучало немного резко, потому что я не любила, когда дергают по рабочим вопросам в выходные. Но мой перфекционизм никак не позволял оставить телефон звонить.

- Добрый день, Анна! Прошу прощения, что беспокою вас в такое время, но у меня есть неприятные новости, которые я обязана сообщить всем сотрудникам, - она всегда звучала так, как будто играла в театре и репетировала каждую свою реплику минимум несколько дней перед тем как ее озвучить.

- Слушаю вас, - конечно, именно неприятных новостей мне не хватало этим субботним утром. Я была готова к увольнению, хотя не было никаких предпосылок. К понижению зарплаты, потому что это вообще в нашем деле происходит часто и без каких-либо очевидных причин. К тому, что нужно будет работать 6 дней в неделю и бог его знает, к чему еще. Но никак не к тому, что услышала.

- Наш Дом вынуждены закрыть из-за недостатка финансирования. Следующая неделя - последняя рабочая. Все подробности я сообщу вам лично в понедельник. Рекомендую уже сейчас начать подыскивать новую работу, рекомендации мы вам напишем, - снова заготовленные фразы, без капли эмоций.

- Да-да, поняла вас, спасибо, что сообщили, - я еще не до конца осознала происходящее. Поэтому в трубку могла выдать только шаблонный ответ, который люди обычно произносят в таких ситуациях.

- Мне очень жаль, Анна. Еще раз прошу прощения, что побеспокоила в выходной. Мы сможем обсудить все более детально в понедельник, - мне показалось, что я услышала у нее в голосе частичку сочувствия ко мне и к ситуации. Эта женщина уже много лет была управляющей Дома. И только что своим холодным “мне жаль” она все же выдала то, что человеческие ощущения ей не чужды. А я хваталась за любые отголоски мыслей и следовала за ними по тонким мостикам, чтобы как можно дальше увести мозг от осознания главного. Мне осталась одна неделя безвозмездной любви. А дальше придется остаться одной и, возможно, заводить социальные контакты.

***

С социальными контактами у меня были сложности с самого детства. Я всегда могла обсудить то, что хотела и решить свои проблемы. Но общение в дружеском формате обычно сводилось к бесконечным вопросительным предложениям от меня и односложным ответам собеседников. Ребенком я полюбила книги и могла читать, додумывать и переписывать истории, бесконечно. Мне хотелось получать дозу событий и небанальных диалогов не только из романов. Но я быстро поняла, что жизнь не собирается баловать меня невероятными приключениями, а люди вокруг не спешат делиться событиями своих жизней. И тогда все-таки пришлось довольствоваться напечатанными буквами и своей фантазией.

Я родилась в том же городишке, где живу сейчас. И вряд ли мне удастся когда-нибудь отсюда уехать. Я знала, что сотворить свою идеальную жизнь могу только у себя в голове. Мое детство было вполне счастливым вплоть до момента, как мне исполнилось семь. Мы с родителями жили в небольшом доме: я гуляла с соседскими детьми, ходила в детский сад, а потом и в школу. Читала книги, смотрела телевизор, на выходных ездила с папой в парк, а летом мы уезжали на месяц к озеру. Там жила мамина близкая подруга и она принимала нас как родных. По утрам мы все вместе пекли блинчики, потом шли купаться. А вечером возле костра мой папа рассказывал истории своей молодости - это была моя любимая часть.

Жизнь казалась мне идеальной. Только позже я поняла, что все существование нашей семьи - бомба замедленного действия. И оставалось только молиться, чтобы она взорвалась не сегодня и не завтра.

Родители были химиками: работали в лаборатории на заводе недалеко от нашего городишки. Но даже соблюдая все правила безопасности, никто не мог гарантировать, что ежедневное взаимодействие с опасными реагентами никак не влияет на организм. Почему они выбрали такую профессию - я не знаю, потому что это одна из тех историй, которые мне не довелось услышать. Но понимаю, что они - фанатики, которые были готовы работать, создавать и рисковать ради дела, которое казалось им значимым и важным.

Первый взрыв произошел сразу после моего седьмого дня рождения. Я помню веселый праздник у нас на заднем дворе, красочный торт, шарики и подаренный папой велосипед. А уже через пару дней маму в слезах, тусклые больничные коридоры и последнюю улыбку отца, который держал меня за руку. Он сказал: “запомни все это, просто как хорошую историю”.

На производстве произошел пожар. Рабочее время на тот момент уже закончилось. Мама ушла по своим делам, успела сходить на тренировку и только дома получила новость о том, что ей стоит немедленно отправиться в неотложку. Папа же задержался в лаборатории и оказался в самом эпицентре пламени. Его увезли на скорой с ожогами и отравлением угарным газом, куда естественно примешалась не самая полезная часть таблицы Менделеева.

Он умер в больнице спустя пять или шесть часов. Но я плохо помнила, как выглядело его тело, и сколько приборов было рядом с ним в палате. У меня в голове осталась улыбка и фраза “просто запомни это как историю”. Я не могу сказать, что на самом деле тогда чувствовала. Кажется, я была слишком маленькой, чтобы скорбеть или переживать. Но уже слишком взрослой, чтобы понять: я никогда больше не смогу слушать его рассказов у ночного костра.

В моих воспоминаниях все это действительно осталось историей про темноволосого мужчину со странными усами, который носил смешные футболки и жарил самую вкусную яичницу.

После этого момента мне начало казаться, что люди вокруг и правда разговаривают заранее подготовленными репликами. Сценарий давно предопределен, а диалоги прописаны. Мама общалась со мной шаблонами: “пора вставать в школу”, “не забудь пообедать” и “надень, пожалуйста, шапку - похолодало”. У нее был определенный набор слов, которыми она обращалась к дочери. Сейчас я думаю, что ей было просто страшно говорить со мной о том, что произошло. Она боялась сделать мне больно. Она выбрала для себя делать вид, что не случилось ничего особенного и жизнь продолжается в том же ключе, что и раньше.

Я же просто сдалась слишком быстро и никогда не пыталась добиться от нее хоть какого-то спонтанного объяснения. Мы жили в одном доме, завтракали за одним столом и пользовались общими чашками. На этом наше сходство заканчивалось и начиналось долгое мучительное молчание, которое длилось больше десяти лет. Утро проходило в тишине, а вечера под звуки новостей из телевизора. Никто из нас не мог заставить себя поговорить друг с другом.

Это продолжалось до тех пор, пока мы обе не приняли к сведению один неприятный факт. Времени на разговор у нас осталось ровно столько, чтобы успеть досказать все пропущенные фразы последних лет.

Она заболела. Врачи: “Вы должны понимать, работа у нее такая”. Рак легких. Врачи: “Остался в лучшем случае год”. Я знала, что рано или поздно это произойдет. Врачи: “Да, мы можем попробовать химию”. Второй взрыв бомбы. Врачи: “Нет, смысла в операции уже нет”.

Времени было ровно столько, сколько было. Не больше и не меньше. И пора было заговорить.

Мы начали в супермаркете пока выбирали продукты на ужин. Мама улыбалась, вертела на пальце обручальное кольцо и долго думала, стоит ли взять огурцы для салата. Все это походило на странный клип, где сцены были собраны из разных историй, а куплеты противоречили друг другу. Но ведь нам нужно было как минимум заново привыкнуть к своим голосам.

- Мам, бери уже эти огурцы, - она вздрогнула, посмотрела куда-то через мое плечо. Ее выражение лица выдавало панику перед разговором, который сейчас должен был случиться. Она знала.

- Доктор просто советовал сосредотачиваться на мелочах, - на удивление логичный ответ. Но снова запланированный.

- У тебя был кто-то после папы? - я поняла, что нужно задавать вопросы, которых она не ждала.

- Что? - растерянность почти полностью скрылась за ее раздражением.

- Влюблялась ли ты еще в кого-то или нет? Спала с кем-то? Может хотя бы общалась? - старушка, которая до этого увлеченно выбирала овощи (может быть она ждала на ужин внуков, а может быть хотела сделать перекус в больницу мужу), резко засуетилась и покинула отдел. Видимо, я говорила громче, чем люди привыкли слышать.

- Мне было бы комфортнее продолжить разговор дома, - мама наконец-то положила огурцы в нашу корзинку.

- Ну нет, там слишком тихо. Ты же сама знаешь, ни у одной из нас не хватит духа нарушить этот многолетний покой, - кажется, она понимала, о чем я говорю. И меня радовало хотя бы то, что она тоже оказывается ощущает эту дистанцию.

- Тогда выйдем отсюда и пойдем выпить. Кофе, другого мне нельзя, - я потихоньку выводила ее на разговор. Хотя ненавистные сценарные фразы все еще периодически выскакивали из-за кулис.

В кофейне напротив нашего дома было темно даже в самые солнечные дни. Там всегда играл Боб Марли, а чашки, куда наливали напитки, были, как будто, из домашнего сервиза. Кофе - средний, бариста - в меру приветливые. Наличие почти всегда свободных мест приводило туда именно то количество людей, которое нужно было для существования заведения.

Говорить снова начала я. Уже после того как кружки остались наполовину пустыми, кусок яблочного пирога поборолся с вилкой, а “No woman, no cry” заиграла по второму кругу.

- Ты боишься, что я буду плакать? - это самый тупой, но в тоже время самый искренний вопрос, который я могла сейчас ей задать. Мне уже двадцать лет: я учусь на втором курсе медицинского, пытаюсь контактировать с обществом и даже могу сама оплатить счета или записаться к врачу. Я взрослая, мне больше не семь. И даже если я и буду плакать, что с того? Почему это должно быть страшно?

- Боялась тринадцать лет назад. Теперь боюсь, что не будешь, - такой ответ застал меня врасплох. Он наконец-то был незапланированным и честным.

- Я не поговорила с тобой раньше, потому что у меня не было сил. Ты ничего не спрашивала, а мне казалось, что, если заведу разговор об отце, тебе станет грустно и я не смогу подобрать нужных слов, - она продолжала, все больше и больше забывая о сценарии и сдвигаясь в сторону своих истинных чувств.

- А потом ты выросла. И я даже не представляла, как ты пережила то, что случилось. Что думаешь и ощущаешь, и в каком виде все это осталось у тебя в голове, - она начала сбиваться и запутываться в собственных мыслях. Но я понимала, о чем она говорит.

- Ты никогда не задавала вопросов, занималась своими делами и даже не выглядела расстроенной. Мне до сих пор не понятно, насколько ты смогла принять и осознать свое первое знакомство со смертью, - на этих словах я улыбнулась, потому что впервые за всю свою осознанную жизнь я действительно говорила с мамой.

- Я запомнила это как историю. Иногда скучаю по нему, иногда могу и поплакать. Но я в порядке. И знаешь, гораздо больше меня пугала наша многолетняя тишина. Хотя ты ни в коем случае не должна винить себя в этом, - мне правда очень не хотелось, чтобы она думала, что все могло быть иначе. Могло, но ведь не было. И какой теперь в этом смысл?

- Мне жаль. Мне жаль, что я не нашла в себе достаточно смелости. Но мне нравится видеть тебя такой, какая ты есть. Поэтому все, что мы можем - это провести вместе ровно столько времени, сколько осталось. Не говоря о воспоминаниях, а думая о мечтах, даже если они никогда не сбудутся, - я впервые в жизни почувствовала, что эта красивая женщина, всегда уверенная, с проблесками седых волос, такая высокая и стройная, но в то же время мягкая, спокойная и очень умная - моя мама.

Я ответила еле заметным кивком головы на ее последнее предложение в тот момент, когда она одним глотком допила свой фильтр без сахара. И что-то изменилось. Точнее изменилось все.

***

Мы провели вместе еще чуть меньше года. Месяцев десять или одиннадцать. А перед тем, как она скончалась в больнице, я услышала от нее самые важные за всю жизнь слова: “Я не знаю, как ты запомнишь этот момент, как переживешь и сколько времени тебе понадобится, чтобы снова чувствовать себя счастливой, но я точно знаю, что ты справишься и превратишь свою жизнь в историю, которую захочется пересказывать”.

Одного она не учла, что мне гораздо больше нравилось слушать и пересказывать истории других, чем создавать свои собственные. Но за тот небольшой промежуток времени, что мы общались, она все еще не успела узнать меня так близко. Зато в другом была на сто процентов права. Я действительно справилась и пережила. У меня на удивление появилось больше сил. Я закончила университет, жила все в том же доме и даже нашла несколько приятных мне знакомых, с которыми мы иногда ходили в кино и встречались в баре за пивом. Но ничего не происходило. День, ночь - никаких изменений. Я сменила несколько работ: медсестра в стационаре, бариста, помощница главного врача и даже санитарка скорой помощи. Но нигде не приходилось ощущать себя на своем месте. Всегда казалось, что что-то идет не так, что я упускаю какие-то детали и делаю недостаточно.

Когда мне было 28, я по стечению обстоятельств оказалась сиделкой в Доме. Оказалось, что все эти старики, про которых уже почти никто не помнит, обладают невероятной тягой к жизни и приключениям. Они стремятся попробовать и узнать, как можно больше мелочей. Всегда рады рассказать тебе обо всем на свете. Как маленькие, не желают засыпать раньше полуночи и есть овсяную кашу на завтрак.

“Иногда они будут утомлять вас долгими разговорами, Анна”. Так сказала мне управляющая Дома, когда принимала на работу. Ей я ответила, что уж как-нибудь это переживу, а в душе ликовала от возможности услышать столько нерассказанных судеб.

И ни на секундочку не ошибалась. Я услышала о кругосветных путешествиях и воспитании семерых детей, о жизни на островах, о сотнях любовников, о самых непредсказуемых и невозможных раскладах, о которых говорят “так бывает только в фильмах”. Жизнь показалась невероятной, таинственной и очень неизведанной. Я узнала, что ничего не знаю, и вдохновилась узнавать. Каждый день будила их по утрам, убеждала в полезности овсянки, помогала с прогулками. А после обеда за игрой в лото или шахматы слушала о новом мире, про который не читала ни в одной книге. О таком большом мире одного маленького человека.

Старушка М., например, любила, чтобы волосы всегда были чистыми. А по вечерам не могла уснуть, если форточка в комнате закрыта. Она часто проваливалась в воспоминания и делилась со мной самым сокровенным. Говорит, что в молодости пела в группе, и они даже ездили по городам. А в одной из таких поездок встретила парня, в которого с первого взгляда влюбилась. Однако разговор у них пошел не сразу. Сначала ей пришлось выучить язык жестов, чтобы сообщить ему о своей симпатии. Они прожили вместе год, и с тех пор больше ни разу не виделись. Но вечером она всегда желала мне “спокойной ночи” странным сочетанием движений рук.

Старик В. только и делал, что слушал музыку через старый кассетный плеер. Называл это звуками прошлого и бормотал слова себе под нос. Раньше он разводил собак и в какой-то момент держал в маленькой квартирке четыре немецких овчарки. А на прогулки любил надевать широкую черную шляпу, поэтому, по его словам, ребята в округе его побаивались. Хотя ему, на самом деле, всегда хотелось подбодрить их небольшой шоколадкой и разрешить погладить псов, потому что своих детей у него никогда не было. Но не сложилось: после одной такой попытки завести дружбу на детской площадке, родители одной из девочек вызвали полицию. Пришлось еще долго объясняться в участке, что никаких скрытых умыслов он не таил.

Старушка К. очень любит наряжаться и не переносит даже маленьких пятнышек на юбке. Во время прогулки умудряется выкурить полпачки сигарет, а кофе пьет, кажется, вместо воды. Она была танцовщицей, и говорит, что участвовала в бродвейских шоу. Ее всегда тянуло к огням, музыке и заумным разговорам. Всю жизнь она провела в центре чьего-то внимания. Но сама для себя так и не решила, что же нас самом деле ей было нужно. Однажды она поднакопила денег и улетела на другой конец света - в Индию, искать приключений и просветления. Провела там месяца три, а то и четыре. Потратила все, что имела и спохватилась, потому что не знала, как вернуться домой. Пришлось клясться в любви очередному красавчику и лететь через океан за его счет.

Старик Д. обычно ходил угрюмым и мало говорил. Выпуск вечерних новостей - вот это был для него событием чрезвычайной важности. Чай он пил крепким и без грамма сахара, а галстуки должны были быть всегда разложены по цветам. Один раз мы все-таки вступили в диалог, и он поведал, что три года своей жизни провел на войне, а потом так и не смог полноценно влиться в общество. Ему казалось, что люди занимаются не тем и говорят не о том. Что все вокруг абсолютно бессмысленно и вызывает у него раздражение. А сюда он попал по своей воле, чтобы отдохнуть от жены и других близких контактов.

Спустя год работы в Доме я начала собирать эти истории, записывать и добавлять туда некоторые детали от себя. Тогда я впервые задумалась о том, что могла бы стать писательницей. Но эта мысль жила где-то очень далеко в подкорке мозга, и я никогда не давала ей развиться до конца. Истории ведь заканчиваются, а я никогда не знала, что делать после конца.

А еще немного позже обнаружила, что после всех лет работы бок о бок с врачами, у меня осталась солидная пачка бланков для выписывания рецептов. Поняла, что раздобыть печать будет не так уж и сложно. Идея этой аферы пришла в голову мгновенно и очень удивила меня саму. Я ведь всегда была человеком, который осуждал подобные вещи. И не стала бы принимать участие в махинациях без крайней необходимости. Но я ведь хотела и могла, так что почему нет?

Просчитав все риски, я “одолжила” печать в кабинете главного врача районной больницы и по совместительству моего бывшего начальника. И начала выписывать рецепты, которые так требуют в аптеке при покупке морфина. Денег было немного, клиентов со временем все больше. Я действовала аккуратно, и так продолжалось около года.

День, когда я выписала последний такой рецепт, мне очень хорошо запомнился. Это было летнее воскресенье, мы встретились с постоянным заказчиком возле озера рано утром. Все прошло как обычно, без малейшей запинки, он поблагодарил и быстро скрылся. А в моей голове очертания спокойного озера вдруг превратились в бушующий океан. Тело охватила паника: я всегда знала, что меня могут посадить. Но сейчас стало противно и мерзко от того, что я намеренно приближаю себя к повороту жизни на 180 градусов без возможности возврата. “Да я же делаю это для того, чтобы создать хоть какую-нибудь историю, которая будет зависеть от меня, а не от внешних обстоятельств” - эта мысль на сто процентов убедила меня в том, что пора прекращать. Никаких больше незаконных действий. Мне хотелось верить, что я могу создать нечто гораздо более прекрасное, чем просто нелегальные бумажки с моей подписью.

Долго пришлось объясняться с клиентами, куда я исчезла и почему они больше не могут получить от меня рецепт. Некоторым я сказала, что это стало слишком опасно и для меня, и для них, на звонки других просто не отвечала. А в течении недели даже получила несколько сообщений с угрозами. Ни одна из них, конечно же, не была приведена в действие.

Теперь я могла выдохнуть. Вся эта ситуация была такой абсурдной и странной, что у меня самой не находилось для нее логичных объяснений. Я зарабатывала на этом меньше, чем если бы взяла себе простейшую подработку в интернет. Мне абсолютно не нравилось этим заниматься. Люди, с которыми я работала - пугали. Но тем не менее я просуществовала так целый год. Вопрос “зачем” напрашивается сам собой.

Объясняла это тем, что мне нужно было доказать самой себе возможность свернуть с намеченного пути. И убедить в том, что всегда есть куда бежать, если все пойдет не по плану. Я поняла, что могу делать вещи, которых от меня не ожидают, которые путают мое представление о мире и пугают. Теперь было достаточно.

***

В ту субботу, когда мне позвонила управляющая Дома и сообщила последние новости, я так и не пошла на пробежку. Включила телевизор и под его звуки просто уставилась в стену. Я ощутила одиночество и тот самый конец, после которого я не знала, куда идти.

Дело было не в том, чтобы найти новую работу. А в том, чтобы заставить свой мозг и свои мысли переключиться в другое русло, найти новый смысл и отпустить все те лица, которые безвозмездно любишь.

Я знала, что не услышу больше их историй и странных шуток. Что мои записи в столе вряд ли продолжат пополняться. Что не стану писательницей. И что все мои доказательства своих же возможностей - абсолютно никак не подействовали.

Уходить от смысла просто, когда знаешь, что всегда можешь вернуться к основному. А когда его больше нет, уходить становится просто некуда.

Честно говоря, я не придумала ничего правильнее в этой ситуации, чем пойти в церковь на воскресную службу. Службы там не оказалось, но зато я попала на благотворительный день. Не совсем понимала, зачем именно пришла и что ожидала получить. Я никогда не верила в Бога, не помнила наизусть ни одной молитвы и впервые узнала, что существуют благотворительные дни.

Но зато здесь было достаточно многолюдно и шумно, а это позволило мне потеряться и хотя бы на какое-то время перестать мучать себя вопросами. Я подошла к стойке с одеждой и выбрала для себя путь ощущений. Перебирала ткани, слушала голоса, удивлялась запаху и пыталась понять природу своего дыхания. Все вдруг стало одним целым и не могло бы существовать, убери мы отсюда хоть одну пылинку. Мне приглянулся ярко красный гольф и несколько футболок. Купол церкви говорил разными тембрами и отражал все звуки. Я начала перекладывать вещи в обратном порядке. Казалось, что на меня смотрят все одновременно. И в тоже время ни один человеческий глаз не может увидеть мое тело, хотя легко может почувствовать мое присутствие. Я понимаю, что никогда не надену этот свитер, потому что ненавижу красный.

- Вы в порядке? - кто-то дотронулся до моего плеча и резко ворвался в почти потухшее сознание.

Сначала я растерялась, потом удивилась, что кому-то может быть важно мое самочувствие. Но уже через несколько секунд нашего разговора буквально выбежала на улицу подышать. Молодая девушка с низким голосом и странной манерой какой-то суетливости предположила, что мне не помешала бы помощь. Интересно, я действительно выглядела настолько плохо?

Я не была уверена в своей готовности к разговору с незнакомыми людьми. Потому что мозг полностью заполнился окружающим шумом, а каждый звук произносился с трудом: как будто, и голос не мой, и фразы не те.

Но на улице в тени клена, который казался идеальным деревом, чтобы построить на нем дом (я даже успела пожалеть, что в детстве такой не рос в моем дворе), несколько глотков свежего воздуха вернули мне способность рассуждать более-менее здраво. Поэтому, когда девушка догнала меня и продолжила задавать вопросы, я почувствовала, что готова с ней заговорить.

- Мне правда жаль, что так вышло, - она не знала, о чем говорит, но было приятно получить хотя бы такое внимание.

Я поблагодарила, а потом готова была выплеснуть все, что копилось внутри много лет, все, о чем умалчивалось, все, что жило, но никогда не обсуждалось. Я даже начала говорить. Но на секунду запнулась, потому что вдруг узнала в собеседнице себя. Такую же искательницу историй. У нее буквально загорелись глаза, когда она услышала о том, что я готова поведать ей часть своей жизни.

Она протянула бумажку с адресом кофейни, где предлагала встретиться завтра. Для нее это было важно: она предпочтет потерять историю, если вдруг я не появлюсь на следующий день, но узнавать что-то в неподходящей обстановке не станет. Забавно, потому что я всегда делала так же.

Адрес показался мне знакомым, и я заверила ее, что приду. Это будет первый раз в жизни, когда я окажусь по другую сторону диалога. И мне даже самой не терпелось попробовать, какого это.

Разочароваться в этой затее мне пришлось уже очень скоро, когда я вспомнила, что завтра понедельник и меня ждет работа в Доме. А я сама была уже далеко от церкви и не представляла, где же теперь искать эту девушку. Хотя, кажется, она говорила, что работает здесь. Может, если я приду на другой благотворительный день, то мне удастся ее встретить и поведать маленькую часть чужой штуки, которую в народе называют жизнью.

***

Последний день в Доме был наполнен диалогами. Все переговаривались, суетились и, кажется, совсем не были готовы к происходящему.

- Анна, не могли вы подать мне мою расческу? - спрашивала старушка К.

- Почему у нас снова на завтрак эта отвратительная овсянка? - интересовался старик В.

- И почему я должен куда-то переезжать? - старик Д. боялся, что его перевезут в Дом поближе к родственникам.

- Как же шумно, у меня разболелась голова! - сетовала старушка М.

Я пыталась отвечать всем сразу, не пропустить ни одного их слова, просьбы или замечания. Не зацикливаться на том, что вижу их всех, скорее всего, в последний раз. И не думать, будет ли еще кто-нибудь их так же безвозмездно любить.

- Анна, мне нужно упаковать вещи в чемодан, но их слишком много! Понадобится ваша помощь, - старушка К. всегда называла меня по имени.

- Ну не может же она разорваться на всех, не нагнетайте обстановку! - старушка М. обычно была на моей стороне.

- Прямо в точку. Я помогу всем, но не факт, что сию же секунду, - я улыбнулась, засыпая чай в кружки, чтобы хоть чем-то занять их руки и мысли, пока я окончательно не сошла с ума от окружающего шума.

- Самое время выпить чаю, - старик В. оторвался от толстой книги и с благодарностью принял у меня из рук свою чашку.

- Анна, я все еще жду свою расческу! - старушка К. была непреклонна.

Я понятия не имела, о какой расческе она говорит, но своей улыбкой точно уверила ее в том, что нужный предмет будет немедленно найден.

Я вдруг почувствовала себя так же, как в церкви в прошедшее воскресенье. Вокруг кипела жизнь, борьба за общие вещи, все переговаривались и перекрикивались. А я даже не могла сфокусировать взгляд на одном предмете. Все расплывалось и становилось похожим на картину импрессионистов. А все звуки превращались в единую мелодию, которая звучала так же громко, как мое сердце.

Чтобы собраться, пришлось посмотреть в окно и сосредоточиться на цветочной клумбе. Чем дольше я вглядывалась во двор, тем больше понимала, как сильно хочу остаться. Как мне нужны эти неспешные прогулки, потерянные вещи и детские претензии. Как сильно я хочу продолжить узнавать каждое из этих морщинистых лиц, как будет не хватать мне их скрипучих голосов.

Кажется, я успела сосчитать все цветы в парке прежде, чем старушка К. окликнула меня снова. Каждый раз, когда она злится, я чувствую в ней невероятную силу и представляю ее молодой на сцене лучшего бродвейского шоу. С кожи как будто исчезают все неровности, глаза становятся чуть ярче, а губы плотно сжимаются, придавая уверенности всему ее персонажу.

- Анна, ну в самом деле, сколько можно вас ждать! - иногда я стараюсь вывести ее из себя специально, потому что мне нравится смотреть, как она оживает. Но сейчас я действительно забыла о существовании моих подопечных, поэтому нужно было быстро исправлять ситуацию.

Они похожи на восковые куклы, которые оживали, испытывая ту или иную эмоцию. Например, старушке М. нужно было удариться в воспоминания, чтобы засиять и преобразиться. Старик В. был прекрасен в своем нетерпении и суетливости. Старушке К., как мы уже знаем, стоило только разозлиться, как она словно молодела лет на тридцать. Старик Д. только должен был почувствовать опасность, чтобы наполниться силами.

Мне нравилось замечать, узнавать и запоминать такие вещи. Иногда я думаю, что знаю про каждого из них все. Могу найти правильный подход и слова в любой ситуации. Всегда понимаю, когда лучше промолчать и даже выучила типы шуток, которые заставляют их смеяться. Они любили меня больше остальных сиделок - и это факт. Скорее всего, потому что я видела в них смысл. Для мира и главное для себя.

Ближе к вечеру, когда спешка и суета вокруг поутихла, а до конца рабочего дня оставалась еще пара часов, у меня выдалось несколько свободных минут в общем холле. Здесь уже собрали половину мебели, сложили в коробки книги и лотто, а людей было гораздо меньше, чем обычно. Снова стало не по себе.

В дальнем углу, где всегда стояло кресло-качалка, а тусклая лампа освещала только несколько сантиметров в его радиусе, сидел Старик. Он был легендой дома и проводил все время именно на этом месте. Днем он мог подолгу смотреть в окно, как будто там крутят фильмы, видимые только ему. А вечерами пристально вглядывался в постояльцев гостинной, но никогда не произносил больше трех слов в одном предложении. Говорят, что он русский и пришел сюда сам, без помощи родственников или социальной службы.

Сказать по правде, он был одной из моих целей в этом Доме. Если бы мне удалось его разговорить и узнать хоть часть его истории, тогда я бы поверила в то, что есть смысл перенести все на бумагу и создать книгу. Но никто даже не знал, сколько ему лет, что уж говорить о том, чтобы выяснить его происхождение.

Сегодня на вечной картине старика в кресле-качалке появился новый элемент, который меня очень удивил. Рядом с ним сидела девочка лет пятнадцати и что-то увлеченно ему рассказывала. Она все пыталась хоть как-то его заинтересовать, но он просто все так же окидывал комнату взглядом, не обращая внимания на активно жестикулирующего подростка.

Во мне вдруг затеплилась надежда. Если я не могу поговорить со стариком, то могу поинтересоваться у девчушки, потому что выглядит она довольно общительной. Главное теперь, было не упустить, когда она закончит свой монолог и не спугнуть расспросами.

Прошло минут пятнадцать до того момента, как подросток явно выдохся и понял, что стучится в закрытые ворота. Она резко поднялась с маленького стульчика, схватила стоявший на полу рюкзак, и что-то весело сказав ему на прощанье, отправилась к выходу.

- Привет! - я перехватила ее в середине холла, аккуратно дотронулась до плеча и ненавязчиво поздоровалась.

- Привет! Я Мия, - чувствовалось, что она очень даже настроена на общение. Хоть в чем-то мне сегодня повезло.

- Очень приятно. Меня зовут Анна. Могу ли я задать тебе несколько вопросов? - я напомнила себе сейчас героиню одного из фильмов, где мачеха пытается подружиться с дочерью нового мужа, пытаясь выдавать себя за ангела с небес. Слишком уж много сладости было в моих словах.

- Конечно, - казалось, что она почти подпрыгнула на ровном месте, потом еще успела подергать лямку рюкзака, заправить выбившуюся прядь за ухо, и все это за несколько быстрых секунд.

- Мне бы очень хотелось понять, откуда ты знаешь этого дедушку? Видишь ли, дело в том, что его никогда никто не навещал, поэтому твое появление меня немного удивило, - я пыталась максимально донести до нее суть вопроса. Чтобы она вдруг не подумала, что у меня могут быть к ней какие-то претензии или запреты.

- А, тут я вряд ли вам помогу. Не знаю я его совсем, - она пожала плечами и продолжила, - В школе задали сделать доклад про истории своих бабушек и дедушек.

- То есть он твой дедушка? - кажется, я перебила ее на полуслове. Потому что очень воодушевилась тем, что у этого старика оказывается есть родственники.

- Нет, нет, вы неправильно поняли. Я своих бабушек и дедушек не знаю, поэтому приходится выкручиваться так. Просто пришла сюда и выбрала того, кто, как мне показалось, может рассказать что-то и вправду интересное. Но, к сожалению, он только молчит, - и даже не смотря на тот факт, что ее затея не удалась, она совсем не выглядела расстроенной.

- Пробовала разговорить кого-нибудь еще? У нас тут есть и более общительные, - я очень прониклась идеей ее школьной домашки, и это даже отвлекло меня от всех ненужных мыслей.

- Сейчас уже нужно бежать, иначе не успею поздравить подругу с днем рождения. Но я хотела бы прийти завтра.

- Завтра тут уже никого не будет, Дом закрывают, а их всех отправят в другие заведения соседних городов, - я впервые произнесла это вслух и ощутила мелкие мурашки на спине. Пока ты о чем-то думаешь, оно может и не существовать, но как только переводишь в слова - реальность накрывает с головой.

- Вот блин, как же так. И вы совсем не знаете, где еще можно найти разных стариков? - она смотрела с такой надеждой, что я никак не могла отказать ей в помощи. Хотя кого я обманываю, мне хотелось помочь ей гораздо больше, чем это на самом деле было для нее необходимо.

- Знаешь, стариков тут больше не будет. Но тебе очень повезло, что ты меня встретила. Есть у меня в запасе несколько историй, которые подойдут для твоих целей.

- А они настоящие? Придумать-то я и сама могу все, что угодно. Но врать не хорошо, - интересно, а все ли дети сейчас так трудятся над домашними заданиями. Она ведь и вправду могла выдумать себе родственников и отлично защитить доклад на уроке.

- Не волнуйся, еще какие настоящие, - мы обменялись номерами и договорились созвониться завтра.

- Спасибо тебе! - она успела пожать мне руку и пока я понимала, что происходит, уже подбегала к выходу.

Этот разговор вдруг расставил все по местам. Конец перестал казаться мне концом и представился началом. У меня все еще были силы взаимодействовать с миром. Я даже поверила, что смогу стать писательницей. А может быть и уехать в другой городок.

Эпизод 5

Эпизод V

Вы когда-нибудь задумывались о том, что каждые сутки стабильно наступает время, когда большая часть людей твоего города просто расходится по странным коробкам и лежит там около восьми часов с закрытыми глазами, не реагируя на внешние факторы? Как непонятно это выглядит в масштабах планеты, где существуют океаны, равнины и горы? Насколько нелепо вся эта ситуация смотрится из космоса?

Эти вопросы не давали мне покоя сегодня вечером. Я сидела на втором этаже дома, влипая в окно и засекая, сколько людей прошло по направлению к своим коробкам, где собирались провалиться в неведение до следующего утра.

Снизу доносились крики родителей, которые снова выясняли, почему жизнь свела их вместе и как теперь разрулить эту непростую ситуацию. В нашем доме никогда не было тихо. Мы либо смеялись до боли в прессе, либо повышали голос до такой степени, что приходили соседи. Здесь почти всегда играла музыка, захаживали знакомые, пытающиеся разрядить атмосферу, и появлялись поводы для ссор. Хотя я считала, что никакую атмосферу нам разряжать не нужно: ссоры заканчивались так же быстро, как и вспыхивали. В мои 15 это только прибавляло жизни красок.

Что произошло сегодня, мне узнать не довелось, но диалоги разворачивались забавные.

- Говард, ты правда считаешь, что эта тарелка значит для тебя больше, чем твоя жена? - голос мамы был низкий и всегда звучал с насмешкой. Сложно было воспринимать ее серьезно, даже когда она была сильно зла.

- Кларисса, дело вовсе не в тарелке. Но где ты видела нормальные семьи, которые выкидывают половину вещей в доме, просто потому что им не нравится цвет? - папа же наоборот звучал гораздо тише и как будто успокаивающе. Он любил ее слишком сильно и не пытался обидеть, а только донести логичную мысль.

- А с каких пор нас можно считать нормальной семьей? - вот тут я была с ней согласна. Нормальностью у нас и не пахло. А меня всегда удивляли рассказы одноклассников, которые живут в вечных подозрениях и осуждающих взглядах. Удивляло, что кто-то из взрослых может запретить им гулять или наказать за несделанную домашку. И то, что дома перед ними притворяются всезнающими идеалами. Родители убеждают их, что никогда не напивались до потери сознания или рассказывают о вреде курения. Но зато почему-то молчат про секс и месячные у девочек.

- Кларисса, я тебя умоляю, давай уже забудем про эту тарелку. Вышвырнем ее в окно и забудем, - ответом был звук бьющейся керамики, звуки джаза из проигрывателя и запах травки, который донесся в мою комнату через незахлопнутую дверь.

Они помирились. В такие моменты я всегда ощущала, насколько же неслучайна эта судьба. И как все-таки здорово, что жизнь свела этих двух абсолютно разных, для кого-то ненормальных, по-хорошему безумных и уже таких близких людей. Они пререкались по любой мелочи. Но это не мешало им вместе создавать, наслаждаться друг другом и, самое главное, даже чувствовать себя счастливыми.

Мама была художницей. Она писала на заказ, создавала скульптуры, подрабатывала фотографией. Выглядела всегда странно, но стильно: на нее оборачивались на улицах, а в моей школе косились учителя. Короткая стрижка, яркий рыжий, несколько сережек на лице, никакого маникюра. Она была громкой, раскидывала вещи и делала десятки импульсивных вещей каждый день. Например, снимала обои во всех комнатах или покупала сотню деревянных ящиков. Зачем они ей понадобились забывала уже на следующий день. Со мной общалась как с подругой. А ругалась только в случае, если я мешала работать или теряла ее подводки. Папе она старалась делать сюрпризы почти каждый день. И даже если они не всегда удавались, сам факт ее заботы приводил его в восторг. По утрам она уже 15 лет стабильно подпаливала для него омлет и очень криво завязывала галстук. А на выходных вытаскивала в город и не давала заскучать. Придумывала новые локации для свиданий, покупала вино и включала в наушниках его любимые песни.

Папа обычно был очень отрешен, кричал шепотом и пытался мириться с ее причудами. Не получалось у него это примерно раз пять в день и тогда вспыхивала ссора. Обычно они не затягивались дольше, чем минут на десять. Поэтому не уверена, каким словом стоит называть эти частые, но непродолжительные перепалки. Он работал на радио: сообщал утренние новости, вел передачи про искусство, а периодически разыгрывал билеты в кино. Наверное, именно поэтому он всегда был такой тихий. Голос уставал от вечного напряжения в прямом эфире, и хотелось издавать как можно меньше звуков. Когда-то порядок был важной частью его жизни, но сейчас пришлось смириться с тем, что любимая женщина к такому раскладу не готова. Кажется, ему уже действительно было с этим вполне нормально. Он перестал обращать внимание на раскиданные блузки в гостинной, залежи грязной посуды и забытые мной уличные цветы на его тумбочке. Он часто читал ей по вечерам классику и рассказывал о разных странах, где успел побывать в молодости.

Они друг друга любили. Любили меня. Я любила их и была счастлива. Все казалось мне именно таким, каким и должно быть. Планета вращалась, дни сменялись новыми днями, а по ночам люди так странно лежали в своих коробках.

Интересно, как мы вообще поняли, что нужно спать? Этот вопрос все еще не давал мне покоя. Но времени думать дальше уже не было. Снизу донеслось:

- Мия, спускайся кушать! Пока твой отец не попытался вернуть ту страшную тарелку в наш дом, - я рассмеялась вслух. Мне всегда очень нравилось слышать от них такие заявления.

На ужин была большая пицца и магазинный салат. Я налила себе стакан сока и уселась, подогнув ногу под себя так, что коленка оказалась над поверхностью стола. Мама сидела в позе лотоса, а папа взял тарелку и переместился на диван. Никаких традиционных семейных собраний у нас, конечно же, не было. Никто не собирался спрашивать у меня, как дела в школе или обсуждать погоду. В кухне перегорела одна лампочка, поэтому вокруг было темновато. По всему периметру стояли кружки с разными недопитыми жидкостями, скатерть валялась в углу вместо тряпки. Все это создавало какое-то ощущение настоящего дома и реальности происходящего.

- Вы вообще думали, как люди поняли, что им нужно спать? - я решила продолжить волнующую меня тему.

- Мия, я уверен, что они просто вырубались от усталости. Больше интересно, почему тебя тревожит именно этот факт, - папа всегда пытался все немного усложнить, хотя обычно это было совсем не к месту.

- Действительно, Говард. Тебе бы уж точно хотелось узнать, как люди додумались вытащить из курицы яйцо и приготовить его на завтрак? - она засмеялась своим звонким смехом. Он заполнил весь дом, перекрывая звуки джаза.

- Мам, я думаю, что они много экспериментировали.

- А вы слышали о новой нью-йоркской опере? - резкая смена темы еще одна фишка моего отца.

Мама вспомнила, что сегодня читала что-то по этой теме и они завязали долгий, спокойный разговор про классическое искусство. Несколько минут спустя в ход пошли большие бокалы красного полусладкого и ароматный косячок. Мое существование тут уже мало кого заботило.

Я дожевала несколько кусков пиццы, а сок забрала с собой наверх. Вопросы про сон все еще преследовали меня и поражали своей странностью. Пора было ложиться в постель. На часах 23:49.

Я достаю листы и карандаш, провожу линии, черчу лица, мажу сверху красками. Что-то получается. Часы показывают 06:08. Можно начать собираться в школу. Главное, не забыть выпить кофе.

***

Я люблю общаться и никогда не возвращаюсь домой сразу после школы. Иногда не возвращаюсь вовсе. У меня много друзей и мне не хочется соглашаться с фактом того, что настоящих друзей много быть не может. В моей реальности может: разных возрастов, типажей и национальностей.

Сегодня после занятий я договорилась забрать с работы Дэна. Он варил кофе в одной из центральных булочных, часто угощал меня пончиками и рассказывал веселые истории из взрослой жизни. Хотя с ним я никогда не ощущала себя младше, даже не смотря на его 23 по паспорту и длинную бороду. Нам нравилось слушать музыку на чердаке его квартирки и ходить по магазинам с винилом. Я любила болтать о всяком, сидя у стойки, пока он колдовал над кофемашиной и V62. Его забавляло шутить о моих странных родителях и любви к шоколадному печенью. Мы не помнили, как познакомились и никогда не думали о том, будем ли общаться всегда.

- Дэн, я не спала всю ночь и просто мечтаю о том, чтобы что-нибудь съесть! - с этими словами я забежала в кофейню и кинула рюкзак на барную стойку. Сама забралась на высокий стул - мои ноги были очень далеко от пола.

- Держи, я тебя ждал, - он поставил передо мной тарелку с овощными сэндвичами и огромную кружку капучино, - До конца смены еще полчаса, так что можешь подремать за столиком или помочь мне убраться, - он подмигнул, на сто процентов зная, что заниматься уборкой я точно не соглашусь. Что вообще может быть хуже, чем перекладывать вещи с места на место и собирать лишние пылинки?

- Ну-ну, если я усну, ты же меня не разбудишь. Почитаю то, что задали. А потом буду донимать тебя вопросами. Все как ты любишь, - Дэна иногда раздражало, что я пытаюсь с его помощью заполнить свои пробелы в школьной программе. Но что поделать, если он закончил на отлично и замечательно разбирается в алгебре.

- Я тебя понял. Кстати есть одно место. Пожалуй, сходим туда сегодня.

Дэн не любил, когда я “говорю много слов, которые не имеют смысла”. Я не всегда понимала, что конкретно он вкладывает в это выражение. Но, кажется, если бы я сейчас начала задавать вопросы о том, что это за место - случай был бы как раз тот самый. Поэтому мне пришлось взяться за книгу, дожевать сэндвич и отчаянно пытаться не дать глазам погрузить меня в темноту.

Прошло минут 20. Победа. Дэн начинает собираться, а я все еще бодрствую, мы идем куда-то не знаю куда. Кажется, будут приключения.

На улице сегодня, на удивление, много солнца и мало людей. От этого день становится только приятнее. А спустя несколько секунд в него врывается странный парень с длинными волосами, которые завязаны в высокий хвост, очень грязными кедами и какими-то недовольными глазами. Его голос звучит грубо среди этой оживленной улицы, и он обращается к Дэну как старый друг. Хлопает его по плечу, и они даже начинают разговор, когда мой друг замечает недоумение у меня на лице.

- А, Мия, это Зак. Он просто любит ввязываться во все авантюры, которые попадаются под руку, - Зак очень натянуто мне улыбнулся и протянул руку. Произошло неловкое рукопожатие, которое оставило непонятный осадок. Я вдруг начала переживать. Вот это дурацкое чувство, когда тебе нужно идти рассказывать доклад, а ты ничего не знаешь. А если даже и знаешь, то тебе все равно страшно. В животе все скручивается, невозможно заставить себя поесть, ладошки потеют, а в голове одна навязчивая мысль. Такое случалось со мной редко, поэтому мне совсем не понравились эти ощущения, вызванные Заком.

- Куда мы все-таки идем? И скажи, когда можно будет доставать тебя вопросами домашки? - я обращалась именно к Дэну и, как мне казалось, демонстративно игнорируя нашего нового спутника.

- Уже и так слишком много вопросов, Мия! Все узнаешь, - он потрепал меня за волосы. Обычно мне очень нравилась эта его привычка. Я чувствовала, что важна ему. И несмотря на свой возраст достаточна умна, чтобы общаться с ним. Но сейчас меня вдруг резко начало это раздражать.

Состояние мне совсем не понравилось. Я не любила терять контроль и погружаться в негативные эмоции, потому что это совсем не мое место. Всю дорогу думала о том, что конкретно меня так задело и почему. Но так и не пришла к единому выводу. Зак с Дэном вели разговор о какой-то новой игре и о том, что сегодня вечером стоило бы напиться. Мы пришли к озеру. Они замолчали, я перестала думать.

- Мы что правда собираемся в тот дом? - за городским озером уже много лет стояло заброшенное здание. Не то чтобы кто-то действительно верил в живущих там призраков, но, когда человечество ежедневно потребляет массу контента, связанного с ужасами и смертью, желание лазить по заброшенным домам, про которые ходят неприятные слухи, исчезает само собой.

- А ты боишься? - Зак впервые обратился именно ко мне, да еще и с насмешкой. Стало противно и обидно, что меня не хотят воспринимать на равных.

Продолжить дискуссию нам не удалось, потому что телефон Дэна вдруг начал подавать признаки жизни из кармана. Несколько фраз: “да”, “конечно”, “скоро буду”. Все по стандарту.

- Ребят, подстава. Что-то случилось в кофейне и срочно нужна моя помощь. Мы можем вернуться завтра, - черт, это выглядело, как ситуация из тупой мелодрамы, которые часто были слышны из телевизоров наших соседей. Мой друг приводит меня в лес и сливается, оставляя с каким-то парнем.

Варианта было два: полностью сломать мелодраматический сюжет и вернуться всем вместе в город или подыграть обстоятельствам и посмотреть, к какой кульминации нас это приведет. Проснулся азарт, и я стала на сторону принятия обстоятельств.

- Я за то, чтобы пойти сейчас. Разведаем там все, а потом вернемся вместе, - Зак точно не ожидал от меня такого решения. Но теперь, если бы отказался, сам бы оказался в той ситуации, в которую хотел поставить меня.

- А почему бы и нет? Раз пришли, погнали, - про себя я усмехнулась. Мне всегда нравилась способность брать ситуацию в свои руки.

Дэн знал, что если я в чем-то себя убедила, то спорить нет никакого смысла. Я могу сделать вид, что согласилась, но потом все равно сделаю все по-своему. Поэтому он просто быстро попрощался с Заком, хлопнул меня по плечу и отправился снова разруливать окружающие проблемы.

Когда мы остались вдвоем с человеком, который бесил меня своей надменностью и вызывал бешеный интерес, я решила просто продолжить путь. Мы шли туда, куда шли. Не было смысла прерывать путешествие.

Первые десять минут - молчание. Дальше неумелые попытки завязать разговор. Мы как будто говорили на разных языках, при этом предугадывая мысли друг друга наперед. Диалог не шел. Меня это смущало.

- Слушай, может перестанем притворяться идиотами и признаем, что оба попали в ловушку друг друга? А теперь никто из нас не хотел бы здесь находиться, - Зак подошел ко мне сзади и резко повернул к себе, схватившись за плечи. Голос был властный и громкий, совсем не как у моего папы.

- Мне просто интересно глянуть, что там, - интересно мне было на самом деле просто играть в эту игру. Предугадывать, как новый знакомый поведет себя дальше и какие вопросы будет задавать.

- Тебе интересно к чему это приведет. И раз теперь мы оба знаем, что задумали, то это абсолютно не имеет смысла, - в конце фразы он в первый раз за все время нашего знакомства вдруг улыбнулся. А я уже поняла, что он прав.

- Ну тогда давай назад, - он ожидал, что я стану спорить и возражать. Но я уже говорила, что всегда могу взять ситуацию в свои руки.

- Тебе точно 15? - он раскусил и этот ход - категорически отказался продолжать игру. Теперь придется забыть про четкие ходы по доске и действовать наугад.

- Шестнадцать через пару месяцев, - мой возраст часто ставил людей в тупик: им казалось, что быть полноценным человеком в подростковом периоде почему-то невозможно. Я же ощущала себя абсолютно на равных с окружающим миром и вела себя так же.

- Прости меня. Я отнесся предвзято, дети обычно вызывают у меня недоумение, - он так ненавязчиво смог поставить меня в тупик, что пришлось восхититься. Мне было непонятно, продолжает ли он играть или говорит искренне.

- Тогда постарайся не заводить своих, - я плюнула на этот запутанный диалог и сказала первое, что пришло в голову.

- Не планировал, - все это время мы почему-то шли в направлении нашей первоначальной цели. А сейчас Зак резко остановился и сел на ближайшее поваленное дерево.

Отвечать было нечего. Я не знала, как вести себя, что говорить и стоит ли мне бояться. Обычно, мне легко было ощутить человека и сообразить, как выстроится общение. Но сейчас я вдруг растерялась. Так что тихо села рядом, и пока он закуривал косяк, просто смотрела на озеро.

- Будешь?

- Нет, спасибо.

- Пробовала?

- Да, боюсь потерять контроль.

- Почему не завяжешь волосы?

- Что?

- Ну, ты постоянно трогаешь волосы, кажется они тебе мешают.

- Почему шнурки не завяжешь?

Мы рассмеялись. Со стороны могло показаться, что разговор зашел в тупик.

- Знаешь, как люди поняли, что им нужно спать?

- Что?

- Кажется, они просто вырубались от усталости.

- Знаешь, почему часто делаешь вещи, которые не имеют смысла?

- Что?

- Потому что боишься.

Видимо, мы только что поделились главными мыслями дня.

- Ты когда-нибудь пробовал есть суп на завтрак?

- Хочешь спросить, почему мы едим определенные продукты в разное время дня?

- Точно.

- Возможно, этому есть какое-то объяснение.

- Уверен?

- Нет.

Меня удивило, что он думал в моем направлении. Обычно люди мало понимали спонтанные вопросы или теории, которые я хотела бы до них донести. Возможно, он просто накурен. Хотелось продолжать.

- Будем возвращаться?

- Это больше не игра.

- Нет, ты ведь проиграла.

- Верно. Тогда возвращаемся.

- Почему сдалась?

- Лучше признать, что ты не дотягиваешь и понять, как это изменить, чем выглядеть глупо.

- Ты права.

- Знаю.

Он закончил с косяком. Мы одновременно поднялись. Дорога под нашими ногами вела к городу.

- Как ты обычно себя представляешь?

- Как один из гитарных аккордов, который может прозвучать в композиции, а может и не прозвучать… - мне понравилось, что он не удивился этому вопросу. Люди обычно не понимали суть, а меня с ума сводила мысль о том, каждый из нас видит себя настолько по-разному. Ответ понравился еще больше.

- Что ты обычно делаешь, когда хочешь не существовать?

- Рисую.

Диалог превратился в викторину “кто задаст более каверзный вопрос”.

- Это ведь снова превращается в игру и становится неинтересным.

- Да, поэтому давай закончим.

Я перестала чувствовать напряжение. Ни разу не прозвучало: “чем занимаешься?” или “как дела?”. Не было вопросов “какие планы?” и “какую музыку слушаешь?”. Как же давно я ждала такого разговора.

- Я хотела бы побывать в джунглях.

- Там слишком много насекомых.

- А в городах - людей.

- Знаешь, я бы тоже поехал с тобой в джунгли.

Перед нами выросла городская заправка. Путь был завершен. Предпосылок для продолжения общения не было. Пора было прощаться.

- Мне в сторону завода.

- Мне в другую.

***

- Мия, ты слушаешь? - мой учитель истории смотрел прямо мне в глаза и пытался объяснить домашнее задание. А я отвлекалась, глядя в окно, которое выходило во двор.

- Да, конечно, - большинство ребят уже собирались домой, и мне вдруг стало безумно любопытно узнать о них все. Где они живут, какой цвет волос у их мамы, и готовит ли она на завтрак блинчики.

- Если ты посмотришь на меня, то будет приятнее вести с тобой диалог, - мистер Н. умел легко убеждать в своей правоте. Он манипулировал фактами и поворачивал все с ног на голову, но зато всегда выигрывал в спорах.

- Окей, - меня тревожила мысль о том, что я не знаю даже их имен. Мы учимся в одной школе, сталкиваемся в коридорах, вместе пережевываем сухие сэндвичи из столовой и боимся одних и тех же учителей. Но я ничего о них не знаю.

- Тебе нужно провести вечер со своей бабушкой или дедушкой. Задать им пару наводящих вопросов. Остальное, я уверен, они расскажут сами. Старики обычно разговорчивые, - в остальном мистер Н. был очень славным человеком и превосходным учителем истории. У него на уроках казалось, что война между севером и югом или убийство Кеннеди - это нереальный сюжет нового приключенческого фильма. И тебе, конечно же, нужно об этом знать.

- Ага, я поняла.

- Ты не в настроении? - обычно я была гораздо более общительной, поэтому он сразу подметил что-то не то.

- В настроении, просто не в том, что обычно, - я и правда была в порядке, просто задумчиво составляла в голове исходы нашего знакомства с Заком.

- Ладно-ладно. Тогда не задерживаю. Запиши все, что услышишь от родственников и постарайся представить классу в виде захватывающей истории, - увидимся ли мы еще с ним? Если да, то как это произойдет? А если нет, расстроюсь ли я?

- Окей, спасибо. До встречи.

Спустя пять минут я стояла в школьном туалете и смотрела на себя в зеркало. Я забыла сообщить мистеру Н. одну простую вещь: я не знала ни одной своей бабушки и ни одного своего дедушки. Да и вообще ни одного своего родственника, кроме мамы и папы, я в глаза не видела. Родители никогда не заводили этот разговор, а я никогда не интересовалась. Вокруг ведь так много людей, почему меня должен интересовать именно отец моей матери или двоюродная сестра отца? Разве только они могут дать мне стоящую историю или чему-то научить?

Я разглядывала свои худые ноги в черных джинсах и старые кроссовки, которые пережили много схваток с разными поверхностями земли. Потом ярко-желтая широкая толстовка, больше меня раза в 4 и несчетное количество браслетов фенечек на правой руке. Несколько мелких тату на запястьях. Черные волосы и при этом веснушки на все лицо. Я никогда не завязывала хвост на голове и никогда не замазывала лицо тональным кремом. На глазах пальцем намазаны малиновые тени, а в мочках ушей тяжелые металлические сережки. Темно-серый рюкзак с кучей мультяшных брелоков стоял рядом возле умывальника и пищал звуками звонящего мобильного.

Я обратила внимание на глаза. Даже когда лицо было расслаблено, они улыбались и светились каким-то запалом. Я часто моргала и терла нос левой ладонью. Грызла ногти, любила чай с лимоном и забывала перезвонить на пропущенные.

Звонила мама и я решила, что смогу поговорить с ней дома. Еще один вызов был он Терисы - младшей сестры моей лучшей подруги. Непонятно, что она вообще могла от меня хотеть. Третьим звонком светился Дэн, который, скорее всего, хотел узнать про нашу вчерашнюю прогулку с Заком.

Я кинула телефон в карман толстовки и пошла пешком по направлению к дому.

***

Из окна моей комнаты открывался вид на соседский задний двор, а с первого этажа дома доносилась музыка и запах краски. Мама создавала. И снова не в мастерской.

Чем закончится это знакомство? Почему оно меня так волнует? Чего я вообще хочу и зачем визуализирую в мыслях, какой еще вопрос он мог бы мне задать.

Друзей, знакомых и людей, с которыми можно провести вечер, в моей жизни всегда было достаточно. Обычно даже было не столь важно, с кем пойти в кино или посидеть в кофейне. Я плохо запоминала лица, еще хуже имена. И ни разу в жизни по-настоящему не скучала. Я легко знакомилась, легко забывала. Были люди, с которыми общение длилось дольше, чем с другими – их, наверное, можно назвать друзьями. Но я никогда не придавала конкретному человеку вселенского смысла. Каждый из них такой забавный и умный, такой красивый и с ярко-голубыми глазами, смелый и добрый, пишущий музыку или строящий дома. Все они такие разные, но очень и очень похожи. И разве не здорово, что можно узнать их как можно больше и не зацикливаться на одном лице.

Сегодня уже целый день я представляла в своей голове встречу с Заком. Мне интересно завяжет ли он шнурки, заговорит ли о своей жизни или спросит меня про школу. Мне хотелось узнать все ли его футболки с такими странными принтами, как в прошлый раз, и откуда они знакомы с Дэном. Мне хотелось бы послушать его голос в тот момент, когда он увлеченно будет рассказывать историю. Мне хотелось до него дотронуться и убедиться в том, что его тело хотя бы теплое.

Только я совсем не уверена, что смогу встретить его снова. И это ставило меня в тупик. Я всегда писала, звонила и просила первая, если мне это было правда нужно. Я так же легко реагировала на любой отказ. Ведь у меня было еще так много вариантов людей, которых можно сегодня вечером позвать, например, кататься на велосипеде. Но я не хотела просто компании - мне нужно было встретиться именно с Заком. И скорее всего, в этой ситуации “нет” прозвучит гораздо неприятнее.

Я взяла у Дэна контакт. Объяснив это тем, что просто договорилась узнать, сможет ли его друг достать билеты на концерт. Такой подход удивил снова. Обычно я не врала. Но как объяснить другу то, что не могу объяснить даже себе, я пока не понимала.

Оставалось самое сложное. Объяснить это Заку. Хотя для начала я решила ничего не объяснять и написала сообщение, которое отправляю давним друзьям.

“Привет, не хочешь встретиться?”

Нет, нужно что-нибудь добавить. Выглядит так, как будто это копипаст.

“Я знаю несколько игр, в которых точно смогу тебя переиграть”

Так лучше. Сообщение почти мгновенно засветились прочитанными.

Я вдруг почувствовала, как вспотели ладони, и что смотреть в экран телефона просто невыносимо. Прочитать “нет” сейчас было бы очень страшно.

Телефон завибрировал. Обычно при отказе тратят чуть больше времени на придумывание отговорки.

“Привет. Я освобожусь в 6. Приходи к озеру”.

***

17:48. Я уже сижу возле места встречи и не могу отогнать тревогу. Из камешков под ногами складываются целые замки. Тревога приятная: кажется, что случится что-то, чего я не ожидаю.

18:08. Слышу сзади шаги и быстро ломаю все каменные строения. Пытаюсь придумать, что сказать вместо обычного “привет”. Зак подходит ближе, опережает меня с приветствием, и я расслабляюсь.

- Готова к играм? - на нем снова футболка с огромным принтом: черные, желтые и красные полосы как будто рандомно нанесенные на ткань. Он улыбается и берет меня за руку.

- Мы ведь уже начали, - отдергиваю ладонь и осознаю, что она все-таки была теплой. Хочется вернуть ее обратно, но уже поздно.

- Пойдем. Покажу тебе кое-что, - солнце медленно стремится скрыться, а мы идем в сторону леса. Почему-то совсем не страшно.

- Почему ты пришел?

- А почему ты позвала?

- Интересно было, смогу ли увидеть тебя снова.

- Мне тоже.

- А сам бы написал.

- Вряд ли.

Я решила говорить все, как есть. Сейчас не хотелось игр, не хотелось продумывать тысячу шагов вперед. Хотелось только вернуть руку назад в его все-таки теплую ладонь.

- Пробежимся? - он вдруг резко стартанул и камни под его кроссовками начали разлетаться в стороны.

Я промолчала и немного медленнее побежала за ним. Спустя несколько минут нас захватил азарт. Мы бежали наперегонки: неясно куда и непонятно зачем соревнуясь. Пробежка закончилась на скрытой от мира лесной поляне. Зак затормозил также резко, как и начал.

- Устала?

- Совсем нет.

- Да ладно, дышишь тяжело.

- Снова играем?

- Ты же хотела.

Хотела я, оказывается, совсем не тех игр, с который началось наше общение. Я хотела именно того, что происходило сейчас: его странных прикосновений, бессмысленной пробежки и этой забытой богом поляны. Происходит так, как нужно. И мне это нравится. Я просто улыбнулась и шагнула к нему чуть ближе.

- Ты девственница?

- Это имеет значение?

- Нет.

Я села на траву, а потом откинулась назад и еще минут пять просто смотрела в небо, где постепенно исчезал свет, облака становились темно-серыми, а птицы пролетали с частотой “ни одной птицы тут почему-то не было”. Свой вопрос я задавала таким тоном, как обычно просят пакет в супермаркете:

- А ты хочешь со мной переспать?

- Не знаю, может.

- А меня спросишь?

- Хочешь?

- Хочу.

Только сейчас я заметила, что он уже какое-то время лежит рядом и вглядывается в то же самое небо. Но готова поспорить, ему оно представляется абсолютно другим. Может немного ярче, может облака бегут быстрее, а может быть он даже видит птиц.

- Здесь летают птицы?

- Я думаю, да. Почему бы им не летать?

- Я еще ни одной не видела за все это время.

- Они не хотят нас пугать, - Зак медленно повернулся на бок и положил руку мне под футболку туда, где находился пупок. Это движение разлилось приятным теплом по всему телу. Закололо почему-то в пятках. Он переместил руку чуть выше к груди почти незаметно, еле касаясь пальцами моей кожи.

- Страшно?

- Нет, - я запустила пальцы в его волосы. Они были похожи на морской песок - хотелось сжимать руку в кулак и пропускать их сквозь.

Не знаю, сколько мы так пролежали, но я первый раз в жизни ощущала такой близкий контакт с кем-то.

- Тебе приятно? - его горячая рука легко сжимала пальцами сосок. А вторая спустилась к внутренней стороне бедра и немного сомкнулась.

- Интересно, - я знала, что нужно делать и как себя вести только в теории. Но мое нынешнее состояние не соотносилось ни с одним из тех типов поведения, которые я когда-либо видела на экране или в жизни.

- Я не до конца понимаю, как должна действовать.

- Делай, как чувствуешь. Это ведь твой главный ориентир, - а вот это он заметил очень точно. Я рассмеялась и начала исследовать его запястья. Было просто невероятно получить возможность так близко взаимодействовать с чужим телом.

И тут же ощутила, что мое я - это больше не я, а Зак больше совсем не Зак. Мы стали одним живым организмом, который существовал ради удовольствия и выброса эндорфинов в наш общий мозг.

Было совсем немного больно вначале, потом очень приятно от прикосновений к спине и от пальцев в запутавшихся волосах. Было радостно, чуть холодно на земле и очень спокойно. Я видела, что ему понравилось. И знала, что не почувствовала то, что должна была, если бы мы были в очередной сцене подростковой мелодрамы.

Я осознавала себя теперь по-другому. Тело как будто бы приобрело новые точки соприкосновения с окружающим миром. А мозг изменил свое идентичное восприятие всех людей вокруг и провел черту между вербальным и телесным взаимодействием.

Именно такими заумными формулировками мысли проносились в голове, пока я лежала на траве, пыталась восстановить дыхание и смотрела в уже полностью потухшее небо.

- Ты окей? - Зак тихо дотронулся до моего плеча.

- Я рада, что это произошло.

- Тебе предстоит еще много нового.

- Знаю.

Он подал мне кофту, намекая на то, что вечер выдался холодным и пора было одеваться.

***

Проблему с отсутствием у меня знакомых родственников я решила вполне просто. С самого детства всех городских детей манило красивое здание на окраине, с большим парком вокруг и старинными башенками. Там жили старики, а нам казалось, что в его стенах точно творится магия: строятся заговоры, проводятся алхимические опыты и исследуются другие миры. Таким оно было загадочным и недосягаемым. Поэтому я для себя очень логично решила, что смогу просто наведаться туда в любой день и расспросить о жизни первого попавшегося обитателя.

- Вы к кому? - женщина на входе даже не подняла на меня глаза.

- Бабушку проведать, - про себя я надеялась, что она не догадается спросить у меня ее имя.

Ответом был еле заметный кивок головы.

Первые секунды в огромном старинном холле, где почему-то царила суета и хаос, захватили меня чувством победы. Столько лет своего неосознанного возраста мне казалось, что очутиться здесь будет самым невероятным поворотом судьбы. А сразу после я разочарованно выпустила воздух из легких. Хоть и давно понимала: никакой алхимией здесь не занимаются. И не занимались.

У них были очень разные голоса, по которым уже можно считывать течение жизни. А здесь они смешались воедино и даже отдаленно напоминали мелодию. Я пробежалась глазами по лицам: все были чем-то заняты, быстро переговаривались и упаковывали вещи. Что-то происходит. Единственный, кто никак не был задействован в общем движении - старик в кресле-качалке у окна. Казалось, что он в принципе не до конца понимает происходящее.

Я на время даже забыла о своем задании и подошла к нему с вопросом, просто потому что ощутила странную притягивающую силу. Да и кто-то другой вряд ли был готов меня выслушать среди этого хаоса.

- Добрый вечер! Как поживаете? - я спросила это, глядя прямо в его стеклянные серые глаза.

Никакой реакции. Я подумала, что если расскажу немного про себя и про то, что именно мне нужно, он захочет поговорить. Это ведь так здорово стать героем истории, пусть всего лишь для школьного доклада.

Мой монолог длился около пятнадцати минут и не получил ни одного ответа со стороны. Кажется, это было бесполезно. Придется наведаться сюда завтра, когда не будет такой спешки, и попытаться найти другого персонажа.

На пути к выходу меня вдруг остановила девушка, которая, видимо, решила, что мне лет шесть. Слишком уж слащаво звучало ее приветствие.

- Привет! Я Мия! - я ведь просто обожаю новые знакомства.

- Нет-нет. Вы неправильно поняли.

- Он совсем не мой дедушка.

- Правда сможешь помочь? Вот здорово, - к концу диалога я почему-то всегда переходила с людьми на ты.

Вопрос задания и доклада был решен и временно переносился на завтра. Тут меня, наверное, ждет еще одно приключение. Анна из Дома собирает истории и хочет поделиться ими со мной. Но разве это не чудо? Стоп, у меня ведь тоже есть, чем с ней поделиться.

Я бы хотела рассказать ей про вечер в лесу. Хотя, если честно, я хотела рассказать про него хоть кому-нибудь. Но все еще молчала, потому что даже сама для себя не знала, как отношусь к Заку и к тому, что с нами произошло. Так что в случае резких комментариев буду не готова защищать свою позицию.

Я на сто процентов знала, что могу рассказать об этом маме. Она, скорее всего, спросит понравилось ли мне и был ли презерватив. Но какое-то чувство незавершенности заставляло меня пока что хранить все внутри.

Полпути от Дома до кофейни, в которую я направлялась, было позади. И на этом углу, ровно между цветочным магазином и ремонтом байков на другой стороне улице, я поняла суть неопределенности. Общение с людьми никогда не приносило мне сложностей или неудобств. Да я даже толком никогда не ссорилась с окружающими. Мы либо были приятны друг другу, как люди, и тогда общались время от времени, не боясь отказов. Либо предпочитали избегать друг друга и не заводить общих знакомых. Мне всегда было понятно, как отношусь к человеку я, а как он - ко мне. В случае с Заком было абсолютно ничего не ясно. Я не знала, увижу ли его снова, хочет ли он пойти со мной к озеру, а может быть только и думает, как от меня отделаться.

Поняла еще одну вещь: ненавижу эту незавершенность. Начинаю чувствовать себя как будто на обрыве. Совершенно не ясно, прыгать ли мне в воду с высоты десятого этажа или пытаться бороться с хищниками, которые бегут сзади.

Хорошо, конечно, что у меня всегда есть с собой гадальный шар, у которого я могу спросить, какой же выбор точно будет выигрышным. И если на обрыве меня могла спасти только магия, то в реальной жизни мой шар - это моя прямолинейность. Мне ничего не помешает просто спросить у него прямо.

Я стирала и набирала сообщение несколько раз. В результате сократила все до минимума и отправила такой текст:

“Привет, Зак. Хочется ли тебе встретиться снова? Мне совсем не важно произойдет ли это. Просто нужно знать, хочешь ли ты. И если не сложно: чем были для тебя эти две встречи?” - в конце, конечно же, вопрос. Мы с этого начали, и продолжать пока что было даже приятно.

Ответ пришел уже после ужина, когда я лежала на диване в гостинной и смотрела фильм по телеку. Стало тревожно.

“Привет, Мия. Эти встречи стали для меня важными воспоминаниями, надеюсь, что и тебе было приятно. Но видеться снова я не хочу. Нас ждут очень разные жизни впереди.”

Последняя фраза была для меня не понятна. Но неопределенность ушла. Это было его воспоминаниями и моим хорошим опытом. Было здорово, дальше будет другое здорово. Вопросов не осталось, плакать не хотелось. Я поднялась к себе в комнату и села за краски. Внизу папа убеждал маму в том, что ее очередная идея не имеет никакой возможности претвориться в жизнь прямо сегодня.

На часах 6:48. Передо мной десятки рисунков. Встаю из-за стола. Пора в школу, сегодня меня точно ждут приключения. Главное, не забыть выпить кофе.

Эпизод 6

Эпизод VI

В последнее время, когда я ложусь в постель, сон не хочет приходить мгновенно. Сначала ты просто пялишься в потолок, проговариваешь в голове будущие диалоги и освежаешь воспоминания прошлых.

- Ты правда не боишься умирать?

- Боюсь, но стараюсь об этом не думать.

- Твой рейс вылетает сегодня в 16:43?

- Да, назад в США.

- Успеваешь?

- Не хотелось бы, но нет ничего, что может помешать.

Я провел год без определенного места жительства. Мог проснуться в Японии, а засыпать в аэропорту Шри-Ланки. Потом обедать в Москве, а закат встречать в пригороде Парижа. Здесь я, конечно, слишком утрирую и копирую описания из мотивационных учебников про путешествия.

В реальности несколько лет назад я понял, что поднакопил достаточно денег, чтобы провести время в кругосветке. Бросил работу в историческом исследовательском центре и купил билет на ближайший рейс в Мексику. Снова звучит, как описание тревел-бестселлера.

С моей стороны все выглядело гораздо более прозаично. Никаких мечтаний о дальних странах и невероятных приключениях. Меня ничего не держало в месте, где я родился и вырос. Никто, кроме коллег по работе, не собирался узнавать, куда же я уехал и собираюсь ли назад. Никакой ностальгии в моей картине мира, в принципе, не существовало. Я был исследователем. Круг моих интересов и направление работы мозга ограничивались древними артефактами, историческими датами, именами полководцев и политическими играми разных времен. И если я не могу застать историю от ее начала и пропутешествовать в конец, я хотя бы могу сделать круг по всем точкам, где она когда-то творилась.

Все начиналось с раскопок в Мексике. Мы с командой археологов просыпались каждый день еще до восхода и проводили все время до ужина, роясь в земле. Разговоров о нас самих было мало. Обменивались короткими репликами по поводу находок, обсуждали планы на ближайший день и делились локациями, где хотели бы заняться поисками. Все были сосредоточены на работе и почти не отвлекались на внешние раздражители.

За пару недель я успел сгореть и полностью спустить кожу, начать есть один раз в день по вечерам, высыпаться за 6 часов и не увидеть ни одной из туристических локаций этой страны.

Плана не было. Как только мне приелись лица ребят трудящихся по соседству и голос хозяйки той комнаты, где я остановился, билет до Европы был куплен без промедлений. Первой остановкой стала Испания. После прилета в Мадрид я так и не нашел себе занятие по интересам. Поэтому провел неделю шатаясь по городу, изучая букинистические и антикварные лавки. Снова привык завтракать и обедать.

Позже автобус провез меня по городам Германии, Франции и Польши. Я читал о второй мировой и сравнивал фотографии из учебников с тем, что видел своими глазами. Особой разницы замечено не было. Главной частью этих двух месяцев стали знакомства с местными. Я всегда невзначай заводил разговоры с владельцами мелких кафешек, людьми на остановках, барменами и офисными рабочими на перекурах. Спрашивал о детстве, политических взглядах и любимой марке шоколада.

- Ваша мама говорила когда-нибудь о Советском Союзе?

- Какое мороженное вы ели, когда были маленьким?

- Что рассказывали вам в школе о войне?

- Учились ли вы в университете?

- Как вы относитесь к беженцам?

Реакции собеседников были самыми разнообразными. С кем-то получалось завести долгий диалог и продолжить его за кружкой пива, кто-то отвечал односложными фразами, кто-то оправдывался отсутствием времени и уходил.

Свои вопросы я объяснял тем, что собираю информацию для книги. И когда только начал заниматься этим - на сто процентов врал. Но спустя десять или двадцать таких бесед, мысль о том, чтобы собрать все полученные знания в один материал - казалась все более разумной.

Мне нет смысла перечислять весь свой маршрут. В мире множество стран, где я успел побывать и еще больше, в которых я не был. Спустя одиннадцать месяцев этой вечной дороги пора было возвращаться. Денег почти не оставалось, но полученным результатом я был доволен.

Я жил в одной из деревушек Индии, когда решил, что куплю билет домой только с пересадкой в Италии на пару дней. В своем европейском пути я почему-то обошел ее стороной, но теперь мне нужен был промежуток времени, который поможет собраться с мыслями и даст понимание дальнейшего.

“Поздравляем! Ваш самолет успешно приземлился в международном аэропорту Чикаго!”, - первое, что я услышал, оказавшись на родине. На протяжении нескольких суток эта фраза оставалась единственной, которая хоть как-то обращалась ко мне.

В городе не произошло никаких изменений. В моей голове - тоже. Чуда, которое обещают все тревел-блогеры, романы и фильмы - не произошло. Я был таким же, как и год назад. Только без работы и с тонной интересного материала.

Стать учителем мне предложила бывшая коллега по работе, которую я случайно встретил в супермаркете пока выбирал себе стиральный порошок. Она сообщила, что центральная средняя школа как раз ищет хорошего историка. Я планировал вернуться в исследовательский центр или стать репетитором. Так что предложение работы хорошо вписалось в мои планы. Уже через неделю я вошел в класс на свой первый урок.

Урок с теми же ребятами предстоит мне завтра в 8:30 утра. И кажется прошло достаточно времени с того момента, как я лег в постель, чтобы наступление сна нельзя было назвать моментальным.

***

В седьмом классе, когда ты только сталкиваешься со своими половыми особенностями, мировая история - последнее, что может интересовать. Поэтому на уроки к этим детям я приходил в полной боевой готовности: заряженный историями и вооруженный шутками. В моей карьере учителя было одно непоколебимое правило: “ты можешь заинтересовать кого угодно чем угодно, если сумеешь правильно это преподнести”. Я знал, что смогу зацепить свою бабушку устройством компьютера, а этих семиклассников - орудиями труда пещерных людей.

Урок начался с истории о моих героических неделях в Мексике. После упоминания подъемов еще до восхода солнца, классу перестало казаться, что время около 9 утра - слишком раннее.

Хочешь вызвать искренний интерес - спрашивай. Хочешь вызвать искренний интерес - позволяй задавать себе вопросы. Хочешь вызвать искренний интерес - слушай.

Рассказ о моих мексиканских приключениях плавно перешел в вопрос к ребятам: слышали ли они что-то про ацтеков или майя?

- Пирамиды.

- Нет, это в Египте.

- Говорят, что они живут там до сих пор.

- И кто это говорит? Конечно же, они давно вымерли.

- Так, а что все-таки с пирамидами?

- Я слышал, что они жили в пещерах.

- У них девушки ничего такие. Неформалки немного, но от этого только прикольнее.

- Каждый из вас по-своему прав, - и вот теперь, когда они уже включились в эту полемику и хотят доказать значимость своих знаний, ничего не стоит удерживать их внимание до самого конца занятия.

Я повел урок соответствуя учебнику, переводя многое в шутки, попутно отвечая на вопросы и расставляя все на свои места. Парочка ребят отвалилась еще до моего появления в классе. Может быть у них нет настроения, а может кто-то из них влюбился впервые и тут уж точно не до истории. Кто-то мог поссориться с родителями прямо перед школой, а кому-то после уроков предстоит важный футбольный матч.

Я никогда не дергал учеников, которые занимались своими делами. Заинтересовать их - моя работа. И если я не смог с этим справиться, то нужно предоставить им возможность расставлять приоритеты. Из-за такого подхода у меня часто возникали споры с более консервативными коллегами. Они говорили, что я даю детям слишком много свободы. Но почему-то от вопросов “что такое свобода”, “почему ее может быть слишком” и “когда еще ею пользоваться, если не в школе” - они раздражались и переводили тему.

Так что я продолжал пользоваться своими методами, а они изредка пытались меня образумить.

- Можно спросить? - паренек Тревор с третьей парты любил озадачивать своими мыслями. Обычно это были провокации, которые по его подсчетам должны были вывести меня из себя. Но если разглядеть за ними настоящую суть, то стрелки легко переводились в сторону интересной дискуссии.

- Конечно, - я вычитал почти все, что должен был сегодня по плану, и готов был его выслушать.

- Сколько вам платили за раскопки в Мексике? - это даже можно было вписать в тему урока.

- Тоже хочешь попробовать? - Тревор всегда ходил в мятых рубашках и умудрялся жевать жвачку даже, когда рассказывал доклады. Я часто видел его с учениками постарше, а на уроки он приходил стабильно минут на пять позже звонка.

- Нет, просто хочется узнать сколько денег можно получить за подъемы до рассвета? - я не знал, стоит ли ему рассказывать, что люди множества профессий встают так на протяжении многих лет. Или уточнять то, что деньги обычно платят за работу, а не за время, в которое ты просыпаешься.

- Мне не платили, - я подошел чуть ближе к ребятам, облокотился рукой на переднюю парту и улыбнулся Тревору. В его глазах прочиталась растерянность. Кажется, мой ответ нарушил его чисто практические планы.

-Понимаешь, я занимаюсь историей всю жизнь. Мне интересно развиваться в этом направлении, узнавать новое. Это, как если бы тебя попросили тестировать новые компьютерные игры по ночам и не спать вовсе. Согласился бы?

- Нуу, наверное, - пример с играми дал ему чуть больше понимания. Но по его выражению лица было видно, что он все еще считает меня сумасшедшим.

- А как вы поняли, что хотите заниматься именно этим? Почему не стали программистом или там музыкантом, например, - и вдруг это самое типичное детское замечание привело меня в какой-то ступор. Я никогда не задавал себе вопросов, на которые не мог ответить, потому что ненавидел внутреннюю недосказанность. Но сейчас, когда это прозвучало вслух, стало не по себе.

- Ну, во-первых, у меня абсолютно нет музыкального слуха, - я начал отшучиваться, потому что знал: дети не терпят неопределенности. Было бы очень неприятно в один миг потерять статус хорошего учителя, которого уважают и любят.

Меня спас звонок. Он как будто бы сообщил о ложной тревоге и позволил мне наконец выдохнуть.

- Продолжим в следующий раз. Можете быть свободны.

***

- Мия, ты меня слушаешь? - после уроков я объяснял одной из учениц домашнее задание, пока она разглядывала в окне дворовую предвечернюю суматоху. Мия всегда удивляла меня своей энергичностью и заинтересованностью. И даже сейчас, когда, кажется, была отвлечена, она умудрялась полностью вникнуть в смысл того, что я говорю.

Мы перекинулись еще парой фраз. Она и правда была отвлечена, но суть задания уловила. Что-то вдруг потревожило меня в ее поведении.

- Ты не в настроении? - Мия всегда улыбалась, была общительной и открытой. С ней было очень просто взаимодействовать, но в то же время казалось, что ты ничего о ней не знаешь.

- В настроении. Просто не в том, что обычно, - а ведь правда, что это вообще за глупый вопрос про настроение. Оно же всегда есть, пока ты жив. И всегда разное. Иногда, мне казалось, что некоторые из моих учеников умнее меня в десятки раз.

Она попрощалась со мной и вылетела в коридор. Интересно, что ее так влечет сегодня.

***

Вопрос Тревора не отпускал мои мысли до самого отхода ко сну. Поэтому вместо того, чтобы как обычно упасть в постель около двенадцати, я открыл ноутбук и решил написать письмо. Говорят, что со своими вопросами лучше разбираться в диалоге. А единственный человек, с которым мне хотелось бы поделиться своими переживаниями, жил на другом материке и, может быть, даже не помнил о моем существовании.

“Привет, Альда. Я тот странный американец, с которым ты провела три дня в Риме в прошлом году, засыпая в 6 утра и проживая ночи на центральной площади. Надеюсь, ты помнишь. Я все думаю о нашем разговоре про выбор и определенность. Поэтому хочется поделиться с тобой парой мыслей. Я говорил, что мне было бы страшно жить в неведении и непонимании самого себя, и что я сделал свой выбор еще в детстве. Но сегодня моя идентификация собственного Я, как белого холостого мужчины в возрасте почти тридцати лет, историка и ученого, который уверен, что не хочет заводить семью - пошатнулась. Один ученик спросил меня кое-что, а это привело к мысли об искусственности моего жизненного пути. Неужели я так сильно боялся делать выбор каждый день, что в самом начале своего осознанного возраста просто пошел по наименее энергозатратному пути, следуя своим же прописанным правилам, не желая свернуть в сторону хотя бы на час.

Ты рассказывала о том, что в свои 23 ты все еще не знаешь, кем хотела бы быть и в какой стране провести жизнь. Не знаешь нравится ли тебе спать с мужчинами или женщинами, хотя пробовала и то и другое. Каждый раз сомневаешься в выборе мороженого и не понимаешь идет ли тебе красный цвет. Меня, честно признаться, искренне удивлял такой подход. Как же так? Я ведь, сколько себя помню, знал, что буду заниматься историей, как и мои родители, что проживу жизнь честного американского гражданина с перерывом на путешествия, и то только для профессионального дела. Я всегда был уверен в том, что я натурал, а из сладкого люблю шоколад. Никогда не сомневался, что должен носить рубашки в клетку, а на завтрак есть тосты с ветчиной и сыром.

Сегодня подумал, что, возможно, ты была права, а моя четкая уверенность была не чем иным, как страхом перед ежедневным выбором. Ведь так просто жить, когда знаешь все заранее.

Одна девушка из моих учениц, которую я всегда видел только в хорошем расположении духа, сегодня вдруг пришла такая задумчивая и спокойная. Мне было странно осознавать, что это тоже она. Просто другая ее часть, другое настроение. Мне было даже страшно подумать, что это просто ее сегодняшний выбор.

Однако теперь, когда я сижу совсем один, а за окном сутки сменяются следующими, кажется, я могу признаться себе в том, что ошибался. В том, что построил вокруг себя стену, не давая себе смотреть шире и замечать что-то, что не входит в область моих прописанных интересов.

Не знаю, буду ли я так же уверен в этом завтра, но раз я так говорю, то моя стена уже начала рушиться.

Знаешь, если тебе вдруг будет интересно хоть что-то из того, что я здесь написал, то буду рад получить ответ. А если нет, то спасибо хотя бы этому электронному адресу за существование. Все же приятнее, чем писать в никуда.

Возможно, если захочешь, я мог бы приехать к тебе в Рим. И мы снова засыпали бы только под утро. А на завтрак обязательно ели бы пасту и никаких тостов с ветчиной.

Спасибо, Альда.

- Человек, который впервые в жизни запутался.”

Эпизод 7

Эпизод VII

Я разглядываю свои жилистые загорелые ступни с длинными пальцами. Интересно, как долго они останутся такими? Как долго еще смогут бегать на дальние дистанции? Как долго будут радовать меня своей эстетикой? Я недвижимо вглядываюсь в просветы между пальцами, сквозь которые пробиваются зеленые травинки. Черт, как же хочется добежать босиком до железнодорожной станции и сесть в один из поездов. А место назначения узнать только по прибытии. Но скоро зайдет солнце, и бабушка позовет ужинать. Я не смогу оставить ее, потому что знаю - она потеряет аппетит и не захочет больше выходить на улицу. Совсем как я полгода назад, когда объявили посадку на его рейс.

Хорошо, что я снова могу принимать пищу, признавать возможность ног ходить по траве и право легких на то, чтобы дышать вечерним воздухом. В ее возрасте такие потери переживаются гораздо труднее. Никаких поездов, придется задержаться в этой деревне еще на время.

Жить с бабушкой в двадцать три - абсурдно. Признавать ее, как самого близкого человека - еще абсурднее. Говорить с ней о сексе - кажется, немыслимым. А когда она дарит тебе на день рождения кружевное белье, жизнь превращается в хорошо продуманный стендап.

Она для меня и мать, и отец, и лучшая подруга. Она никогда не оставит меня голодной и не позволит себе задать ни одного лишнего вопроса. Она будет терпеливо ждать, пока я сама расскажу ей о своих приключениях, а ночами сидеть у телефона в надежде, что я позвоню ей из Рима, куда укатила на выходные. И даже если мой звонок так и не случится, она не посмеет упрекнуть.

Сегодня за ужином она много молчала и только прищурившись глядела поверх моей головы. Так я понимала, что ей есть, что сказать. Но эта святая женщина не заикнется о своих волнениях до тех пор, пока я сама не соизволю спросить у нее, в чем дело.

- Говори уже, - я отправила в рот ложку салата и сжала столовый прибор чуть крепче обычного. Что-то пошатнуло мое спокойствие и отвлекло от мыслей о слишком красивых ступнях.

- В городе на выходных планируется много интересного. Может съездишь? - она ухмыльнулась тонкими губами.

- Господи, когда ты уже поймешь, что я знаю все твои уловки наперед, - мы вместе рассмеялись.

- Что ж, раз у меня такая умная внучка, то может быть ей стоит познакомиться с кем-нибудь таким же смышленым? - каждый раз, когда она заводила разговоры о парнях, в темно-карих глазах мелькала неприятная тоска. Ей не хватало дедушки. Хотя она сама всегда говорила: “неизвестно, каким бы чертом этот молодец вернулся бы с войны. Так что, может, оно и к лучшему.”

- Ба, мы же об этом уже говорили! - она любила зацепиться за одну идею и мусолить до победного. Хорошо, что за столько лет я научилась ее переключать.

- На этих выходных я хотела отвести тебя в кино, - эта статная женщина просто обожала кинотеатры. Она с детским восторгом рассматривала билеты, аккуратно жевала карамельный попкорн расшатанными зубами (конечно же, вопреки всем возражениям зубного) и переставала дышать, как только в зале гас свет.

- Неужели, правда? Вот это да! Бог послал мне лучшую внучку во всем мире, - глаза загорелись, а осанка приняла идеально вертикальное положение.

- Подумай про наряд! - для нее было важно чувствовать себя красивой.

- Да уж, что это я. Какой там бог? Я сама это чудо вырастила! - в бога бабушка начинала верить только в удобных для нее самой случаях.

***

Я ненавижу получать письма. Ты никогда не можешь знать, что хотят от тебя по ту сторону компьютера. Поэтому, как только пиликающий звук нового уведомления врывается в комнату, внутри меня все сжимается. Хочется лечь спать и никогда больше не открывать почту. Сегодня имейл пришел с самого утра, поэтому побег в кровать никак не был возможен. Незнакомый адрес. Может не читать? Поздно, первые пару строк бросились в глаза сами собой. Ну и нафиг? От злости захотелось блевануть. Читать дальше - вспомнить все. Удалить письмо - обречь себя на вечную неопределенность.

Почему он думает, что так просто может ворваться в этот день? Безо всяких препятствий просто воткнуть мне в сердце тысячи вопросов? Парой незначительных фраз откопать и выпустить наружу ту смесь ощущений, которую я закапывала днями и ночами так долго?

Невероятно, он предлагает приехать в Рим. А дальше-то что? Снова вернется домой и будет жить по четко прописанному плану, где вряд ли найдется время для меня. Я больше никогда не хочу его видеть. Я бы все отдала, чтобы снова взять его за руку.

Мигающий курсор на экране ждал ответа. Интересно, ждал ли его так же человек по ту сторону океана?

***

В день, когда мы встретились, я проснулась, ощущая себя не собой. Ты просто делаешь, что должен. Чувствуешь только, как трудно эмоционально реагировать на происходящее. Ты человек. Ты робот. Ты человек. Думаешь, как же это странно, что я живу в этом старом доме. Как странно, что на полке столько затертых фотографий. Это разве я? А это что, мама? Странно, я почти забыла, как она выглядит. Удивляешься билету в столицу, который лежит на краю стола, идеально вписываясь в солнечный луч. Сегодня выходной. Забавно, у меня есть работа. Как меня вообще туда взяли? Как я вообще контактирую с людьми? Я ведь даже саму себя не ощущаю.

Под ритм этих вопросов я собрала светлую копну в высокий хвост, отыскала похожую пару носков и закинула в рюкзак пару важных мелочей. Запасная футболка, несколько трусов, зубная щетка. Надо не забыть зарядку для мобильника. Горка мелочи, красная помада. Где мой шарф? Вечером может быть ветрено. Пачка тампонов, зеркальце, сборник французских стихов. Возьму-ка еще кофту. Кажется, я готова.

Поеду на этих выходных в Рим. Твердое решение я приняла только стоя на перроне с вещами и билетом наготове. Вряд ли я найду там что-то действительно стоящее. Но зато увижу хороших друзей спустя всего два часа езды.

“Что-то с ним не так”. Всю дорогу я думала про своего соседа, который только прибавлял странности этому дню и сводил на нет мои попытки зацепиться мыслями за что-нибудь осязаемое. Все у него было как-то слишком правильно. Или просто слишком. Простая темно-синяя рубашка и черные джинсы - они слишком хорошо сидели на подтянутом теле. Очки слишком хорошо подходили под форму лица. Казалось, что волосы на голове выстрижены под линейку - волосок к волоску. Книга со стихотворениями Сапфо лежала перед ним слишком прямо. Он точно знал, каким его должны видеть со стороны. Он совсем не удивлялся себе. Вряд ли он вообще чему-нибудь удивлялся.

- Едете в Рим? - мне нужно было срочно нарушить молчание этого дня. Я почти выкрикнула вопрос на родном итальянском и почувствовала неловкость собственного тембра.

- Не говорю по-итальянски. Английский? - он почему-то понял, что я обращалась к нему. Приходится переходить на менее удобный язык. С одной стороны, он никогда не даст сказать лишнего, с другой - иногда так хочется сказануть что-нибудь невпопад.

- Да-да! Вы едете в Рим? - второй раз вопрос звучал глупо. Я уже и не представляла зачем интересуюсь.

- Именно. Путешествую, - его голос звучал тоже как-то слишком. Он американец, судя по акценту. И на него идеально ложится загар.

- Могу предложить услуги гида. Не обещаю, что справлюсь с точными датами, но наверняка заинтересую парой местных баров, - очень легко делать такие предложения, когда ощущаешь себя чужой в собственном теле.

- Даты я могу прочитать в путеводителе. Но хотелось бы начать экскурсию с кофе. А барами продолжим позже, - черт, кажется он согласился. Абсолютно не представляю, что теперь с этим делать.

Хорошо, что я знала приятную кофейню недалеко от станции. Здесь всегда был полумрак - и разглядеть собеседника полностью не представлялось возможным. Все вдруг превратилось в представление. Тени, жесты, шепот. Его заказ - идеальная громкость голоса. Мой - как обычно шумнее, чем следовало бы. Задеваю салфетницу, чуть не роняю телефон. Он еле слышно вздыхает. Выгребаю из сумки монетки в пару евро. Вздрагиваю от прикосновения к руке. В темноте не сразу соображаю.

- Я заплачу, - в ответ только киваю. Позже понимаю, что скорее всего он этого не заметил.

Забираем чашки на летнюю террасу. На столике несколько кофейных пятен. Салфетки разлетелись от ветра. А наш сосед - голубь, который завтракает остатками чьих-то сэндвичей. Слишком по-итальянски.

- Я из Америки. Путешествую почти год, - слишком. Слишком предсказуемо.

- Я знаю, - тереблю сережку и странно сжимаю губы.

- Любишь французскую классику? - слава богу, неловкость начала уходить вместе с большими глотками черного кофе.

- Всякое люблю. Почему Сапфо? Почему сегодня? - не уверена, что он понял вопрос. Но пока он говорил, у меня было время, чтобы лучше разглядеть его глаза и слегка заметную щетину на острых скулах.

***

- Что хочешь посмотреть? - мы закончили с кофе, несколько раз покурили и обсудили классическую поэзию. Для себя я полностью перестала существовать. Отменила встречи с друзьями. И возвращалась к осознанию реальности только в такие моменты, как сейчас. Когда бариста, который вышел подмести на летней площадке, показывается из тени и окликает тебя уже за пределами кофейни, чтобы пожелать хорошего дня.

- Кажется, я увидел уже все лучшее, что есть в этом городе.

- Слишком пафосный комплимент.

- Жаль, что далеко до моря.

- Чтобы Рим простоял еще века, здесь должно оставаться пыльно.

Брусчатка всегда оживляет происходящее. От нее эхом отталкиваются мелкие шажочки детей, и глухим стуком разбивается тяжелый шаг офисный рабочих. Она заставляет вскрикивать туристок на каблуках, а местных тихо посмеиваться над ними. Чтобы дойти до места назначения, нужно считаться с количеством непредвиденно выбившихся плиток. Она хранит в себе средневековые плевки почтенных граждан и остатки вина, которое было разлито прошлым вечером. Чтобы провести ночь на главной площади города, тебе нужно сначала договориться с ней. О таймингах, а звуках, о количестве приглашенных.

Мы оказались здесь в самый разгар вечерних гуляний. Ноги немели и покалывали. Говорить не хотелось. Брусчатка вела себя тихо и, кажется, принимала наше присутствие. Снова. Неловкость, как будто вздернули на виселице. Она болталась в воздухе и шептала отвратительные шутки на ухо каждому из нас.

- Где собираешься ночевать? - он прозвучал неуверенно. Не знал, как стоит поступить дальше. Не понимал моих реакций.

Неожиданно наступившая темнота и толпа людей на площади вокруг разбудили меня впервые за день. Я опять чувствовала ответственность за свои слова, хотела остаться с ним и не знала, как он видит ситуацию.

- Ты такая красивая, - моего ответа на прошлый вопрос он не дождался. Нужно срочно выпить. Я окончательно запутался в ниточках, которые теперь тянулись со всех углов. Тысячи швей шили одеяло. Оно становилось все больше и накрывало, накрывало, накрывало меня. Оно кололось и заставляло все тело чесаться. Оно касалось каждого позвонка и приятно защищало от ветра. Надо срочно выпить.

Я не знала, как реагировать на его комплименты. Просто глупо улыбаюсь. Не скажу же я, что он тоже красив? Или просто “спасибо”. Глупо. Правда глупо.

Я не знала, что ответить на вопрос про ночевку. Если сейчас уйду - вряд ли еще когда-нибудь его увижу. Страшно. Бог знает, почему меня это так волнует? Если останусь, то под каким предлогом?

- Я снова потерял зажигалку.

- Спектакль был хорош. Но хотелось бы больше эмоций.

- Слушай, давай в кино.

- Где тут можно купить вкусное пиво?

- Мам, смотри, что я нашел.

- Нет, нет, нужно придумать что-нибудь новое.

Как же много говорят все эти люди. Почти ночь. Центральный Рим. Голоса, которые слишком. Подслушиваю, но так и не нахожу, что же сказать самой. Пора, пора решиться.

Кажется, придумала.

- А знаешь, я не любитель спать по ночам. Так что, скорее всего, еще погуляю. Или встречусь с парой друзей, - зачем я сказала про друзей? Мне же нужно было просто остаться с ним.

- Здорово. Может тогда попробуем исследовать эту ночь вместе? - что правда? И он даже не заметил этой паузы? Супер, остаемся. Неловкость помиловали. Еще не поздно. Нужно выпить.

- Вино или пиво?

- Что? - я не до конца успела посвятить его в свои мысли.

- Ну, выпить что-нибудь хочешь? - так вроде лучше.

***

Утро познакомило меня с новым феноменом. Солнце только начинает всходить. Ночные жители и гости улиц наконец-то разошлись: кто спать, кто дальше бороться с усталостью в рабочем формате. Ступеньки театра, на которых мы сидели последние пару часов, резко стали ледяными. Бутылки красного - пустыми. Казнь неловкости возобновилась. Как? Ну как она появляется? Только что ты готов поделиться историями о неудачном сексе, рассказать о каждом человеке, который тебя поразил и разрыдаться прямо на плече. А в следующую секунду не знаешь, куда деть руки, как правильно улыбнуться и сказать хоть что-то похожее на правду. В момент кажется, что протрезвел. В следующий - уверен, что нет. Появлялись закономерности. Осталось научиться с этим справляться.

- У меня есть номер в отеле, - даже если это была его попытка сгладить обстановку - она провалилась, - Можешь остаться, - теперь все еще хуже, - Ну, если, вдруг тебе негде поспать, - действительно, мне негде, - Кровати раздельные, можешь не переживать, - а жаль, очень жаль.

- Я останусь. Спасибо, - пустая бутылка звонко ударилась обо что-то внутри мусорного бака.

По дороге в отель никто из нас не сказал ни слова. Солнце взошло.

***

Так прошли выходные. Я больше не чувствовала той вседозволенности, которая приходит вместе с отсутствием собственного осознания. Неловкость ощущалась меньше. Мы три дня спали на разных кроватях в номере его отеля, несколько раз держались за руки и сошлись на том, что бог умер.

Он часто выдавал свой возраст, который близился к тридцати, замечаниями о разделении жизни на сферы и своим непоколебимым мнением в некоторых вопросах. Хотя мне нравилось с ним спорить. Все его рубашки были похожи, а ботинки всегда идеально чистыми. Нет, слишком чистыми. Он точно знал, чего хочет на обед и где будет через десять лет. Я не стала спрашивать, допускает ли он мысль о смерти.

- Твой рейс вылетает сегодня в 16:43?

- Да, назад в США.

- Успеваешь?

- Не хотелось бы, но нет ничего, что может помешать.

Это было последнее утро в его отеле. Я расчесывала волосы, глядя в окно, и видела его отражение, которое пихало десятки одинаковых рубашек и черных носков в чемодан. Мне хотелось попрощаться скорее и остаться с собой наедине. Пока что было сложно сказать, что чувствую. Мне хотелось остаться в этой комнате навсегда и никогда не поворачивать ключ в замке. И чтобы он тоже, тоже был здесь.

Он улетит сегодня. И я никогда больше его не увижу. Он сядет в самолет и ничего не может ему помешать. На пару секунд, когда я уже переместилась к зеркалу и пыталась накрасить глаза почти засохшей тушью, в голове возникла мысль. Мысль, которая возникает у людей, которым не хватает любви. Довести до конца ее может лишь тот, кого никогда не любили.

Я ведь могу придумать что угодно, чтобы он не попал на рейс. Например, притвориться, что ужасно себя чувствую. Скорее всего он отвезет меня в больницу. Или тайком позвонить в авиакомпанию - отменить его билет. Договориться с таксистом, что у него пробьет колесо по дороге в аэропорт. И еще тысяча других вариантов.

Но он дождется пока мне станет лучше, купит новый билет, закажет другое такси и улетит завтра. Человек, который разделил со мной последние три дня, может остаться, только если захочет сам и разрешит себе этот незапланированный поворот. Но его жизнь расписана по часам, и я знала, что он выберет - уложиться в график.

***

Его прямой рейс Рим - Чикаго взлетел ровно в 16:43. Без отмен, задержек и форс-мажоров. Я оставила его в отеле, чтобы дать возможность решить все самому, уехать без колебаний. И не заставлять себя выдумывать еще больше прощальных фраз. Мы обнялись перед тем, как я покинула номер. Объятия затянулись на несколько секунд дольше дружеских, и я почувствовала, как его горячая ладонь сжала волосы на моей макушке.

- Спасибо за экскурсию, Альда!

- Есть еще много всего, что я могу тебе показать, - решила, что “пока” или “до свидания” будет лишним. Поэтому бросила эту фразу, улыбнулась и вынырнула в темный коридор с сотней дверей. Там было очень холодно.

В поезде домой я заплакала. И каждый раз теперь, надевая платье, я буду думать, что он не увидит, какой я могу быть красивой. А когда дело дойдет до секса с любым новым знакомым, мне придется закрывать глаза и представлять его лицо. Хотелось, чтобы будильник звучал низким немного насмешливым голосом. Жалелось, что не решилась поцеловать.

- Вот черт! - я так разозлилась, что произнесла это вслух и напугала рядом сидящую старушку. Обожглась чаем с лимоном и снова уставилась в окно.

Я снова была на сто процентов собой. Отвечала за слова, мысли и действия. Ощущала боль и гнев. Ощущала любовь и энергию. Просто ощущала.

Я. Не знаю. Как. Он. Относится. Ко мне, - и эта мысль разбивала сознание. Как, как мне хотеть человека, если он считает меня хорошей знакомой? Как возненавидеть, если чувствует хоть какой-то трепет в мой адрес. Как понять, что я в состоянии себе позволить?

Мне пришлось закрыть глаза, постараться перестать плакать и начать дышать. Потому что пассажиры вагона уже были готовы поинтересоваться, что же у меня случилось. А эти вопросы - последнее, к чему я могла быть готова.

***

Бабушка всегда знала, когда со мной что-то не так. Она замечала опущенные вниз уголки губ, расставленные не в том порядке книги и слабый аппетит. Складывала десятки мелочей воедино и делала свои выводы. Но обычно молчала до тех пор, пока я не заговорю сама.

Сегодня за ужином она сначала долго поправляла прическу и доставала из салата ненавистные ей огурцы, хотя сама же его и приготовила. А потом просто уставилась на меня, стараясь задействовать все возможности своей мимики. Она хотела показать, как ждет от меня объяснений. Я же весь вечер старалась думать только о том, какая она у меня красивая. Как падает солнце на полностью седые волосы, как гармонично смотрятся кольца на ее длинных пальцах. Как приятно, что даже дома она ходит в стильном платье, которое купила себе сама. Мне не хотелось пытаться перевести все, что я чувствую в слова. Хотя она поняла бы меня, даже если бы я говорила на другом языке. Бабушка считывала эмоции, обращала внимание на жесты, прислушивалась к интонациям.

- Я влюбилась, - как бы сильно мне не хотелось оставить все в себе, Ба заслужила этого признания.

Сейчас это звучало глупо. Увидь я такую сцену в фильме, перемотала бы не задумываясь. Что вообще такого в этом “влюбилась”? Почему оно заполоняет тебя до краев и не позволяет переключить рычаг внимания? Почему от него хочется захлебываться слезами, а потом еще полчаса сидеть с заложенным носом? Почему вдруг пытаешься начать ненавидеть и сделать что-то назло? Почему так важно сейчас отдать как можно больше своих внутренних солнц самым близким? Зачем я так сильно сейчас хочу рассмеяться?

Бабушка меня опередила и заполнила столовую своим звонким хохотом. Ни разу не закашлявшись, она как будто исполнила целую оперу, прежде чем начала говорить.

- К этому все и шло, - эта невероятная женщина умела резко приобретать неописуемую серьезность, сохраняя при этом еле заметную улыбку.

- Теперь все станет по-другому. И даже я не смогу помочь своими советами, - кажется, она расстроилась, потому что очередной огурец из салата достала с какой-то особенной неприязнью.

- Да ладно тебе, Ба. Ты же знаешь, что без твоих советов я еще ни на что не гожусь, - ей всегда было приятно слышать про то, какую роль она сыграла для меня в жизни.

- Тут уж я абсолютно бессильна, девочка моя. Любые советы в этой сфере имеют одноразовое применение. То, что когда-то помогло мне, может разрушить твою любовь.

- И что, нет никакой волшебной таблетки? - в глубине души я все это время надеялась на ее помощь.

- Влюбленность - сама по себе таблетка. Вопрос лишь в том, сумеешь ли ты правильно ею воспользоваться, - она поднялась из-за стола с идеально прямой спиной и оставила меня наедине с овощным салатом и размышлениями о лекарствах.

Хорошо, что она не спросила подробностей. Жутко от того, что неоткуда ждать помощи.

- Ах да, совсем забыла предупредить! - бабушка из ниоткуда снова появилась на кухне, - Секс с незнакомцами не поможет. Но я уверена в том, что ты все равно попробуешь. Так что просто держи в голове эту мысль.

- Спасибо, Ба! - я еще не успела договорить, как она уже скрылась в одном из арочных проходов большого дома.

Она была права. Единственное, чего мне сейчас хотелось, это заняться сексом с любым более-менее похожим на человека парнем. Но стоило подготовиться к рабочему дню и постирать грязные вещи.

***

Так важно. Мне сейчас так важно поймать гармонию. Зациклиться на себе. Перестать рисовать чужие лица. Не отнимать почти десять часов от нашего времени при каждом взгляде на часы. Иначе таблетка будет использована неправильно. Я погибну в неопределенности. Сложу оружие у берегов невзаимности. Проиграю битву за любовь. И будет так страшно. Так страшно сказать бабушке, что я не справилась. Потому что она верит в меня и в мою гармонию. Или хотя бы в мою способность ее отыскать. Гармония постоянно ускользает и прячется. Но я замечаю ее в горячих чашках чая, детском смехе и педалях велосипеда, который везет меня на работу по деревенской обочине.

- Девушка, девушка, я пришел забрать Лейлу, - молодой мужчина неаккуратно зацепил мои внутренние органы своим американским акцентом. Он работал как начинающий хирург и совсем не умел держать скальпель. Хотя не он один сегодня так плох. Я настолько увлеклась своими мыслями и записями в журнале, что совсем забыла про нескольких малышей, которых еще не забрали родители.

Лейла была новенькой. И я уже слышала, какой ажиотаж среди воспитательниц нашего сада вызывал ее красивый отец. Он сам приводил ее сюда, исправно забирал каждый вечер в одно и то же время, и даже умел завязать косички.

- Да-да, прошу прощения, была занята документами, - как хорошо, что дети тихонько играли за одним из столиков и никто не мог догадаться, что последние десять минут я не помнила об их существовании.

- Ничего, все в порядке. Как раз решил вас предупредить, для отчетности, что всех детей забрали, - он начал забавно запинаться и как будто сам не знал, что хотел сказать.

- Спасибо вам, я все записала. Доброго вечера! - в ответ папа Лейлы несколько раз дотронулся до своего галстука, потом поправил волосы и попытался найти что-то в кармане.

- Как замечательно. Тогда, больше не отвлекаю! - спустя несколько секунд он все-таки ретировался и даже умудрился не забыть дочь.

Я была уверена, что он намеревался пригласить меня на ужин. Или может просто прогуляться. Возможно, начал бы с того, чтобы узнать, как себя ведет Лейла. Но устойчивый американский акцент не оставлял ему ни единого шанса. И каким-то чудом он очень быстро это понял. Знал ли он, что дело в говоре. Или в том, что в данный момент своей жизни я не готова воспринимать мужчин. Скорее всего, нет. Но он точно почувствовал мой посыл.

Хотя, нужно признаться, в середине этого бессмысленного диалога я и сама была готова переспать с ним при первой же возможности. Но потом мне пришлось бы уволиться с работы или придумать, как отправить Лейлу в другой детский сад. Он был настроен решительно и явно не хотел ограничиваться сексом. А я помнила про слова бабушки о том, что таблетку нужно применить правильно. Для случайного секса есть гораздо более подходящие варианты, чем молодые отцы с американским акцентом.

Было приятно, что впервые за долгое время я не сомневалась в своем решении. Было приятно, что этим вечером я не отнимала почти десяток часов от местного времени при взгляде на циферблат.

***

- Бабушка, ну это уже просто невозможно терпеть, - я ворвалась в гостинную, забыв снять кроссовки и держа в руке пустой стаканчик из-под чая.

- Можно, можно. Тошно от всего, но терпеть можно, - меня всегда поражало, как она понимает меня. Не нужно очерчивать границы ситуации или давать намеки. Она всегда знает, о чем я говорю.

- Хорошо, предположим. И когда это кончится? - я почти упала на диван и выкрикнула вопрос в воздух с нескрываемым раздражением.

- Девочка, тут все зависит только от тебя. Начала бы я с того, что сняла уличную обувь, - бабушка ни разу даже не глянула в мою сторону и была сосредоточена на вязании очередного абажура для люстры.

- Да как мне снова начать жить? Замечать происходящее вокруг? Интересоваться разговорами? Я в кино не могу сходить - сюжет как будто проходит мимо меня. К концу я даже не помню главного героя, - слеза оставила еле заметное пятнышко на бумажном стаканчике у меня в руке.

Я снова не чувствовала себя собой. Прямо как в день нашего знакомства. С той лишь разницей, что сейчас я не ощущала себя и никем другим. Я не была даже персонажем, ни одна роль не поддавалась моему отсутствующему актерскому таланту. Мозг работал, как калькулятор, выполняя только необходимые для выживания вычисления. Меня не существовало. Вокруг была пустота. И страх. Был еще страх. Хотелось бы узнать, что меня так сильно пугает.

- Не бойся плакать, я все равно не буду спрашивать, почему именно он, - я уже говорила, что моя бабушка - святая женщина?

- Не уверена, что мне правда хочется плакать, - бабушка еле заметно улыбнулась недовязанному абажуру.

Сегодня произошло все, что не должно было случиться. Наша домашняя кошка раздражала своим мурчанием, хотя еще несколько месяцев назад я могла сидеть с ней целыми днями. Утренний кофе не вызвал мурашек от счастья, когда солнце падало прямо в чашку. Я ждала, пока встреча с лучшей подругой закончится, потому что ни одно слово не зацепило моего внимания. А шоколадное мороженое по дороге домой заставило меня разочароваться в сладостях. Вкуса не было. Ничего не было. Только вечный подсчет времени. В Америке сейчас столько-то часов и столько-то минут. Наверное, он спит. Все это похоже на одержимость. На заевшую пластинку. На пару засохших печений в вазочке на столе. Они стоят там месяцами. Потому что никто не хочет есть твердое печенье. Потому что никто не решится выкинуть еще хороший продукт.

- Оно не пройдет. Еще долго не пройдет. Скорее всего до момента, пока не наступит новое, - она была максимально сосредоточена на своей работе - говорила отрывисто и четко. Она переживала времена гораздо хуже, она не посмеет меня этим упрекнуть.

- А ты очень умеешь успокаивать, - я поднялась с дивана, заставила запеть несколько скрипучих половиц и скрылась за аркой, которая ведет в кухню.

- Я просто говорю тебе правду. Влюбленность - важная часть жизни, которая дает тебе энергию. Неопределенность - убивает. Все, что тебе нужно - найти баланс, - она как будто не обратила внимания, что я отошла, и просто продолжила говорить, равномерно повышая голос от слова к слову.

- Что ж, я абсолютно без понятия, как это сделать, - кажется, мои слова заглушила работающая капельная кофеварка.

- А ты позволь себе на нем сосредоточиться, - удивительно, она услышала, - Если ты не маньячка, то очень скоро тебе надоест. Не кори ты себя за этот пересчет часов и за бесконечное разглядывание пары фотографий с тех дней.

Откуда она знает про часы? Я ничего не ответила: кофе варился слишком громко. Она и так знала, что я ее слышу.

- Не хочу показаться банальной, но время лечит. Точнее помогает отыскать тот самый баланс. И поплачь. Разреши себе поплакать.

Я разлила кофе в две керамические чашки и немного на стол. Поставила одну перед бабушкой. Вторую забрала в комнату.

- Спасибо, - поцеловала ее в макушку. Она не подала вида, что заметила.

- И все-таки, я бы сняла обувь.

***

Последние месяцы приближали меня к балансу. Кошка снова начала вызывать умиление, у еды появился вкус. Я выстраивала свою пирамиду кирпичик за кирпичиком. Научилась плакать и переходить дорогу, когда перед глазами все расплывается. Забыла разницу во времени. Несколько размытых фотографий в главной роли с голубями и грязной брусчаткой оказались в папке “давно неиспользуемые”.

А сегодня пришел этот имейл. И мозг вдруг распознал навязчивое мяуканье. Цикл завершился. Все вернулось к началу. Канатоходец потерял равновесие - баланса больше нет.

Меня злит это прямо до тошноты. Я неосознанно бросаю взгляд на часы. Что происходит дальше, вы уже знаете.

Примерно минут 30 просто пялюсь на экран компьютера. Солнце падает сзади и засвечивает текст. Боже, в этой стране вообще бывает дождь?

Хочу ли я, чтобы он приехал в Рим? Хочу ли завтракать пастой? Хочу ли?

Смело убирайте знаки вопроса, предложения выше - утвердительные. Я хочу.

Баланс, гармония, дальше медитации, йога и прочий шлак. Мне не страшно это потерять. Я уже. Меня до мурашек пугает остаться без собственного Я.

Еще минут 30 я лежу на кровати и залипаю в деревянный потолок. Получается почти не думать.

Из окна видна идеальная итальянская деревушка, которые обычно изображают на открытках. Перемещаюсь на подоконник. Пачкаю пальцы, проводя линии на пыльном стекле.

Встаю. Облокачиваюсь на стену. Он не приедет. Я уверена, что не приедет.

Открываю вкладку “Ответить”. Смотрю на мигающий курсор. А вдруг. Он же такой продуманный. Должен держать обещания.

Поворачиваюсь на 180 градусов и обнимаю ногами спинку стула, облокотившись подбородком на ее верх. Он хочет разобраться в себе. Я просто один из подручных материалов.

Снова возвращаюсь к экрану. Да ладно, просто подручные средства определенно должны быть для него где-нибудь ближе.

Касаюсь пальцами клавиатуры. Маникюр. Нужно сделать маникюр. Последний раз я видела свои пальцы ухоженными, когда они держали ту первую чашку кофе, за которую он заплатил.

Нет, он точно не приедет. Потому что я скажу ему не приезжать. Печатаю. Нажимаю “отправить”. Хочу помочь бабушке приготовить обед.

Эпизод 8

Эпизод VIII

Три. Два. Один. Да, именно сейчас моя дочь начнет драку с мальчиком, который еще пять минут назад смиренно делился с ней своими конфетами. И мое спокойное пребывание на нейтральной территории парка закончится. Придется начинать все заново: воспитательные беседы, новые игры, дальше домой, обед, потом дневной сон. Мне еще и восстанавливать урон, нанесенный кухне после приема пищи. Я очень жалею, что в школе мне никто не рассказывал, как объяснить человеку, что он не может просто лупить другого по голове. Хотя почему не может? Мне вот иногда очень хочется.

- Лейла, ты же помнишь, как я рассказывал тебе о личных границах? - я взял за руку своего пятилетнего ребенка и еще раз усомнился в том, что она меня понимает.

- Да, папочка, конечно я помню, - боже, мне никак с ней не справиться. Этот ангельский голос просто вгоняет в ступор, и у меня недостаточно сил, чтобы возразить, - Но этот мальчик не хотел давать мне свою сладость, - интересно, это моя жена успела научить ее этим маневрам или гены справляются сами по себе?

- Послушай, но это ведь не твои конфеты, - мы уже шли по направлению к дому, и Лейла обиженно смотрела только вперед, - Я видел, что он все-таки поделился с тобой парочкой, - возражать этому непоколебимому чуду было практически невозможно. Выражение ее лица ясно давало понять, что все понятия про гуманизм не соотносятся с ее желанием получить чужую конфету.

- Но я хотела еще! - что и требовалось доказать.

- А если бы конфеты были у тебя? - кажется, нужно заходить с другой стороны воспитания.

- Нуу, если бы ты мне купил, то были бы, - я изо всех сил сдерживал смех.

- Нет, дочка, ты не поняла. Представь, что этот мальчик дал тебе по голове, потому что хотел забрать твою последнюю сладость, - в одной из книг по воспитанию, которую я успел прочесть за последние пару месяцев, было сказано, что поставить ребенка в ситуацию его противника - полезно для адекватного восприятия окружающего мира. По-моему, это бред.

- А я бы с ним поделилась, - вот видите. Абсолютно бесполезно. Кажется, мой ребенок - это новый случай в истории всех теорий обращения с детьми.

- А ты уверена? - что еще я мог сказать в этой ситуации?

- Конечно, папочка. Ты же учил меня, что всегда нужно делиться со своими друзьями, - лучше бы у меня получилось донести до нее мысль, что нельзя бить других людей по голове.

Ну все, мы вернулись к началу, я начал выходить из себя. А это самое неприятное. Держать себя в руках - очень важно. Так тоже было сказано в какой-то из десятков книг. Но еще немного и все их советы совершенно перестанут меня интересовать. Потому что ни на одной из тысячи страниц не было описано, каким же таким волшебным образом мне нужно держать себя в руках.

Моя жена умела обращаться с Лейлой легко. Они говорили на одном языке - дочка всегда слушала ее советы и ни разу не обижалась на маму. А я был слишком занят работой, чтобы понять, как она это делает. Поэтому теперь мне казалось, что я пытаюсь достучаться до англоговорящей девочки на китайском. И проще выучить новый алфавит, чем донести до Лейлы разумную мысль.

Синди не обращала внимания на “как правильно вести себя с детьми” или “что поможет справиться с непослушанием”. Она просто находила нужные слова, не зацикливалась на мелочах вроде разрисованных обоев и как-то очень естественно продолжала заниматься своими делами с ребенком на руках. Хотелось бы и мне научиться такому подходу. Но было уже поздно. Пару месяцев назад жена поставила меня перед фактом, что влюбилась. Я не знаю, был ли он горячим латиноамериканцем, на которых Синди обычно засматривалась в фильмах. Или просто шутником, который мог рассмешить ее до слез. Возможно, он был пилотом и мог исполнить ее детскую мечту - прокатиться в кабине самолета. Или новая любовь вспыхнула с полной ее противоположностью.

Мне было это совсем не важно. Странно, но я даже не расстроился. Все восемь лет наших отношений я оказывается был к этому готов, потому что знал Синди. Иногда меня даже удивляло то, с каким терпением она относится к семье.

И до сих пор я не понимаю, как моей женой стала девушка без планов на жизнь, с тысячей мечтаний и без единого пути их реализации. Она всегда рвалась. Но сама не всегда понимала, куда именно. Ей было важно проводить каждый день так, чтобы получать эмоции. Негативные или позитивные - для Синди не имело значения. Иногда ее решения и выборы приводили меня в ужас, а желания - казалось, что одно безумнее другого. Но мы оставались рядом, потому что мой спокойный и уравновешенный темперамент не давал Синди погибнуть в очередной авантюре. А она научилась вытаскивать меня из дома и показывать мир. Все были в плюсе. Никто из нас не любил конфликтов, так что вместо ссор мы просто занимались своими делами. Жизнь шла, каждый был по-своему доволен, но я всегда знал, что рано или поздно Синди уйдет - это приключение завершится.

Когда появилась Лейла, ощущение конца притупилось. Мы были заняты ребенком и почти перестали замечать колоссальные различия наших характеров. В момент, когда жена поставила меня перед фактом новых отношений, я принял это как должное: не расстроился и не винил ее. Хотя знал, что буду скучать. Решение про то, что Лейла останется со мной, было принято само собой и казалось очевидным. Я даже не могу вспомнить, чтобы мы и правда это обсуждали.

А теперь я катастрофически не справляюсь и жалею, что не наблюдал за женой в моменты ее общения с дочерью. Ни одна из книг не помогла мне почувствовать желания и необходимости моего ребенка. Я любил Лейлу и совершенно не знал, что с ней делать. Работа в больнице занимала много времени и у меня не оставалось сил на общение. Хотелось, как и раньше, закрываться в комнате по вечерам и уходить в себя. Но вместо этого приходилось готовить ужин и объяснять ребенку, почему она должна проводить дни в садике.

Синди бы сказала, что мне не хватает концентрации на моменте. В ее теории мне следовало бы проживать каждую секунду, даже в которой происходят неприятные для меня вещи, и получать кайф. На практике я начинал только сильнее раздражаться, потому что время начинало двигаться быстрее, а дела, как будто, застревали на одном месте.

- Папочка, а давай не будем спать ночью? Мой друг из-под кровати сказал, что сегодня все должны оставаться с открытыми глазками! - ну вот, теперь снова нужно пускаться в долгие объяснения о важности ночного сна.

***

Уже третий день я начинал с опозданий в больницу. Утро в моем доме, как будто, вышибало дверь с ноги и обрушивалось раздражающим светом и сотней звуков. Я пытался выполнить десяток разных задач одновременно и не забыть посмеяться над теорией Синди о концентрации в моменте.

Поначалу было невыносимо. Но сейчас завтраки стали получаться более-менее сносными, я научился принимать душ по-армейски за пять, а то и за три минуты. Кофе оставлял с вечера и просто подогревал в микроволновке. А Лейле старался не возражать по любым пустякам и дать ее идеям право на жизнь. Правда доводы о том, что она может пойти в шортах в октябре, меня стабильно выводили из себя каждое утро.

Сегодня возникло навязчивое чувство, что меня могут уволить. И уже по дороге на работу, после того как отвез Лейлу в сад, я захлебнулся тревогой. Мне даже пришлось остановить машину и убедить себя в том, что нам не нужно будет продавать дом и жить в палатке на пляже. Потому что мозг стучался ко мне с известиями о том, что воспитать дочь окажется непосильной задачей и у меня нет шансов справиться. Сюда же примешивался вечный страх хирургов - ответственность за жизнь. Неправильный надрез, шов, инструмент, лишнее движение - у тебя нет на это права. В твоих руках человеческая жизнь. Слишком много, в моих руках слишком много человеческих жизней. Их стало слишком много в тот момент, когда одной из них стала собственная дочь. Я больше не могу ощущать столько ответственности. Часы в автомобиле вежливо напомнили о том, что быть на работе мне стоило 15 минут назад. Я ударил по рулю, но так и не завел машину. Чтобы прийти в себя понадобилось еще около получаса.

***

- Калеб, мне нужно с вами поговорить. Сможете зайти в мой кабинет через пару минут? - старший доктор заметил меня в коридоре, когда я уже почти скрылся за дверью перевязочной.

Стало неприятно: я боялся увольнения и это вызывало у меня злость. Говорить не хотелось, потому что я не знал, что сказать. Работать молча, не думать об ответственности - такой был план на день. К несчастью, он разрушился в первые минуты моего появления в больнице.

- Конечно, я только сниму пальто, - мне пришлось развернуться и пожать руку доктору Мэйсону.

Перед дверью кабинета я уже несколько раз отрепетировал про себя жалостливую историю про отца-одиночку и придумал сотни аргументов в счет последнего опоздания. Но такой подход не убедил даже меня самого. Пришлось закрыть глаза, открыть дверь и начать импровизировать.

- Калеб, я очень рад, что вы зашли, присаживайтесь, - кажется Мэйсон намерен избавить меня от необходимости импровизации.

- Доброе утро, - я принял его предложение сесть и попытался спрятать руки под расстегнутым халатом. Мои пальцы не слушаются меня, когда я начинаю нервничать. Это обычно вызывает у людей много вопросов.

- Не хочу задерживать вас надолго, поэтому перейду сразу к делу, - Мэйсон был человеком, который никогда не вызывал однозначных чувств. Он умел хорошо пошутить, но иногда юмор переходил границы. Умел собраться в тяжелых ситуациях и взять на себя все обязательства, но часто мог забыться: унизить медсестер или с криками уволить только пришедших стажеров. Однако, его талант в медицине не мог подвергаться сомнениям. Мэйсон был гениальным врачом, а вспыльчивый характер только помогал ему управлять одной из лучших больниц города.

- В последнее время, Калеб, ваше мастерство выросло. В последние месяцы успех ваших операций стопроцентный. Думаю, вы и сами чувствуете, что становитесь профессиональнее, - кажется, он не собирается высказываться на счет моих опозданий.

- Я много работал, чтобы достичь такого уровня в хирургии, - странно, что с уходом Синди и с новыми свалившимися на меня обязанностями, я действительно стал успешнее в работе. Мне казалось, что дело было как раз в той самой концентрации на моменте. Операция - единственная возможность остаться наедине с мыслями и не контактировать с миром.

- И это замечательно. Так что буду краток. Я хотел бы сделать вас старшим хирургом и моим первым помощником, - я разозлился и крепко сжал кулаки под полами халата.

Злость на Мэйсона, что он заставляет меня снова принимать решения. Злость на себя, что я не готов к этим решениям. Злость на ответственность, которая падает на меня со всех сторон.

- Честно говоря, я не был готов к такому скорому повышению, - если я соглашусь мне точно придется отправить Лейлу к бабушке в Италию. Но мне было важно воспитывать ее самому.

- Калеб, я знаю, что у вас маленькая дочь и вам нужно все обдумать. Такой выбор - это не дело трех секунд. Скажите, сколько времени вам нужно, чтобы принять решение? - Мэйсон буквально перебил меня на полуслове, но зато снова избавил от необходимости импровизировать.

- Я думаю, что пары дней будет достаточно, - Мэйсон как-то странно ухмыльнулся и погрузился в документы. Это еще одна его особенность: он выясняет все, что ему необходимо и тут же забывает о твоем существовании.

***

Ее тихие всхлипы по дороге домой для меня были загадкой. Но я знал, что для Лейлы там целый мир. Ей обидно, больно и может быть даже тревожно. Начал замечать, что дочка легко считывает эмоции. Подстраивается, замечает реакции, делает для себя выводы. И каждое такое знание помогает ее внутреннему Я сформироваться. Это пугает меня до мурашек. Сколько неправильных эмоций она уже пережила? Сколько раз мои ответы на вопросы ее разочаровали? Сколько раз она уже думала о ненависти?

Так, стоп. Я снова поддавался внутреннему голосу, который почему-то все никак не хотел помолчать. Бывают ли вообще неправильные эмоции? Я не могу контролировать каждое чувство и мысль, которое появляется в детской голове и теле. Да я даже не могу набраться смелости спросить у собственной дочери, почему она плачет с тех пор, как я забрал ее из сада.

Набирая обороты скорости на трассе, я пытался сосредоточится на мыслях. Ни в коем случае не оборачиваться назад и не смотреть в зеркальце над стеклом. Чувствовал, что не способен задать один простой вопрос и тут же захлебывался виной. А хотелось бы вином. Но такие фразы приводят к поэзии. А Лейле точно не нужен отец-поэт.

- Мама всегда узнавала, почему я плачу, - кажется, плакать она давно перестала. И перешла к стадии привлечения моего внимания.

- Лейла, я не мама. Мне нужно сосредоточится на дороге, - именно такой реакции от себя я и боялся. Ей ведь так нужен сейчас мой совет.

Хотелось бы и мне с кем-то посоветоваться. Узнать, что делать. Просто избавиться от злости, тревоги и ответственности.

Автомобильный гудок неожиданно оглушил меня и продолжился испуганным вскриком Лейлы. Я кинул взгляд на спидометр. Черт, Калеб, остановись. Просто затормози. Ты все испортишь. Левый висок объединял работу сердца и мозга - они синхронно пульсировали. Руль под ладонями намок, на ногах заболели все старые мозоли, зубы жевали несуществующую жвачку. На лице же - абсолютное спокойствие. Выпускаю воздух из легких, зажимаю тормоз - сворачиваю на обочину. Вспоминаю про момент. Быть в моменте. Точно. Лейле нужен совет, мне тоже - кажется, мы можем поговорить друг с другом.

- Лейла, прости. У меня был очень трудный день, - я переместился к ней на заднее сидение.

- Да, папочка, у меня тоже, - я даже не подумал, что ее день мог быть отстойным. Стоит научиться воспринимать ее серьезнее.

- Что случилось? Может быть у меня получится помочь, - пришло время главного вопроса. Странно, но задать его оказалось очень легко.

- Мальчики в группе говорят, что у меня слишком кучерявые волосы. Папочка, мне обязательно нужно их выровнять, - этого еще не хватало. Густые мелкие завитушки цвета молочного шоколада на голове Лейлы обычно вызывали восторг всех знакомых. Но как выяснилось дети пишут свои правила моды.

- Зачем же?

- Ну, ведь им не нравится…

- А тебе самой?

- Мне кажется, что они немного красивые.

- Немного или все-таки красивые?

- Очень красивые.

- Так и зачем же тогда выпрямлять?

- Папа, ты ничего не понимаешь, - она отвернулась к окну, - все, поехали домой.

Первый раунд был провален. Если сейчас она попробует заявить, что мама бы ее точно поняла - проиграна будет вся игра.

- Лейла, конечно не понимаю, - первый шаг - выразить согласие, - У меня ведь нет таких кудрей, - шаг второй - улыбнуться и попытаться шутить.

- Вот именно. А меня каждый день обижают, - она начала нетерпеливо дергать маленькой ножкой, которая даже не доставала до пола машины.

- Пробовала сказать, что тебе самой очень нравятся волосы? - шаг третий: предложить решение.

- Мама бы никогда не предложила такой бред, - шаг четвертый - приблизиться к провалу.

- Лейла, послушай. Я все-таки не мама. И не знаю очень многого, что знала она. Но в одном я точно уверен - дело совсем не в волосах, - пришлось сильно напрячься, чтобы снова не повысить голос.

- Да? А в чем тогда? - сначала она явно хотела возразить, но почему-то спустилась с чердака недоверия ко мне. И сама помогла увести разговор в верное русло.

- В страхе. Люди всегда чувствуют, когда их боятся, и не упустят возможности извлечь из этого выгоду. Даже если ты выпрямишь волосы, мальчишки найдут к чему придраться снова. И чем больше ты будешь реагировать так, как они ждут, тем сильнее будет твой собственный страх, - я взял ее к себе на колени. Возможно, все, что я додумался сказать, слишком сложно для пятилетнего ребенка. Но объятия обычно делают все понятнее.

Лейла уткнулась носом в рубашку, и я вдруг почувствовал, как ее запах похож на запах Синди. Было бы здорово, будь она здесь. Мокрая ткань прилипла к груди, а я только крепче прижал к себе ребенка, чтобы помочь ей восстановить дыхание. Одно я знал наверняка - детям нужно давать плакать.

- И что же мне теперь делать, папочка? - шаг “не помню, какой по счету” - заставить обратиться за советом.

- Скажи, что любишь свои волосы. И что, если вдруг им не нравятся кудри, они имеют полное право никогда такие не отращивать, - она засмеялась.

- А мне нравится такой план. Представляю, какое лицо будет у этого противного Майка, - шаг седьмой - победить в этой игре.

Восьмым шагом хочется вспомнить о том, что никакой игры не существует. Но зато я только что впервые помог своей дочери. И еще один приятный нюанс - концентрации в моменте все-таки удалось произойти. Я напрочь забыл о времени. Не проспать бы завтра на работу.

***

Какое бы облегчение тебе не приносили собственные успехи, спустя время приходится снова сталкиваться с принятием решений. И казалось, нужно просто найти тихое место, подумать несколько минут и выбрать путь, на который свернешь завтра. В некоторых сценариях даже тихое место не является необходимостью. Ты можешь сделать это стоя в пробке, выбирая продукты на ужин или задыхаясь на беговой дорожке в зале. И вот ты уже готов записать в список дел новый план и поставить под ним свою подпись, как случайно вспоминаешь: на этот путь нужно будет не просто свернуть, но и продолжать двигаться.

Я с трудом уложил Лейлу в кровать: она все придумывала и придумывала новые фразы, которые скажет завтра Майку, и представляла его удивление. Заставил себя запереться в кабинете и лицом к лицу столкнуться с чашей весов. Вы, наверное, сможете представить мой ужас, когда узнаете, что ни одна из них не перевешивала.

Пару дней назад я получил письмо от мамы, которая жила в пригороде Рима и мечтала увидеть внучку. Так материализовалась первая чаша. Показалось, что, просто покинув страну, можно оставить всю ответственность позади. Перевезти Лейлу на родину, забыть про всех пациентов, и никогда больше не готовить суп на обед. Есть одно но: в каждой книге о воспитании говорят - не посвящайте детям свою жизнь! Я останусь без работы, социальных связей и буду жить с мамой в свои почти тридцать пять.

Вторая чаша появилась сегодня после беседы с Мэйсоном. Я мог остаться в городе и принять новую должность. Переживать за жизнь каждого нового больного, вместо того, чтобы жить свою. Нанять няню для Лейлы, которая, возможно, справится с ней даже лучше меня. Редко гулять с дочкой в парке по выходным, читая скучные нотации. Мне не особо хотелось представлять, чем все закончится.

Есть еще третий вариант. Оставить все, как есть. Запереть весы в большом сундуке, который будет запечатан сомнениями и страхом, и никогда больше про них не вспоминать. Бояться приходить на работу, бояться с нее уходить. Бояться появляться дома, бояться заводить двигатель автомобиля, потому что всегда можно случайно превысить скорость. Сундук с бомбой замедленного действия просто не даст больше существовать. Ты не заметишь, как она взорвется и только спустя много лет прочитаешь свое имя в списке пропавших.

Я оперся локтями на деревянный стол и, не моргая, смотрел перед собой. Руки онемели, а глазные яблоки высохли, поэтому мне действительно казалось, что я вижу перед собой огромные мраморные весы. Пора было положить маленький камешек, который давил на ногу у меня в кармане, на одну из этих чаш. Она немного накренится - выбор будет сделан. С этими мыслями глаза закрылись: ко мне пришел сон. Не сегодня, сегодня было слишком много действий, которые требовали от меня ручного управления.

***

Мой наметанный глаз врача легко позволял определить человека с температурой. Поэтому утром, когда сонная Лейла появилась на кухне, я сразу же вручил ей градусник.

- Пап, я плохо себя чувствую, - она забралась на стул и спрятала коленки под растянувшейся майкой, прижав их к груди.

- Вижу. Скорее всего это обычная простуда, ты быстро поправишься, - градусник показывал 38,2.

Она отказалась от завтрака, постаралась выпить побольше чая и босиком вернулась в комнату. Наверное, я ужасный отец, но такой расклад событий был идеальным, чтобы отпроситься с работы. Чаши весов все еще были на одном уровне: мне требовалось больше времени, чтобы нарушить их баланс.

Я проверил есть ли в аптечке жаропонижающие и записал лимоны в список продуктов. Мне оставалось съесть, приготовленный для Лейлы, омлет и позвонить в больницу. Не забыть купить побольше фруктов и попытаться заставить дочку надеть носки. Стало спокойно. Взгляд в окно больше не вызывал мурашек.

Со звонком меня опередили: в коридоре раздался пикающий звук домашнего телефона. Я подумал, что это может быть рекламная рассылка или звонок из детского сада, поэтому поднял трубку с твердой уверенностью: информация на том конце провода касается меня только косвенно.

- Калеб, доброе утро! - голос Мэйсона из трубки резко вывел меня из равновесия. Что-то не так. Сегодня точно что-то пойдет не так.

- Доброе утро! Мэйсон, я как раз собирался вам позвонить. Понимаете, у меня заболела дочь - мне просто необходимо остаться дома, - я решил, что перейти сразу в наступление - хорошая тактика.

- Вот это незадача, - он как-то тяжело выдохнул прямо в динамик, - Калеб, у нас тут пациент, которому помочь можете только вы. Как раз та штука, которой вы интересовались. И представляете, как назло, второй хирург - в отпуске. Кажется, где-то на островах, - Мэйсон просто удивительно умел подавать ситуацию в выгодном для него свете.

- Мэйсон, я все понимаю, но куда мне деть больного ребенка? - я задал этот вопрос скорее на всякий случай, потому что заранее знал ответ.

- О, я уверен вы что-нибудь придумаете. Двух часов вам хватит? - мне вряд ли хватит и четырех.

- Да, я сейчас же что-нибудь придумаю, - в трубке уже раздавались короткие гудки. Мэйсон ненавидел прощаться.

Я снова ощутил мурашки, которые появились на спине еще во время разговора. Ну и что я должен придумать? Снова чаши весов. Ни одна из них все еще не перевешивает. Снова я теряюсь, когда нужно быстро принимать решения. Будь здесь Синди, она бы по-доброму надо мной посмеялась и, наверняка, легко нашла выход.

Я украдкой заглянул в комнату Лейлы, чтобы остаться незамеченным. Она уснула. Смешно завернулась в большое одеяло и громко сопела через заложенный нос. Это простуда. Все дети иногда простужаются. Мне не стоит впадать от этого в ужас. На несколько минут я правда себя в этом убедил.

Нашим семейным врачом была приятная молодая девушка - Эмили. Она явно казалась младше своего возраста. Может, потому что никогда не красилась или, наоборот, делала это слишком умело. Ее рост заставлял смотреть снизу-вверх не только Лейлу, но и меня. Иногда она начинала забавно заикаться и переставлять буквы в словах. Причем делала это в самых неподходящих случаях. Например, когда ее начальник заходил в кабинет или Лейла начинала плакать. Наверное, нервничала.

Эмили здорово помогла мне в первые недели после ухода Синди. Она научила готовить самые простые блюда, показала десятки способов занять ребенка хотя бы на полчаса и просто уверяла, что все будет замечательно. После мы еще пару раз ходили в кино и заканчивали вечер в местном ресторанчике. Но отношения затухли, так и не успев начаться. Эмили пропадала и могла несколько дней не отвечать на смски. А при встрече часто уходила в себя и просто долго смотрела перед собой в одну точку. У нее явно происходило что-то, чем она не готова была со мной делиться. Мне это быстро надоело. Хотя я всегда знал, что могу обратиться за помощью.

- Эмили, привет! - я сам удивился своему растерянному голосу, который в телефонной трубке прозвучал еще смешнее.

- Калеб, здравствуй, рада слышать! Как твои дела? - уже второй день подряд все мои собеседники успевали первыми перехватить инициативу разговора. Сейчас было абсолютно не до того, чтобы рассказывать малознакомой женщине о своих делах.

- Да я в порядке. Лейла приболела, сможешь зайти ее посмотреть? - голос вроде наладился, и я снова мог ясно излагать свои мысли.

- Что с ней? Температура? Через полчаса зайду, - сегодня она была на удивление разговорчивой и, как будто, торопилась.

Следующие полчаса я ходил по квартире, заглядывал на все полки и нескончаемое количество раз подливал кофе себе в чашку. Лейла не просыпалась. План, казалось, уже сложился. И мне оставалось только переиграть свою способность все портить. Время шло невообразимо медленно. Я почистил зубы и надел чистые носки. Пожалуй, еще кофе.

Когда Эмили позвонила в дверь, я как раз начал намазывать масло на хлеб, просто, чтобы занять руки. Совсем не уверен, что съем этот бутерброд.

Она обняла меня при встрече, чему я особенно удивился. Обычно Эмили здоровалась сдержанно и, кажется, боялась сделать неверное движение. Такой ее позитивный настрой очень упрощал мне ситуацию. Я решил не медлить и впервые за долгое время взять инициативу на себя.

- Эмили, спасибо, что смогла приехать так быстро. Лейла сейчас спит, но у меня есть просьба, - тут я сделал ошибку и на секунду замолчал.

- Мне придется ее разбудить, чтобы осмотреть, - Эмили легким движением избавилась от серого пальто и так же быстро сняла темные ботинки на невысоком каблуке. Я обратил внимание на ее маленький размер ноги.

- У меня на работе пациент, сегодня нужна операция. До конца еще не знаю, что случилось, но моя помощь необходима, - я был уже полностью одет и с этими словами потянулся к куртке, - Эмили, ты могла бы посидеть с Лейлой пару часов? Я заплачу, сколько нужно.

- Калеб, ты мог сказать об этом раньше? У меня теперь просто нет возможности отказаться, ты же уже обулся, - это было правдой. Я вскочил в ботинки и был готов покинуть квартиру в ближайшие пару секунд.

- Эмили, я боялся, что ты откажешь. Я уверен, у тебя полно своих дел, - я остановился, потому что понял - разговор может завершить вполне мирно.

- Поговорим об этом вечером. Сейчас тебе нужно бежать, - что за невероятная женщина. Это было гораздо проще, чем мне казалось.

- Эмили, ты невероятная, спасибо тебе! - я схватил ключи и, уже запирая дверь, услышал, как она направилась в комнату Лейлы.

В машине я не стал включать ни радио, ни любимую музыку. Эмили сегодня выглядела как-то необычайно прекрасно. Эта яркая помада ей очень шла. Удивительно, я ведь был уверен, что она не красится. Интересно, она и вправду хочет обсудить со мной свои дела вечером? Мне и самому было бы здорово поговорить с кем-то таким понимающим, как она. Как только я свернул на парковку возле больницы, в мыслях больше не осталось ни Лейлы с температурой, ни такой маленькой ноги нашего семейного врача, ни возможного переезда в Италию. Сейчас моя задача - спасти жизнь. Наконец-то, я так этого ждал.

***

Операция принесла мне избавление. Я провел ее почти в полной тишине, изредка шепча: “скальпель”, “спасибо”, “Сильвия, подайте вату”. Пациент выжил. Меня это не удивило и не обрадовало. Я воспринял этот факт, как очевидный. Передо мной теперь лежали тысячи путей, каждый из которых я могу с легкостью пройти. Весов больше не было. Больше не было предложения Мэйсона. Больше не было маминых писем. Только температура Лейлы, которая ждала меня дома. Кажется, Синди бы назвала такое поведение концентрацией в моменте.

Уже можно было отчаливать. Сегодняшний день каплей упал на одну из чаш - именно поэтому самих весов больше не существовало. Одна из сторон перевесила. Больничная тишина, точный расчет, холодный мозг, который не позволяет врать даже самому себе. Все это было слишком пресным, слишком предсказуемым и тягостным. Мне нечего предложить этой лечебнице, ей тоже больше нечего мне дать.

Я собираюсь отсюда убраться. Исследовать пути взаимодействия и наконец понять, чего так не хватает моему ребенку, что он лупит по голове соседа в песочнице. Собираюсь жить с матерью в свои почти тридцать пять и заново вливаться в окружение, как подросток в новой школе. Хочу надеяться, что семейный врач в родной стране тоже окажется симпатичной девушкой. А если нет, то пусть ею будет хотя бы воспитательница Лейлы. Я собираюсь в Италию.

- Эмили, спасибо вам огромное, что присмотрели за ней! - я буквально влетел в квартиру, хотя до этого долго пытался попасть ключом в замочную скважину.

- А вы быстро справились. Ей уже получше, жар спал, - из комнаты вдруг появилась женщина с уставшими глазами. Я заметил мешки и сеточку мелких морщин по всему лицу. Странно, еще утром она казалась мне моложе.

- Это замечательно. Скажите, сколько я вам должен? - мне всегда было неловко задавать такие вопросы, поэтому воспользовавшись ситуацией, я произнес это, развязывая шнурки на ботинках и глядя в пол.

- Ничего не нужно, Калеб! Мы можем просто увидеться сегодня вечером. Обсудить дела, как вы и хотели? - она подошла слишком близко.

- К сожалению, сегодня я буду занят. Просто скажите, сколько денег мне вам перевести, - я собираюсь в Италию, у меня совсем нет времени обсуждать с ней какие-то мифические дела.

Эпизод 9

Эпизод VIIII

“... Мейсон Дэвис, этим письмом мы хотим сообщить вам о том, что ваша кандидатуры не может быть зачислена в медицинский университет Колумбии по причине недостаточного балла на вступительном экзамене и ...”. Зачем я все это читаю? Ответ был понятен еще с тех пор, как конверт попал ко мне в руки. Если бы меня взяли, он был бы гораздо толще. Все эти конверты так напрягают. Почему бы им не позвонить мне лично? Не узнать, как дела? И только потом невзначай сообщить пренеприятнейшую новость. А то все письма и письма. Третий год одно и то же. И каждый раз “этим письмом мы хотим”. Да это же и тупому понятно, что вы хотите мне что-то сообщить. А учитывая, что все абитуриенты понимают, какого размера должен быть злосчастный конверт, то лучше бы они просто заказали мне домой утешительные кексы. Сэкономили бы бумагу.

Теперь я еще больше уверился в том, что стану врачом. Третий год подряд мне отказывают в каждом университете, куда я подаю документы. Ну не чудо ли? Если жизнь дает такое сопротивление, это нельзя назвать никак иначе, как судьбой. Я чиркнул зажигалкой, конверт ярко вспыхнул вместе с ненавистными строчками “этим письмом мы хотим” и тотчас отправился в металлическую мусорку под столом. Незаменимая в хозяйстве вещь, знаете? Особенно, когда ты фанат поджигать каждую бумажку на собственном столе. В моем кабинете главного врача точно будет такая мусорка.

Мама расстроится. Я очень не любил приносить ей плохие вести. Она сразу как-то скукоживается и становится старше лет на десять. После она тоскливо вздыхает и пытается внушить мне мысль: попробовать что-то иное. “Иное” - именно так она говорит. Что за странное слово? Кажется, что мать предлагает мне встать на путь борьбы с призраками. Но как, как я могу предать светлую дорогу науки? Мое призвание - медицина. Я точно поступлю на следующий год.

- Мэйсон, дорогой, может тебе и правда стоит попробовать что-нибудь иное? - она набросилась на меня с вопросом, как только я вышел в коридор. Откуда она узнала? Наверное, видела конверт.

- Мама, прекрати вздыхать, - я облокотился о край дверного проема и намеревался рассказать ей про судьбу.

- Я имею право дышать так, как считаю нужным, - она не дала мне даже начать, - Что теперь? Снова целый год будешь пахать на этой металлосвалке? - меня искренне оскорбляло, когда мама позволяла себе называть мастерскую по починке автомобилей, где я уже месяцев десять копался в моторах, металлосвалкой. Чудесное место, а главное спокойное.

- Ну что ты? Может подвернется какая-нибудь другая свалка! - мое терпение лопнуло, и я передумал просвещать ее в вопросах судьбы. В конечном итоге мама называла свалкой любую мою работу. Кажется, когда я стану врачом, она придумает определение свалки и для больницы.

- Твои шутки абсолютно не смешные. Отец бы не оценил, - когда она начинала вспоминать про папу, разговор нужно было заканчивать. Здесь у нее было негласное преимущество, которым она умело пользовалась. Я знал отца очень немного, потому что никогда не спрашивал лишнего.

- Мои шутки - даже не шутки. И хочу тебе напомнить, что отец давным-давно умер. Ты правда думаешь, что его заботят мои шутки? - я окончательно вскипел, потому что уже третий год не понимал, что конкретно ее не устраивает. Мне пришлось вернуться в комнату и точно рассчитать силу хлопка двери. Он должен был дать ей понять, что я не намерен продолжать разговор, но при этом не переусердствовать с обидой.

Я, не глядя, достал из кучи одну из пластинок и вставил ее в проигрыватель. Про себя начал считать. Десять, девять… Скоро мама ворвется с возгласом: “Мэйсон, слишком громко!”. Я снял неудобные джинсы, которые почему-то начали спадать, и улегся на пол в трусах и футболке. Восемь, семь… Поджег сигарету. Она слегка помялась, потому что валялась в кармане штанов без пачки, но куриться от этого хуже не стала. Шесть, пять… Теперь точно еще добавится “Ты что, снова куришь в комнате?” Четыре, три… Несколько половиц заскрипели и на удивление неплохо вписались в ритм пластинки. Два, один…

- Мэйсон, слишком громко!

***

- Видишь, Тревор, я же говорю: люди боятся самих себя просто до чертиков. Готовы угробить всю жизнь, лишь бы не признаваться, кем есть на самом деле, - мой лучший друг сидел напротив и с видом знатока пытался распробовать новый стакан пива. Он тоже боялся, поэтому избегал таких разговоров.

- Ты слишком критичен. Иногда людям просто достаточно того, что они имеют, - Тревор сверлил взглядом столешницу барной стойки.

- Это глупость. Ты сам боишься, - с ним мне почему-то всегда хотелось спорить. Подловить его на ровном месте, заставить выбраться из раковины. Подвести к тому, чтобы он вспылил. Как можно глубже вглядеться в эмоции.

- Мэйсон, ты равняешь всех под себя, - за это он мне и нравился. Идеалистично смотрит на вещи, никогда не отрицает напрямую.

- Ты боишься. Иначе бы не женился, - почти литр пива в моем организме позволил говорить слишком прямо, - Ты ведь помнишь историю, как я стал врачом?

- Не смей начать задвигать про судьбу. Ты рассказываешь о многострадальном поступлении при любом удобном случае, - он остыл и усмехнулся.

- Почему же многострадальном? Мне нравилось, - оба залились смехом.

С Тревором мы знакомы уже года три и считаем друг друга лучшими друзьями. Я был шафером на его свадьбе и едва ли могу вспомнить, как в действительности мы встретились. Он меня поражал. Обычно слишком сдержанный и с идеально уложенными волосами. Но если уж его довести, то все нутро Тревора взрывалось. Он парировал такими эпитетами, что иногда я даже не верил, что знаю этого парня. Он не был накачанным, но в руках хранил какую-то неведомую силу, поэтому, когда сжимал пальцами стакан, чтобы не выдавать своего раздражения, я мог видеть каждую жилку на его запястье. А еще он быстрее меня пил и соответственно быстрее напивался. Что обычно не давало мне возможности говорить с ним откровенно.

- Пришло время текилы. Лайм или сангрита? - я знал, что Тревор всегда выбирает классический вариант с солью и цитрусом, но продолжал снова и снова задавать один и тот же вопрос.

- Ты знаешь, - а он продолжал предсказуемо отвечать.

- Верно. Но вдруг ты все-таки прекратишь трусить? - я окликнул бармена и заказал нам напитки, не отрывая взгляда от сидящего напротив Тревора.

- Мэйсон, давай сменим тему. Что ты зациклился? - он всеми способами старался избежать неизбежного.

- Хочу тебе помочь. Или просто разозлить, - я, не отрываясь, глядел на его лицо. Он недовольно поджал губы, и скулы вдруг стали еще более выразительными. Захотелось до них дотронуться. Но такой жест слишком быстро приблизит разговор к концу.

- Хватит этих игр. Расскажи, как день прошел, - я безрезультатно пытался научить Тревора не задавать таких глупых вопросов. Ему это давалось почему-то особенно сложно.

- Мама звонила, - это было чистейшей правдой.

- Что говорила? - я понял. Он просто боится узнать что-нибудь поинтереснее. Почему бы не спросить меня об устройстве человеческого мозга? Я ведь могу рассказать об этом в блистательных подробностях.

- Хочет знать, когда ждать внуков. Тревор, скажи мне, ты это серьезно? - он попытался засмеяться.

- Серьезно что?

- Серьезно задаешь эти тупейшие вопросы? - мне хотелось поговорить с другом, а не поддерживать неловкую беседу случайно встретившихся знакомых.

- А что еще ты хочешь от меня услышать? Скажи я хоть что-то, что правда меня волнует, ты снова начнешь проверять свои идиотские теории! - он повысил голос. Почему сорокалетний мужчина ведет себя как истеричная студентка? Это мне тоже в нем предельно нравится.

- Так, друг, просто признайся, что тоже боишься, - хотелось выяснить, как долго он сможет сопротивляться моему напору.

- А если нет? Снова скажешь, что иначе бы я не женился. Возвращаемся к началу, - он завелся.

- Ты гей, - почему я решил заговорить об этом сейчас? Люди выбирают дорогу попроще, совсем не понимая, что их настоящий путь - тот, который встречает больше всего сопротивления. А мне важно доказывать свою правоту, когда у меня есть для этого настроение. Я слишком долго наблюдал за Тревором, чтобы не заметить очевидного. Мне важно помочь другу, как обычно это делают в книгах. Его злость просто побочный эффект для наслаждения.

- Мэйсон, это уже слишком! Поговорим завтра, когда ты немного протрезвеешь, - он взял свое пальто и покинул бар, оставив меня с двумя рюмками текилы.

Такими темпами мне точно не светило скоро протрезветь. Я завел неспешный разговор со знакомым барменом, который предложил мне быть полегче. Этот высокий худощавый парень с татуировками на лице, который работал в этом баре столько же, сколько я жил в доме напротив, всегда нравился мне своей простотой. Так забавно думать, что кто-то может стать легче, если вдруг услышит такую просьбу по пьяни от человека по ту сторону барной стойки. Интересно, захочет ли он когда-нибудь свести слово, набитое над бровью?

Я попытался позвонить Тревору. Он не ответил, я сбросил после трех гудков. Будь то ссора или его обида - это не могло быть итогом простой дружеской беседы. Друзья сводят такие диалоги к шуткам. Волю чувствам дают только те, кому предстоит еще многое о себе выяснить.

***

Первая мысль, которая посещает меня по утрам “что это вчера такое было”. Даже если на самом деле ничего такого и не было, я начинаю подвергать сомнениям почти все свои действия, слова и решения. Длится все это около получаса, потом я завариваю кофе и выкуриваю первую сигарету лежа на полу в одних трусах. Зимой бывает холодновато, но это дань традициям, которая не отпускает меня еще со школы. И обязательно под винил. Винил мой главный спутник в каждом пропахшем никотином рассвете, в каждом отдающем лекарствами и хлоркой дне, в каждом вечере с запахом алкоголя. Слишком уж все это романтично. Маниакальная стадия наступает где-то спустя час после пробуждения. Я спешу выйти из квартиры раньше, чтобы успеть до работы уловить пару диалогов незнакомцев, ощутить на себе прелести погоды и настроиться на правильные аккорды.

Складываю в рюкзак скучную одежду, которую требует должность главного врача: белая рубашка, черные брюки. Иногда я чувствую себя выпускником. Но пара часов утром - мое время. Я не доктор, не управляющий и не уважаемый человек. В этот отрезок на часах - я Мейсон. А Мейсон любит рубашки в клетку и твидовые пиджаки. Ему нравится делать фото с балкона после каждого пробуждения, даже несмотря на то, что вид уже несколько лет остается неизменным. Но рано или поздно должно же там что-то произойти. Возможно, я ждал строительства нового небоскреба, возможно, надеялся на разрушительную силу природы. Мейсон любил мазать губы гигиенической помадой, но пользоваться духами - боже упаси, таким он не промышлял. Этот Мейсон иногда казался мне странным, но большую часть времени вызывал интерес. Никогда ведь не знаешь, что же еще он может вычудить. Были моменты, когда этот чудак вызывал опасения. Ну а вдруг не справится? Надежда ведь только на него. Сегодня я подгонял Мейсона скорее выпереться на улицу, потому что успеть зайти в кофейню на первом этаже дома - было задачей первостепенной важности.

Один фильтр-кофе сразу, как встаю с кровати. Еще один после душа. Третьим обычно следует капучино в той самой кофейне. У них музыка хорошая играет - настраивает на правильный день. Так что поторопись, Мейсон, поторопись. Совсем не обязательно так тщательно завязывать шнурки.

- Привет, как думаешь, сможешь приготовить мне капучино? - я задал этот вопрос темнокожей девушке-бариста, которая в этот момент взбивала молоко.

Десятки ярких браслетов обвивали ее запястья, как тонкие змейки. А фартук с логотипом заведения болтался на худощавой талии. Мелкие кудряшки она собрала в хвост на затылке и выглядел он, мягко говоря, нелепо. Девушка прикусывала пухлую губу и не сразу обратила на меня внимание.

- Почему нет? - их что не учат улыбаться посетителям?

- Ты ведь здесь новенькая, правда? - неприятная ухмылка. Не такого приветствия я ждал.

- Я могу приготовить вам любой напиток, который найдете в меню, - ее руки ловко перелили взбитое молоко в чью-то термокружку.

- Может быть прогуляемся вечером? Когда вы заканчиваете? - я даже не представляю, зачем это сказанул. Она явно не была настроена на общение и почти нагрубила мне.

- Молодой человек, вы будете делать заказ? - видимо, гулять девушка не хотела. Я с облегчением вздохнул. Да какой же я молодой?

- Да-да, я ведь уже просил, большой капучино с собой, - мой интерес к существу по ту сторону барной стойки быстро улетучился. Поэтому я смотрел в телефон все время пока ждал свой кофе. И даже не поднял глаз, чтобы попрощаться.

Пора признать, с девушками у меня совсем ничего не выходит. У них такие тонкие запястья, что страшно сломать, когда берешь за руку. И они обычно воспринимают меня слишком серьезно, так, что шутки приходится объяснять. И вот это точно никуда не годится. Моя мама казалась мне с другой планеты. А немногочисленные подружки, с которыми у меня все-таки был секс, пугали своей непредсказуемостью. Поэтому приходилось ограничиваться несколькими часами в кровати, которые к слову тоже не приносили мне никакого удовольствия, и избегать отношений.

Девушки были недосягаемыми. То есть, чтобы начать общение, приходилось сначала включать все свое обаяние. Потом она, возможно, перестанет считать тебя маньяком. И только после подскажет, как пройти по нужному тебе адресу. Такой подход тратил очень много человеческих ресурсов.

Девушки были красивые, и обычно очень вкусно пахли. Они заманчиво звенели кольцами на тонких пальцах, соблазнительно виляли широкими бедрами. Их волосы были такими гладкими, что я с удовольствием провел бы целый день, погружая в них пальцы. Девушки очень заливисто смеялись, а когда говорили о важных для них вещах, понижали голос. Девушки были восхитительны. И абсолютно меня не возбуждали.

Так что пора было признать: у этого странного Мэйсона даже с девушками ничего не выходит. Думаю, сегодня была последняя попытка. Хотя я ведь думаю так каждый раз.

***

Мой кабинет всегда помогал собраться с мыслями. Здесь я даже чувствовал, что и правда могу управлять целой больницей. Очень часто казалось, что все важные решения за меня принимает именно кабинет. А я просто нахожусь тут в качестве доверенного лица, которое озвучивает новости и задает уточняющие вопросы. Впрочем, такой расклад меня более чем устраивал.

Сегодня на повестке дня стоял вопрос разговора с Калебом - одним из лучших врачей, которых я знал. Я (или мой кабинет?) собирался предложить ему стать старшим хирургом. Но вопрос его согласия вызывал у меня сомнения.

Калеб отличался своим спокойным характером, иногда даже казался стеснительным или потерянным. Он пропадал в своих мыслях и носил скучные костюмы. Я слышал, что от него ушла жена. Будь я девушкой, тоже вряд ли выдержал бы эту тихую вселенскую грусть во взгляде и неизменный черный пиджак. Как он справляется с дочерью? Нужно не забыть узнать, требуется ли ему помощь.

Этот человек вызывал у меня по спине мурашки. Когда речь шла о том, что задевает его своей важностью, стеснение в движениях и растерянность в словах у него мигом испарялись. Он точно знал, как ему будет лучше. Но случались такие метаморфозы не часто. Я думаю, что Калеб меня побаивается, поэтому ведет себя как подросток перед родителями: соблюдает нейтралитет и скрывает истинный характер.

За что меня вообще можно бояться? Я же само солнышко.

Было у этого тихого человека какое-то сходство с Тревором. Тот, конечно, не боится высказать мне все, что думает, и даже пару раз заехать по лицу, если я уж совсем перегибаю палку. Но вот это неуловимое умение держать ситуацию под контролем восхищало меня в них обоих. Я знал наверняка, что внутри каждая их клеточка взрывается и разлетается на тысячи частиц, при этом со стороны ни один из них не выглядит взволнованным. Чудесная особенность почти каждого человеческого существа: прятать эмоции, бояться себя и поразительно вписываться в чужие рамки. Иногда меня охватывает зависть.

Тревор же в свою очередь напоминал мне Майкла - старого друга школьных времен. Мы столкнулись после уроков классе в десятом или одиннадцатом, когда дело близилось к выпускному. Он так же решительно стремился оспорить любую мою идею и отрицал существование судьбы. Майкл носил мятые футболки и уже тогда курил сигареты с ванилью. Его смуглая кожа хорошо сочеталась с низким голосом, а то, как он постоянно посасывал чупа-чупс, сводило меня с ума. Сначала мы общались как близкие знакомые, и он как будто не замечал, что делает с моим разумом.

Я сам не до конца тогда понимал, что происходит. Но каждый раз, когда мы брали велики и собирались к реке, его сильные руки овладевали моим взглядом. Каждый футбольный матч в школьном дворе заставлял меня дышать чуть чаще, когда я смотрел, как умело двигаются по полю загорелые икры. Он очень много смеялся. Иногда совсем без причины, просто возьмет, да и зальется бесконечным смехом посреди урока. Никто из учителей его даже не останавливал.

Меня расстраивало то, что иногда он так же смеялся и с моих теорий.

- Мэйсон, ну какая еще судьба? Наша жизнь зависит только от нас, - он был типичным целеустремленным парнем, которые обычно становятся капитанами университетских спортивных команд. А жаль, мне очень хотелось донести до него мысль о провидении.

Но это не мешало походам в кино, совместным занятиям боксом и частым поездкам к реке. Мне нравились любые действия, которые производились в присутствии Майкла. Я даже начал играть в школьной команде по футболу, несмотря на то, что спорт вызывал у меня тошноту и скуку.

Мне казалось, что он кидает на меня многозначительные взгляды, и не знал, как реагировать. Не понимал, почему у меня встает, когда мы моемся в соседних душевых кабинках, и как я объясню маме, что на выпускной пойду без девушки.

Чуть позже все решилось само собой. Дело близилось к лету, и народу на городском пляже становилось все больше. Нам с Майклом нравилось купаться в тишине, так что мы обкатывали велики по полной и забирались в самые дальние уголки у воды. Там мы переспали впервые. Слов было немного, действия теряли свою значимость из-за суетливости. Но мне понравилось: было гораздо приятнее, чем подкатывать к девчонкам, которые и знать тебя не хотят.

- Мэйсон, ты же знаешь, что быть геем вполне нормально? - Майкл начал первым и застал меня врасплох.

- Да, но… С чего ты взял, что…? - я со стыда был готов упасть прямо в реку и уплыть куда подальше.

- Да ладно тебе, ты смотришь на меня как на добычу со дня нашего знакомства, - он сделал шаг вперед и оказался в моем личном пространстве.

- Но ты ведь тоже странные взгляды кидаешь, - ко мне вернулась уверенность.

- В том-то и дело, Мэйсон, в том-то и дело, - он шагнул еще ближе, и я оказался во власти его запаха. Еще секунда и Майкл поцеловал меня, крепко схватив руками за бедра.

Эти воспоминания отдаются у меня в голове запахом пота и свежескошенной травы. А в мыслях только одним вопрос: “как объяснить маме, что у меня не будет девушки на выпускной?” К слову, я до сих пор не нашел правильных фраз, чтобы донести до нее суть моей ориентации. Майкл тогда спросил, было ли у меня с девушками, и я ответил: “конечно”. Это было чистейшей ложью.

После было еще много неумелых попыток. Но их длинные волосы и кружевное белье все портили. Они казались то ли совсем растерянными, то ли слишком напряженными. Я никогда не умел расстегивать лифчики и часто сливался еще до начала фильма.

История с Майклом завершилась сама собой. Еще некоторое время мы встречались в тех же зарослях у реки, ближе к выпускному общались все меньше. На праздник он пришел с какой-то подругой, а я наплел маме про то, что мне и самому неплохо. Сказал, что она главная женщина в моей жизни - мама растаяла. Хотя, это был уже перебор. Майкл уехал в университет и скорее всего стал капитаном спортивной команды, а я четыре года подряд поступал в медицинский и продолжал верить в судьбу.

Но Майкл навсегда остался для меня тем другом, который спросил: “Мэйсон, ты же знаешь, что быть геем вполне нормально?”. Черт возьми, ну конечно я знаю. Хотя до сих пор почему-то не оставляю попыток начать общение с особами женского пола.

Что ж, Калеб напоминает мне Тревора, а Тревор чертовски похож на Майкла. Хотя это полный бред: я никогда не встречал более непохожих друг на друга людей. Могу сделать вывод, что мне просто не хватает мужчины рядом.

Калеб зашел в мой кабинет как обычно растерянным. Но сегодня к его общему состоянию добавилась еле уловимая тревога. Кабинет наполнился ею: мне захотелось поскорее решить с Калебом все дела и попрощаться.

Я обратил внимание на его тонкие пальцы, для хирурга такие были бесценным даром. Сейчас он сидел напротив и никак не мог успокоить движения кистей под халатом. Мне не нравилось, когда мужчины застегивают рубашки на все пуговицы, но в случае с Калебом это смотрелось вполне органично. И даже щетина, которую он вряд ли отрастил намерено, а скорее всего просто оставил как есть, потому что не хватило сил сбрить, не делала его вид неряшливым. Нет, я бы не стал с ним спать. У него ведь дочь. Лучше поинтересуюсь, как она.

На мое предложение Калеб отреагировал именно так, как я ожидал. Он растерялся и сказал, что ему нужно пару дней на подумать. Я знал, что уже могу подыскивать нового кандидата на роль главного врача. Потому что “время на подумать” в девяносто девяти процентах случаев значит “время на то, чтобы придумать правдоподобную отговорку”. У Калеба могла быть сотня причин отказать и мне совсем необязательно было о них знать. Хотя в какой-то момент мне захотелось уговаривать его всеми возможными способами и не позволить загубить такой талант. Не позволить пропасть таким идеальным пальцам. Но сантименты - не мой конек. Поэтому я отвлекся на телефон, тем самым дав понять, что на сегодня разговор окончен. Я не любил прощаться, и все мои подчиненные об этом знали.

Калеб вышел, прикрыв дверь максимально тихо. Я закинул ноги на стол и ощутил тоску с примесью тревоги, которая осталась от последнего посетителя. Хотел написать Тревору с предложением встретиться вечером, но вместо этого полчаса просто пялился в мобильник.

“Тревор, перестань вести себя как девчонка, давай выпьем сегодня” - это все, что я смог родить спустя почти час мыслительных потуг.

Я что пытаюсь убедить человека в том, что он гей, просто потому что хочу с ним переспать? Да, пожалуй, именно это я и делаю. Тревор никогда не любил свою жену, и каждый раз, когда она оказывалась рядом, на его лице появлялось это пренеприятнейшее скучающее выражение. А двое трехлетних близнецов чаще выводили его из себя, чем вызывали приступы отцовского умиления.

Часто его шутки выходили за пределы дружеских, а у меня вставал, как только Тревор снимал рубашку. Но ведь это все еще ничего не значило.

“А тебе есть что мне сказать?”

Он серьезно до сих пор обижается? Что я вообще такого сказал? Назвал его геем? Да ладно, может я вовсе пошутил.

“Есть несколько бутылок отменного виски, и ты такое не пропустишь. Буду дома около восьми, заходи”.

Я позвал его домой, чтобы наверняка знать: вся власть примирения в моих руках.

“Ха, Мэйсон, а ты умеешь уговаривать”.

Отлично, он придет. Осталось где-то достать те самые несколько бутылок отменного виски.

Телефон завибрировал. На экране высветилось “мама”.

- Мам, мне сейчас некогда, - мои ноги все еще лежали на столе, и весь сегодняшний день я был абсолютно ничем не занят.

- Мэйсон, это займет пару минут. Мне нужно сообщить тебе важную новость, - в ее тоне обычно проскакивали нотки возмущения. Сейчас она даже не пыталась его скрыть.

- Хорошо, слушаю тебя, - я наконец-то поднялся с кресла и подошел к чайнику, чтобы заставить его вскипятить воду. Кабинет до сих пор отдавал тревогой - пришлось распахнуть окно.

- На этих выходных у Джо будет день рождения. Мы затеваем большой праздник, поэтому хотели бы видеть и тебя, - это “хотели бы видеть и тебя” на самом деле значило “ты или придешь на праздник, или я буду ненавидеть тебя всю оставшуюся жизнь”.

На пару секунд я завис, глядя на улицу и вслушиваясь в шипение чайника. Джо был новым маминым возлюбленным и по совместительству моим отчимом. Он был очень широким в плечах и постоянно носил подтяжки. Мне хотелось вручить ему топор и отправить рубить дрова. Его густая борода пропахла дымом из трубки, а голос был скрипучим, как падающее дерево. Вот бы он и правда был дровосеком.

Но Джо уже давно на пенсии, а до нее лет двадцать работал менеджером в одной и той же фирме. Маме нравилось, что он искренне восторгался ее новыми изысканными блюдами и правильно обнимал за талию. Именно так, как она любила. А Джо, как не сложно было догадаться, был рад находиться в доме, где его кормили и смеялись над шутками.

- Я очень постараюсь прийти. Но хочу сразу предупредить: на работе могут быть неотложные дела, - отказываться от предложений моей мамы всегда нужно постепенно.

- Мэйсон, всегда ты со своей этой работой. Что может быть важнее, чем праздник близкого человека? - например, люди умирают. Мне же нужно контролировать процесс их спасения. И с каких это пор Джо стал мне близким человеком?

- Да так, всякое. Мне пора идти. Созвонимся позже, мам! - я положил трубку, прежде чем она успела ответить.

Я облегченно выдохнул. Залил чай кипятком и закурил сигарету, глядя в окно. Ну в самом деле, не пойду же я на праздник к этому Джо. Там будет куча нудных стариков, которые решат, что вправе читать мне нравоучения. Первые пару часов я буду смиренно терпеть, потом напьюсь и вспылю из-за очередного вопроса о внуках. Выскажу все, что думаю. Возможно, в лоб заявлю при всех, что я гей. И все станет гораздо хуже, чем если я просто пропущу это празднество. Точно, лучше займусь выдуманными делами на работе.

От мыслей меня отвлек вой пожарной сигнализации. Черт, в этом кабинете ведь нельзя курить. Кто-нибудь забежит сюда через пять секунд. Скажу, что сгорел чайник. И да, это именно он так выраженно пахнет никотином. Такой вот никотиновый чайник.

Я расхохотался так, как когда-то смеялся Майкл посреди урока. Когда охранник ворвался в кабинет, я как раз выдыхал дым все еще подожженной сигареты.

- Мистер Мэйсон, вы снова за свое? - этот высокий старик уже не раз ловил меня на месте преступления. Обычно дело решалось парой бутылок чего покрепче и хорошим шоколадным набором.

***

Тревор сидел у меня в гостинной, закинув ногу на ногу. Он развалился в кресле и допивал бокал виски, который я предусмотрительно захватил по дороге домой в супермаркете напротив. Он расслабился и непринужденно смеялся почти с каждой моей фразы.

- Я сегодня снова забыл, что не могу курить у себя в кабинете.

- Мэйсон, ты серьезно, что ли? И что, этот старик-сторож как обычно?

- Да-да, все такой же. Забывает, что видел, по первой моей просьбе.

Наши голоса звучали как будто за стеклом, приглушенно и слишком растянуто. Тревор заливался смехом в замедленном режиме, а у меня из головы неожиданно вылетели все вопросы, которые я собирался ему задать. В комнате было темно, и я сидел на полу в одних пижамных штанах. Виски был отвратительным - Тревор тоже это заметил. Но он из тех, кто никогда не скажет первым о том, что что-то идет не так.

Горел один ночник и мой друг, покинув кресло, неожиданно переместился ниже. Теперь мы говорили на одном уровне. Тревор окинул меня взглядом. Так смотрел Майкл еще до того, как мы переспали впервые. Да он, кажется, надо мной издевается. Сидит тут и делает вид, что мой член его абсолютно не интересует. А сам смотрит и смотрит. И все продолжает смотреть.

- Тревор? - я окликнул его чуть тише, чем мы беседовали до этого, так что он сразу почувствовал суть.

- Нет, Мэйсон, только не начинай снова, - люди просто не могут быть такими упрямыми.

- Ты же знаешь, что я прав, - проигнорировав его просьбу не начинать, я поставил стакан с виски на журнальный столик и улегся на спину так, что моя голова оказалась возле согнутых коленей Тревора.

- Тебе просто хочется, чтобы это было правдой. Но я не гей, Мэйсон, - с этими словами он запустил руку в мои волосы. Мозг взорвался: я все-таки не ошибался.

- Я всегда знаю чуть больше, чем знает мой собеседник. Просто потому что не боюсь допускать все возможные варианты, - я перевернулся на живот и накрыл своей рукой его кисть, которая лежала прямо возле моего уха.

Тревор ничего не ответил и только крепко сжал мое запястье. Я почувствовал возбуждение. Три года подряд я смотрел на этого мужчину и чувствовал возбуждение. А теперь его рука в моих волосах.

Я укусил его за нижнюю губу и прижал к полу. Сейчас мне очень отрывочно помнится, как все произошло в тот вечер. Перед глазами как будто натянута пленка, а в комнате красно-синий прожектор заменяет естественный свет. Тревор отвечал и поддавался моим движениям. Иногда замирал, как будто передумал. Но все-таки мы довели дело до конца.

Он дышал слишком отрывисто, что выдавало не только его волнение, но и степень опьянения. Я касался каждого кусочка его тела, который оказывался под рукой. И думал, как же будет здорово, когда он бросит жену и переедет в эту квартирку. Здесь теперь не будет так одиноко, а неожиданные звонки телефона перестанут приводить меня в ужас. Я был рад, что все-таки оказался прав. И что помог ему принять положение вещей таким, какое оно есть. Мне становилось проще от мыслей: “я люблю мужчин” и “в этом мире есть мужчина, который любит меня”.

Когда мы закончили, я потянулся за зажигалкой, чтобы поджечь сигарету. А Тревор резко вскочил и начал натягивать джинсы. Все время пока он одевался, бормотал что-то под нос. Тревога, которую еще днем Калеб принес в мой кабинет, наступила снова. Что-то пошло не так.

- Что ты там говоришь? - я выпустил эти слова в воздух вместе со струйкой дыма.

- Я не гей, Мэйсон! Я не гей! У меня, в конце концов, есть жена, - Тревор буквально испарился из моей квартиры, хлопнув дверью, даже не завязав шнурки.

Глупо было думать, что человек, который всю жизнь бежит от самого себя, встанет на правильный путь за один вечер. Я знал, что в конце концов мог бы донести до него мысль, которой он так сторонится. Но мне больше не хотелось. Не хотелось, чтобы Тревор переезжал в эту квартирку и спасал меня от телефонных звонков. Не хотелось с ним спать. Не хотелось его даже видеть.

Я остался лежать на полу в одних трусах и курить сигарету с ванилью. Мне хотелось встать и поставить пластинку в проигрыватель. Но я передумал: такому последнему кадру нужна тишина.

Эпизод 10

Эпизод Х

Лове́ц снов (оджибве asabikeshiinh, неодушевленная форма слова “паук”, или более современный вариант bawaajige nagwaagan “силки для снов”) — индейский амулет, защищающий спящего от злых духов и болезней. По преданиям, плохие сны запутываются в паутине, а хорошие проскальзывают сквозь отверстие в середине.

- Википедия

Кантри в наушниках идеально гармонирует с высохшим полем, которое проносится за окном уже давно устаревшего состава. Я сняла кеды и села, подогнув под себя колени. Ехать еще часа четыре. Старичок напротив неодобрительно на меня косится. Его седая борода делает его похожим на доброго волшебника из детских сказок. Прищуренный взгляд выдает в нем злого. Вагон едет на восток страны почти пустой, а этот загадочный пассажир решил сесть именно напротив меня. Лучше бы он присоединился к двум разговорчивым дамам в противоположной части салона.

Спустя полчаса его непрерывная игра в гляделки начала раздражать. Я начала нервно постукивать пальцем по грязному стеклу. Оно оказалось слишком пыльным и, чтобы спасти руки, мне пришлось потянуться к сумке под сиденьем и достать салфетку.

До моего плеча аккуратно дотронулись, но я все равно вздрогнула. Не люблю, когда чужие люди находятся слишком близко, а тем более позволяют себе касаться. Я раздраженно вытащила наушник и подняла взгляд. Старик смотрел на меня немигающим взглядом и теперь почему-то улыбался. Мне пришлось резко выпрямиться, чтобы дать ему понять: контакт мне сильно неприятен.

- Что это у тебя такое? - он снова откинулся на спинку сиденья, застегнул третью пуговицу старенького пиджака, и провел рукой по бороде. В глазах больше не было недовольства, там читался искренний интерес и любопытство.

Сумка моя по большей части была забита всяким хламом вроде шмоток, приспособлений для заваривания кофе и книг, которые я перечитывала уже десятки раз. А сверху лежало несколько поделок, которые я запланировала продать, как только окажусь в новом городе. Они выглядывали своими разноцветными ленточками из любой удобной щели и как будто пытались связать меня с прошлым. До этих пор я уверенно сопротивлялась.

- Это ловец снов. Знаете, такая штука, которую вешают …, - я неохотно попыталась ответить на вопрос, но собеседник не дал мне договорить.

- Да знаю я как это работает! - старик казался раздраженным. Он начинал меня напрягать меня, и в голове уже созрел план побега в соседний вагон.

- Зачем же тогда спрашиваете? - я больше не видела необходимости казаться вежливой и все это время держала наготове наушник, чтобы вернуть его в ухо при первой же подходящей возможности.

- Мне интересно, зачем они тебе? Эти, ловцы снов…, - он отвратительно плямкал после каждого слова. От этого речь звучала отрывисто, отчего его хотелось поторопить.

- Вам что, скучно? - может быть мне ему всю свою жизнь преподнести на блюдечке? Только сейчас я заметила, что верчу в руке вовсе не провод от наушника, а свою тонкую косичку из черных жестких волос.

- Можно и так сказать, - старик обнажил свой неровный зубной ряд. Просто замечательно, не могу же я оставшиеся четыре часа служить нянькой для этого сумасшедшего?

- Ты скажи, если отвлекаю, мало ли чего. Мы с женой такие штуки как-то в Мексике видели. Купил ей одного, больно уж упрашивала: много лет висел, а потом и затерялся со временем, - старичок увлекся рассказом и почти перестал плямкать, хотя его речь все еще хотелось поставить на перемотку.

- А я сама их плету. Помогает отвлечься, знаете. Потом можно продать, - я окончательно освободила уши от музыки и настроилась на разговор. Первый приступ раздражения откатил назад.

- Ага, рукодельница значит! Жена у меня тоже любительницей была всяких веревочек, ниточек, тканей…, - я надеюсь, что он не пытался сравнивать меня со своей возлюбленной. Сравнения - вторая вещь, которую я ненавидела так же сильно, как и непрошенные касания.

- Я на своем зациклен был, не понимал ее этих увлечений. А теперь время появилось - заинтересовался миром, да поздно уже, - старик протяжно выдохнул, - Господи, когда уже в этих чертовых поездах разрешат закуривать сигаретку? Это же просто невыносимо, - это замечание он адресовал не мне, а, наверное, начальнику всех железнодорожных перевозок страны. А может и правда самому Господу, кто его знает.

- А жена ваша больше таким не занимается? - я решила отвлечь его от грустных мыслей. К тому же подумала, что контакты творческих людей в новом городе мне совсем не помешают.

- Да что ты, она бы никогда свои лоскутки не бросила. Старые уже, она умерла несколько лет назад. А я вот и ловец потерял, - он совсем поник и засмотрелся в окно. Поднимать людям настроение - не мой конек.

Я совсем не знала, как продолжать разговор: в ответ на его откровение только как-то неуклюже выдохнула. Неловкость повисла в воздухе. Идеи для следующих реплик отсутствовали. Вернуться к музыке я тоже не могла: казалось, что мы еще не завершили.

Старик начал постукивать указательным пальцем по грязному стеклу, как это делала я десять минут назад. Снова нагибаюсь под сиденье, чтобы открыть сумку. Ему сейчас точно понадобится салфетка.

- Возьмите, там пыльно, - я протянула ему бумажный платок. Он вздрогнул, как и я в самом начале нашего контакта.

- А ты молодец. Хорошо, что не сказала, например, "соболезную". Ну чему ты в этой ситуации можешь соболезновать? Неизвестной женщине, которая ушла из жизни из-за старости? Или мне - странноватому деду, которого знаешь от силы пятнадцать минут? Молодец, - он тщательно протер палец, вывернул салфетку чистой стороной и отправил ее в карман пиджака.

- Думаю, ваша жена была прекрасной рукодельницей. Если ей так это нравилось, то точно была, - я переменила позу, которая отнимала мои ноги последние полчаса и оказалась в положении йога.

- Ну раз ты так думаешь. Я уж совсем ничего в этом не понимаю, - старик расстегнул третью пуговицу, - Ладно, не отвлекаю. Засовывай уже эти свои штуки в уши. И волосы перестань теребить - отвалятся.

Я улыбнулась, сморщив нос, и действительно потянулась к наушникам. Теперь мы, кажется, завершили.

Все оставшееся время в дороге я мельком поглядывала на старика, сидящего напротив. А он, казалось, забыл о моем существовании и пристально смотрел в окно. Когда мой взгляд в очередной раз покосился в его сторону, я заметила слезинку. Она стремительно приближалась к подбородку и вот-вот собиралась разбиться о пыльный пол сидячего вагона. Слезинка была только одна. Наверное, он все-таки знал, что я смотрю.

Меня удивило, что старик не стал показывать фотокарточки жены и распинаться про приключения молодости. И я настолько увлеклась историей старичка в сером пиджаке на трех пуговицах, что забыла куда и зачем вообще еду. Хотелось оставить для него воспоминания о нашем знакомстве. Так что, как только поезд встал на нужной мне станции, я протянула ему один из своих ловцов со словами:

- Вот, возьмите! Повесьте над кроватью, - и пока он не успел отказаться, побежала к выходу.

***

- Эбби, скорее всего, я вернусь поздно! Ключи найдешь на тумбочке у входа, - Карла - моя старая знакомая, которую я едва знала, но восхищалась ее страстной испанской натурой. Именно эта натура позволила ей принять меня у себя на неопределенный срок в новом городе.

Есть небольшая вероятность того, что это сожительство перерастет в дружбу. Но еще больше шансов, что меня быстро утомит ее вечная активность, а она заскучает в компании постоянно недовольной девушки без каких-либо планов на жизнь.

Я села на пол прямо в коридоре чужой квартиры, даже не снимая кроссовок. Здесь было очень светло и пахло свежей зеленью. Я никогда не видела такого приятного места жительства. Мы с родителями все мое детство обитали в комнате с маленькими окнами, которые выходили во двор. Этаж был невысоким, а перед входом росло несколько больших елей, так что солнце никогда не заглядывало к нам в гости. Воняло сыростью, а на стенах общей кухни удобно расположилась плесень. Половицы протяжно скрипели и до мурашек пугали пятилетнюю меня, когда я пыталась уснуть.

Спина ощутила холодную стену. Она становилась ближе с каждым моим вдохом и немного отдалялась при выдохе. Я беспрерывно смотрела на свои ноги, на разноцветный полосатый коврик в прихожей и считала удары, которые отбивает сердце. Сил подняться не было, как и необходимости. Не было плана, не было идей, как продолжать существование. Меня как будто приклеили в этом углу и тело катастрофически сопротивлялось идентифицировать себя с думающим существом. Оно просто было. Было в этом пространстве.

Карла ушла в университет. Она изучала предпринимательство, ведение бизнеса или что-то вроде того. У нее был четкий распорядок дня, когда она должна присутствовать на парах, когда посещать спортзал или заниматься домашними проектами. Карла жила в своем городе и точно знала, где находится ближайший кинотеатр. Она никуда и ниоткуда не сбегала. Карла знает, каким будет ее завтрашний день.

Мои воспоминания приходили отрывочно. Точнее, они были вполне целостными, но к себе в сознание я впускала их по кускам. Они не вязались между собой, противоречили друг другу и загоняли меня в ступор. Сейчас я смотрела на этот яркий вязаный коврик под ногами и не понимала, как я оказалась здесь. В городе, о существовании которого даже не знала пару дней назад. В квартире у девушки, которую встречала всего раз, с полной сумкой вещей и несколькими ловцами снов.

Лучше всего мне вспоминается сентябрь. Когда я наконец-то поверила, что получила стипендию на учебу и пришла в университет. Мама так сильно радовалась этому успеху, что даже перестала замечать мои мелкие косяки. Но скорее это связано с тем, что я переехала в общежитие и перестала давать ей поводы злиться на мое присутствие. Был очень жаркий месяц, поэтому я даже не сразу забрала из дома теплые вещи. Мне удавалось обходиться футболками и звонить родителям раз в неделю с обещанием обязательно заехать.

Университет был светлым. Комната в общежитии меня угнетала. Соседка выбешивала идиотскими замечаниями по поводу моего образа жизни. Она пыталась шутить. Выходило это с трудом.

Возможность самой распоряжаться своим временем приводила меня в восторг. А сейчас привела к тому, что я нахожусь в сотнях километров от родного города и никто из семьи об этом не догадывается. Папа долго сопротивлялся моему переезду: каждый день пугал трудностями, а вечерами за ужином постоянно ударялся в свои истории молодости. Я делала вид, что прислушиваюсь, а под шумок собирала вещи.

Сентябрь долго цеплялся за лето, во мне оставался еще августовский запал. Легко было просыпаться утром, неточности на парах не вызывали раздражения. К октябрю я поняла, что мы занимаемся полнейшей хренью. А такая социология просто сведет мир в могилу. Потом еще полгода я терпела бессмысленность происходящего и отвлекалась на работу в кофейне. Сейчас март и три дня назад я сбежала, променяв вездесущие щупальца большого города на маленькие лапки провинции.

Я ни слова никому не сказала о своем решении. Поэтому телефон разрывался от звонков, а мессенджеры переполнились сообщениями. На самые важные я отвечала "занята, перезвоню позже", чтобы родители не подали в розыск.

Теперь я в конце побега. На полу чужой квартиры. Сняла кроссовки и собираюсь подняться, чтобы попить воды. Нужно придумать, чем заняться хотя бы на пару часов вперед. Но в голове пусто, и ни один из возможных сценариев не кажется мне подходящим.

Ноги затекли и до кухни я добираюсь с трудом. После пары глотков жидкости сознание приходит в норму. И как побочный эффект начинает сомневаться в том, что сделало правильный выбор. Становится мерзко и страшно: последние три дня я ничего не хочу. Даже не чувствую жажды. Последний день в университете (тогда я, конечно же, еще не знала, что он будет последним) отнял у меня самое важное - желание. Теперь мне комфортно просто сидеть, подогнув под себя ногу, пока туда не прекратит поступать кровь, и смотреть в пол.

Возможно, мне стоило остаться: не пришлось бы сейчас перезванивать маме с объяснениями, чувствовать себя лишней, когда ребята моего возраста решают проблемы с учебой, стоять тут как потерянный ребенок. Возможно, я даже смогла бы почувствовать голод.

Стук стакана, который я ставлю на стол, оказывается слишком громким для пустой квартиры - я вздрагиваю. Возвращаюсь в коридор и, подняв с пола сумку, добираюсь до комнаты, где мне разрешила остаться Карла. Здесь тоже большое окно и солнечный свет попадает почти в каждый уголок. Ловлю себя на мысли, что мне это некомфортно. Я привыкла к замкнутым и темным помещениям, к серьезным разговорам с ноткой злости и людям, которые не заговорят с тобой, пока не поймут, что ты можешь быть им полезна. Здесь же все светится приторным счастьем. Это бесит.

Сверху всех вещей все так же лежат ловцы. Теперь их осталось два. Мозг зацепился за мысль, что нужно узнать места или создать страницу в интернете, чтобы продать их. Потом поискать магазинчики, где взять материалы для новых. Это уже хоть что-то. Пусть не желание, но звучит вполне как план действий.

Я продолжаю машинально вытаскивать вещи из сумки и перекладывать на кровать. Руки с невообразимым количеством ярких браслетов на них мелькают перед глазами - заставляют все окружающее пространство сливаться в радугу.

Достаю бумажные фильтры для кофе и вспоминаю, что видела внизу местную кофейню. Стоит поинтересоваться: не нужен ли им бариста.

Мое давление всю жизнь близилось к нижней отметке, поэтому с кофе я познакомилась еще в детстве. И он здорово помогал: держаться на ногах, не терять связь с миром. Этот клишированный ритуал "чашки кофе" действительно возвращал ощущение реальность и не давал запереться в своем замке, закрыть все ворота и выкопать глубокий ров. В моем случае еще и с крокодилами.

Еще в школе меня взяли помощницей повара в одну из забегаловок на углу нашего дома. Там всегда воняло горелым маслом. После смены никакой душ не мог избавить тебя от этого запаха. Он въедался в волосы, кожу и сердце.

В самом дальнем углу кухни стояла старенькая кофемашина, которая исправно варила посетителям пережаренный американо. Она стала моей лучшей подругой на работе: я научилась выжимать из ее мощностей то, что даже не было заложено программой, тщательно следила за ее чистотой и начинала потихоньку разбираться в зернах. Я проводила возле этой кофемашины каждый свой рабочий день. Не могла надышаться ее ароматом, который с трудом перебивал масляную вонь.

Поэтому, когда на первом курсе я смогла устроиться настоящим бариста в кофейню при университете, не ощущала эйфорию еще дня три. Я могла приветствовать посетителей, рассказывать им про сорта, варить сложные напитки и чувствовать один единственный приятный запах. Тогда я все еще могла улыбаться. А теперь не уверена, что на новом месте работы мне в плюсик можно засчитать "доброжелательность и вежливость с клиентами”.

Руки, которые последние несколько минут жили отдельно от меня, полностью разобрали сумку. Теперь на кровати образовалась куча вещей и я подумала: “это правда все мое?” Зачем мне столько одинаковых футболок? Полотенце, оно мне как раз понадобится. На теле до сих пор ощущалась поездная пыль - пора сходить в душ.

***

Из подъезда нового дома я выходила как на войну. Целью завоевания была кофейня с красной вывеской и плохо различимым шрифтом на ней. Главным врагом - я сама. Не теряться, не забывать отводить взгляд от одной точки, и самое главное улыбаться - что в принципе не представлялось мне возможным. Так должен пройти разговор с менеджером. Если им вообще требуются сотрудники. Но я так отчаянно желала обрести хоть малейшую опору среди незнакомых улиц и непривычных запахов, среди своего внутреннего беспорядка и непоследовательности побега, что была готова убедить их взять меня на работу, даже если заведение собирались завтра закрывать.

Улица встретила меня таким же ярким солнцем, которое заливало всю квартиру. Здесь оно раздражало гораздо меньше. Мимо пробежал странноватый мужчина в твидовом пиджаке. Он пересек окружающее пространство слишком близко к моему телу, нарушил границы, а спустя пару секунд громко поприветствовал кого-то на том конце провода его мобильника. Готова спорить на что угодно: он точно гей. Этот тип отвлек меня от боевого плана, поэтому границу битвы я пересекла мило улыбаясь.

Паренек-менеджер появился почти сразу, как только я спросила про него у девушки за кассой. Он был худой и болезненно бледный, поэтому в рабочей форме смотрелся максимально нелепо. Постоянно нервно дергал правым плечом то вверх, то вниз. Казалось, что нервничал он порядком больше меня, хотя и должен был проводить собеседование.

- Конечно, нам очень нужны сотрудники! - было его ответом на мое приветствие и логичный вопрос. Прозвучало так, как будто само собой разумеется, что всем вокруг катастрофически не хватает ценного персонала. Что-то тут нечисто.

- Уже работала раньше? - парень снова дернул плечом и показал рукой на свободный столик с намеком присесть.

Я сухо рассказала про опыт работы. Не забыла упомянуть, что в городе новенькая и живу прямо в этом здании. Это точно добавило мне плюсик в резюме. Хотя мой собеседник чувствовал себя гораздо более растерянно, чем я. Не было никакого смысла ему нравится, когда он просто-напросто меня боится.

- Что за царапины у тебя на плече? - парень (пора бы узнать, как его зовут) резко прервал свой рассказ про условия работы в их чудесном дружном коллективе и покосился чуть ниже левой стороны моей шеи.

Я уже успела пожалеть, что сняла толстовку и осталась в майке. Причины моего побега были еще живы. Последствия только зарождаются. От ключицы к кончику плеча тянулись три симметричные глубокие царапины. Они успели покрыться корочкой и выглядели так, как будто я дралась с Росомахой.

- Упала. Это имеет отношение к работе? - я не была настроена говорить о своих личных делах с этим пугливым заикой, который шарахается от своего же дыхания. Надеюсь, что он не пытался ко мне таким образом подкатить.

Я заметила его смущение и решила чуть смягчить атаку.

- Правда, ничего страшного. Это не то, о чем стоит волноваться, - непонятные фразы и размытые намеки лучшие помощники в таких ситуациях.

- Хорошо, - он за все время нашего разговора впервые улыбнулся, - Тогда, если тебе все нравится, приходи завтра на стажировку. Я буду очень рад тебя видеть, - Черт, он и правда подкатывает.

Когда я оказалась снаружи, асфальт, нагревшийся за день, уже начинал отдавать свое тепло воздуху. Солнце наконец-то двигалось к закату, а вокруг наступила поразительная тишина. Городок как будто надел наушники и изолировался от внешнего мира. Я села на ближайшую лавочку и достала телефон из нагрудной сумки. Последнюю неделю он все время стоял на беззвучном. Мне было страшно слышать его и ощущать вибрации. Я не хотела получать информацию, отвечать на вопросы и вздрагивать при каждом взгляде на дисплей. Но все-таки пришло время позвонить маме.

Она была сильной женщиной, которая почти не проявляла эмоции. Ее рост не позволял ей носить каблуки, а размер ноги другую красивую обувь. Поэтому, когда приходило время выбирать новые сапоги на зиму, она часто раздражалась. Хотя из магазина обычно выходила с коробкой очередных спортивных ботинок и с высоко поднятой головой. Я никогда не видела ее с распущенными волосами: она завязывала их в высокий хвост или собирала в косу. Ей просто непередаваемо это шло. Всю мою жизнь мама проработала медсестрой в отделении реанимации: видела много смертей и еще больше нежеланных выздоровлений. Ей было чуждо называть меня “доченькой” или обнимать при людях. Этим скорее занимался отец, делал это неуклюже, но всегда очень старался.

И несмотря на то, что она никогда не делилась со мной своими чувствами, я знала, что мама переживает. И как бы там ни было, она точно заслуживает знать, где я. А еще я знала, что она не поймет и не примет моего решения, пока я не расскажу ей всю правду. А я ни за что не расскажу. Поэтому дилемма этого судьбоносного звонка стояла передо мной уже целый день и не отпускала ни на секунду. Сколько же всяких “не” скопилось в моих последних мыслях. И пора бы уже набрать номер и столкнуться с этими “не” лицом к лицу.

Гудки тянулись невыносимо медленно. Я уже раз десять успела передумать и решиться снова. Наконец на том конце провода появился человек.

- Привет, мам! - я старалась выжать из голоса максимум беззаботности и радости, чтобы она сразу не начала выдумывать себе самые изощренные сценарии моего похищения.

- Эбби, какого черта? Мне уже три дня трезвонят из университета! - это то, чего я ожидала. Мама говорила так громко, что у меня закладывало ухо. Но не кричала. У нее всегда было это забавное свойство голоса - имитировать громкоговоритель.

- Пообещай, что выслушаешь меня и не начнешь проклинать прежде, чем я закончу, - я смогу чувствовать себя спокойнее, если не буду находиться под бомбардировкой гневных комментариев. В ответ в трубке что-то хмыкнуло, и мама, кажется, согласилась на мое предложение.

- Начну с главного. Я в другом городе, на востоке страны. И в университет больше не вернусь. Это мои решения, которые не подлежат обсуждению, - мама возмущенно пискнула, но ничего не сказала. Ведь обещала - не перебивать.

Дальше я потеряла свою сильную позицию и приступила к оправданиям. Никакой конкретики, размытые фразы о выборе, на фоне чувство того, что все идет не так. Когда я повторила одно и то же всеми существующими словами несколько раз подряд, мы обе замолчали и провисели на связи в полной тишине почти минуту. Я в ситуациях такой неловкости обычно представляю в голове музыку: там звучат скрипки и флейты, бамбуковые колокольчики и губная гармошка. Отвлекает. От следующих слов мамы я вздрагиваю, потому что забыла о ее присутствии.

- Эбби, ты же понимаешь, что все это полный бред? - такой реакции я больше всего боялась. Теперь последуют нравоучения о необходимости образования и о пользе большого города для жизни.

Именно так и происходит. Прислушаться - не в ее интересах. Ей нужно научить, настоять на своем, во что бы то ни стало вернуть меня домой. Я ее понимаю. И даже не злюсь. Я убираю телефон от уха и просто держу его в руке. Мне слышно достаточно, чтобы понять, когда она закончит. Но что именно она хотела сказать, я никогда не узнаю. Так проходит минуты две. За это время я успеваю почувствовать долгожданный голод и обзавестись желанием приготовить ужин.

- Эбби, где конкретно ты находишься? - мама все-таки перешла на крик. Я снова использую мобильник по назначению и прошу ее быть потише.

- Если позволишь, пока я хотела бы сохранить это в тайне. Лучше расскажи мне, как там папа, - попытка перевести разговор в нейтральное русло - провалилась.

- Эбби, скажи мне, где находишься, чтобы мне не пришлось…, - я положила трубку и так и не узнала, чего бы ей не пришлось.

Я осталась в темноте, потому что солнце почти село. Почувствовала, что замерзают ноги. Я сказала все, что должна была. Все, что хотела сказать. И рано или поздно маме придется это принять. С папой говорить не было смысла. Он начнет причитать и хвататься за сердце. Скажет, что я еще передумаю и напомнит, что очень любит. Я не смогу сказать того же в ответ, снова буду чувствовать вину и, скорее всего, сегодня так и не поем.

***

“Лианы и ветви прорезают каждый миллиметр окружающего пространства. Несмотря на количество теней и цветовых переходов, оно остается светлым. Свет просачивается, пробивается и проходит сквозь. В результате заполняя все, до чего может дотянуться мой взгляд. Я смотрю на свои руки: они неестественно белые и с очень длинными пальцами. Звуки скрипки раздаются прямо за моей спиной.

Я оказываюсь в доме. Крепкие бамбуковые стебли - его каркас. Переплетения разноцветных ниток в узоры - сетки вместо окон. Пахнет родниковой водой. Хочется пить. Жидкость в чашке, которую оставили на деревянном столе как будто для меня, отдает сладостью. Глоток. Еще глоток. Снова. Кажется, что вместо пары легких у меня их теперь две. И можно вдохнуть. Вдохнуть столько, сколько покажется достаточным.

Выхожу за порог - ничего нет. Нет тех самых лиан, нет ветвей. Но я чувствую их присутствие, хоть и не вижу. Пространство наполнено вещами и символами, которые я не в силах различить глазами. Но могу ощущать их запах, вкус, текстуру и даже цвет. У меня не возникает ни одного вопроса. Я просто согласна с расположением и действиями всех предметов этого мира. Ничего не вызывает удивления. Страх перестал существовать. Слова “гармония” катастрофически недостаточно, чтобы описать происходящее.

Мне не нужны буквы и значения. Все, что я захочу понять, придет из той чашки на деревянном столе. Никто не рассказывал мне об этом. Я просто знаю. И это приятно - просто знать.

Вокруг меня - вода. Теплая. Не могу различить, где тело, а где инородная субстанция. Ныряю, не перестаю дышать. Здесь так же, как и наверху: вещи, события, люди, которых я не могу увидеть. И просто знаю, знаю про них все. Плыву. Я никогда не умела плавать. Понимаю, что учиться не нужно. Нужно просто знать, что можешь. Кажется, что плыву уже много часов, но все равно выныриваю у дома.

Дом - я. Он всегда остается со мной.

На столе появляются фрукты. Сок капает на мою голую бледную грудь и тут же исчезает. Каждый кусочек раздается во рту новым вкусом. Он не кислый, соленый или сладкий. Он какой-то абсолютно другой.

Я знаю, что мне нужно попасть во дворец. Не знаю, зачем и где он находится. Но не чувствую ни капли тревоги по этому поводу. Поворачиваю голову на сорок пять градусов и замечаю в зеркале позади свое отражение. С удовольствием решаю развернуться полностью. Скольжу глазами, скольжу пальцами. Тело отзывается на каждый взгляд и каждое прикосновение. Мой мозг подсказывает, что есть участки, которые обычно прикрывают. Но мое сердце знает - нет ни малейшей необходимости этого делать. Тем более я иду во дворец, мне хочется быть красивой.

А я очень и очень красивая. Всегда была такой, но допускала одну ужасную ошибку. Никогда не рассматривала свое голое тело. Я дышала в унисон с пронизывающими звуками скрипки. Грудная клетка трепетала, возносилась в танце, сливалась с ребрами и сосками - и они вместе продолжали этот невероятный перформанс. Ноги были в спокойствии, но готовы отнести меня в любое место этой и других планет. Мне стоит только пошевелить пальцами. Руки помогали взаимодействиям. Мне хотелось дотронуться до всех окружающих поверхностей: нащупать все выпуклости, провалиться в каждую ямку. Шея была наблюдателем - она поддерживала баланс. И хоть он существовал сам по себе и не нуждался в поддержке, шея напоминала о его жизненном цикле. Жизненный цикл жил в животе. Он устремлялся по кругу под звуки дыхания. И рождал новые смыслы с каждым ударом сердца. А я очень красивая. Пора во дворец. Там ждут.

Я снова нырнула. Все еще могу дышать подводными пузырьками. Ноги и руки теперь работают слаженно. Мне не нужно прикладывать усилий. Мне нужно просто плыть. И я плыву до тех пор, пока не чувствую: вот здесь пора. Можно выныривать. Дворец где-то сверху.

Сверху ничего нет. Но мои глаза уже знают: не все возможности связи с миром принадлежат им. Теперь я просто знаю. Делаю пару шагов в нужном направлении. И оказываюсь под куполом. Скрипка продолжает играть и здесь просто невероятное эхо.

Дворец - это вечность. Не нужно закрывать глаза, чтобы увидеть космос. Лианы становятся голубыми, и я замечаю их в каждой колонне. Даже зеркала оплетены ими от края до края. Приглядываюсь чуть пристальнее. Понимаю, что края нет. Все, что существует вокруг - единое целое. Строение реагирует на мои шаги, вдохи, движения. Оно меняется, подстраивается и вознаграждает меня правильными ощущениями. Я не имею возможности это увидеть. Но ступни смотрят не только глубоко под землю: их взор охватывает периметр на много километров в стороны.

Дворец ждал меня. Все лианы как будто вытягиваются в моем присутствии. Они наполняются жизнью. И наполняют ею меня. Я удивляюсь, когда понимаю, что в любой момент могу нырнуть. Пол превратится в воду, стоит мне только поверить в то, что внизу действительно жидкость. Я только подумала, что хотела бы проплыть бесконечное расстояние до другого конца зала под куполом. Дворец услышал меня. Я погружаюсь под воду. Музыка сменяется народными мотивами. Что-то глухо стучит, а тысячи серебряных колокольчиков попадают в единый ритм.

Все рушится в один момент, когда ко мне врывается внутренняя тревога. Я знаю, что сейчас что-то случится. И это знание не приносит мне спокойствия. Дышать под водой больше нет возможности. Начинаю захлебываться горькой жидкостью и выплываю наружу. Вокруг больше нет ни дворца, ни лиан, ни звуков музыки. Глаза начинают видеть: холодный океан, волны в котором с каждым разом становятся все больше. Гром шепчет противным голосом проклятия в мою сторону, которые нельзя разобрать на слух. Кто-то упорно пытается вытолкнуть меня из этого мира. Но это ведь мой мир.

Я погружаюсь в воду еще несколько раз - знаю, что моего желания достаточно. Но ничего не происходит. Становится все холоднее и холоднее. Страхи открытого пространства, неизвестности и невидимого дна настигают одновременно. Несколько раз я громко отрывисто вскрикиваю. Волны начинают накрывать с головой. Единственный выход - вернуть себе власть. Но я слишком напугана и растеряна. Не чувствую тела из-за ледяной воды, вижу слишком много и лишилась своего умения ощущать.

Глаза играют со мной злую шутку. Вдалеке я замечаю бьющиеся под водой хвосты акул. Они все ближе и ближе. Повторяю попытки кричать. Зажмуриваюсь. Здесь никого нет. Это мой мир. Меня не услышат. Вокруг нет ни капли света, но я отчетливо вижу каждую деталь, пугающую меня до мурашек. Плаваю по кругу в надежде наткнуться на дом из лиан. Его нет. Это ведь мой дом. Он в моем мире. Ныряю, выныриваю, кричу. Повторяю. Акулы близятся. Ветер клочками вырывает волосы и куски кожи. Я вижу это, но не чувствую. Слишком холодно. Я перестаю сопротивляться, ложусь на спину и закрываю глаза. Скользкая акулья кожа касается ноги, сердце больше не стучит, легких больше не существует. Я проиграла битву за свой мир…”

Я с криком просыпаюсь и еще секунд тридцать пытаюсь определить свое местоположение в пространстве. Потом бросаюсь к лампе и свет заливает комнату. 2:20 красным светится на часах. Я легла в постель около часа назад. Сил двигаться нет, я до сих пор чувствую холод. В комнату вбегает Карла: она что-то говорит, задает вопросы, но у меня в ушах только противный шепот грома, который теперь еще и разносится эхом. Удивляюсь, что Карла его не слышит.

- Эбби, Эбби, что произошло? - первые слова Карлы, которые прорываются сквозь пелену сна. Она понимает, что я ее замечаю, и садится на кровать рядом.

- Прости, приснился кошмар, - голос меня не слушается и говорить удается с трудом.

- Захочешь поделиться, скажи, - тут мы обе замолчали и просидели так еще какое-то время. Я была рада, что Карла хорошо чувствует меня: не задает лишних вопросов, не лезет обниматься и не прикасается вовсе.

За это время я осознала, как тихо было в комнате. Даже из открытого окна не доносилось ни звука. А горящая лампа только придавала неловкости всему происходящему.

- Не против включить музыку? - я повернулась к Карле и вроде взяла голос под свой контроль.

- Эбби, ты можешь делать все, что тебе нужно в эту секунду. Я никак не могу быть против, - она протянула мне ноутбук и предоставила возможность выбирать звуковое сопровождение.

Я поставила на фон спокойное звучание скрипки, закрыла глаза и попыталась представить себя в доме из лиан. Через полминуты меня выбросило в океан, и я решила больше не рисковать. Карлу я застала в плавных движениях посреди комнаты. Эта девчонка танцует. Танцует сейчас в два часа ночи, когда малознакомой сожительнице приснился кошмар. Она не пытается расспрашивать, успокаивать и даже не идет спать. Она просто танцует под скрипку. Меня изумило это восприятие происходящего. Кажется, она знала, что только я сама могу справиться с тем, что видела. Ее главным делом было лишить меня страха. У нее получалось. Я распахнула окно еще сильнее и присоединилась к танцу.

* * *

Утро удивило меня двумя происшествиями. Оба из них заслуживали статус обнадеживающих и вызывающих улыбку. Хотя оба также породили у меня еще больше вопросов, чем было до этого. Они напомнили мне о том, что я существую. И имею невидимые столпы, которые соединяют все дни в одну неосязаемую полоску жизни. Эта закономерность и последовательность казалась такой нереальной, что с трудом замечалась в повседневности. Сегодня два обнадеживающих происшествия отчетливо указали мне на существование человеческой истории и природы. Указали настолько прямо, что у меня не осталось поводов сомневаться.

Первое происшествие понравилось мне своей уместностью. Утро началось со звуков скрипки, доносящихся откуда-то с нижних этажей. Играли вживую, играли прекрасно. Скрипка была со мной рядом во сне, она же продолжила ночь, с нее начался замечательный день. Цикл завершился. Искусство перфекционизма восторжествовало. Было невообразимо интересно иметь дело с такими совпадениями. Они всегда вызывали у меня искреннюю радость и заставляли верить, что любое событие имеет продолжение. Замечательное продолжение.

Мой настрой сегодня изменился к лучшему. Он, как громадное мореплавательное судно, повернул на новый маршрут и взял прямой курс к нужным берегам. И может показаться, что больше нет того тревожащего и пустого чувства бездны. Но на самом деле оно все еще отзывается в груди, пока я чищу зубы и наблюдаю за собой в зеркале. Чувство чуть уменьшилось, подальше спряталось и наблюдает со стороны. Но оно все еще здесь. И своим присутствием вызывает у меня желание остаться сидеть на полу в коридоре этой солнечной квартиры до конца жизни.

Второе происшествие подарило мне каплю уверенности в силах и действиях, которые я совершаю. Стало вдруг приятно осознавать, что всегда есть путь назад. Мне написала мама. Сначала передала, что папа чувствует себя замечательно и на удивление совсем не удивился моему поступку. Именно так она и написала “на удивление совсем не удивился”. Потом рассказала, как прошел ее день на работе. Добавила пару незначительных фактов про текущую жизнь. И только в конце сообщила, что была бы рада узнать, где я нахожусь, чтобы приехать в гости. Акцентировала внимание на том, что действительно желает просто проведать дочку. Не сказала ничего про то, что смирилась с моим выбором. Но и не пыталась переубеждать. Такой подход меня успокоил.

Стажировочный день начался со встречи. Одним из первых посетителей был мужчина, которой вчера очень бесцеремонно промчался мимо меня. Тот, который наверняка гей. Сначала он сомневался в моей способности приготовить ему капучино. А когда я все-таки убедила его в том, что могу сделать любой напиток, который есть в меню, ему пришло в голову пригласить меня на прогулку. Я постаралась вежливо отказаться, но, кажется, он все равно ушел с уверенностью, что ему нагрубили.

Тощего менеджера звали Кай. Я в шутку поинтересовалась связано ли это со сказкой о Снежной Королеве. Он засмущался. Мне нравилось, что на работе я чувствовала себя увереннее начальника. Кай обрадовался, что меня не нужно ничему учить и очень скоро оставил меня за стойкой совсем одну. Я занялась любимым делом: глазами изучать окружающую обстановку и посетителей, которые в эту рань уже успели расположиться за столиками в компании с ноутбуками.

Пожилая пара на месте у окна комично спорили друг с другом. Они делали это шепотом, поэтому со стороны можно было заметить только странные гримасы. Женщину явно не устраивала позиция мужа, и она изо всех сил пыталась доказать ему недееспособность его идей. Возле каждого из них стояла надпитая чашечка эспрессо. Дама активно жестикулировала пальцами, которые становились тяжелее из-за обилия колец. Мужчина же по-доброму улыбался и ковырял вилкой яблочный штрудель. Предмет спора не был для него значимым. Он ждал, пока жена завершит говорить, и они вместе исчезнут в одном из зеленых парков этого городка. Наверное, ей не нравится, что какие-то общие знакомые выставили ее дурой. Ну и в самом деле, может ли эта солидная женщина с идеально уложенными седыми волосами и в ярко-малиновом выглаженном пиджаке, быть дурой? Оставим этот вопрос открытым. Вернемся к мужчине. Складки на рубашке, еле заметное пятно на брюках. Может, ее не устраивает, что он так просто относится к жизни?

Я побежала глазами дальше. Остановилась на молодой блондинке, которая громко говорила по телефону. Вот тут уж мне даже не придется гадать, что произошло. Быть риелтором - неблагодарная работенка. Клиенты передумали, а виноватым всегда остается агент. На ней был разноцветный спортивный костюм, а свой смузи она собиралась забрать с собой до того, как затрезвонил мобильник. Говорю же, отвратительная работа, достанут даже в выходной.

Такие набеги на чужую действительность обычно отвлекали меня от собственной. Там можно было выдумать все так, чтобы меня устраивали повороты событий. Придумать имена, семейное положение и проблемы, которые не казались бы мне значимыми. Хотя для них разбивали бы мир на кусочки.

Следующим подопытным стал маленький мальчик, который непрерывно ерзал на стуле и никак не мог дождаться пока мама допишет что-то в своем нарочито вычурном блокноте. Писала она как назло слишком медленно: останавливалась после каждой буквы, задумчиво чесала подбородок, а потом пристально смотрела на руку, чтобы понять не смазала ли она с лица тональный крем. Мальчик уже давно доел свое шоколадное пирожное и больше не мог мириться с этим вынужденным простоем на одном месте. Он изредка дергал женщину за рукав джинсовой куртки или аккуратно клал руку ей на голое колено, которое невзначай появлялось из-под юбки-карандаш. Она в ответ снисходительно ему улыбалась и шептала что-то вроде: “скоро уже пойдем, потерпи, пожалуйста, еще пять минут”. Ребенка эти обещания, кажется, не обнадеживали, поэтому он возвращался на свой стул и продолжал ерзать из стороны в сторону.

А дальше меня увлекла сама окружающая обстановка. Поймала себя на мысли, что мне тут нравится. Даже критическое количество солнечных лучей, которые приходят в кофейню сквозь огромные окна до самого пола, меня не раздражают. Нравится эта большущая красная кофемашина и то, с каким звуком она взбивает молоко. И столики деревянные, и много картинок на стенах. И то, что выходишь прямо на уютную площадь. Нравилось, что живу парой этажей выше. День, который сегодня стремительно проносился мимо, мне нравился.

***

К вечеру забежала Карла. Она была вся какая-то растрепанная и одета в мужскую рубашку, которая не подходила по размеру. Ее худые узкие плечи совершенно потерялись, она была похожа на забавный сказочный гриб.

Карла попросила кофе с апельсиновым соком. Подвинула стул вплотную к барной стойке и нагнулась ко мне со словами: “я тебе сейчас такое расскажу”.

Кажется, сейчас самое время рассказать обо мне несколько интересных фактов. Ну да, как в энциклопедиях. Интересные факты о диких животных.

Я считала безумцами людей, которые смешивают кофе с разнообразными соками. Они казались с другой планеты, и понимать их у меня не было ни малейшего желания.

У меня никогда не было близких друзей. Знакомые, с которыми можно переброситься парой фраз или попросить помочь с домашкой - да. Но не людей, которые находились бы со мной в одной плоскости на протяжении хоть какого-то времени в моей жизни.

А в эту секунду, когда Карла рассказывала мне удивительную историю, которой можно было поделиться только с тем, кому действительно доверяешь, я нашла себя в том месте, где не могла оказаться последние девятнадцать лет. Где-то на небе кто-то сложил вместе нужные пазлы. У меня появилась подруга, которая пьет кофе с апельсиновым соком. Я не считаю ее безумицей и с интересом слушаю ее рассказ про роман с преподавателем в универе.

Кай незаметно подкрался к стойке и тоже присоединился к разговору. Кофейня почти закрыта и, кроме нашей компании и седого дедули за дальним столиком, тут больше никого не было. Кай расслабился и пару раз даже вставил в разговор несколько реплик. А мне вдруг стало за него радостно. А еще радостнее стало за себя. Я не ощущала себя лишней, не хотела поскорее свернуть разговор и запереться в своей комнате, не заливалась про себя скептическим смехом. Я, как и Кай, смогла просто расслабиться. Чуть позже я позвоню маме и приглашу ее в гости.

***

- Как ты все-таки здесь оказалась?

Вопрос Карлы застал меня врасплох, когда я вешала над кроватью ловца. После ужина я встретилась с тревогой и решила обезопасить себя от новых снов единственным известным мне способом. И хотя он на самом деле ни разу не помогал, я ощущала себя спокойнее, когда видела над собой плетеное украшение. Поэтому сосредоточилась на том, как привязать ловца снов так, чтобы он не запутывался в своих же лентах, когда из открытой форточки в комнату пожалует ветер. И абсолютно выпустила из головы факт того, что Карла сидела на кровати и пристально наблюдала за движениями моих рук.

Она повторила вопрос. И добавила: “Ты всегда можешь оставить за собой право молчания, но мне бы правда было приятно узнать”.

- Села в поезд, вышла на нужной станции, - пока мне казалось, что еще можно отшутиться, хотя я прекрасно понимала, что она имеет в виду.

- Эбби, ты знаешь, о чем я. Почему ты вдруг бросила свою учебу, за которую платило государство, оставила семью и из большого города приперлась в эту дыру? - Карла вдруг напряглась: я заметила, как выпрямилась ее спина и переплелись в замке пальцы двух рук. Она слишком точно чувствовала людей рядом, как будто считывала цветные индикаторы настроения и намерений, которые висели прямо над макушкой. Такие обычно бывают в компьютерных играх.

Карла права. Я не сбежала от привычной жизни просто так. Один вечер принес незапланированные коррективы в мое самоощущение - в мое существование. Кому-то это покажется пустяком, кто-то сочтет произошедшее трагедией. Я старалась не придавать этому событию эмоциональной окраски. Но явно ощущала стыд и уверенность в том, что никогда не смогу поделится с кем бы то ни было историей той ночи.

Но сейчас, когда я привязала ловца в сносное положение и слезла с табуретки, прислонившись спиной к холодной стене, я уже убедилась в своем намерении рассказать все Карле. Мне казалось, что она заслуживает знать. Почему девочка, с которой она познакомилась в летнем лагере около восьми лет назад, а потом обменивалась письмами парочку раз в год, попросила пожить у нее на другом конце страны неопределенный срок. Карла согласилась без вопросов, но теперь пришло время их задать и получить ответы.

- Я чувствую, что должна тебе рассказать. Хотя нет, не так. Я думаю, что мне станет проще, если расскажу тебе. Но, чтобы ты просто знала, еще за ужином я не собиралась никогда в жизни вслух произносить эти подробности. Есть шанс, что ты единственная, кто узнает, - я сбивчиво наговорила ей много всего и, кажется, потеряла основную суть.

- Ты можешь сказать столько, сколько считаешь нужным. И поверь, ты можешь даже ничего не сказать. Я не выгоню тебя на улицу, если вдруг ты могла об этом подумать, - она переместилась чуть ближе к месту, где я стояла, но все еще сохраняла границы. Удивительно, что мне даже не пришлось говорить ей о том, что я не люблю лишних прикосновений.

***

Мой последний день в родном городе был противно солнечный, что нечасто случалось в нашем регионе. Я проснулась от новой песни Тейлор Свифт, под которую моя соседка увлеченно наносила макияж. И вот ее совсем не заботило, что я сплю в паре метров от нее и собираюсь открыть глаза только к третьей паре. Еще и незадернутая занавеска пропускала весь уличный свет, который заканчивал свой путь из космоса именно на моей кровати. В то утро я ненавидела и соседку, и это совершенно дурацкое расположение окон, а заодно и саму Тейлор Свифт.

- Ты вообще понимаешь, зачем люди изобрели наушники? - это было мое “доброе утро”, адресованное Мэгги.

Вряд ли теперь я могла бы уснуть, поэтому, хлопнув хлипкой деревянной дверью, оказалась на общей кухне с кофейным заварником в правой руке. Именно в этот момент я вспомнила, что сегодня провалю тест по физике.

Вернемся к началу. Когда я поступила на социологию и обнаружила в списке предметов своей специальности физику, то на секунду подумала, что все пропало. Потом здравый смысл взял верх, и я заверила себя, что как-нибудь смогу зазубрить необходимые формулы. А еще чуть позже мой внутренний бунтарь и накопившаяся усталость объединились в общий тандем и перекрыли путь к изучению этой науки.

Я не открывала учебные материалы, не интересовалась ни одним проектом, так и не выучила ни одной формулы. Я без проблем могла бы напрячься чуть больше и одолеть ненужный предмет, но сейчас уже не было смысла говорить о том, что именно мне помешало. Поэтому в этот отвратительно яркий день я была в полной жопе и ничего не собиралась с этим делать.

Моя способность забивать на проблемы, которые я не могу решить в текущий момент времени, спасала от многих вспышек непредсказуемого гнева и фоновой тревоги. Я никогда не придавала событиям большей значимости, чем они имели на самом деле. Так что тест по физике - это просто тест по физике. Я его либо напишу, положившись на счастливый случай, либо нет.

В аудиторию я забежала в последний момент: по дороге проехала нужную остановку, зачитавшись европейской классикой. А перед этим не могла найти ключи от комнаты, которые в результате оказались в одном из многочисленных карманов вещевой кучи у меня на кровати. Все складывалось идеально для того, чтобы провалить злосчастный тест. Вселенная как будто намекала: нечего мне делать в универе. Она шептала на ухо: перестань доказывать, что ты можешь. Во второе ухо кричал здравый смысл: но ты ведь можешь, правда можешь.

Не сдать предмет - лишиться стипендии. В следующем семестре будет возможность ее восстановить. Но чтобы заплатить даже за полгода, мне придется ограбить банк, пойти в элитный эскорт или вписаться в наркобизнес. Ни один из этих путей развития дальнейших событий не вызывал во мне живого восторженного трепета.

Мисс Девенпорт - молодая, но с цепкой хваткой преподавательница, которая принимала экзамен, бросила осуждающий взгляд, когда я только приоткрыла дверь аудитории. А в следующую секунду так яростно вздохнула, что я была уверена - сейчас она меня к чертям выгонит. И это было бы просто замечательно. Все в момент бы прояснилось, мне не пришлось бы придумывать отговорок для мамы, потому что все уже решили за меня. Универ остался бы в прошлом, а впереди бы замаячила дорожка, которая вполне могла оказаться моим собственным выбором.

Но Девенпорт только сделала молниеносный кивок головой в знак того, что я могу сесть. И теперь придется вариться в этой каше еще два часа. Продумывать в голове варианты, хвататься за спасательные круги, которых не существует, тянуться со временем так медленно, ощущая, что прямо сейчас ты упускаешь все возможности. Уйти до начала теста было бы в сотни раз проще.

За весь день мне повезло всего один раз, когда я, пробираясь через плотно забитую студентами аудиторию, заметила свободное место в самом дальнем ее конце. Теперь был шанс остаться наедине со своим незнанием физики, и при этом скрытой от глаз вездесущей мисс Девенпорт. Эта женщина уже начала томным голосом рассказывать типичные правила поведения, пока я пересекала огромное пространство университетской комнаты. На ней был пиджак ярко-желтого, почти канареечного цвета, который невольно делал ее центром всего живого в этом помещении. Волосы уложены в идеально замороченный пучек. Ни у одного нормального человека утром перед работой на такой не хватило бы времени. Но мисс Девенпорт все-таки выделялась и нагнетала на меня просто непередаваемое уныние.

Она закончила говорить, как раз в тот момент, когда мне удалось добраться до последнего стола, достать из сумки ручку, пару тетрадей и принять вид полной боевой готовности. Мой сосед дал о себе знать еще спустя секунду. Он сидел через проход и просто пялился в ту точку пространства, где находилась я. Кажется, его звали Майк или Микки. Нет, я не помню. До сих пор не знаю его имени.

Этот мой одногруппник всегда вызывал много вопросов. Хотя мы никогда не знакомились лично: узнавали друг друга в лицо и иногда кивали в знак приветствия при встрече в коридоре. Он казался безобидным, но пару раз я краем уха ловила его, вызывающие мурашки по коже, шутки. Глаза М. разглядеть было трудно: они прятались под длинной черной челкой, а если и выглядывали периодически в свет, то не сдвигали взгляда с одной точки. Парень всегда носил одну и ту же кожанку, зато каждый день менял цветные рубашки. Они как будто разделяли его дни вместо календаря. Можно представить, что вместо привычных нам дат “13 апреля” или “23 ноября”, у него в календаре было записано “день кислотно-салатовой рубашки”, “день рубашки темно-бордовой”. И так дальше, пока в мире не закончатся цвета.

М. несколько раз заходил в кофейню, где я работала. Тогда он усердно делал вид, что видит меня первый раз в жизни и пытался казаться слишком крутым перед ребятами, не вызывающими доверия. Он всегда покупал двойной американо и клал туда достаточно сахара.

Собственно, это все, что было известно о моем соседе на этом экзамене. Ничего пугающего, неприятного или загадочного. Просто парень со странной любовью к цветным рубашкам. Но в момент, когда я увидела М. за соседним столом, тревога своими липкими присосками медленно начала захватывать позвоночник. Он улыбнулся мне так, как будто жаждет пригласить на тайное свидание. Мне пришлось разозлиться и ответить неловким перекосом верхней губы.

Ни одно из заданий, которые требовалось решить, не казалось мне хоть капельку понятным. Я знала цифры, знала буквы. Даже знала почти все слова из условий задач, но понятия не имела о том, как правильно ответить. Тогда я снова пожалела, что мисс Девенпорт вообще пустила меня в аудиторию.

Если смотреть в окно и придумывать в голове альтернативную историю нашей реальности, то у времени появится преимущество в этом марафоне на длинную дистанцию - оно начнет бежать быстрее. Я успела выдумать дома, которые тянулись бы не вверх, а прятались бы под землей и города, где люди могут передвигаться только в пределах своего района. Потом это показалось мне слишком скучным, и ограниченность передвижений сменили километры канатных дорог: они могли тянуться от Альп до Эвереста и соединять между собой все существующие вершины. Еще здорово было бы иметь места, где запрещена всякая техника. Нет, нет, лучше не так. Классно было бы поделить мир по времени. Чтобы можно было попасть в древнюю Грецию или американские шестидесятые просто сев на поезд. В Индиане жили бы индейцы, а вот Калифорния точно должна стать штатом двадцатого века, Нью-Йорк городом будущего, в Вашингтоне можно сохранить современность. А в Европе это может вылиться в настоящее объединение всех когда-либо живущих цивилизаций. Я с удовольствием отметила, что людям очень не помешает физика, чтобы воплотить все это в реальность.

- Эбби, ты там что молишься что ли? - в мой новый мир бесцеремонно ворвался сосед. Удивительно, что он знает мое имя.

- Именно, взываю к древнеримским богам. Вдруг они разбираются в этих формулах, - в ответ М. перегнулся через проход и оказался слишком близко к моей щеке. Я сразу напряглась.

Его голос оказался каким-то высоким для парня, на гласных он почти пищал. А глаза все так же скрывались за волосами - я не могла понять, куда именно он смотрит. Это напрягало еще больше.

- А ты с юмором. Они может и разбираются, но, если вдруг надоест надеяться на всевышних, могу дать списать, - М. видимо вспомнил, что мы находимся в аудитории и перешел на шепот. Он оказался еще противнее, чем его обычный тембр.

- Вообще-то я уже обрадовалась отчислению, - его предложение звучало так, будто я буду должна ему по гроб жизни.

- Да ладно, а мама не расстроится? - мне очень захотелось вмазать ему прямо в лицо. Более эпичное прощание с университетом сложно было бы и придумать. Но дурацкий здравый смысл снова взял верх и убедил меня в том, что такую возможность нельзя упустить.

Сейчас я уже не совсем понимаю, что именно боялась потерять. Но люди трусы и не любят покидать свой кокон. Я в их числе, поэтому делать то, что кажется самым простым и понятным в моменте, где находишься - очевидный выбор. Я продолжала наблюдать за жизнью на улице, а М. прожигал меня невидимыми глазами. Кажется, я даже почувствовала жжение на левом плече.

- Ладно, прости, перегнул. Но если надумаешь, предложение действует до конца теста, - он наконец-то повернулся к своему столу и начал писать что-то на листике.

Сегодня его рубашка была темно-синей и сильно контрастировала с его обычным ярким прикидом. Мне было плевать на М. Может он хотел позвать меня на свидание, а может в нем просто пробудилось желание делать добро ближним своим. Выбор стоял между сохранением привычного существования и возможностью стать заложницей благоприятных обстоятельств. Мне хотелось бросить учебу и переехать в место, где не бывает сильных морозов. Мне хотелось никогда больше не слышать лицемерного бурчания преподавателей о человеческом предназначении и развитии. Мне бы хотелось ни разу в жизни больше не услышать голоса М.

- Окей, я согласна. Спасибо тебе, - я забила на желания, выбрала легкий путь и даже не расстроилась.

Когда закончился тест, и я сдала полностью написанную работу, стало вдруг радостно и понятно. Ничего не нужно будет объяснять маме, а в ближайшие лет пять свой страх перед жизнью можно будет легко заполнять бесполезными конспектами. Тогда я не услышала свой тихий шепот, который пытался помочь мне рискнуть. И я не услышала его до тех пор, пока он не закричал мне прямо в лицо пару часов спустя.

Противное солнце уже давно зашло. А людей на улицах в районе университета почему-то всегда было немного. Я вышла из здания после еще двух долгих лекций и морально готовилась к завтрашнему подъему на работу. Утренние смены были полны интимных подробностей жизни каждого, кто оказывался в кофейне. Ты еще не успеваешь проснуться и вспомнить, что нужно надеть маску и общаться с людьми так, как они от тебя этого ждут. В такую рань еще нет сил переживать или думать о будущем. Ты машинально выполняешь необходимые действия и чувствуешь удовлетворение. Поэтому я начинала любить работу, как только покидала здание общежития и уже могла разомкнуть глаза. Но вечером было неприятно думать о том, что ждет меня после пробуждения. Поэтому я старалась успокаивать себя заранее.

Прогуляться пешком около часа по городу, где постоянно воняет мусором, а ты знаешь каждый уголок привычного маршрута, кажется очень занудной идеей. Но тогда мне захотелось подышать любыми запахами, которые мог предложить мне мир и не толпиться на остановке среди уставших поселенцев, вынужденных каждый день снова и снова пересекать пространство на одной и той же маршрутке.

Машина, которая казалось еле задевала асфальт колесами, появилась сзади и не цепляла мое внимание, пока не затормозила прямо рядом. Стекло в мгновенье опустилось и М., глядя сквозь длинную челку, радостно поздоровался.

- Садись, подвезу, - он похлопал рукой по сиденью рядом с собой. И это звучало совсем не так, как его предложение помощи на тесте. Он говорил властно, как будто приказывал. Писклявый голосочек исчез и сменился каким-то охрипшим полушепотом.

- Я прогуляюсь, не нужно, - липкие щупальца снова ощущались по всему позвоночнику. В ответ М. неодобрительно покачал головой.

- Я ведь так тебе помог сегодня. Откажешь мне просто прокатиться? - манипулировал он неумело и даже как-то по-детски. Только мне от этого стало совсем не смешно. Страх постепенно входил без приглашения и заставлял меня стоять на месте вместо того, чтобы двигаться по направлению к дому и в любое другое людное место.

- Я не просила мне помогать, так что, пожалуй, откажу, - я была беспомощна, когда ситуации происходили без моего контроля. Мне было непонятно, что произойдет дальше, и знала, что быстро сориентироваться у меня вряд ли выйдет.

- Эбби, чего ты ждешь? - вопрос был не совсем точный, поэтому я просто вопросительно подняла брови.

- Тебе ведь все это не нужно. Быть хорошей дочерью, заканчивать учебу, строить социальные контакты. Ты не такая.

- Что ты имеешь ввиду под “не такая”?

- То, что ты можешь поступать так, как сама этого хочешь. Но почему-то усердно игнорируешь этот факт.

- Кажется, ты меня с кем-то путаешь.

- Совсем нет, я давно за тобой наблюдаю.

- Ты ведь понимаешь, что звучит напряжно, да?

- Ты так забавно боишься. Садись, я расскажу тебе кое-что. Может помочь.

М. попал в самое больное. Он достучался до моего внутреннего шепота. Он заставил меня почувствовать вину, отвращение и злость за этот списанный тест. Я хочу уехать из этого места, но делаю все, чтобы остаться тут навсегда. И я испугалась, что если не придумаю что-то сейчас, то так никогда и не решусь. Дверь машины легко поддалась, и я оказалась внутри, в опасной близости от М.

Спустя несколько минут молчания, парочки неприятных выбоин на дороге и трех повторов радиорекламы об открытии нового парка развлечений, я передумала.

- Слушай, я все-таки хотела пройтись пешком. Поэтому если… - договорить я не успела, потому что М. свернул с главной дороги и затормозил в каком-то богом забытом дворе. Он положил руку мне на колено и посмотрел прямо в глаза.

Я поняла, что происходит. И поняла это слишком поздно. На коленке, которая соприкасалась с его ладонью, чувствовался жар.

- Правда что ли? Тебе что девушки не дают? - реклама парка начала снова играть по кругу.

- Мне интересно с теми, кто меня совсем не знает. И с теми, кого я легко могу убедить, - он говорил спокойно, и, кажется, впервые за все время нашего недолгого общения, его голос перестал меня раздражать.

Я не пыталась выйти и не просила его открыть машину, потому что знала - это не поможет. М. просто откинулся на сиденье, а обе руки положил на руль.

- Если не будешь кричать, вырываться и делать все эти жуткие вещи, то случится просто обычный секс. Приятный секс, - М. преподносил все так, будто рассказывал мне дружескую историю с прошлых выходных.

Ситуация не становится реальной, пока ты сам не начинаешь вести себя соответственно, поэтому я не произнесла ни звука и аккуратно дотронулась пальцами до его плеча. Потом мне пришлось закрыть глаза и глубоко дышать. Больно не было. Накатывала тошнота и мелкие слезинки. Я поддавалась на импульсы, реагировала телом и ждала, когда все кончится. М. не был груб: он медленно снимал одежду, касался губами всех частей моего тела, прерывисто удовлетворенно дышал. Я ощущала, как будто прогнала из дома сама себя. Я была с двух сторон. Я держала под контролем все происходящее, меня уносило течением за тысячи километров от нужного мне места.

- Понравилось? - М. застегивал свою темно-синюю рубашку. Он на секунду прервался и вместе с этими словами щелкнул автоблокировкой - я могла выйти.

- Нет, - не уверена, что он услышал ответ, потому что в тот момент я использовала все свои силы на хлопок дверью.

Я бежала к дому. Сначала готова была умереть от пульсирующей боли в боку или задохнуться соленой жидкостью, но постепенно вошла в ритм. К общежитию я добралась в марафонском темпе, чем удивила соседку, которая сто раз звала меня с собой на пробежку - я всегда отказывалась.

Весь следующий день я просидела на кровати: изредка пила воду, пропускала все звонки и много думала. К вечеру написала Карле. Еще через день подарила один из своих ловцов забавному дедуле в сидячем вагоне. А теперь я в новом месте, где, кажется, не бывает сильных морозов.

***

- Здесь ведь не бывает сильных морозов, так? - этим вопросом я закончила свой рассказ и дала Карле понять, что не жду от нее слезливых сожалений.

- Что? Нет, нет, у нас тут вечное лето, - она сидела на кровати все в той же позе, только теперь ее глаза растерянно бегали по комнате. Они как будто искали подсказку.

- Карла, я рассказала тебе это не потому что жду твоей реакции. А потому что хотела рассказать, - честно, я и сама не знаю, как отреагировала бы на такую историю от подруги.

- Я могу обнять тебя? - я не стала отвечать и сделала это первая. Оказалось, что Карла очень вкусно пахнет.

Мне впервые понравилось так близко кого-то касаться. Ее кожа действительно отдавала ароматом карамели, а свитер напоминал мне шерсть котенка. Она почему-то точно знала, где и как она должна до меня дотронуться, чтобы не вызвать отторжения. Так все ее пальцы левой руки рисовали странные детские рисунки у меня на затылке. А вторая кисть крепко сжимала плечо. Мы сидели так очень долго: наше дыхание синхронизировалось, и мы больше не ощущали разницу в температуре тел. Потом, когда ни одна из наших конечностей не могла разомкнуться, мы легли на спину и просто изучали взглядами переплетения, которые я связала для ловца снов. Он висел теперь прямо у нас над головами и не пускал в эту комнату ничего из моей прошлой жизни.

***

Холод пробирается так глубоко под кожу, что любое движение может стать смертельным. Конечностей уже не существует, но шеей я все еще чувствую, как ледяная вода подбирается ближе и ближе. Этот океан душит меня. Акулы все так же кружат на расстоянии всего пары метров, но у меня есть еще немного сил, чтобы не подпускать их ближе. Пальцы на ногах оживают, когда сталкиваются с подводными водорослями. Они веревками обматываются вокруг лодыжек и начинают тянуть вниз. А я ведь больше не умею дышать под водой.

Страх теперь ощущается не в позвоночнике, а в горле. Голова еще на поверхности, но я уже чувствую, что задыхаюсь. Вокруг что-то шумит и не дает мне сосредоточиться. Это не волны, не ветер, не удары акульих хвостов о поверхность воды. Это шум, который растет у меня внутри. Снаружи тихо, но уши закладывает от звука, который вырывается из моего тела. Водоросли достигли моих коленок и сжимаются все крепче и крепче: кровь постепенно перестает поступать в ступни. Она замерзает и перестает снабжать меня необходимой для жизни и спасения энергией.

И теперь я понимаю: мне нужно полагаться на разум и чувства, потому что тела у меня больше нет. Заглушить шум, нырнуть, задышать, поплыть. Такая последовательность действий. Вдруг кончиком подбородка я чувствую, что верхний слой воды стал еле теплым. И теперь все жизненные процессы, которые еще остались со мной происходят именно в этой точке. Это дает мне достаточно сил, чтобы набрать воздуха полные легкие и закричать. Закричать так, чтобы акулы отдалились на много метров, так, чтобы участок теплой воды теперь распространялся на всю шею, так чтобы убивающий шум стал тише. Я кричу еще раз и еще. Мне больше не страшно. Шум затихает совсем, акул я больше не вижу в радиусе своего зрения.

Еще минута - я чувствую ноги. Там снова кровь течет по венам, и происходит нормальная реакция на холод - появляются мурашки. Наверное, я смогу справиться. Сокращаю движения до минимума и только медленно шевелю ступнями и икрами, чтобы выпутаться из водорослей. Их хватка слабеет, потому что я начинаю дышать и борюсь с ними спокойствием. Вода теперь совсем теплая. Но вокруг все еще нет цветов. Только серое небо и безжизненная прозрачная поверхность миллионов тонн воды. Ледники - далеко, но мои глаза изредка встречаются с ними взглядом, что каждый раз на пару секунд приводит меня в ужас.

Нужно вернуться в состояние абсолютного знания. Знания, которое даст мне веру. И знания, которое даст мне дышать под водой, чтобы вернуться в свой зеленый дом. Я могу только довериться всему, что чувствую. Даже разум больше не помощник: он в курсе слишком многих твердо устоявшихся вещей, вроде законов биологии и физики. Но в этом месте они не работают. Здесь работает только то, во что ты искренне готов поверить. И я сворачиваюсь в клубок, расслабляю все мышцы, но становлюсь камнем, который летит вниз под километры и километры воды. Не страшно. Мне кажется, что у меня внутри больше нет органов. Я продолжаю стремительно падать. Воздух отсутствует. Глаза закрыты, но я вижу блики света, которые проносятся мимо. У меня внутри больше ничего нет. Поэтому я не могу умереть.

Я глубоко вдыхаю, открываю глаза и начинаю плыть. Надо мной всего несколько метров воды температуры моего тела. Теперь здесь очень светло и много цветов. Особенно зеленого.

Я выбираюсь из воды и замечаю, что рядом с домом теперь могу видеть травяную лужайку. Хотя присутствие всех остальных предметов по-прежнему только чувствую. Голая спина касается земли, я окончательно согреваюсь. Обращаю внимание на руки - они загорели, хотя я провела так много времени среди безусловного холода. Снова пробиваются звуки скрипки. И я могу пользоваться каждым сантиметром той материи, в которой находится мой мозг. Это спокойно.

Мой мир снова в балансе. Но теперь я всегда буду абсолютно точно знать, что где-то неподалеку есть ледники и миллионы бесцветных литров почти замерзшей воды. Знать, чтобы стараться туда не вернуться. Знать, чтобы сохранить гармонию. Знать, чтобы чувствовать мир вокруг.

Эпизод 11

Эпизод XI

Эта история может показаться вам не такой уж и значимой, но если вдруг вы решитесь прочесть ее не глазами, а сердцем, то она захочет откликнуться чем-то очень музыкальным и теплым. Чем-то вкуснопахнущим и со звуками детского смеха. Где-то она покажется не совсем реалистичной, но ведь в жизни никогда не бывает реалистично. В общем, эта история намерена зацепить вас своей простотой, но совсем не собирается вгонять в скуку.

Я хотел бы начать ее с вечера пятницы. Когда отец задержался на работе, и у меня выдалась свободная минутка, чтобы прикоснуться к скрипке, при этом не вызвав папиного гнева.

Мой отец идеально вписывался в дверной проем, его пиджаки всегда туго сидели в плечах, а в небольших помещениях ему обычно приходилось пригибаться. Папа всегда был гладко выбрит и говорил только по необходимости. В большинстве случаев он заговаривал со мной, лишь когда был чем-то недоволен. Ему не нравилось мое увлечение музыкой, не нравилось, как я одеваюсь, он не любил, когда я ухожу в себя. Иногда я сомневался в том, нравлюсь ли ему я сам.

Мне часто приходилось ему врать, чтобы сохранить хотя бы часть своей жизни. Папа собственноручно научил меня этому нелегкому мастерству: он обманывал маму, когда та еще жила с нами, много чего недоговаривал бабушке и часто скрывал многие факты на работе. Поэтому я не ощущал своей вины и продолжал прятать скрипку в чехле под кроватью.

Я был похож на него только ростом. В остальном мое телосложение больше напоминало жирафа. Руки и ноги были непропорционально длинными и худыми, а само туловище - костлявым и щуплым. На лице, видимо из-за какой-то ошибки генетического кода, появились веснушки, а мой характер не позволял полноценно общаться со своими сверстниками. Обычно, мне казалось, что я говорю что-то совсем не то и максимально невпопад, поэтому предпочитал просто молчать. Я не был уверен в том, что мое поведение и взгляды на жизнь имеют право существовать - и никогда о них не рассказывал.

Мне было комфортно существовать в одиночестве. У меня всегда была музыка и свои собственные пальцы, касающиеся скрипки. Играть я учился самостоятельно. И это первый раз, когда я знал, что делаю все правильно.

В эту пятницу я примчался домой после работы и сразу бросился доставать из-под кровати свой музыкальный инструмент. Первые ноты перечеркнули все неприятные встречи этого дня, а следующие заставили почувствовать себя пьяным. Я играл лежа и вполсилы, горячие пальцы касались холодного смычка и создавали вокруг меня невидимый прозрачный шар. В который не имела доступа ни одна живая душа.

Мелодию дополняли заоконные звуки, которые стучали в открытую форточку и резко меняли все настроение происходящего. Часы считали секунды до момента, когда в замке повернется ключ, и мне снова придется спрятать мою незаменимую частичку. А я просто играл, играл и играл. Ничего конкретного, просто собственный набор нот. Играл с закрытыми глазами и запоминал каждый изгиб смычка и каждое его соприкосновение со струнами.

В комнате светилась только небольшая настольная лампа. Она бросала тени, которые оживали и начинали танцевать под мою музыку. А я чувствовал себя так, как будто принес миру неоценимую пользу. Чувствовал себя героем, спасителем и величайшим из людей.

Дальше события разворачивались по принципу падающего домино. Я слышу, как открывается дверь в квартиру, подскакиваю с кровати и убираю скрипку в ее тайное убежище. Теперь считаю секунды до того, как отец появится на пороге моей комнаты. Три, он шуршит ковриком в прихожей и оставляет там свои ботинки, два - включается вода в ванной, один - ручка на моей двери поддается его огромной ладони и впускает внутрь.

- Снова сидишь тут без дела? Пошел бы хоть с друзьями погулял, - его привычка никогда не здороваться была из тех, к которым быстро привыкаешь. А вот нежелание воспринимать очевидные факты - каждый раз разжигало у меня внутри огонь инквизиции. Интересно, сколько еще раз мне придется сказать ему о том, что друзей как таковых у меня не имеется. И, возможно, во многом благодаря ему.

- Завтра в кофейне переучет - нужно быть там еще до открытия, - приходилось говорить с ним сухими фактами и не выдавать своих эмоций. Он не любил проявления чувств и не умел на них реагировать. Поэтому мой и без того высокий голос становился похожим на звон тонкого стекла бокалов шампанского при любом разговоре с ним. Это был очень мерный стук, как будто люди, которые держат напитки, чокаются по строгому таймингу. Отец единственный человек, с которым я не мог позволить себе заикнуться.

- Понятно, - это его слово как будто было заранее записано на диктофон и включалось по необходимости невидимой кнопкой. Звучало оно всегда одинаково бесстрастно - и невозможно было угадать, что на самом деле скрывается за этим высеченным на камне “понятно”.

Дверь захлопнулась с такой же точностью, как и открылась. А я снова остался наедине с тенями от лампы, которые уже давно перестали танцевать.

На подоконнике у меня валялся старый детский телескоп, который еще мама дарила на день рождения лет десять назад. Некоторые детальки были безвозвратно утеряны, и чтобы он мог выполнять свою главную функцию, основные части нужно было придерживать рукой. Но в остальном телескоп вполне исправно работал и даже позволял разглядеть на небе некоторые известные мне созвездия. Впрочем, в космосе я разбирался совсем не так хорошо, как в музыке, и просто иногда баловался рассказами о черных дырах и разнообразных затмениях.

Сейчас мне хотелось бы оказаться подальше от этой комнаты и, скорее всего, даже за пределами этого городка. Поэтому я распаковал коробку и начал читать инструкцию. На удивление, все оказалось гораздо понятнее, чем в детстве. И уже минут через пятнадцать у меня был почти рабочий телескоп. Я аккуратно приблизился к линзе, как будто боялся, что оттуда выпрыгнет космическое чудовище, и уставился в одну точку необъятного звездного неба. Мне виделись тысячи ярко подсвеченных точек и еще больше темных пространств. Я не знал, где конкретно нахожусь, но блуждал там достаточно долго. На второй час путешествия в голове начали проигрываться звуки классических симфоний, а на утро я абсолютно не помнил, как оказался в кровати и уснул.

***

- Слушай, а что, если дорисовать ему какой-нибудь сверхмощный космолет? - такие идеи я высказывал мальчишке лет десяти, который уже весь извелся от томного ожидания своей матери. Женщина, как ни в чем не бывало, увлеченно болтала по телефону, совершенно, видимо, позабыв, что пришла сюда с ребенком.

Я должен был бы возмутиться и напомнить ей, что совсем не обязан развлекать ее сына. Но в душе тихо ликовал, потому что такое общение было одной из немногих приятных сторон моей работы.

Знаете, я, как и все дети, мечтал быть космонавтом или детективом, в совсем крайнем случае пилотом или машинистом огромного поезда. И уж никак не ожидал, что окажусь администратором малюсенькой кофейни, которую решил открыть мой отец вдобавок к основному бизнесу.

- Неа, он сам по себе крутой. Можно сделать костюм. Ну, знаешь, как у Железного Человека, - паренек оказался любителем супергероев и вполне неплохим художником.

- А давай придумаем ему свои суперсилы? Чтобы совсем ни на кого не похоже было, - идея мальчика увлекла - он побежал за карандашами, которые оставил на столике рядом с занятой мамой.

Они были моими единственными друзьями. Мне нравилось каким интересом загораются их глаза в предвкушении приключений. Меня увлекали их спонтанные, искренние вопросы, на которые кто-то в этом мире вряд ли знал ответ. Я восхищался их уверенностью и смелостью. Рядом с детьми я и сам становился себе понятнее, я переставал бояться своих ошибок и просто расслаблялся.

- Давай-ка для начала выясним, как тебя зовут? - паренек вернулся с карандашами и одолел высокий стул возле барной стойки, где я показывал новой девочке нюансы работы.

- Питер. Но мне нравится, когда люди называют меня Робертом, - он наклонился ко мне ближе и на ухо прошептал, - Знаешь, это было реальное имя Халка? - Питер-Роберт огляделся по сторонам, а когда убедился, что никто не подслушал его страшный секрет, начал раскладывать перед собой листики и другие принадлежности для рисования.

- Так-с, давай посмотрим, что тут у нас. Меня кстати Кай зовут, - я начал рассматривать его уже готовые рисунки. Он умудрялся очень удачно сочетать цвета и передавать линиями внутреннюю мощь своих героев. Питер мог бы стать отличным художником, если конечно его мама не сочтет такое занятие недостаточно перспективным и не запретит ему ходить в художественную школу.

- Я знаю, - Питер улыбнулся уголками губ и попытался сдержать смешок, - На бейджике же написано, - тут мы рассмеялись уже оба.

Пока мой новый знакомый старательно раскрашивал волосы нашего супергероя, я умилился его сверхъестественным кудряшкам. Их было так много на голове у маленького мальчика и лежали они так ровно, что казалось будто на него надели парик для съемок в голливудском фильме. А его джинсовый комбинезон хоть и был постиран и даже еще пах порошком, но все равно пестрел несколькими пятнами от разноцветных красок. Да, Питер точно мог бы стать замечательным художником.

Прошло полчаса, и мы нарисовали не только главного супергероя, а даже его жену, которая умела читать мысли, и дом, который все равно подозрительно смахивал на особняк Железного Человека. Питер как раз раскрашивал его крышу, когда его мама наконец-то положила трубку и вспомнила про сына.

- Божечки, надеюсь он вам не помешал! - она так театрально сделала удивленный вид, что мне оставалось только глупо улыбнуться в ответ и заверить ее в том, что Питер - просто чудо, а не ребенок.

Его мама вся как будто светилась: на ней был легкий бежевый плащ, а щеки горели ярким румянцем. Она ступала практически беззвучно и вызывала умиротворение одним своим присутствием. А густые волосы, аккуратно уложенные в длинную косу, заставляли прохожих оглядываться ей вслед.

- Знаете, Питер - просто талант! Надеюсь, он ходит в художественную школу? - меня так взволновали его способности, что я счел своим долгом удостовериться в том, что они используются по назначению.

- Вы правы, и он показывает там большие успехи! - женщина улыбнулась еще шире, потрепала Питера по голове и помогла ему слезть с высокого стула.

- У тебя очень красивая мама! - шепнул я ему на прощание.

- Знаю, - он хитро подмигнул мне и потопал за матерью к выходу, неуклюже держа под мышкой все свои бумажки и карандаши.

У нас в мире абсолютно дурацкие причинно-следственные связи. Мы сами себе их выдумали, и сами на них же жалуемся. То есть вот, например, ребенок. Он сделал какую-то штуку, скажем так, не очень приятную и правильную. И делает он такие штуки с завидной регулярной периодичностью. Ну, все мы делаем, потому что люди. И вот годам к пяти-шести, а может и раньше, ребенок начинает понимать, что за плохую штуку - ему самому будет плохо. И вот живем мы с этим. Вырастаем и сами продолжаем укреплять эту связь, ругая своих детей за разбитую вазу.

И, казалось бы, ну мы же вроде не собаки, понимаем слова, руководствуемся не только рефлексами. А ругань и наказания - никуда не деваются. Разве так сложно еще в детстве запомнить, как бы тебе хотелось взаимодействовать со взрослыми? И понять, что если мама расскажет тебе классную историю про мальчика, которого ты накануне огрел лопаткой по макушке, то завтра тебе уже захочется с ним подружиться?

И так происходит везде. Люди придумали систему денег. И недовольны ей. Люди клянутся в вечной любви, потом изменяют, обижаются и делают друг другу очень неприятно. Люди мечтают путешествовать, но с угрюмым лицом называют соседний город, где никогда не были, скучным. И сразу хотят отправится в Нью-Йорк или Париж. В общем, в нашем мире очень дурацкие причинно-следственные связи. И мы очень подозрительно безоговорочно веками продолжаем в них верить.

Я всю жизнь был тем самым мальчиком, которому не рассказывали классных историй. Меня попрекали, искали недостатки и оправдывали это большой любовью. Поэтому мне бы хотелось пообещать, что со своими детьми - я буду вести себя по-другому. Но в таком случае сразу появляется очень много если. Если у меня вообще будут дети, ведь при виде девушки, которая хоть капельку мне симпатизирует, я выпадаю из реальности и буквально забываю алфавит. Или если дети все-таки будут, то, скорее всего, я так устану за все это время, что просто позабуду обо всех своих намерениях. А если я и не забуду, то возможно жена будет против моих методов. А спорить и доказывать свою точку зрения - еще более непосильная для меня задача, чем заговорить с красивой девчонкой.

- Кай, тебе что нечем заняться? - по отсутствию приветствия вы уже должны были догадаться, что мой отец появился в кофейне неожиданно и достаточно громко.

- Я считаю кассу, пап. Какая проблема? - я действительно перебирал в руках множество мелких купюр, хотя мыслями был далеко и даже приблизительно не знал суммы, которую нужно будет записать в отчет.

- А перед этим ты полчаса болтал с каким-то пацаном, пока его мамаша трындела по телефону. Ты разве работаешь няней? - когда он появлялся в помещении, а особенно в таком небольшом, как наша кофейня - вокруг сразу становилось тесно, хотелось открыть окно и впустить свежего воздуха.

Еще одной дурацкой вещью в этом мире была привычка папы сидеть в машине и наблюдать за мной со стороны, пока я занят своими делами и ничего не подозреваю. В двадцать лет я ощущал себя провинившимся школьником, которому не доверяют и хотят подловить на вранье.

- Я работаю администратором, и моя задача координировать все процессы, происходящие на этой точке, - я смотрел прямо поверх его плеча и никогда в глаза. За столько лет я научился общаться с ним сугубо деловым языком и больше не затирал джинсы потными ладошками, когда он появлялся рядом.

- И сколько же денег в кассе? - ему не было важно подловить меня на чем-то конкретном. Кажется, отцу просто доставляло удовольствие каждый раз ставить меня на место и следовать простой истине своего превосходства.

- Я еще не закончил считать, - взял ручку и записал сегодняшнюю дату в левом верхнем углу тетрадного листа.

- Понятно, - вот, снова это “понятно”. Папа грузно прошествовал к выходу и пригнулся, когда проходил через стеклянный дверной проем.

***

- Слушай, а он настоящая сволочь, - Эбби - девушка, которую я вчера взял на работу, закончила мыть кофемашину и облокотилась на стол.

Время было около двенадцати. Утренний кофе уже выпили все, кто намеревался. Обед еще не наступил. Поэтому в зале было очень пусто, тихо и жарко. Солнечные лучи проходили через стекла и становились в тысячи раз горячее. Я снял кофту и теперь работал в одной футболке, хотя обычно очень стеснялся своих узких плеч и тонких рук.

- Знаю, - я уже давно не придавал значения таким его выпадам.

- И ты никогда не пытаешься с ним спорить? – она, кажется, заинтересовалась всей этой ситуацией и готова была завести дискуссию. Только вот мне совсем не хотелось говорить об отце.

- А смысл? Мне нужно набраться смелости не с ним спорить, а брать ответственность за свою жизнь. Это не так просто, - я попытался как можно быстрее закончить диалог, Эбби вроде поняла и как-то слишком многозначительно улыбнулась.

***

По субботам я обычно ходил в тренажерный зал. По крайней мере папа мой был в этом убежден. И крайне удивлялся, что силы у меня с годами не прибавлялось. В действительности же у меня было несколько учеников, которым я преподавал скрипку. Это не было работой, а стало скорее оплачиваемым хобби. Эти часы, когда я мог, не замолкая, играть, сочинять мелодии и помогать кому-то маленькому почувствовать себя увереннее, приносили мне искреннюю радость. И казалось, что все остальное время существует только для того, чтобы после длительного ожидания очередного урока, я ощущал еще большее удовольствие от происходящего.

Итак, по субботам я приходил к Эрике. Ее мама всегда угощала меня травяным чаем и предлагала круассаны с малиной, от которых я систематически отказывался, потому что не любил джем. Они жили в большом доме почти на самой окраине городка, поэтому во время занятий из-за окна часто раздавался собачий лай или перекрикивания соседей сквозь деревянный забор. Но такой набор звуков совсем не мешал нам с Эрикой наслаждаться музыкой.

Этой девочке было девять и для такого юного возраста она слишком серьезно хмурила брови. Хотя уроки ей явно нравились: Эрика всегда с интересом слушала истории про композиторов, а все ноты выучила уже давным-давно всего за один день. У нее была очень дорогая скрипка из красного дерева, и она, на удивление, хорошо понимала, какое сокровище держит в руках.

Главу этого семейства я никогда не видел, но мама Эрики, кажется, упоминала, что он работает на съемочной площадке за городом, поэтому поздно приезжает домой.

Сегодня Эрика рассказала мне про Лукаса - новенького паренька в их классе. И спросила, что нужно делать девочке, чтобы понравиться мальчику. Я ответил, что такой девочке, как Эрика достаточно просто существовать. Ее такой ответ не устроил, и она поведала, что собирается украсть у него пенал. А потом сделать вид, что нашла его в коридоре и героически вернуть владельцу. Я сказал, что это плохая идея и врать нехорошо. Эрика со мной не согласилась, и мы начали урок.

После Эрики я ехал к Томасу. Он жил в маленькой квартирке на противоположной окраине городка. Меня обычно встречал его дедушка, который плохо слышал, но очень любил поговорить. Поэтому, чтобы прийти к консенсусу приходилось кричать, что давалось мне с трудом. Но иногда дедуля рассказывал такие отпадные истории, что просто сносило башню. Например, в ту субботу он вдруг начал задвигать, что воевал с японцами. Уже после второй мировой. Я усомнился в его правдивости и сказал, что не припомню войны с японцами. А он убедил меня, что это было наисекретнейшее задание. Они даже не столько воевали, сколько обязаны были найти еще более суперсекретные чертежи новейших разработок холодильников.

- Холодильников? - я почти выплюнул чай назад в кружку.

- Кто из нас глухой? Именно холодильников. Там намечался целый революционный переворот. Можно было сколотить миллионы только на отсеках для быстрой заморозки, - тут он на секунду замер, а потом затараторил с новой силой и попытался объяснить мне, в чем была соль этих самых холодильниках.

Но в технической стороне я разбирался не так уж и здорово, поэтому начал потихоньку выключаться из разговора. А еще начал сомневаться в его адекватности, что тоже не способствовало моей включенности в разговор.

Интерес вернулся, когда дедуля вдруг поведал про одну забавную разведку. Один из его товарищей отравился сырой рыбой. И чтобы не упустить злостного преступника, им пришлось спрятать друга в какой-то музейной кладовке чуть ли не рядом с мумиями. Я совсем пропустил ту часть, когда появился преступник и вообще не понимал, как они оказались в музее. Наличие мумий в японских галереях - тоже вызывало у меня сомнения. Но история так отвлекла меня от всего происходящего в жизни и так увлекла своей непоследовательностью, что я задал один, как мне тогда показалось, само собой разумеющийся вопрос:

- А вы уверены, что мумии просто лежали в кладовках? Может у них там был саркофаг или еще что-нибудь такое? - дедушка посмотрел на меня как на сумасшедшего и ничего не ответил.

- Этот молодчик, за которым мы тогда гнались, убил сторожа в опере, - меня так и подмывало спросить, что же все-таки стало с холодильниками, но решил, что лучше будет промолчать.

Потом в его рассказе появилось что-то вроде летающих автомобилей и заговоров японцев о захвате мира. Отсюда мне пришлось сделать два вывода: дедушка Томаса все-таки был не в себе и явно недолюбливал японцев. Но все это никак не умаляло его достоинств рассказчика. Чай у меня давно закончился, а на дне осталась только горстка расплавленного сахара. Дедушка всегда клал его слишком много, так что сахар не успевал раствориться, пока я пил. Я поблагодарил его за эту историю, он как обычно ничего не расслышал.

Родителей этого мальчика я никогда не видел. В какой-то момент даже начал волноваться: а не живет ли он вдвоем с этим сумасшедшим. Но Томас всегда был тихим ребенком: только молча выполнял мои задания и всегда повторял мелодии с первого раза. Мне так и не представилось случая спросить его о родителях.

Часто я удивлялся, какие талантливые у меня ученики. Думал, что будь и у меня столько музыкального чутья, я бы давно уже играл в сиднейской опере. А это была моя самая большая мечта, которая вставала перед глазами фотографией из интернета каждый раз, когда я брал в руки инструмент. Вы вообще знали, что архитектора вдохновили апельсиновые корки? Да это же потрясно.

Скажу еще раз: Томас повторял все мелодии с первого раза. Кажется, это еще более потрясно, чем сиднейская опера. Сегодня он был тише обычного и выглядел грустным.

- Эй, парень, что стряслось? - я по-дружески коснулся кулаком его плеча, а он просто так же молча опустился на стул, - Выглядишь расстроенным, - я попытался разговорить его еще раз.

- Мама сказала, что скоро дедушке будет хуже, - ага, значит мама у него все-таки есть.

- Твой дедушка - потрясный старик, знаешь? - он первый раз за сегодня улыбнулся. Передние зубы временно отсутствовали, и Томас был похож на городского фрика.

- Знаю, - теперь он заехал мне по плечу кулаком, - Надеюсь, ты не вздумал верить его россказням про японцев? - Томас продолжал светить дырками в челюсти.

- А что, неправда разве? Черт, а я-то подумал: вот это приключения, шик! - мы оба залили комнату искренним смехом, и в тот же момент я дотронулся смычком до инструмента.

Моим следующим учеником был Франц. Его семья переехала из Германии, а отец был одержим идеей того, что сын будет покорять скрипку. Они жили в самом высоком доме нашего городка: большие окна делали квартиру светлой, и я легко мог увидеть площадь, где располагалась кофейня.

Главной в семье казалась бабушка. Она всегда называла меня мистером и предлагала угостить штруделем с изюмом и яблоками. Поэтому мне приходилось каждый свой визит напоминать ей, что терпеть не могу изюм. Честно говоря, я уже очень ждал, когда же она все-таки приготовит пирог просто с яблоками. Но пока что в этой семье я задерживался меньше всего.

Франц не был особо вдохновлен занятиями и постоянно пытался отвлечь меня разговором. Иногда он ошеломлял своими вопросами, и я поддавался. Тогда мы минут на десять совсем забывали про скрипку и пускались в обсуждения иных измерений и странностей девчонок-подростков. Иногда Франц так увлекался, что переходил на немецкий. Он взахлеб рассказывал о своих приключениях и теориях, а я ни слова не понимал. Зато вспоминал про скрипку и аккуратно возвращал мысли мальчишки к уроку.

Были у меня и другие, не менее интересные ученики. К ним я заглядывал среди недели, а в субботу только присылал напоминание о домашнем задании. И когда в начале этой истории я сказал вам, что совсем не имею друзей - солгал. Потому-то Эрика с ее суетливой мамой, Томас и сумасшедший дедушка, неугомонный Франц и его бабуля, которая стабильно предлагает мне штрудель с изюмом - казались мне самыми родными на свете.

И я был смелым. Умел шутить и подбадривать. Легко вливался в любой разговор. И главное, я давал им то, чего от меня ждали, и делал это просто замечательно. Мой отец не знал об этом увлечении - я ощущал свою безраздельную власть.

Обычно, когда шел домой после уроков, часть дороги я не шел, а бежал. Покупал бутылку воды всегда в одном и том же киоске, выпивал почти все, оставляя на донышке миллилитров тридцать. Немного смачивал волосы и ни разу за день не пользовался дезодорантом. Поэтому надеялся, что папа верил моим занятиям в зале. Хотя периодически я убеждался в том, что он давно обо всем знает и просто ждет нужного момента, чтобы затеять серьезный разговор. Тогда я просто не видел смысла придавать этому значения.

И если уж мне и придет когда-нибудь в голову признаться ему в своих настоящих увлечениях, я никогда не скажу, что действительно ходил учить детей музыке вместо занятий спортом. Такой удар - он вряд ли переживет.

Весь этот спектакль систематически начинал меня злить именно по дороге домой в субботу. И каждую неделю я заново набирался решимости сообщить о тайной жизни отцу сразу по приходу. Но потом сталкивался с его мощной спиной, очередным “понятно” и каким-нибудь обличающе-каверзным вопросом. И тогда я боялся, что он заберет ту безраздельную власть, которой я обладаю дома у ребят. Поэтому молча садился ужинать, постукивая по краю стула пальцами левой руки. Так я повторял мелодии, выученные с детьми, чтобы самому не забыть наш прогресс.

***

Ужин в эту субботу проходил так же, как и во все другие дни. В середине стола громоздилась миска салата, которую до ужаса неудобно было перетягивать на свою сторону. Но мне и не приходилось, потому что в овощную смесь отец систематически добавлял кинзу, хотя я всю жизнь пытаюсь убедить его в том, что меня от ее запаха тянет поближе к унитазу. Сегодня добавился еще графин с соком, который я купил по дороге домой, чтобы заменить надоевшую воду с лимоном. Папа отчитал меня за количество сахара на пачку, как будто это я сам придумываю составы продуктов. Но почему-то согласился все-таки дополнить вишневым нектаром вечерний прием пищи. Наверное, ему и самому до чертиков надоела эта лимонная вода.

Мы в полной тишине ковыряли вилками картофельную запеканку и делали вид, что налегаем на салат. Папа обычно оглушительно громко глотал жидкости. И эти внезапные выстрелы разрывали привычный ход событий надвое. Следующие пару секунд приходилось снова настраиваться на господство молчания. Меня постоянно бесило такое неуважение к окружающему пространству, но я, конечно же, просто продолжал жевать.

Минут через семь после начала трапезы отец поднимался и шествовал к духовке за добавкой. Иногда он спрашивал: не хочу ли я пополнить порцию. Но в большинстве случаев это происходило в полной тишине.

После того, как он начинал чувствовать сытость и уже чуть тише глотал жидкости, могло быть два пути развития событий. Папа удалялся к себе в комнату, обронив только четкое и грузное “спокойной ночи” или начинал задавать бессмысленные вопросы вроде: “сколько подходов приседаний я сделал сегодня в зале” или “как бы нам увеличить поток клиентов в кофейне”. Отец обычно говорил со мной в таком тоне, что казалось будто я пришел на собеседование в суперсекретное учреждение - и меня либо примут, либо застрелят прямо тут на месте. И он как будто постоянно пытался меня на чем-то подловить.

В эту субботу все резко пошло не по плану. Во-первых, этот злосчастный сок вызвал у нас общее раздражение еще до того, как мы уселись за стол. А во-вторых, отец заговорил со мной раньше, чем отправился за добавкой. И заговорил на весьма странную тему.

- Мне не нравится ничего из того, что происходит в этом городишке, - вилка в его руке стремительно столкнулась с тарелкой - издала еще более резкий и неприятный звук, чем привычное глотание.

Он сделал паузу и продолжил трапезу как ни в чем не бывало. А я еще в течении пары минут глядел на миску с салатом и гадал, стоит ли мне спросить, что папа имел ввиду.

- Люди абсолютно не понимают, что им нужно от жизни, - я не успел придумать подходящего вопроса - отец продолжил говорить сам. Стало еще более непонятно, чем было до этого.

- Что конкретно ты имеешь в виду? - мне вдруг подумалось, что он мог выяснить о том, чем в действительности я занимаюсь по субботам. Да и не только по субботам. И теперь пытался запутать, чтобы чуть позже с триумфом поймать на лжи.

- Хочу услышать твое мнение на этот счет, - мне оставалось только запустить в него обратно его фирменное “понятно”.

Отец никогда раньше не интересовался моим мнением. И я все еще не понимал, что именно он хочет услышать. А когда он задает такие вопросы, правильный ответ бывает только один. Кажется, я сейчас с треском провалю этот экзамен. Хотелось бы знать, как сильно он влияет на общий балл.

- Я думаю, что ты слишком придираешься к людям, - иногда я позволял себе такие выпады в его сторону. Потому что никогда не боялся его гнева. Единственное, чего я боялся - правды. Правды, которая даст мне понять, что вообще не так с этим человеком. И еще боялся стать таким, как он. Но этого все дети в той или иной степени боятся.

Папа медленно вернул вилку в тарелку и потянулся к графину с соком. А когда наполнил свой стакан почти до края, оглушил пространство грубыми резкими глотками. Он задумчиво смотрел куда-то в угол, и я знал, что это происходит только для того, чтобы не встречаться со мной взглядом.

- Кай, я считаю бесполезным долго обсуждать то, что уже считается решенным, - отец со стуком поставил стакан на деревянный стол. Он сделал это с такой силой, что остатки сока на дне покачивались еще пару минут, - Я принял решение, что в ближайшее время мы переедем в Нью-Йорк.

Я бы хотел сказать, что в этот момент поперхнулся и умер от застрявшего в дыхательном пути куска картошки. Но на самом деле я просто замер и как всегда не успел выказать свою реакцию вовремя.

- Здесь все слишком расслабленные, никаких перспектив. Да и тебя уже давно пора отправить в университет. Я считаю, что практика в кофейне не приносит плодов, - с этими словами он встал из-за стола. Я был уверен, что он сходит за добавкой и мы сможем продолжить разговор. Но отец только поставил миску в посудомойку и тяжелыми шагами прошествовал вглубь коридора к своей комнате.

Уже возле самой двери, когда настенная лампа освещала его только с одной стороны, и я мог видеть клочки кустистых бровей и острую гладковыбритую скулу, он на пару секунд обернулся и сказал:

- Я не хочу это обсуждать. Спокойной ночи, Кай.

***

В этот вечер я не выключил свет на кухне и не зажег его в своей комнате. Я просто лежал в кровати и думал о том, что когда-то буду умирать. Это не было грустными мыслями. Это не было страшными мыслями. Это было то осознание, которое иногда приходит к нам в самые неподходящие моменты. Например, когда сидишь на унитазе, и тут в голове щелкает: черт, а ведь мне придется умереть. И начинаешь думать, как именно это произойдет и насколько скоро.

Признаться честно, тогда мне было гораздо проще думать о смерти, чем о разговоре с отцом. Поэтому я достаточно далеко зашел в своих рассуждениях: мне казалось, что, скорее всего, я умру от какой-нибудь болезни вроде рака и, скорее всего, довольно скоро. А уже через пару минут я был уверен, что все-таки доживу до старости, увижу внуков и навсегда потеряю связь с этой реальностью во сне. Но также многовероятно, что начнется какая-нибудь невероятно масштабная война. Например, с японцами и холодильниками - тогда мне придется умереть на фронте. Факт внезапной и быстрой смерти прельщал меня сильно больше, чем факт смерти, о которой знаешь заранее. Потому что прощания с родственниками и постоянное прокручивание в голове того самого момента - могут свести с ума.

На удивление все эти размышления чуть приободрили меня, и я твердо уверился в своем решении поговорить с отцом завтра. Переехать в Нью-Йорк значило потерять кофейню, которую я на самом деле любил, проститься с учениками, забыть о занятиях скрипкой и поступить в какой-нибудь экономический университет. Если все это и правда произойдет, мне придется повеситься в кабинке одного из туалетов того самого университета. А такая смерть на данный момент нравилась мне меньше всего.

Иногда я сам себе напоминаю Иисуса. Меня бьют по щеке - я без раздумий подставляю вторую. Но знание ошибочности своих действий еще не давало мне смелости что-то поменять. Идея собрать вещи и по-тихому уйти приходила мне в голову почти каждый день. Она тенью скользила там постоянно, но никак не могла выбраться наружу. Потому что я знал, что мне пришлось пережить, когда моя мама сделала так же.

Я пролежал, глядя в потолок, почти всю ночь. Когда уже начинало светать, мне катастрофически захотелось поиграть на скрипке. И я почти извлек инструмент из тайника под кроватью, но понял, что не готов объясняться с отцом. У него всегда присутствовала какая-то явная нелюбовь к музыке, которую он оправдывал ее принадлежностью к эмоциональности и творчеству, которое “мешает сосредоточиться на основных жизненных целях”. Но мне всегда казалось, что есть что-то еще, о чем он никогда мне не расскажет.

***

На следующий день с отцом я не поговорил. Не поговорил и через неделю. Мы все так же обменивались общепринятыми фразами, меня продолжало раздражать его холодное “понятно”, но разговор о переезде как-то забылся. Я уже понадеялся, что отец передумал или вовсе не собирался переезжать, а то заявление за ужином просто было для меня проверкой. Правда, какой проверкой, я так и не понял.

Но сегодня утром, когда отец наливал себе кофе, а телефон беспечно оставил на обеденном столе буквально в десятке сантиметров от меня, я понял, что переезд все-таки состоится. И состоится он гораздо быстрее, чем я могу себе представить. Уведомление от авиакомпании выскочило буквально на пару секунд, но “место прибытия: Нью-Йорк” я успел заметить. Вылет должен был случиться через четыре дня.

Мне пришлось допить чай залпом и скомкано попрощаться, перед тем как выбежать из квартиры. Я совсем не чувствовал в себе силы находиться рядом с папой. Интересно, когда он собирался мне об этом сказать? За два часа до рейса? Или по дороге в аэропорт?

Хорошо, что сегодня у меня было запланировано занятие с Томасом и можно было отвлечься. Хотя я в очередной раз твердо решил поговорить с отцом вечером. В этот раз гораздо тверже, чем в остальные.

Дедушка Томаса встретил меня очень воодушевленно. Он сразу с порога протянул мне чашку чая с той же ударной дозой сахара, что и обычно. Он жестом указал на кресло и, когда я уже занимал нужную ему позицию, он прошептал мне на ухо:

- У меня есть новая совершенно секретная информация о китайцах. Ты даже не представляешь, что нас всех ожидает, - сказано это было зловеще-угрожающим тоном. Но как только дедуля закончил предложение, он расслабленно опустился в кресло напротив как ни в чем не бывало.

Так, кажется он не особо различает людей азиатских национальностей. Я ожидал новых подробностей в истории про японцев и холодильники.

- Вот это отпад! И к чему же готовиться? - я никогда не притворялся, что меня интересуют истории дедушки Томаса. Мне и правда было безумно любопытно.

- Тю! Ну, я же тебе говорю: совершенно секретно! Ты уж прости, но мы с тобой не так близки, чтобы я тебе ТАКОЕ выбалтывал, - этот поворот меня немного расстроил, но с другой стороны заставил преисполниться уважением к этому сумасшедшему дедушке.

- Что ж, тут вы правы. Пойду тогда с Томасом заниматься, - я оставил чашку с расплавившимся сахаром на деревянном столике, который едва доставал мне до колена, и поднялся с кресла.

- Чего-чего? Погромче, будь добр! - кажется, его глухота включается только тогда, когда удобно ему самому. Классная тактика.

Мне даже пришло в голову притвориться глухим перед отцом, чтобы никогда больше не отвечать на его глупые вопросы и просто быть физически неспособным выполнять его требования. Идея на первый взгляд показалась мне просто поразительной. Но как только я начал углубляться в детали, то понял: любой врач с радостью сообщит моему папе, что я вру. А надеяться на то, что он не отведет меня к доктору, было бы просто глупо.

- Заниматься с Томасом, говорю, пошел! - крикнул я уже из коридора, который вел к комнате ученика. В ответ я услышал только шум воды из-под кухонного крана.

Томас молча сидел на краю кровати и ждал меня. Он был еще более расстроен, чем в прошлый раз. Глаза опустились в пол, и он как будто не решался заговорить. Мне тоже было что ему сказать и поэтому мы оба замерли в этой комнате среди пространства и времени в полнейшей тишине. Томас - свесив ноги, которые болтались между деревянной кроватью и старым линолеумом. А я спиной к двери, твердо стоя на двух ступнях, и глядя поверх всех предметов на рабочем столе мальчишки.

- Эй, ну и чего ты снова такой угрюмый? - прошло несколько секунд и мне пришлось подойти к Томасу и хлопнуть его по плечу. Я бы с радостью остался в том неподвижном состоянии, но потом пришлось бы объяснять гораздо больше, чем те кусочки информации, которыми я мог ограничиться сейчас.

- Да не, все отпад. Просто задумался, - он очень наигранно улыбнулся и потянулся за скрипкой. Ему точно есть, что мне сказать.

Занятие проходило с перебоями. Обычно Томас схватывал все со скоростью света, но сегодня он был слишком сосредоточен. И эта сосредоточенность явно мешала ему получать нужный результат. Он как будто перестал слышать то, что играет: постоянно сбивался с нот и неловко цеплял смычком окружающие предметы. Он и сам замечал перемены. В ответ слишком задорно смеялся и продолжал попытки разучить мелодию, которую я ему предложил. Но инструмент не был намерен слушаться сегодня - спустя половину нашего урока Томас просто молча вернул скрипку на место и снова уселся на край кровати. Говорить парень все еще не хотел.

- Я должен сообщить тебе новость, - Раз уж Томас не хочет быть первым, то так уж и быть - начну я.

Для более приятного течения этого разговора, я занял позицию на кровати рядом с моим собеседником. Повторяя за ним, оставил расслабленные ладони на коленях. И устремился глазами в пол. Казалось, что если мы будем смотреть в эту одну точку достаточно долго, то сможем прожечь портал в другое измерение.

- Слушай, не хочу я больше новостей, - я прочитал в его глазах разочарование, а в голове услышал обиду, которая больше не может ютиться внутри еще детского маленького тела.

- Прости, но будет лучше, если я скажу тебе сейчас, чем уеду не попрощавшись, - когда в жизни появляется две беды вместо одной, каждая из них проживается значительно проще. Я решил отвлечь Томаса от его собственных горестей и рассказать о своих.

Это так по-дурацки, что единственный человек, с которым я могу поговорить, когда действительно нуждаюсь в совете, это парнишка-ученик. Но как-то незаметно для нас обоих за все время наших занятий мы стали лучшими друзьями. Никогда об этом не говорили, но оба несомненно чувствовали.

- Эй, ты вообще понимаешь, что творишь? Куда это уехать? - его обида, разочарование и страх вдруг стали самым искренним гневом, который мне доводилось видеть.

Томас уперся глазами прямо в мои зрачки и просидел так, ничего не говоря, около двух минут. А после он развернулся к стене и начал гипнотизировать взглядом ее. Мне нужно было придумать, как до него достучаться.

- Вот, мне как раз нужен твой совет, - я легко дотронулся до его плеч, потому что не знал, понравятся ли ему прикосновения.

Томас наконец повернулся ко мне, и я заметил, как в уголке глаза у него высыхает слезинка.

- Мой папа хочет, чтобы мы уехали в Нью-Йорк, - я еще не успел продолжить, как Томас задал самый правильный вопрос, который мог.

- А ты сам-то хочешь? - он спросил это с каким-то вызовом, глядя на меня в упор и почти не моргая.

- Нет, совсем нет. Может когда-нибудь. Но пока, я бы очень хотел остаться, - это правда, мне необходимо было остаться. Уехать сейчас значило пролистать самые важные страницы книги или перемотать ключевой момент захватывающего фильма. История не сможет существовать, если забыть про развитие событий и кульминацию. Уехать сейчас значило навсегда отдать свою историю в чужие руки.

- Тогда в чем блин твоя проблема? - он снова злился. Я чувствовал, что он хочет что-то сказать мне и никак не решается. Как будто попросить о чем-то, на что я никогда не соглашусь.

- Сказать честно, я просто боюсь, - мне было просто говорить такие вещи Томасу, потому что он был еще в том возрасте, когда осуждение не бывает первой реакцией на происходящее. Сначала ему нужно выяснить причины, мотивы и дорожки, которые привели к существующему порядку дел. И только потом, возможно, спуститься до осуждения. Но я достаточно верил в Томаса, чтобы ждать от него просто вопросов.

- Но ты же взрослый. Тебя не будут ругать, если останешься, - Томас все сильнее и сильнее сжимал подушку в форме слоника, которую держал в руках.

- Если ты думаешь, что взрослые не могут бояться других взрослых, то ошибаешься. А еще я не могу убедить себя в том, что и правда взрослый, - эта фраза прозвучала почти жалобно, и я заметил, как Томас смутился.

- Эй, тебе же разрешают самому гулять по всему городу, и у тебя есть работа, - он быстро собрался и начал забрасывать меня аргументами, которые должны были поднять мне самооценку.

- Иногда этого недостаточно, - я продолжал упорно отрицать, что кто-то в состоянии мне помочь.

- Но ты ведь можешь съесть на обед мороженое и никто не скажет, что сначала нужно есть суп. А все потому, что ты можешь гулять один. И вот еще, куртка у тебя здоровская, с нашивками. Ты же сам ее выбирал?

- Это точно, сам, - отец естественно ненавидел мою черную джинсовку расписанную яркими надписями и увешанную разноцветными значками. Но это была та часть моей жизни, куда его власть не распространялась. Я с удивлением отметил, что такие части жизни еще существуют.

- Вот, видишь. Моя мама ни за что не разрешила бы мне надеть такую классную вещь. И еще ты и правда здоровски играешь. Может тебе устроиться в какой-нибудь оркестр? - Томас вдохновленно забрасывал меня идеями и вдруг что-то произошло.

- Ха, с оркестром это ты клево придумал. Знаешь, у меня есть секрет, хочешь услышать?

- Ну? - меня всегда удивляло, как сильно мы в детстве падки на секреты.

- У меня есть мечта. Я хотел бы играть в Сиднейской опере. Ты точно видел это здание по телевизору. Огромное такое, красивое, рядом с водой, - объяснил я, кажется, не особо доходчиво.

- А, это то, которое похоже на лепестки? - но Томас оказался очень наблюдательным.

- Именно оно. Там внутри запрещена съемка и поэтому мне просто необходимо увидеть его своими глазами. Непременно со сцены, - я засмеялся.

- Ну, и каков план? - Томас же наоборот преобразился в своей серьезности, - Ты наверняка сможешь стать великим скрипачом, - у меня по спине хлынули мурашки. Томас действительно верил в эту безумную мысль. Искренне верил. Хотя я ни на секунду не позволял себе считать такие мечты осуществимыми. Это что-то произошедшее внутри становилось все больше и больше.

- Ну знаешь, я не уверен, что готов к этому прямо сейчас. Иногда ведь можно и просто помечтать, - я все еще пытался отшучиваться. Что-то материализовалось в мою собственную решимость.

- Пфф, конечно ты готов. Нужно просто связаться там с главным и сказать, что гениальный скрипач готов выступить на их сцене, - простота действий меня восхитила. И я впервые всерьез задумался о том, чтобы связать жизнь с музыкой, наперекор всем и вся. Не сразу, конечно, метить в Сиднейскую оперу, но для начала сойдет и какой-нибудь местный оркестр.

- Погоди-ка, ты же не хотел, чтобы я уезжал? - я попытался подловить его в непоследовательности.

- Да ну, это ж не навсегда. Съездишь, отыграешь концерт, а может и несколько. Посмотришь эти, как их там? Достопримечательности. И сразу вернешься.

- Отличный план.

- Вот именно. Вернешься и будешь учить меня. Чтобы я тоже когда-нибудь смог сыграть в этой австралийской опере.

Мы вместе рассмеялись и повалились спинами на скрипящую кровать. Однако выражение лица Томаса как-то слишком скоро приобрело очень угрюмый вид. Я заметил эту перемену в его настроении, но решил ничего не спрашивать. Потому что чувствовал: совсем скоро он и сам решится мне сказать.

- О, знаешь? А еще ты умеешь забавлять дедушку и как-то правильно слушать его истории. Он прям кайфует, я замечаю. И никто больше так не может. Вот еще поэтому ты точно совсем взрослый, - слова "никто больше так не может" поразили меня. Я не представлял, что фразу такого рода можно произнести по отношению ко мне.

- Правда? И как же это я его слушаю? - мне необходимо было до конца понять, что именно Томас имеет ввиду.

- Нуу, тебе как будто интересно все, что он говорит. Особенно про японцев и такие штуки. И ты не считаешь его прямо-таки сумасшедшим, - несмотря на то, что мы все еще лежали на спине, Томас умудрился опустить глаза так низко, что смотрел почти в пол.

- А что, кто-то считает его ПРЯМО-ТАКИ сумасшедшим? - я старался, чтобы этот вопрос звучал, как шутка, чтобы не задеть Томаса еще сильнее.

- Мама, например. Да и папа вроде с ней согласен. Поэтому они и хотят сдать его в какой-то там приют! - он критично повысил голос в середине предложения, а в конце резко перешел на шепот.

- В дом престарелых? - я решил тоже продолжить шепотом.

- Ну да, именно туда. А я им говорю, что ему там совсем не место. Хотя вряд ли они меня послушают, - Томас поднялся из положения лежа и снова повернулся к стенке.

- Эй, я не знал, что все так серьезно, - я опять легко приобнял его за плечи.

- Конечно не знал, ты же как взрослый собрался переезжать. Когда у тебя и тут дел полно, - Томас развернулся ко мне и попытался сразить хитрой ухмылкой. Ему что-то было от меня нужно, но я все еще не понимал, что именно.

- Не мог бы ты выражаться чуть конкретнее?

- Вполне мог бы. Во-первых, тебе нужно подготовить меня для выступления в Австралии, это мы вроде как уже решили. Во-вторых, дедушка очень любит с тобой общаться. Будет здорово, если вы иногда будете вместе гулять. Ну и самое важное: ты единственный, кто может поговорить с моей мамой и заставить ее передумать, - Томас больше не косил глазами в пол и смотрел на меня с широкой улыбкой.

Вот так за несколько секунд моя жизнь из размеренного существования превратилась в сложный стратегический поход, где главным было правильно просчитать все ходы. Я наконец понял, к чему мальчишка клонил все это время. И самое удивительное, что мне даже не хотелось придумывать отговорки, чтобы отказаться.

Я впервые за долгое время почувствовал в чем-то свою ответственность. Хотя, казалось бы, какое отношение имеет ко мне эта семья?

Но истории этого дедули, его чай с полутонной сахара, уроки скрипки для слишком умного Томаса, японцы и эти многострадальные холодильники - уже стали частью моей жизни. И прощаться с ними я не хотел так же, как и прощаться с этим городом.

- Вот это у меня список дел наметился. Окей, но почему ты думаешь, что твоя мама меня послушает? - я задал Томасу вполне логичный вопрос. Хотя не мог быть уверен, что он ответит на него так, как я этого ожидал.

- Ты спокойный, никогда не кричишь. А это убеждает. Папа, например, сразу выходит из себя, а я начинаю плакать, если пытаюсь ее на что-то уговорить, - звучало так, будто он заранее отрепетировал эту реплику.

- Что ж, я подумаю об этом. Но передай дедушке: я с удовольствием отправлюсь с ним на прогулку! - Томас наконец расслабился и перестал теребить змейку своей красной спортивной кофты.

Я просочился на улицу после своего самого значимого урока. Мы так и не взяли в руки скрипку, но смогли дотронуться до самых мелодичных струн.

Мне пришло в голову, что Эрике и ее неугомонной маме, бабушке Франца и самому Францу - я тоже зачем-то нужен. А еще нужен людям в кофейне, например, Эбби. Вряд ли другой начальник станет терпеть ее витиеватый юмор. А мне даже нравилось.

А дедушка Томаса совсем не заслуживал оказаться там, где его истории вряд ли найдут правильного слушателя. Ему бы вселить во внука такую же непоколебимую веру и научить своим шуткам с вечными подвохами. А не пить холодный чай без сахара в доме престарелых. Ему бы на прогулках знакомиться с птицами и передавать им свою мудрость, а не сидеть целыми днями в безмолвном заточении, где звуки кажутся роскошью, а приключения остаются только в голове. Да и оттуда они довольно быстро исчезают. Я решил так: никто не умрет, если я и правда попробую поговорить с мамой Томаса. Только, чтобы осуществить эту задумку, мне сначала нужно найти контакт с собственным отцом.

***

Четыре следующих дня пролетели у меня в голове, начинаясь с разговоров и заканчиваясь ими же. В действительности самого важного диалога так и не произошло. И мне бы хотелось, как в фильмах, быть смелым главным героем, который наконец решился на главное и одержал победу. Но я был тем героем, который при каждом столкновении с отцом за ужином или на работе, выбирал смотреть в пол и не замечать его напряжения, тем более не увеличивать его.

Как я и думал, он сказал мне о переезде утром того же дня и отправил собирать вещи. Чемоданы показались мне слишком маленькими. Я ведь никак не мог вместить туда всех посетителей кофейни, своих учеников, их мелодии, улицы этого городка, которые в определенное время дня становятся необычайно тихими. И самое главное - я не мог поместить туда скрипку. Мне пришлось засунуть ее как можно дальше под кровать и дать себе обещание точно вернуться. Хотя у меня все еще было время вовсе не уезжать.

Если сейчас мне придется открыть папе всю свою жизнь, показать настоящего Кая, свои увлечения и возможности, если придется взять все решения в свои руки, если понадобится набраться столько смелости, то тысячи дорожек сольются воедино. Мы с отцом явно ощутим присутствие мамы, он разозлится, и я с облегчением пойму, что на него не похож. Я постараюсь узнать, что привело его к такой железной хватке, и вряд ли он мне расскажет. Но я успею ощутить ту самую правду. Мы застынем в моменте, а в следующий уже ничего не будет как раньше.

С такими мыслями я сложил в чемодан свою последнюю футболку. Кое-что изменилось: теперь я знал, что не останусь один, и хранил в себе гораздо больше уверенности. Сиднейская опера маячила перед глазами. Руки постоянно ощущали гладь смычка. Я выбрал момент. Замок на чемодане щелкнул: мне оставалось только надеть джинсовку и перетащить все вещи в машину. Мне было на удивление легко. Дождь, который с утра моросил за окном, азбукой Морзе отстукивал послания на моем подоконнике. И хоть мне не довелось понять ни одного из них, я безоговорочно верил каждому.

В машине мне показалось слишком тесно. Чемоданы, ненужные мелочи вроде пустых бумажных стаканчиков и подушки для сна в самолете, закрытые окна - как будто обступали со всех сторон. Они давили и нагнетали обстановку. Отец молча вел машину и, кажется, абсолютно не обращал на меня внимания. Я попытался разобрать письма дождя, который отчаянно пытался до меня достучаться. Но все сливалось в единый шум, где мне не удавалось понять ни слова.

Когда мы выехали на трассу, которая выбегала из города и прокладывала дорогу к региональному аэропорту, где располагался один терминал и всего пять или шесть выходов на посадку, отец вдруг заговорил. Меня удивило все. И то, что он сказал. И то, как он это сказал. Такое резкое вмешательству в мою продолжительную битву с чемоданами заставило меня подпрыгнуть на месте и отвлечься от выстраивания коммуникации с дождем. Папа смотрел только на дорогу, но даже среди всего этого шума, я смог четко разобрать его слова.

- Ты уверен, что хочешь уезжать, Кай? - я так опешил, что в какой-то момент мне показалось, что он спросил это дважды.

- Интересно, что ты решил узнать об этом только сейчас, - я ненавидел эти внезапные перемены в его настроении, игры, проверки и попытки меня запутать. Мне хотелось честного и открытого разговора.

- У тебя было много времени, чтобы сообщить мне. Я ждал, - он знает, что я видел билеты. Очередная недоговорка. Капли дождя за окном вдруг показались мне вязкими. Они вроде бы прикасались к стеклу и долго, размеренно стекали вниз. Я мог проследить целый жизненный путь любой из них.

- То есть это была очередная проверка? - я не смотрел ни на отца, ни на его руки, уверенно держащие руль. Повернулся к стеклу и почти уперся туда носом. Все, что угодно, чтобы не встречаться с ним взглядом. Все, что угодно, чтобы не выдать дрожание голоса.

- Называй, как хочешь. Ты ее не прошел, - он неприятно усмехнулся. Отрывисто, с писклявым надрывом. Этот звук перекрыл шум небесных капель, которые уже превратились в ливень.

Мне не было больше страшно. Осталась только злость и безразличие. Меня под кроватью ждала скрипка. И дедушка Томаса, который скорее всего чувствует себя неуютно в такую погоду.

Ноги заледенели, и я пытался активно шевелить пальцами, чтобы получить хоть немного тепла. Я вдруг понял: папе все равно. Он ждет момента, когда я выскажу недовольство. Он его точно не боится. Все это время мы играли в игру, о которой я понятия не имел. Все это время я делал не то, чего от меня ждали и был уверен в обратном.

- Но еще ведь не поздно, - я сам удивился своему голосу. Он не поднимался выше, чем следует, не пищал, и не срывался на шепот. Звучал уверенно. Я и сам верил в то, что собирался сказать, - Я могу попросить тебя сейчас? Разверни, пожалуйста, машину. Я не собираюсь уезжать и очень маловероятно, что мы сможем улететь в такую погоду.

- Сын, это не очень-то убедительно, - подожди немного, я ведь только начал. Мне предстоит поведать тебе гораздо более интересные вещи, чем сообщение о прогнозе погоды.

- Знаешь, у меня есть скрипка. И я мечтаю выступить в Сиднейской опере, - я не видел выражения его лица, потому что продолжал смотреть за окно машины. Но в ответ раздалось только звенящее молчание.

Я продолжил. Рассказал про учеников и дедушку Томаса. Не забыл упомянуть бабулю Франца и то, как сильно я жду, когда она предложит мне штрудель без изюма. Признание на счет того, что я никогда не ходил в зал - вылетело из меня на удивление легко. Я говорил, говорил и говорил. Стекло было таким мокрым, что я уже давно не представлял, где мы едем. За столько лет у меня накопилось множество вещей, которые мне бы хотелось упомянуть в разговоре. Я рассказал про невероятно красивую маму Питера и заносчивую Эбби, которую взял на работу пару недель назад. Остановиться уже не получалось. Мне пришлось выдать все свои сомнения и страхи, поделиться желаниями и мечтами, в которые я начал верить. Я в подробностях описал каждый карниз, на котором почти потерял равновесие и каждый новый двигатель, который снабжал меня силами. В какой-то момент воздух просто завершился. Кажется, на сегодня хватит.

- Поэтому мне необходимо остаться. Слишком много еще незавершенных дел. Моих дел, - я так долго смотрел на воду, что глаза сами по себе начали слезиться. Или мне хотелось так думать.

Когда я наконец осмелился взглянуть в сторону водителя машины, которому была предназначена эта исповедь, я понял, что он плачет. Это было то, чего я больше всего ждал и то, во что меньше всего верил.

- Зачем эти проверки, пап? - я сделал вид, что не заметил его реакции.

- Мне хотелось узнать тебя. Но я боялся, что ты не сможешь открыться, - я не стал говорить ему, что возможно он прав. Отец не умел вести диалог так, чтобы ему доверяли. Мне захотелось бы спрятаться, искать очередной подвох и держать рот на замке еще много лет.

Мы сказали не так много слов друг другу сегодня. Задали недостаточное количество вопросов. Но мы поняли друг друга. И этого было достаточно. Машина повернула обратно при первой же возможности. Мы возвращались к старой жизни, чтобы жить ее по-новому.

Эпизод 12

Эпизод XII

Моя мама всегда была красивой. Сегодня я все утро наблюдал, как ее волосы заигрывают с ветром, а огромные красные цветы на платье контрастируют с парковыми пейзажами. Мне очень нравилось вот так просто прогуливаться с ней в парке. Она покупала мне мороженое или сэндвич с моей любимой ветчиной, и мне тогда казалось, что я снова маленький. Мы могли болтать с ней о всякой всячине, и она терпеливо отвечала на все мои вопросы с подвохом.

А еще мне нравилось садиться на качели и врубать музыку в своем плеере на полную громкость. Мама тем временем обычно созванивалась по телефону с кем-нибудь из подружек и начинала периодически заливисто смеяться. Но я никогда не слышал, о чем именно они говорили, потому что песни в ушах были единственным саундтреком. Слушать мне нравилось Майкла Джексона. Папа показал мне его клипы и даже как-то принес с работы пластинку. Отпадный он чувак. Майкл Джексон, не папа. Хотя папа у меня тоже достаточно клевый. Обычно я представлял себя космонавтом, который вот-вот отправится на ракете за пределы Земли на много-много лет. И как мы с товарищами: начальником ракетной станции, другими смельчаками-космонавтами, механиками и техниками - на прощание слушаем Джексона.

И вот так мы гуляли вдвоем. Я каждый раз отрывался от Земли и прощался с гравитацией, а она весело болтала с подружками. Моя мама - очень красивая.

Меня же зовут Питер, мне уже целых одиннадцать лет и мне кажется, что с моими родителями происходит что-то странное. Папа иногда уезжает куда-то на выходные совсем один. Но в фильмах показывают, что обычно в дни отдыха семья в полном составе выдвигается на природу или, на крайняк, идет в боулинг. А у мамы начали появляться до безумия красивые украшения. Только папа не умеет выбирать такие безделушки. Так что эти стильные подарки точно не его рук дело. Было еще много всяких странностей, которые заводили меня в тупик, и поэтому я твердо решил выяснить, что же на самом деле происходит.

Начать решил, как положено, с разговора. Папа заверял, что девяносто девять процентов проблем в этом мире умные люди могут решить словами. А мне капец как хотелось быть умным.

Пару дней назад мне пришлось узнать страшную вещь. В интернете говорят, что Майкл был педофилом. Сначала я не совсем понял, что это значит, и обратился с вопросом к дядюшке Гуглу. Говорят, Майкл любил детей. Но любил как-то неправильно. Мнения разделились, как это обычно бывает у людей. А я так и не определился, на чьей стороне хочу остаться.

- Мам, ты знала, что Майкл был педофилом? - мы уже шли по направлению к дому, и она часто поглядывала на наручные часы, как будто очень спешила.

- Но ведь нет никаких доказательств, - мама в очередной раз взглянула на циферблат. И поправила волосы. Так, как она обычно это делает: берет их двумя руками, закручивает в спираль, а потом и в узел. Она оставляет их в таком положении, ничем не закалывая. Распадаются они примерно секунд через тридцать.

- Но люди ведь говорят, - я взял ее за руку и крепко сжал. Так она понимала, что уйти от разговора уже не выйдет.

- Когда никто ничего не знает наверняка, остается только один вариант, - она сжала мою ладонь в ответ, давая понять, что даже не собиралась увиливать от диалога, - Мы можем либо верить, либо нет. И поэтому иногда очень важно безоговорочно верить в человека, которого любишь. Иначе мы бы давно съели другу друга беспочвенными подозрениями, - она снова провернула трюк с волосами и положила руку мне на плечо. Стало тепло.

- А ты сама веришь? - мне вдруг стало очень важно узнать, что она думает по этому поводу.

- Верю ли я в то, что Майкл был педофилом? Нет, ни в коем случае. Верю ли в то, что он был замечательным человеком? Верю, Питер, я в него верю, - она улыбнулась своей вот этой улыбкой. Даже не знаю, как описать. Знаете, как когда кто-то улыбается и кажется, что войны в мире не может существовать, а любые упоминания о человеческой жестокости - просто выдумки. Вот именно так улыбалась моя мама.

- Ну, значит я тоже верю. В него верю.

Мы как раз проходили мимо палатки мороженщика и мне пришло в голову попытаться нарушить существующий порядок вещей. Я уже съел один пломбир в начале прогулки, но теперь мне позарез хотелось шоколадного, да еще и с посыпкой. Впереди маячил страшный враг всех детских желаний - Его Величество Обед. И нужно было очень постараться, чтобы обмануть вселенную и получить заветный рожок.

- Мам, а можно шоколадное? - я начал как ни в чем не бывало, надеясь на то, что просто застану ее врасплох. Указал пальцем на киоск, где мой знакомый Эдди целыми днями перекладывал шарики мороженого из железных ящичков в вафельные стаканчики. Меня всегда привлекала его круглая ложка. И даже представить сложно, как я мечтал в один прекрасный день прикоснуться к этому чуду техники. Вот так вот залезть ею в самую гущу сладкой бесформенной субстанции и через несколько секунд получить идеально ровный шар клубничного пломбира. Это просто очуметь, как клево.

- Питер, мы же идем обедать. И у меня времени совсем в обрез, - не прокатило, хотя на эту тактику я не особо-то и надеялся. Но тут вспомнил, что не учел еще одного страшного противника - мамины часы, на которые она то и дело с нетерпением поглядывала. Куда, в самом деле, она так спешит посреди дня в субботу?

- Ну, а если я съем его после обеда? - мне пришлось снова взять ее за руку, чтобы она хоть немного замедлила темп.

- Парень, ты же знаешь, что оно растает. Давай-ка прогуляемся еще вечером, тогда я вполне могу надумать купить тебе шоколадное, - мама потрепала меня по голове. Обычно мне капец как нравилось, когда она так делает. Напомню, мама у меня очень красивая. Просто потрясная. Но сейчас я вдруг разозлился. Потому что план обмануть вселенную не сработал. И не стать мне Питером великим победителем Обеда.

Еще какое-то время мы шли совсем молча. Мама постоянно ускорялась и просила меня тоже поспешить. Если бы она объяснила, куда мы так торопимся, то у меня было бы гораздо больше мотивации. А так я плелся чуть сзади, не отпуская мечту о шоколадном мороженом. С присыпкой, блин, понимаете.

Потом я вспомнил, что собирался спросить у нее еще в самом начале прогулки. А времени оставалось катастрофически мало, потому что мы уверенным шагом приближались к дому. Но мне необходимо было узнать ЭТО сегодня. А до вечера решимость могла испариться. Как недавно вода из кастрюли с макаронами во время моих недавних экспериментов с готовкой. Наверное, не забудь я про нее и не отвлекись на новую игрушку в телефоне, этого не случилось бы. Но узнать наверняка мне пока что так и не посчастливилось.

- Мам, можно вопрос? - на этот раз я полностью затормозил и у нее просто не было выбора, кроме как тоже прервать свое целенаправленное шествие.

- Конечно, без проблем. – она, наверное, думала, что я спрошу про очередную космическую теорию, которую недавно вычитал в журнале или можно ли мне сегодня вечером пересмотреть все части Железного Человека.

- Ты любишь папу? - я прозвучал как-то неуверенно. И сам себя за это поругал.

- Конечно, очень люблю. Он прекрасный человек, - она замешкалась и мне показалось, что даже запнулась. Хотя так бывает, когда задают вопросы, которых ты никак не ждешь. Но что-то все-таки показалось мне подозрительным.

***

С папой мы обычно занимались разными штуками. Он редко бывал дома и в те вечера, когда мы все-таки оставались вдвоем, он не переставал меня удивлять. Казалось, что папа знает абсолютно все. На работу он уходил всегда в идеально выглаженном костюме и обязательно с галстуком. Но дома, когда папа переодевался в огромную футболки и свободные шорты, а его кучерявые волосы были в полном хаосе, он больше не казался таким серьезным. Папа постоянно поправлял очки на переносице и смешно улыбался, когда отвечал на сложные вопросы. А вопросов я задавал много.

Сегодня мы сидели на полу посреди гостинной в окружении подушек и сосредоточенно передвигали фишки по полю настольной игры. Смысл был в том, чтобы захватить как можно больше территорий и построить свое государство. Я неумолимо проигрывал. И знал, что папе никогда не придет в голову мне поддаваться. Он понимал: меня бы такой ход очень разозлил.

Я вдруг задумался о том, что объедини мы наши территории - могли бы построить могущественную империю. А так мы просто глупо растрачиваем силы на маленькие городки. Дурацкие какие-то правила.

- Пап? - я аккуратно толкнул его подушкой, когда он напряженно думал над следующим ходом.

- Питер? - мы всегда обменивались такими позывными, чтобы понимать, что каждый из нас готов к дальнейшему разговору.

- Зачем делить местность? Можно же просто объединить усилия, - папа наконец сделал ход и загнал меня в полнейший тупик.

- Это ты в общем? Или все-таки про игру? - мне до безумия нравилось, как он с полуслова понимал к чему я веду.

- Да тут уже ясно, что я в дураках. Скорее в общем, - я по инерции передвинул свою фишку, хотя и понимал: шансы на победу - нулевые.

- Помнишь про человеческий фактор? - папа совершенно отвлекся от поля - я понял, что игра окончена.

- Угу, - я кивнул и удобнее устроился на подушке. Когда папа говорит, нужно быть полностью во внимании.

- Это одна из тех ситуаций, когда люди просто не могут действовать так, как было бы логично в глобальном плане. Потому что за каждый решением, приказом и неповиновением - стоит живой человек, - я немного расстроился, потому что это и так было ясно. И я хотел бы услышать что-то более сногсшибательное.

- И как тогда быть? Всегда ведь можно что-то сделать? - я надеялся, что сейчас папа расскажет мне одну из его нескончаемых удивительных историй.

- Питер, чтобы мир существовал без потерь и по четкому плану, нам придется заменить всех нас роботами. Иначе никак, - он забавно пожал плечами и снова поправил очки.

Я понял, что папе почему-то не совсем приятно продолжать эту тему, хотя он и старался не подавать вида. Поэтому удовлетвориться ответом и перестать задавать вопросы - лучшее, что я мог сделать. Папа пробрался сквозь море подушек и крепко обнял меня, а на ухо шепотом напомнил, какой умный у него сын. Я просто обожал, когда он делал такие штуки. Я сжал руками его шею, но в голове продолжал продумывать, какой следующий вопрос ему задать.

Наверное, сейчас было самое время. Хотя в этот раз меня трясло даже сильнее, чем когда я решил поинтересоваться подобным у мамы сегодня утром. Мне не хочется думать, что моя мама способна мне соврать. Но все-таки ее манеры и некоторые привычки никогда не дают быть на сто процентов уверенным в ее словах. А вот папа - совсем другое дело. Он всегда говорит только правду.

- Пап? - я все еще висел у него на шее, поэтому прошептал ему прямо в ухо.

- Питер? - эта перекличка придала мне чуть больше уверенности.

- А ты маму любишь? - мне показалось, что он как-то резко дернулся. Но возможно это был я сам, поэтому совсем не берусь утверждать, что же произошло там на самом деле.

- Да, я безумно ее люблю, - с души как будто упал целый булыжник. Я боялся, что он ответит вопросом на вопрос и в конце концов так и не скажет главного. А спросить еще раз - я вряд ли бы решился.

- Пойдем, я тебе кое-что покажу.

С души свалился еще один булыжник. Потому что мне все казалось, что он скажет что-то в духе: “а теперь давай-ка разберемся, почему ты вообще спрашиваешь?” или “скажи честно, ты спрашивал то же самое и у мамы?”. А мне совсем не хотелось заходить так далеко и делиться с ним своими опасениями.

Мы пошли в самую большую спальню - спальню родителей. Там стояла гигантская кровать, на которой я просто обожал валяться, когда кто-то смотрит, и скакать почти до потолка, когда никто не видит. Я и сейчас с разбега влетел в самый центр и рассмеялся. Это было просто необходимо, чтобы снять напряжение. Папа начал поправлять очки почти каждую секунду и бегал глазами из стороны в сторону. А его длинные пальцы переплетались между собой в морские узлы. Я точно поставил его в супернеловкое положение и теперь считал своим долгом разрядить обстановку. И, кажется, мой прыжок отлично справился с этим заданием.

Папа выдохнул весь воздух, который собрался у него в организме, разом. А потом достал из какой-то деревянной коробки с облезшей краской лист, полностью исписанный чернилами. Мамин почерк я узнал даже издалека.

- Смотри, это первое письмо с признанием, которое твоя мама написала мне еще тринадцать лет назад. Ну разве я бы хранил его, если бы разлюбил, а? - что ж, такой довод показался мне чуть более веским, чем мамино брошенное на ходу “конечно люблю”.

- Можешь прочесть, если хочешь, - он протянул мне бумажку.

- Кажется, надо спросить сначала у нее. Ты же сам говорил, что … - я не успел договорить, потому что папа повалил меня обратно на кровать и начал щекотать.

Письмо я так и не прочитал. Папа похвалил меня за то, что помню все эти штуки про личные границы. И сказал, что, если надумаю, мама скорее всего будет совсем не против.

***

Никто из моих близких друзей не жил в радиусе пешей доступности к нашему дому, что меня немало расстраивало. Потому приключения со своей компанией, когда каждый угол двора - новый город, а каждый случайный прохожий - важнейшая фигура в тщательно продуманном плане, были для меня неизведанным удовольствием.

Но когда пару лет назад я понял, что игры в войнушки от рассвета и до заката мне пока не светят, то не отчаялся. Я брал альбом, огромную пачку цветных карандашей и обязательно точилку. Эти пишущие засранцы любили ломаться в самый неподходящий момент, так что я уже был научен своим же печальным опытом. Со временем в парке образовалась моя личная лавочка, с которой лучше всего открывался обзор на окружающих. Я обосновывался там, раскладывал свои принадлежности и начинал рисовать. Это могло занять меня на два, а то и на три часа. Иногда получалась полнейшая мутотень, но периодически выходили вполне сносные эскизы. Папа как-то сказал, что совсем не важно, получается ли у тебя то, что ты делаешь. Я спросил у него: как же так? А он ответил, что “получается” понятие субъективное и не стоит на него ориентироваться. И тогда я спросил, что такое “субъективное” и папа пустился в долгие научные объяснения.

Обычно в определенный день мое внимание привлекали совсем разные категории людей. Иногда мне нравилось рисовать только мужчин с собаками. Потому что у мужчин обычно были прикольные широкие плечи, а у собак очень разнообразная шерсть. Бывало, что взгляд цеплялся за дамочек на шпильках, и тогда я хоть полчаса мог вырисовывать один тонюсенький каблук. А бывало, что мое внимание захватывали пожилые женщины в шляпках. И столько там было цветочков и ленточек на этих самых шляпках, что я даже начинал сомневаться, что живу в двадцать первом веке. Но ради правды говоря, такие встречались достаточно редко, что придавало им еще большей ценности под моими карандашами.

Сегодня же на волне размышлений обо всех вопросах моих родителей, мне вдруг стало интересно пронаблюдать за парочками. Раньше они легко ускользали из моего поля зрения, потому что я смущался, когда начинали целоваться. И мне хотелось сбежать, когда они, застыв, просто сидели в обнимку и, кажется, даже не дышали. Более сложное времяпрепровождение сложно было придумать.

Но все же теперь я чувствовал себя взрослее и вполне способным на то, чтобы проследить за ниточкой человеческих отношений в зеленом парке прямо возле моего дома.

Сначала я заметил, как одна из моих любимых старушек (ну те, которые в шляпках) подгоняла своего супруга. Признаться честно, эта старушка на самом деле была не в шляпе, а в берете, но манерами уж слишком походила на шляпных. Она была такой маленькой, что казалась ростом с меня. А мне, напомню, всего одиннадцать лет, поэтому еще расти и расти.

Она буквально скакала по парку, размахивая своей малюсенькой дамской сумочкой. В блокнот с вопросами я тут же записал: узнать, для чего все-таки нужны сумки и правда ли возможно хоть что-то туда уместить. Казалось, что бабушка выпрыгнула из книжки про Мэри Поппинс и теперь поражала наше время своей аристократичностью. А вот дедушка шел за ней как-то вяло и неуверенно. Поэтому мне показалось, что она то и дело подгоняет его. Аккуратно берет его рукой за плечо и что-то шепчет на ухо.

Темп у этой парочки все-таки слишком отличался. Поэтому у себя в альбоме я нарисовал их вдвоем идущих вприпрыжку по широкой аллее и обгоняющих других прохожих. И, конечно же, пририсовал дамочке шляпку. Совсем они не давали мне покоя, эти шляпки.

Дальше я обратил внимание на лавочку напротив: там, держась за руки, сидели две девушки и увлеченно о чем-то спорили. Я уже слышал про ЛГБТ-сообщество и даже очень интересовался их яркими прайдами, но сейчас совсем не был уверен в том, что вижу. Они ведь могли быть просто подругами или сестрами. Но что-то в их манере переплетать пальцы все-таки убедило меня в том, что так могут выглядеть только влюбленные. Возможно, их головы, которые то и дело склонялись к противоположному плечу, а возможно то, как смеялись они в ответ на серьезные реплики. Я решился занести их в альбом. Сначала нарисовал руки: одна из них носила достаточно много колец, и я даже чуть замучался, пока перерисовал их все, а у второй была очень смуглая кожа, поэтому теперь я замучался пока выбирал карандаш нужного цвета. Но потом, когда перешел к волосам и одежде - стало гораздо проще. И в конце концов у меня получилась замечательная картинка. Такая, что даже мне самому нравилась.

Следующая парочка показалась мне слишком нервной. Высокий мужчина в черном костюме, как будто сбежал из театра и попал не в те декорации. Он очень по-актерски размахивал руками и, видимо, пытался убедить женщину рядом в своей правоте. Она ни на секунду не отставала. Держалась прямо и постоянно поправляла юбку карандаш, которая предательски задиралась с каждым шагом. Они были довольно далеко, но я все равно мог слышать обрывки фраз. Там было что-то про то, что “Гарри не виноват” и “давай уже нормально поговорим”.

В какой-то момент мужчина резко остановился и тяжело положил свои ладони к ней на плечи. Я не знал, что именно он ей сказал, но скорее всего согласился наконец “нормально поговорить”. А потом они сели в машину, и я совсем не представляю, что случилось с дальше.

У меня на картинке они вышли слегка карикатурными. Женщина оказалась с красной шевелюрой, потому что в моей коллекции не оказалось подходящего рыжего. Мне понравилось рисовать ее строгую юбку и пиджак. Они как раз получились очень приятного темно-синего оттенка, почти как в реальности. А в случае с мужчиной, я запутался в пропорциях, и он получился сильно выше, чем мог бы быть в жизни. Это придало ему грозности. А вместе с черным костюмом и волосами, которые были волосинка к волосинке уложены гелем, смотрелось и вовсе устрашающе.

Я пририсовал им реплики, которые смог расслышать, как в комиксах. Картинка получилась вполне сносной. Какие-нибудь критики, возможно, даже сказали бы, что у меня есть потенциал и талант. Но несмотря на это, мне совсем не понравилось. Тогда я точно понял, что папа имел ввиду под словом “субъективно”. Было в этом рисунке какое-то отчаяние и глухая стена. Они совсем не хотели друг друга услышать. Меня это расстроило. Я собрал карандаши и решил, что прогулок на сегодня достаточно.

***

Иногда утром по выходным мы с мамой зависали в кофейне недалеко от нашего дома. Она обычно покупала мне какао и мое любимое пирожное с карамелью и фруктами. Мы болтали с ней о всяком, допивали напитки, а потом шли куда-нибудь по ее взрослым делам. Мы могли покупать растения домой или обсуждать с дизайнером новую плитку, которую мама хотела положить на кухне. Но сегодня все поломалось еще на этапе болтовни, потому что маме позвонила подруга, и я оказался забыт среди столов и стульев. Брошен, так сказать, на произвол судьбы. И на удивление, это превратилось в удивительное приключение, про которое мне очень хотелось бы рассказать.

Сначала я нетерпеливо ерзал на своем месте, вечно поглядывал на маму и всем своим видом подавал ей знаки. Но она как будто абсолютно не хотела замечать, как я измучен и разбит. И продолжала лишь смеяться в трубку. Мне уже и самому стало интересно, что такого смешного говорит ей Мегги. Еще через пару минут я перешел в более решительное наступление: пару раз дотронулся до ее ноги под столом, дернул за рукав и даже позвал по имени. Реакцией было только раздраженное: "Питер, подожди еще пять минут, умоляю".

Вот это "умоляю" она вставляла в самые неподходящие для этого фразы, и поэтому часто казалось, что вокруг происходит конец света. Хотя на самом деле моя мама просто говорит с подругой. И вот такой она была во всем: преувеличивала, утрировала, называла вещи совсем другими именами. Но нужно признать, делала она это с особым шармом, и все ее маленькие спектакли воспринимались скорее с восхищением, чем с осуждением или раздражением.

После этого тихого, почти незаметного "умоляю" я понял, что единственный мой вариант - это ждать. Я переключился на остатки своего пирожного и с радостью обнаружил, что там еще можно найти кусочки клубники. А клубнику я любил больше всего на свете. Это подняло мое настроение на пару отметок вверх.

Какао закончилось, но мне очень хотелось пить. Настроение вернулось к прежней точке. Я вспомнил, что в рюкзаке у меня есть бутылка с водой. И настроение снова поднялось. Кажется, это победа. Я записал в блокнот с вопросами "узнать что-нибудь клевое о клубнике". Под "клевым" я имел в виду что-то такое, чего обычно никто не знает. Чтобы можно было блеснуть знаниями во время разговора и заставить всех удивиться.

Еще через несколько минут я вспомнил о своем рисовании парочек, и одна из таких как раз попалась мне на глаза. Они занимали столик возле окна и невозмутимо пили свой кофе из таких маленьких чашечек, что туда не поместились бы и слезинки. Они тихо переговаривались, так что я не мог расслышать их диалог. Между ними витало какое-то безразличие, никто не выражал эмоций. Поэтому в какой-то момент я даже засомневался в том, что они вообще пара. И не стал их рисовать, чтобы не портить красивую закономерность в своем альбоме. Вместо этого я вырвал оттуда лист, именно для того, чтобы не портить закономерность. И начал рисовать там супергероя. Он получался каким-то слишком разношерстным и ни на кого не похожим. Это ломало всю его суть. Так что я быстро бросил дело, убедившись в том, что сегодня просто не тот день. А потом нашел себе друга.

Я заметил, как парень за барной стойкой заполняет какие-то документы и понял, что ему так же скучно, как и мне. Я бросил карандаши, захватил только листик с супергероем и пошел знакомиться. Мама, кажется, даже не заметила, что я исчез. Они с Мегги были как раз на этапе "ты сейчас не поверишь, но я тебе все-таки расскажу". Во что нужно было не поверить, мне тогда так и не пришлось узнать.

- Привет! Ты знаешь, как люди сходят с ума в одиночных камерах? - я с усилием забрался на высокий барный стул и положил листик с рисунком на стойку.

Парень, кажется, совсем не ожидал моего вмешательства в его размеренный рабочий день. Он удивленно поднял голову и посмотрел на меня с немым вопросом. Я уже привык, что при первом знакомстве люди реагируют на меня странно. Потому что я всегда переходил сразу к делу и не разменивался на общепринятые вопросы вроде "как дела" или "чем занимаешься". Ведь в конечном итоге эта информация ничего мне не дает.

- Ну вот я примерно так же себя чувствую сейчас. И мне просто позарез нужно перекинуться с кем-то парой фраз, - я закинул ногу на ногу и всем своим весом лег на столешницу.

- Ну что ж, узник, тогда рассказывай, - парень отложил свои бумажки и был готов приступить к разговору. Такой порядок вещей прибавил еще парочку делений на шкале "настроение".

- Ну типа, я тут застрял. Хотел нарисовать ту парочку, но какие-то они тухлые. Вышел вот он, - я показал ему супергероя.

- А ты неплохо управляешься с карандашами, - парень мне по-дружески подмигнул.

Он был очень худым и высоким - смахивал на вымахавшего за лето школьника. Не знал куда деть свои длиннющие руки, постоянно морщил нос и прищуривал глаза. Кажется, ему нужны были очки. Но он никак не хотел этого признавать, потому что тогда его образ стал бы до чертиков клишированным.

Я понимал, что мнение о моих рисунках - субъективное - и не стоило бы заранее радоваться. Поэтому внешне я не выказал ожидаемой реакции, хотя внутри почти ликовал. Кай показался мне тем, кто врать не будет. Как мой папа.

Мы поговорили еще о том, что нужно придумать моему супергерою необычные суперспособности, чтобы ни у кого таких не было. И я очень удивился, как этот парень смог превратить полную оторванность этого персонажа от его мира - в его главное преимущество. Просто восхитительно.

Я даже признался Каю, что хотел бы зваться Робертом. Как профессор, который превращается в Халка. Мне прямо до безумия нравилось это сочетание силы и мощного интеллекта. И это был мой самый большой секрет. Возможно, когда вырасту, я даже поменяю имя в паспорте. Но это может расстроить маму, так что окончательно я еще не решил.

Когда я почти закончил рисунок, и там появились все необходимые мелкие детали, мама возникла как будто из ниоткуда: начала извиняться за доставленные неудобства. Меня немного обидело, что она считает своего сына неудобством. Но Кай живо заверил ее в том, что отлично провел время. У меня появился новый друг.

На прощание он шепнул, что у меня офигенно красивая мама. А я в ответ, что знаю. И очень гордо вышел из кофейни - следовать за красивой мамой по ее взрослым делам.

***

А потом мне начало казаться, что я упускаю что-то важное. Поэтому я научился подглядывать и подслушивать.

Вообще-то я знал: делать так не очень и красиво. Но навязчивое чувство, что от меня что-то скрываю не давало мне поступить иначе. Я позарез хотел знать, что же происходит ночью, когда родители остаются вдвоем в кухне, и о чем они говорят.

Я оправдывал себя собственными правами на спокойствие. Ведь совсем не в кайф постоянно тревожиться из-за вещей, о которых ничего не знаешь. А я просто ненавидел что-то не знать. Это как будто отбирало у меня и руки и ноги одновременно, так что я не мог двигаться.

Отчасти поэтому я и завел блокнот, куда записывал все вопросы, приходящие в голову. Так я успевал быть всегда на шаг впереди своего незнания. К сожалению, вопрос "что такого важного родители от меня скрывают" я туда занести не мог. Потому что предполагается, что все ответы на вопросы из блокнота я должен находить в интернете.

Но тут интернет был бессилен, и я все-таки занялся прослушкой. Родители уверены, что я давно пошел спать. Но мне удалось удобно расположиться за прикрытой дверью кухни и отлично слышать каждое их слово.

Сначала они долго переговаривались о своих взрослых вещах, и я даже успел заскучать. Мама спрашивала, как у папы дела на работе, а он отвечал во всех подробностях. И кто-то из них непрерывно мешал сахар в чашке с чаем. Скорее всего это была мама, потому что папа никогда бы не стал так долго размениваться на бесполезные действия.

Я удивился, с каким вниманием они друг друга слушают. Мне казалось, что папа рассказывает какую-то скучную муть, но мама не то что умудрилась не заснуть, она даже задавала ему вопросы.

Потом кто-то из них ляпнул что-то не шибко смешное, но оба почему-то начали хохотать в полный голос. Да так, что если бы я и правда спал, то они бы с легкостью меня разбудили. Я позабавился, как легко они друг к другу относятся. И подумал, что вряд ли смогу когда-нибудь так же вести себя с классной девчонкой. Мой папа был просто мастер.

Потом я услышал, как кто-то тарахтит кухонными шкафчиками и звенит бокалами. Видимо они перешли с чая на вино, и сейчас начнется все самое интересное. В подтверждение моей мысли до ушей донесся звук хлопнувшей пробки. А нос унюхал дым от восковой свечи. Я очень надеялся, что они не собирались устроить романтический вечер. Потому что я в напряжении ждал под дверью, когда родители наконец заговорят о важном. У меня уже затекла спина, а в висках пульсировало от стресса. Казалось, что, если меня обнаружат, конца света не миновать. Придется много говорить о том, о чем я говорить не умею.

- Знаешь, Питер недавно спрашивал у меня люблю ли я тебя, - ну наконец-то. Папа заговорил чуть тише, как будто боялся, что я услышу его и сквозь сон, - Он забавный такой, пришлось показать ему твое письмо, чтобы точно поверил. Но сказал: без твоего разрешения - читать не будет, представляешь? - это я-то забавный? То есть они считают меня просто забавным, когда я задаю вопросы вселенского масштаба. Замечательно.

Они вместе снова залились смехом. Но я был такой сонный, что успел расслышать целую симфонию. Папа был басом. Он издавал частые низкие звуки, в которых звучала какая-то безусловная доброта, и хотелось рассмеяться просто за компанию. А мамин смех был похож на скрипку и пронизывался такими высокими нотами, которые человеческий слух даже не в состоянии воспринимать.

- У меня он спрашивал то же самое. Я спешила, пришлось заверить его просто словами, - когда они наконец уняли свое веселье, мама произнесла эти слова, словно анекдот и как будто ждала, пока папа снова разразится хохотом. Я начал закипать. Разве не стоит им относиться к этому хоть чуточку серьезнее?

В разговоре произошла пауза: я услышал звуки жидкости, которая наполняет бокал, несколько шаркающих шагов вдоль нашей маленькой кухни и какое-то шуршание бумаги. Вот шуршание заинтересовало меня больше всего, потому что я не знал, чем они теперь там занимаются. Это вынудило меня отыскать новую локацию для подслушивания - чтобы можно было еще и наблюдать.

Дверь как раз была приоткрыта, и мне всего-то было нужно сдвинуться на пару сантиметров вправо. Однако, сделать это тихо - непомерно сложно.

Поэтому я дождался, пока кто-то из них снова заговорит, и осуществил свой главный рывок. Удача оказалась на моей стороне - теперь угол обзора позволял мне видеть их руки и часть лица мамы, на котором красовалась ее фирменная улыбка.

- Я думаю, что Питер видит в наших отношениях что-то такое, что не соответствует его общему видению отношений в принципе, - мой папа иногда выражался более заумно, чем в энциклопедиях. Но мне так нравится его размеренный тон, которым он складывал слова в сложнейшие предложения, что в такие минуты я забывал обо всем на свете.

- Думаешь, стоит ему рассказать? Может уже и время, - я увидел, как мама нежно положила свою маленькую ручку на папину ладонь. В душе я тихо ликовал, что они наконец заговорили о чем-то значимом. Хотя я до сих пор понятия не имел, что на самом деле происходит.

- Я бы еще подождал, понаблюдал за ним. Рассказать мы всегда успеем. Важно, чтобы он смог это принять, - ну что, что такого я должен принять?

Первое, что приходило в голову - это развод. Но они совсем не походили на людей, которые собираются закончить отношения.

Теперь оказывалось, что мы будем наблюдать друг за другом. А такая игра изначально проигрышная. Хотя у меня есть небольшое преимущество - в виде осведомленности об их планах. Но есть и враг - жгучее любопытство. А это коварное чувство способно погубить любой план.

Я увидел, как папа поднялся со стула, и понял, что пора покидать свой пост, иначе меня непременно засекут. Я тихо пополз по полу по направлению к своей комнаты. Ничего не мешало мне встать и пойти, но на четвереньках я ощущал больше партизанской атмосферы.

В кровати я еще долго пытался понять, что же такого они должны мне рассказать. Но так и не смог придумать ничего внятного. А там не заметил, как уснул.

***

Результат ночной прослушки под кухонной дверью меня не удовлетворил. Он только разжег интерес и усилил мою уверенность в том, что происходят какие-то дела. Да и мама с папой начали вести себя странно. Постоянно спрашивали что-то вроде "Питер, ты в порядке?" или предлагали всем вместе сходить в кино. Хотя в кино мы были на прошлой неделе и после общего обсуждения пришли к выводу, что ничего значимого в этом месяце больше не покажут.

Они продолжали перешептываться и выпучивать глаза друг на друга в ситуациях, когда партнер был близок к краю пропасти. То есть, когда собирался сказать то, что не следовало. Вокруг как будто сгущалась темная липкая материя. Я стал подозрительным и немного раздраженным. Один раз даже поднял голос на маму, за что до сих пор чувствую вину. Даже несмотря на то, что купил ей к вечеру огромный букет ее любимых пионов. Я-то всегда знал, что дыру в сердце - цветами не залатаешь. Но мама безумно обрадовалась, и мы договорились забыть об этом инциденте.

Одного раза было недостаточно. Если уж ты начал затею с подглядыванием и подслушиванием, то нужно идти до конца. Стать тенью, невидимым всадником правды или великим разоблачителем. Поэтому я старался заглядывать в те щели, которые раньше даже не замечал, и прислушиваться к словам, которые еще пару дней назад казались мне абсолютно незначительными. И чем больше я видел, тем сильнее запутывался. Ответа на главный вопрос: "что же все-таки происходит у моих родителей?" - я так и не мог получить.

Например, пару дней назад я подглядывал из окна. Моя сногсшибательно красивая мама в ярком голубом пиджаке и туфлях выпорхнула из дома и впорхнула в машину, стоящую на тротуаре. Внутри сидел мужчина примерно папиного возраста: он носил забавную кепку в крупную клетку и слишком обаятельно улыбался. Именно такой улыбкой он приветствовал маму, когда она оказалась на переднем сиденье черной тойоты. А потом он сделал что-то страшное (по крайней мере в моем тогдашнем сознании). Мужчина положил руку к ней на колено, слегка приподнял платье - они вместе рассмеялись. Он потрепал ее волосы и двинулся с места. Меня накрыло возмущением, и я уже был готов бежать в слезах к папе - рассказывать, что видел. Но спустя пару секунд заметил его в соседнем окне, он что-то попивал из кружки и совсем не выглядел расстроенным.

Так я понял, что глазам больше не доверяю и начал использовать уши. Я подкрадывался к дверям, застывал статуей посреди комнаты, научился не скрипеть половицами. В какой-то момент я уже сам начал сомневаться в том, что существую. Я научился быть невидимым. И это позволило слушать мне все разговоры, которые происходили в доме. Первые несколько дней мне не удавалось засечь что-нибудь значимое. Я слонялся из комнаты в комнату на безопасном расстоянии от родителей целыми сутками, но так и не услышал ничего, что могло бы помочь мне раскрыть тайну.

Но потом, в четверг утром, я изумился.

Мама сидела в гостиной, на диване в фирменной позе лотоса. Она держала ноутбук на коленях и смотрела сериал, который мы вообще-то договаривались смотреть вместе. Но я был слишком занят слежкой, поэтому позволил ей продолжить сезон без меня.

Я же по привычке ошивался возле кухонной двери и одним глазом подглядывал за папой, который меланхолично водил вилкой в миске салата. У него зазвонил телефон.

- Привет, солнышко!

После этих слов ушам мне верить уже не хотелось. Вряд ли он звонит маме в соседнюю комнату. Но кого бы еще он мог назвать "солнышком"?

Если только не…

Погодите-ка, кажется у меня есть сестра. Как-то раз папа рассказывал, что будь у него дочь он называл бы ее только "солнышком" и никак иначе.

Такого я точно не ожидал, поэтому дальнейший их разговор прошел мимо меня. Мозг занимала только одна мысль: где эта девочка и почему мне ничего о ней не известно?

Сначала я разозлился и, громко хлопнув дверью, заперся в комнате. И хотя мой маленький концерт никто не заметил, мне полегчало. Потом меня с головой захватил интерес: я во что бы то ни стало должен найти ее и узнать все.

Я сложил в голове сотни теорий о своей сестре. Некоторые были вполне удобоваримыми: возможно, у папы был кто-то до знакомства с мамой, а мне он ничего не говорил, потому что я все не так пойму. Хотя я уже все понял, и вроде даже достаточно так. Некоторые граничили с фантастикой, но нравились мне своей драматичностью. Возможно, у нее были какие-то проблемы со здоровьем и ее не выпускают из больницы или папа прячет ее от властей, потому что она владеет мощными суперспособностями.

Идея с суперсилами нравилась мне больше всего, но, честно говоря, я и сам в нее не верил. А через несколько дней начал сомневаться в самом существовании сестры. Потому что папино "привет, солнышко" начало стираться из памяти, а моя уверенность испаряться. Кажется, я все это просто выдумал.

А чуть позже кое-что произошло, и я снова убедился в правильности своих выводов. Как-то вечером я сидел за компьютером, искал в ютубе понятные видео про черные дыры. Уж очень мне было интересно, как это там устроено. Но все материалы описаны так заумно, что я терял суть уже минуте на третьей. И вот в попытках отыскать хоть крупицу понятной информации, чтобы потом с гордостью хвастаться папе своими знаниями, я открыл историю браузера. Там, за полчаса до этого, папа рыскал по ювелирным сайтам и, кажется, собирался заказать сережки.

И я бы даже не обратил на это внимание, если бы не одна маленькая деталь. У моей мамы никогда не были проколоты уши. Она боялась иголок - была уверена в своей красоте и без висюлек на мочках. Для кого же тогда этот подарок? Ясное дело, для моей сестры.

Вот это отпад. Я сразу забыл о черных дырах и почувствовал себя Шерлоком Холмсом. Мне так не хватало сейчас собеседника, чтобы чуть басовитым тембром сказать ему: "элементарно, Ватсон!".

Все эти открытия повергли меня в шок, я чувствовал себя главным героем фильма и тихо радовался, что вокруг происходит столько всего. И не просто происходит, а происходит именно со мной. Еще три ночи я почти не спал и открывал глаза каждые пятнадцать минут с новым осознанием. История моей сестры обрастала все большими подробностями и поворотами. Мой мозг без устали генерировал идеи. Я уже тысячу раз представлял сцену нашего знакомства и все это время не чувствовал ни капли усталости.

Спустя эти несколько дней мой пыл поугас - я задался вопросом: как же мне действовать дальше. Я обязан ее отыскать. Таков был план. И я был готов немедленно приступить к его выполнению, если бы не одна маленькая деталь.

Утром, когда я, полный сил и решимости заняться величайшим расследованием в своей жизни, зашел на кухню захватить какой-нибудь бутерброд на завтрак, мама усадила меня за стол со словами "давай-ка немного поболтаем".

У меня же совсем не было времени на болтовню. Я почувствовал внутри раздражение. Но никак не смог отказать своей сногсшибательно красивой маме.

Сначала она долго молчала: заварила мне чай, поставила рядом тарелку с овсянкой, вымыла несколько кружек, которые накопились в раковине. О том, что этот разговор будет не просто болтовней, я понял, когда на кухню зашел папа и с улыбкой до ушей сел рядом.

- Дорогая, я бы тоже не отказался от чая! - улыбка разрослась еще шире. Он вдруг стал похож на героя ситкома об американской мечте, который только что заключил удачную сделку и вернулся к семье.

Что-то было не так. Обычно папа улыбался сдержанно, и уж точно никогда не притворялся.

- Мам, когда мы уже будем болтать? У меня еще есть дела, - мне пришлось ускорять процесс.

- Сейчас, еще пару минут, дай маме положить себе завтрак! - дурацкая улыбка все еще держалась на его лице.

- Если вы хотите рассказать мне про сестру, то я уже и так догадался. Только расскажите, зачем прячете ее? - я решил ускорить разговор еще сильнее. Потому что не было ничего хуже, чем сидеть и ждать непонятно чего. Под коленками начинает потеть, мутить в районе горла так, что ты даже не можешь сделать глоток. Я просто ненавидел это состояние.

- Что, Питер, о чем это ты? - мама молниеносно завязала волосы в пучок и застыла посреди кухни.

- Да слышал я как папа по телефону называл ее солнышком и сережки выбирал на сайте. А у тебя-то уши не проколоты, кому бы это он еще их мог заказывать? - я не особо любил говорить на серьезные темы, поэтому начал тараторить и к середине предложения сам потерял смысл.

Родители взорвались смехом. И мне снова стало обидно. Казалось, что они совсем за дурака меня держат. На секунду я даже подумал, что они не собирались мне ничего рассказывать и сейчас попробуют отшутиться.

Мама наконец села за стол.

- Питер, у тебя точно нет сестры. В этом я тебя уверяю, - меня успокоило то, что папа перестал так по-дурацки улыбаться. Хотя он все еще пытался сдерживать смех.

- По крайней мере, пока нет, - мама тоже изо всех сил старалась держать лицо.

- Тогда я совсем ничего не понимаю, - я растерялся и даже расстроился. Все мои старания оказались напрасными. И только еще больше загнали меня в тупик.

Папа сделал пару глотков крепкого чая и повертел перед собой кружку по часовой стрелке. Так я понял, что разговор будет серьезным, потому что папа всегда делал эти странные движения перед важными разговорами.

- Питер, что ты знаешь о любви? - вопрос застал меня врасплох и какое-то время я просто пялился в тарелку с овсянкой.

- Ну, если два человека любят друг друга, они никогда не станут врать, - я гораздо больше знал о космосе, чем о любви. Поэтому ответ давался мне трудно.

- Отлично, а еще? - мама попыталась заглянуть в мои опущенные глаза.

- Они чувствуют, что счастливы рядом друг с другом, - я говорил какие-то банальные вещи, которые первыми приходили в голову, потому что в упор не мог сообразить, что же именно они хотят от меня услышать.

Потом я вспомнил парочек, которых недавно рисовал в парке и сразу же нашел, что добавить.

- Если люди и правда друг друга любят, то они могут кричать друг на друга, а потом сидеть молча в одной комнате еще много часов. Но на следующий день все будет по-прежнему.

Папа похлопал меня по плечу и сказал, что моей девушке очень повезет. А потом задал самый неожиданный вопрос, который заставил меня очень сильно подумать. И я знал, что в интернете ответа - нет.

- Питер, как думаешь, может ли быть несколько людей, которых ты любишь?

Он спросил это таким обыденным тоном, что я растерялся еще больше. Мне пришлось надолго замолчать. Родители терпеливо ждали. Но тишина вокруг начинала давить все сильнее и сильнее.

- Ну, думаю да, - я судил по своему отношению и к маме, и к папе. Я любил их одинаково и даже не думал, что могу любить кого-то сильнее. У меня была и парочка близких друзей: никто из них не был для меня важнее и любимее. Я бы расстроился одинаково, случись с ними, что плохое. Я, конечно, понимал, что любовь в парах несколько отличается. Хотя не понимал, чем именно, и не был уверен в этом на сто процентов.

- Тогда ты нас поймешь, - папа загадочно улыбнулся, - Обещай сразу не злиться, а подумать парочку дней о том, как бы тебе хотелось это воспринять.

- Да говорите уже скорее, - было ощущение, что я сижу под елкой утром первого января и жду пока можно будет распаковать подарок. Только с вероятностью больше пятидесяти процентов там будет бомба.

- Мы с папой очень любим друг друга, - она аккуратно взяла меня за руку, - Но есть и другие люди, которых мы любим не меньше. Папа выбирал сережки для своей девушки - Моники. Она замечательная, будет очень здорово, если ты захочешь познакомиться.

В один момент все встало на свои места и тут же сломалось. Мне хотелось убежать и сидеть в запертой комнате до конца жизни. Но я ведь обещал не злиться сразу. Поэтому начал думать: а что собственно так сильно меня зацепило? И не нашел ответа.

Я бы очень разозлился, если бы кто-то пытался доказать мне, что Земля плоская. Вот так и здесь. Родители говорят, что в отношениях могут быть не только двое.

- Я знаю, что понять сейчас будет трудно. Наверное, нам следовало рассказать тебе раньше, - папа совсем перестал улыбаться и включил свою элегантную серьезность, которая так сильно мне в нем нравилась, - Но это ведь вопрос выбора, правда?

- У мамы тоже кто-то есть, да? - я спросил просто, чтобы прояснить картину.

- Да, у нее тоже. И ей хорошо с Беном, а мне хорошо с Моникой, и нам хорошо друг с другом. Мы счастливы, ты ведь сам сказал, что это важно? - он говорил все тише и размереннее. Мне стало чуть спокойнее, и больше не так страшно.

- А те люди? Они знают? - я все еще не мог поверить, что никто из них не врет.

- Знают ли они, что мы пара? Конечно. Не обманывать друг друга в таких отношениях очень важно, - мама поднялась из-за стола и снова начала метушиться по кухне. Кажется, самое страшное миновало. В подарке действительно оказалась бомба, но по счастливому стечению обстоятельств она не взорвалась.

- Если вдруг тебе это поможет: для таких отношений существует специальный термин - полиамория. Таких людей по всему миру очень много. И я уверен, что рано или поздно о нас заговорят, - я обожал, когда папа начинает говорить фактами, - Это совсем не о том, что Земля плоская, это о том, что существует другая планета. Ты ведь об этом думал?

Я понятия не имел, как он догадался. Но в этот момент понял, что у меня лучший папа на свете. А они с мамой показались мне космонавтами, первооткрывателями. Я обнял их обоих и подумал: еще пару дней и я буду гордиться своими родителями, как никогда раньше. Просто нужно чуть-чуть времени.

- Я хотел бы познакомиться. С ними, вашими вторыми парами. И у меня все еще много вопросов, которые мне захочется уточнить, - я почувствовал, как все резко выдохнули. Бомбы больше не существовало.

Мы пообщались еще какое-то время. В начале этого разговора я почувствовал, что моя семья разваливается. Теперь я ощущал, что она крепкая как никогда, и в ней появились новые люди, с которыми мне только предстоит встретиться. То, что пару минут назад казалось мне странным только из-за того, что никто об этом не говорил, теперь стало самой естественной вещью на свете. Мне было достаточно посмотреть на маму и папу - увидеть их счастливые глаза. Как бы я не любил объяснять все научно, сегодня мне не нужно было других доказательств. Я считал, что это просто полный улет. И гораздо круче, чем иметь тайную сестру.

Этой ночью я долго не мог уснуть. Мозг сопротивлялся чувствам и пытался найти подвох. К четырем утра я уже так устал, что сумел убедить свою голову в отсутствии этого самого подвоха. И наконец уснул. Мне первый раз в жизни приснилось, как я гуляю с самой красивой девушкой на свете. Кажется, я влюбился.