Абсолютная Альтернатива 2

Псалом девятый

«У России есть только два союзника: ее армия и ее флот».

(Александр III)

______________________________

11 марта 1917 года.

Финский залив

Свинцовые волны Финского залива яростно бились о бронированные борта, их серые языки лизали клёпаные стальные пластины, оставляя на морозном металле соляные узоры. Каждый новый вал, поднимаясь из пучины, казался мрачнее предыдущего – тяжёлые, как судьба холодной и необъятной страны, они разбивались о корабельные обводы с глухим стуком, рассыпаясь мириадами ледяных брызг.

Над этой бурной стихией простиралось бездонное небо, чёрное, как смоль, усеянное бесчисленными точками звёзд и мрачным ликом Луны. Её бледный свет, мёртвенный и недобрый, не встречая препятствий в безоблачной выси, обрушивался вниз, заливая палубы и лица матросов призрачным сиянием и тенями.

На востоке, грязной струной, накрывающей линию горизонта, виделся Петроград. Город прятался в сизой дымке, подёрнутый низко стелющимися испарениями заводских труб и пожарищ. Оттуда, с берега, доносились глухие, неясные звуки – то ли гул толпы, то ли отдалённые винтовочные выстрелы. То ли бред и галлюцинации, начинающие сводить меня с ума от напряжения и бессоницы.

В обратной стороне, к закату, разворачивалась совсем другая картина. Перед взором моим, широко раздаваясь в сторону к северу и к югу, сверкая под лунным светом, развёртывался дивной лентой безбрежный водный путь. Он манил мой взгляд в суровый Финский залив и далее, к Балтийскому морю, где за свинцовою гладью стояли Хельсинки с его прибрежными гранитами, грозный Свеаборг, почти мифические для меня Аландские острова и далёкий шведский Стокгольм. Контраст был разительным. Там, на западе, воды оставались свободными ото льда Но перед нами, на востоке, ледяные поля уже сковывали поверхность, их белые, живые, дышащие морской свежестью торосы вздымались, как полевые редуты, преграждая нам путь в главную гавань России.

Я стоял на покатой палубе броненосца, ощущая под сапогами зыбкую, почти живую дрожь стального исполина. Доски, покрытые утренней испариной Балтики, блестели, отполированные десятками тысяч солёных брызг. Воздух был насыщен густым и влажным дыханием морского простора. Он обволакивал лицо освежающей пеленой, оседая на ресницах мельчайшими бриллиантовыми каплями, смешиваясь с утренним холодом, ещё не растопленным спрятавшимся за горизонтом солнцем. Внизу, у самого борта, слышалось грозное плескание волн.

Минуты текли одна за другой, ночь неумолимо сменялась рассветом и над моей головой, в постепенно светлеющем небе, степенно затухали последние мерцающие тусклые звезды Их умирающий свет смешивался с первыми робкими лучами солнца, ещё не показавшемся из бескрайней линии вод, но уже заявлявшем о своём праве. Эти лучи, создавали на поверхности морской глади причудливую игру бликов – то серебристых, то золотых, то вовсе немыслимого оттенка, который, казалось, существует лишь в этот волшебный миг перехода от тьмы ко свету.

Где-то за кормой, в дымке начинающегося рассвета, дерзко парили чайки. Они кружили над водой, описывая в воздухе сложные пируэты, то взмывая вверх, то камнем падая к самой поверхности, где волны лениво перекатывались, сверкая в первых лучах входящего в силу солнца.

Одна особенно смелая птица зависла прямо надо мной, раскинув крылья, бросая вызов встречному ветру. Ветер этот, становившийся все сильнее, играл с её перьями, заставляя то и дело корректировать курс, но птица, казалось, наслаждалась этой борьбой, летя вперёд, но в тоже время оставаясь на том же месте, сдвигаемая обратно порывом ветра. Она парила то выше, то ниже, то вдруг резко меняла направление, демонстрируя совершенное владение телом и воздушной стихией. Её пронзительные крики, то одинокие, то сливающиеся в хор с сородичами, одновременно чистые и резкие, как звук разбитого стекла – словно предупреждали меня о чем-то очень важном. Её тень скользила по палубе, на мгновение коснувшись моих ног, затем исчезла в блеске утреннего света. Чайка летела так низко, что я мог разглядеть каждое перо на её крыльях, каждый изгиб её стремительного силуэта — над грозными глыбами броненосцев.

Удивительно, но могучий Балтийский флот, основа мощи и морского величия Российской Империи ежегодно впадал в вынужденную спячку. На пять долгих месяцев грозная армада линкоров и крейсеров превращалась в беспомощного спящего великана.

Свинцовые воды Балтики постепенно теряли свою подвижность, их поверхность покрывалась сначала тонкой, дрожащей плёнкой, которая день за днём нарастала, крепла, пока не превращалась в монолитное ледяное поле. Оно простиралось без конца и края – от западных границ Ботнического залива, где шведские шхеры первыми встречали ледяное дыхание зимы, до самой Невской губы на востоке, где волны словно застывали в последнем порыве, так и не добравшись до гранитных набережных Петрограда. Толщина этого природного панциря порой достигала трёх аршин – целых два с лишним метра! – а торосы, вздымавшиеся при сжатии льдов, напоминали фантастические ледяные горы, какие-то неведомые хрустальные хребты. Они стояли, сверкая в низком зимнем солнце и перекрывая пути для судов.

В мирные, размеренные годы существовал особый, почти сакральный ритуал перехода к зимней спячке. Как только заканчивалась летняя навигационная кампания – обычно в те золотые сентябрьские дни, когда воздух становился прозрачным, а листья на деревьях окрашивались в багряные тона, или в самом начале октября, когда первые заморозки уже серебрили траву, - корабли начинали свой последний в году поход.

Они медленно втягивались на Большой рейд Кронштадтского порта - главную колыбель русского флота. Огромные броненосцы, ещё пахнущие порохом последних учений, становились на якорь, их могучие орудия зачехлялись брезентом. Команды, шумные и оживлённые ещё вчера, теперь методично разгружали запасы из трюмов – бочки с солониной, мешки с сухарями, ящики с боеприпасами – всё это отправлялось на береговые склады.

Казалось, что даже сами корабли, эти стальные исполины, на пять месяцев впадали в спячку. Они стояли, укутанные снежными покрывалами, их очертания становились мягкими, размытыми в постоянной зимней дымке. Лишь изредка, когда жгучий зимний шторм обрушивался на рейд, броненосцы вздрагивали, скрипели якорными цепями, напоминая, что под снегом и льдом всё ещё бьётся стальное сердце, готовое пробудиться с первыми лучами весны.

Но война - перевернула этот многовековой уклад. Теперь корабли бороздили холодные воды до последней возможности, до того самого момента, когда лёд начинал буквально скрежетать по обшивке, когда винты с трудом пробивали себе путь в уже почти сплошной ледяной каше. Иногда это продолжалось до самого конца ноября – корабли выходили в море, когда по календарю уже давно должна была наступить зима.

Однако наступал час – обычно в конце ноября или начале декабря, – когда даже самая отчаянная воля адмиралов, самая горячая решимость капитанов и экипажей разбивалась о непреложный закон природы. Воды вблизи Петрограда сковывала ледяная броня – сначала тонкая и хрупкая, но с каждым днём всё более прочная, непробиваемая. И Балтфлот – символ русского морского могущества – снова засыпал, чтобы проснуться только с первыми весенними ручейками тающего льда, стекавшими с его палуб в чёрную балтийскую воду.

Вопреки возможным ожиданиям, в этом не было особой беды. Хотя с точки зрения престижа великой державы казалось досадным, что могучий океанский флот России вынужден простаивать в портах, в практическом отношении зимнее оледенение вод у столицы не оказывало существенного влияния на ход морских операций. Как объяснил мне сопровождавший меня адмирал Нилов, скупой на слова, но искушённый в стратегии, военное применение российских морских сил в текущем конфликте изначально предполагало преимущественно оборонительные действия – защиту рубежей и базирование согласно оперативным планам, разработанным в период с 1907 по 1914 годы. Эти планы, рождённые в недрах Морского генерального штаба, трезво учитывали реальный баланс сил на Балтике и не предусматривали масштабных наступательных операций.

В годы перед Великой войной мировые империи охватила настоящая «дредноутная лихорадка» – бешеная гонка морских вооружений, когда каждая уважающая себя держава считала делом чести обзавестись эскадрами стальных гигантов. Россия, несмотря на свою относительную экономическую слабость по сравнению с другими ведущими морскими гигантами, – например, такими как Британская и Германская империи (чьи технические и финансовые возможности значительно превосходили российские), а главное – в силу традиционной ориентации на сухопутные театры военных действий, а не на завоевание господства на море, тем не менее не могла остаться в стороне от этого всеобщего безумия.

Верфи страны работали на пределе возможностей, поглощая колоссальные ресурсы и человеческие силы. Особую роль в этом процессе сыграл адмирал Иван Григорович – человек незаурядного административного таланта. Ему удалось не только завоевать доверие Государя и Государственной думы, но и добиться беспрецедентного финансирования военно-морских программ. Щедрые ассигнования на флот текли полноводной рекой, а морское ведомство демонстрировало поистине феноменальную эффективность в их освоении.

Сердцем оборонительной системы на Балтике стала Центральная минно-артиллерийская позиция – гениальное в своей простоте решение, ставшее краеугольным камнем всей стратегии Балтийского флота. Эта смертоносная линия протянулась через Финский залив между Ревелем (будущим Таллином) и Гельсингфорсом (будущим Хельсинки). Её северный фланг опирался на мощные укрепления Порккала-Удд, южный – на грозные форты крепости Петра Великого сиречь сам город Ревель. Пространство между этими точками представляло собой настоящий лабиринт смерти – тысячи мин, расположенных в тщательно рассчитанном порядке, создавали непроходимый барьер для любого вражеского флота.

Дополнением к этой системе служили «Передовая позиция» у Моонзундского архипелага, перекрывавшая подходы между островом Даго и полуостровом Гангэ, и «Тыловая позиция» по меридиану острова Гогланд. В совокупности эти оборонительные линии образовывали эшелонированную систему защиты, делая прорыв к столице империи практически невозможным. Ни один вражеский корабль не мог даже приблизиться к водам Невской губы, не рискуя быть уничтоженным.

Русские адмиралы превратили Петроград в неприступную морскую крепость – этот факт признавали даже наши противники. Однако, слушая объяснения Нилова, я не мог избавиться от скептических мыслей. История не раз демонстрировала, что самые совершенные оборонительные системы оказывались бесполезными перед лицом нестандартных решений и внезапных стратегических поворотов. Уверенность в непробиваемости нашей обороны напоминала мне знаменитые французские укрепления против Бисмарка, которые так и не пригодились в 1870 году.

Кроме того, вся эта грандиозная система создавалась для защиты от классического морского противника – линейных кораблей и эскадр. Но война, которую мы вели, постепенно превращалась в нечто иное – в конфликт, где традиционные представления о морской мощи теряли прежнее значение. Подводные лодки, авиация, новые виды вооружений – всё это требовало переосмысления устоявшихся догм.

И потому, глядя на карту с нанесёнными оборонительными позициями, я не мог принять эту систему как нечто незыблемое. Как человек, знакомый с ходом истории, я понимал: ни одна крепость, сколь бы совершенной она ни была, не может считаться неприступной. Особенно когда под угрозой оказывается не просто город или база, а сама империя, стоящая на пороге невиданных потрясений.

Но если традиционные военно-морские силы теряли свою актуальность, то что оставалось в моём распоряжении?

В начале двадцатого века существовало два технических средства, способных перемещать крупные военные силы быстро и на дальние расстояния — железная дорога и флот. Первое оказалось не доступно, что делало выбор необычайно простым.

Навигация в Финском заливе согласно данным Нилова заканчивалась в ноябре и начиналась в апреле (примечание автора: речь идёт о марте по старому стилю; третье марта, когда осуществляется десантная операция, соответствует нашему 15 апреля; навигация в Финском заливе в наши дни начинается 20 апреля). Но только для боевых кораблей. Гражданские суда кочевали между Питером, Ораниенбаумом, Ревелем, Кронштадтом и Гельсинфорсом в марте и даже ранее.

Благодаря ледоколам!

Сутки до описываемых событий.

Поздний вечер 10 марта 1917 года.

Ревель, гавань Балтийского флота

При мысли о ледоколах воображение сразу рисовало величественные картины: могучие стальные исполины, медленно, но неуклонно пробивающие себе путь сквозь бескрайние ледяные просторы Арктики. В мысленных образах эти морские титаны, сверкающие свежей краской и блеском металла, наползали на многометровые торосы, раскалывая глыбы величиной с дом чудовищной тяжестью своих корпусов. За тушами разрубающих лёд гигантов, как верные спутники, тянулись вереницы торговых судов, доверчиво следующие за своими гигантами-поводырями сквозь царство вечного холода…

Однако реальность в Ревельской гавани оказалась куда прозаичнее. Адмирал Нилов с едва заметной улыбкой показал мне несколько невзрачных судёнышек, больше напоминавшие захудалые буксиры или переоборудованные рыбацкие шаланды, чем грозных покорителей льдов. Их корпуса, выкрашенные в красный цвет ниже ватерлинии и покрытые облупившейся чёрной краской выше, выглядели потрепанными и прямо-таки «повидавшими» жизнь. Рулевые рубки, похожие на ржавые лифтовые кабины, и кособокие трубы, уныло торчащие в сером небе, завершали этот образ несчастных трудяг ледяного моря. Однако, при всей своей внешней неказистости, в этих приземистых конструкциях чувствовалась какая-то особая, накопленная годами выносливость. Они стояли у причала, словно старые боевые кони, сохранившие силу и сноровку несмотря на возраст и потрепанную сбрую.

По пути в Ревель адмирал Нилов, обычно скупой на слова, неожиданно разговорился, поведав удивительную историю. Оказывается, первый на планете Земля морской ледокол появился именно здесь, на Балтике и был создан как раз для увеличения срока навигации по Финскому заливу. Своим рождением первый ледокол планеты был обязан русскому предпринимателю и судовладельцу Михаилу Бритнёву. В далёком 1864 году его небольшой пароход «Пайлот» подвергся необычной переделке — корабелы Кронштадта срезали нос судна под незначительным углом к линии киля, создав тем самым принципиально новый тип судна — получившийся образец мог наползать на лед и ломать его своей тяжестью.

Эта гениальная в своей простоте идея, как выяснилось, имела глубокие исторические корни. Бритнев вдохновлялся формами старинных поморских торосных лодок, веками использовавшихся поморами – средневековыми русскими мореходами северных морей - для преодоления ледовых полей. Получился своеобразный симбиоз традиционного опыта и новых технологий — типично русское решение, лишённое излишней вычурности и помпезности, но дешёвое, эффективное и практичное.

И вот, 22 апреля 1864 года первый в истории ледокол – как раз тот самый переоборудованный Бритнёвым «Пайлот„ - впервые вышел на ледовые испытания в Финский залив. Этот скромный рейс из Кронштадта в Ораниенбаум положил начало новой эре в мореплавании. Маленькое, неказистое судёнышко, больше похожее на речной пароходик, чем на будущих гигантских покорителей Арктики и Антарктики, неожиданно открыло человечеству путь к освоению прежде недоступных ледовых просторов.

Глядя на стоящие в гавани ледоколы, я не мог отделаться от мысли о парадоксальности русского гения — способности создавать великое из, казалось бы, самого простого и непритязательного. Эти трудяги-ледоколы, лишённые внешнего лоска, воплощали в себе, как мне казалось, практическую смекалку и упорство, характерные для русского характера. В их облупленных бортах, в копоти труб и скрипе лебёдок было больше подлинного величия, чем в самых современных дредноутах. Потому что они не просто «плавали» или как говорят моряки «ходили» по морю — они побеждали стихию, делали возможным то, что ещё вчера считалось недосягаемым даже для более крупных, мощных и дорогих кораблей. Кстати, осенью того же 1864 года знаменитый в будущем русский адмирал Макаров не просто так писал по этому поводу:

«Маленький пароходик совершил невозможное, —

расширил время навигации осенью и зимой на несколько недель!»

Передо мной сейчас стояло три ледокола, наследника легендарного «Пайлота», первенца ледокольного флота: «Ермак», «Волынец» и «Тармо».

Каждый из них был уникальным творением инженерной мысли, воплощением человеческого упорства.

«Ермак» возвышался над остальными, словно скала, брошенная в воды залива. Его мощный корпус как и корпус прадедушки – ледокола «Пайлот» – имел характерный «ледовый подзор», специальным скос в носовой части, позволяющий наползать на ледяные поля и продавливать их своей массой. Три паровые машины суммарной мощностью десять тысяч лошадиных сил дрожали внутри него, передавая на винты невероятную мощь. Борта «Ермака», покрытые слоями свежей краски поверх старых вмятин, хранили шрамы от ледовых схваток — следы от столкновений с арктическими айсбергами Ледовитом океане и отметины от сжатия льдов в Финском и Ботническом заливах.

Рядом с «Ермаком» спрятался «Волынец», менее габаритный, но не уступающий в выносливости. Его конструкция была проще – две трубы вместо трёх, более скромные обводы корпуса. Но зато какие машины! Два вертикальных силовых агрегата тройного расширения работали с точностью швейцарского хронометра. Его носовая часть, усиленная дополнительными рёбрами жёсткости, могла часами «рассекать» даже трёхметровые торосы, не показывая признаков усталости.

Чуть поодаль стоял финский «Тармо» – его название, означавшее »Сила духа», полностью соответствовало характеру. Более лёгкий, чем русские собратья, он компенсировал это невероятной манёвренностью. Корпус «Тармо», спроектированный специально для балтийских условий, имел уникальную яйцевидную форму, позволявшую выскальзывать из ледовых тисков. Две паровые машины по пять тысяч лошадиных сил каждая разгоняли его до четырнадцати узлов на чистой воде - невероятная скорость для ледокола!

Но истинное великолепие открывалось за ледоколами – на рейде, как на параде, выстроились стальные красавцы Балтийского флота — знаменитые линкоры «Слава» и «Андрей Первозванный», «Император Павел I„ и ветеран Цусимского боя, неподражаемый „Цесаревич“. Чуть далее, в сторону к бескрайнему водному полю, сверкали стальными бортами новейшие „Гангут“ и „Полтава“, „Петропавловск“ и „Севастополь“. По обе стороны от чудовищных туш линкоров курили в небо лёгкими прозрачными дымками крейсера, эскадренные миноносцы, плавучие краны, минные заградители, транспорты. Тут и там, между могучих гигантов прятались баркасы и паровые катера.

Непенин, в гости к которому спешили мы с Ниловым, находился в чине вице-адмирала. В отличие от Нилова он являлся не царедворцем, а руководителем страшной военной силы, именуемой русским Балтийским флотом. Чтобы осуществить задуманное, нам следовало явиться к нему.

Обдумав ситуацию, я решил не телеграфировать о прибытии заранее. Отставки последней недели миновали вице-адмирала, и я надеялся, что фокус, который прошёл с Бонч-Бруевичем, получится и с Непениным. Командующего Балтфлотом нельзя было считать откровенным заговорщиком как Рузского или Алексеева, но он принял отречение царя, как сделали Иванов или великий князь Николай Николаевич, — об этом не стоило забывать. Таким образом, позиция вице-адмирала могла внушать шансы, но могла оказаться западней.

«Царский» автомобиль, до этого лишь занимавший место на бронепоезде бесполезным балластом, наконец-то был задействован по назначению, доставив меня к воротам порта. Я резко распахнул дверцу и спрыгнул на припорошенный снегом асфальт. За мной последовал Воейков, но я остановил его жестом и попросил вернуться в кабину. Ни пропусков, ни паролей у нас не было, а потому заморачиваться с формальностями я желания не имел. Перед нами возвышалась будка контрольно-пропускного пункта, увенчанная двуглавым орлом, чьи позолоченные короны уже потускнели от времени.

— К адмиралу Непенину, — просто заявил я, наклонившись к окошку дежурного.

Матрос, до этого лениво разглядывавший какие-то бумаги, медленно поднял голову и бросил на меня недовольный взгляд. В его глазах сначала мелькнуло раздражение, затем недоумение, но после мгновенного узнавания по его скуластому лицу прокатилась вся гамма чувств, ведомая человеку.

Я никогда не узнаю, как этот человек относился к царю и самодержавию, читал ли Маркса и какими словами ругал войну, сидя за чаркой «смирновки» с товарищами по службе, однако при виде своего Самодержца, реакция не могла быть иной:

– Ваше Величество! – выпалил моряк и буквально вылетел из будки, сбивая фуражку о косяк. Его руки дрожали, когда он поднимал шлагбаум, а глаза не отрывались от моего лица, словно боясь, что видение исчезнет.

Вернувшись в автомобиль, я лишь кивнул в сторону порта:

– Куда?

– Третий этаж, канцелярия! – отчеканил боец, указывая на массивное здание из красного кирпича. – Вон там, Государь!

Здание штаба Балтийского флота в Ревеле возвышалось над территорией порта – тяжёлое и мрачное. Тёмно-красный кирпич его стен потемнел от морской сырости, а узкие окна с массивным каменным плетением больше напоминали крепостные бойницы, чем часть административного здания. Оно явно строилось в другие времена - для другой России, которая теперь трещала по швам.

Я вошёл внутрь. Вестибюль оказался пустым и слишком просторным. Шаги гулко отражались от голых бетонных плит, но это эхо странным образом лишь подчёркивало тишину, а не нарушало её. Воздух пах пылью, чернилами, металлом или потом. На стенах висели потускневшие карты, портреты давно умерших адмиралов, выцветшие от времени.

На третий этаж вела лестница, широкая, с коваными перилами. Чугун под пальцами оказался холодным и слегка липким от влаги. Под ногами негромко скрипели ступени. Двери в коридоре третьего этажа в основном были закрыты. Но из-за них доносилось множество звуков и голосов – обрывистых, напряжённых. Кто-то спорил, кто-то диктовал, стучали телеграфные аппараты.

Дверь в кабинет командующего была приоткрыта. Я вошёл без стука.

Непенин сидел за столом, сгорбившись над бумагами. На столе – карты, рапорты, перечёркнутые списки. Он что-то писал, но, услышав шаги, резко поднял голову.

У входа в здание меня встретил ещё один КПП. А в коридорах первого этажа и на лестнице — множество служащих штаба. Но ни бойцы охраны, ни офицеры не посмели остановить Царя. А потому сейчас я ввалился к командующему флотом абсолютно нежданно.

Вице-адмирал смотрел на меня, не отрывая свой взгляд. Совсем недавно этот человек меня предал, отрёкшись от клятвы верности и призвав к отречению от престола. Однако сейчас, перед лицом своего сюзерена, даже мысль об измене не смела коснуться его сознания.

Не знаю, в чем заключалось тут дело. Большая часть российских жителей все же воспринимала самодержавие негативно, раздражённое поражениями в войне и внешней слабостью Императора. Однако даже в прошлой версии русской истории, известной мне из виртуальных статей, большинство революционеров и заговорщиков приходило в растерянность перед лицом «царствующего ничтожества», а конвоиры, охранявшие Императора после ареста, испытывали при нем робость и стыд, за исключением, может быть, последней, специально присланной большевиками команды цареубийц.

Разумеется, в этом не было заключено ничего мистического, и физически ощутимая каждым россиянином аура Самодержца объяснялась рациональными соображениями. Монарх не может быть просто человеком. Он является символом, олицетворением страны, её истории, её народа. Возможно поэтому ни один из злейших клеветников Николая, от Керенского до Свердлова, наедине с арестованным монархом, не смели бросать ему в лицо обвинений, провозглашаемых на митингах перед толпами.

Ибо ты можешь изменить своему Знамени, бросить на поле боя и под угрозой смерти – даже отдать врагу. Но ненавидеть его — никогда. Особенно, если оно смотрит тебе в глаза.

— Мне нужна ваша помощь, господин вице-адмирал, — просто заявил я.

— Всё что угодно, Ваше Величество!

***

Утром следующего дня тишину предрассветного рейда разорвал человеческий ураган. Стихия подобралась незаметно – в тот самый миг, когда часы на флагманском крейсере «Рюрик» пробили четыре склянки, возвестив начало нового дня. Над еще темным горизонтом медленно поползли вверх сигнальные флаги, взмывая к клотику мачты, словно тревожные птицы, предвещающие скорую бурю. Их послание было неумолимым и кратким: «Сняться с якоря!».

С этим сигналом Большой рейд словно вздрогнул, пробудившись от мирного сна. Мгновение – и тихая гавань превратилась в адский котёл. Со всех сторон раздался скрежет якорных цепей, ползущих по клюзам — звук, напоминающий стоны гигантских существ, пробуждающихся от векового сна. Стальные канаты запели свою жёсткую, скрипучую песню, а могучие корпуса кораблей содрогнулись, пробуждая к жизни чудовищные силовые машины внутри своих стальных потрохов.

Воздух почти мгновенно наполнился какофонией пробуждающейся морской мощи. Глухие удары паровых молотов по броне, рёв турбин, набирающих обороты, пронзительный вой сирен, рвущий барабанные перепонки – все слилось в единую симфонию организованного, управляемого хаоса. Над этим адским грохотом гордо полыхали Андреевские флаги, развевающиеся на свежем и леденящем утреннем ветру. Их белые полотнища с косыми голубыми крестами гордо реяли над этим водоворотом всеобщего смятения.

Корабли один за другим начинали шевелиться, как великаны, стряхивающие с себя оковы. Дредноуты, крейсера, эсминцы – все пришло в движение, отдавая швартовы, оставляя за собой пенные дорожки на зеркальной поверхности рейда. Балтийский флот, краса и гордость Русской Империи, покидал свою базу – не для сражения с внешним врагом, а для тушения пламени, что пылало на родном берегу.

Вода между кораблями забурлила, окрашиваясь в кроваво-свинцовые тона мрачного северного рассвета. Дым из сотен труб поднялся в небо черной пеленой, застилая первые лучи восходящего солнца. Казалось, сама стихия протестует против этого исхода – ветер завывал в снастях, волны яростно бились о причалы, будто пытаясь удержать уходящие корабли.

Но приказ им был отдан. Один за другим, сохраняя строй, словно на параде, корабли вытягивались в кильватерную колонну. Их силуэты, сначала расплывчатые в утреннем тумане, постепенно обретали четкость, превращаясь в грозную армаду. Последние шлюпки спешно подбирали опоздавших, последние сигналы взвивались на фалах.

Так начинался этот странный исход — не под вражескими снарядами, а под молчаливым взглядом пустых казарм и безмолвных береговых батарей. Флот уходил в неизвестность, оставляя за собой лишь круги на воде да вопросы, повисшие в холодном утреннем воздухе.

Когда солнце окончательно оторвалось от горизонта, морозное балтийское утро застало эскадру уже в строю. По стратегическому замыслу адмирала Непенина, словно по трём невидимым нитям, корабли растянулись в три чёткие колонны, каждая под защитой своего ледового поводыря. Каждый отряд, соответственно, сквозь зимний панцирь Финского залива вели «Ермак», «Волынец» и «Тармо». Эскадры за ними построились в кильватерную колонну. Шли по ранжиру: впереди дредноуты, затем крейсера, за ними эсминцы и, наконец, транспортные суда с пехотным десантом, замыкающие незамысловатый походный ордер.

Впереди центральной колонны шёл «Ермак» – легендарный богатырь, чьи борта ещё хранили шрамы от встреч с айсбергами у берегов Шпицбергена. Его могучие машины методично дробили ледяное поле, оставляя за кормой канал чистой воды шириной в два корпуса.

Чуть правее, вторую колонну, тяжело переваливаясь на волне, возглавлял «Волынец» - не такой знаменитый как «Ермак», но не менее мощный, с характерными высокими трубами, из которых валил густой чёрный дым.

Слева от «Ермака» замыкал тройку ледоколов быстроходный финский «Тармо».

Первый отряд включал «Андрея Первозванного», «Славу» и «Императора Павла».

Второй — «Полтаву», «Севастополь» и «Петропавловск».

Третий отряд возглавляли два линкора — «Цесаревич» и «Гангут».

За линкорами двигались крейсера, также распределенные по трём колоннам: «Рюрик» и «Адмирал Макаров» в первой, «Богатырь» и «Олег» во второй, наконец, «Диана» и «Аврора» в третьей. Затем следовали эсминцы и транспорты, в основном бывшие гражданские пароходы. Более мелкие суда и подводные лодки остались в Ревельской гавани.

Сразу за ледоколами в каждой колонне, соблюдая строгий интервал, двигались новейшие русские линкоры — настоящая гордость русского флота, построенные после Русско-японской войны — слишком поздно для возмездия над Японией, слишком мало для поединка с Германией.

И всё же новые русские линкоры типа «Андрей Первозванный» были гораздо большим, нежели просто корабли. Это была мечта, воплощённая в стали. Без преувеличения, каждый из них являлся подлинным бриллиантом русского императорского флота. И нашим ответом — ответом Империи — на охватившую мир «дредноутную лихорадку». Позже потомки этот факт позабыли, увы. Однако дредноуты и сверхдредноуты, построенные Россией при Николае Втором после русско-японской войны, были, вероятно, величайшим достижением русских военно-морских сил за всю их многовековую историю, исключая быть может, только «позднейший» советский период. Так например, среди воюющих держав, Великобритания в описываемом году имела на театре военных действий лишь двадцать дрендноутов в строю и в постройке, Германия — пятнадцать дредноутов в строю и постройке, а Россия… двенадцать дредноутов в строю и постройке, из которых четыре, готовые к бою, — находились сейчас прямо передо мной.

К примеру «следующая в списке» морская и колониальная Франция с громадными заморскими владениями имела всего лишь три дредноута, стоимость каждого из которых была сравнима в конце того же двадцатого века с постройкой авианосца. По сути, Балтфлот был третьим — третьим! — среди флотов воюющих европейских держав, фактически, третьим в мире. И при этом страна, как уже говорилось, — была лишь пятой по экономике, не имела заморских колоний и содержала гигантскую сухопутную армию, масштабы которой не могли и присниться лидирующей в дредноутной гонке Великобритании.

Первым в кильватерном ордере русских линкоров шёл «Севастополь», вступивший в строй всего лишь год назад. Солнечные лучи плясали по его бортам, отражаясь холодным сиянием от броневых плит. 305-миллиметровые орудия, рождённые, но Обуховском заводе, могли послать в воздух почти тонну металла на дальность едва ли не в тридцать вёрст, в туманную даль, где враг казался лишь миражом в окуляре дальномера.

Рядом, словно верный оруженосец, шёл собрат «Севастополя» — «Петропавловск». Для постороннего взгляда — точная копия. Но знаток мог разглядеть в его облике отличия: приземистые 47-миллиметровые зенитные орудия, призванные защищать линкор от нападения авиации. На флагманском мостике «Петропавловска» стоял сам адмирал Непенин, так же как и я, вглядываясь в бескрайний ледяной простор.

Чуть дальше от двух собратьев, тяжёлый и исполненный грубой силы, держался «Гангут» — первенец нового поколения, «сверхдредноут». Его гигантские двенадцатидюймовые орудия «Виккерс» с прогрессивной нарезкой ствола были имели длину даже большую, чем даже у британских и германских аналогов-двенадцатидюмовок, превосходя их по дальности — почти до сорока вёрст. Но самым впечатляющим достоинством этого левиафана был не его меч, а щит — монолитный броневой пояс. Двести двадцать девять миллиметров лучшей цементированной стали — это была не просто броня, а целая крепостная стена, вросшая в борта гиганта и опоясывающая ватерлинию. Подобный доспех был вызовом не только снарядам, но и техническим возможностям большинства индустриальных держав планеты. Впрочем то, что не пробивала сталь, смогла довольно легко поразить другая угроза. Ирония или насмешка судьбы заключалась в том, что «Гангут», названный в честь первой военной победы Русского флота, а ныне — настоящее воплощение военно-морской мощи Российской империи, на которое было потрачено столько денег и сил, по факту не участвовал ни в одном реальном морском сражении Великой войны. Колосса ожидали лишь долгие годы забытья у причала, потом у стенки завода с вечным ремонтом от последствий бомбардировок, прежде чем он, переименованный в «Октябрьскую революцию», сможет найти своё новое предназначение и место в уже совершенно другой, «советской» истории.

Контрастом величественным и современным стальным гигантам служил «Цесаревич». На фоне новых дредноутов он смотрелся словно пришелец из другого века – как собственно и было на самом деле. Ветеран ещё Порт-Артура, носивший на своих бортах не только шрамы, но и память о той старой, почти позабытой ныне войне. Две его башни с 254-миллиметровыми орудиями, некогда вселявшими трепет, теперь выглядели архаично — почтенные, но бессильные, как перед бронёй, так и перед дальнобойностью сверхдредноутов. «Цесаревич», разумеется, давно не соперничал с этими новыми кораблями в мощи, зато живо напоминал им о том, какая цена за эту мощь может быть уплачена. Технологии развиваются слишком быстро. Прогресс неумолим. Однако в деле морской войны его цена особая. Строительство и обновление флота по заданной концепции — занимает десять, двадцать, иногда даже тридцать и более лет. А также поглощает неисчислимые тонны золота — сумму сравнимую с несколькими процентами ВВП — всей экономики даже очень большой и очень богатой страны. Каждый большой, «стратегический» военный корабль — супердредноут, авианосец или атомная субмарина — это тысячи тонн лучшей стали, тысячи конструктивных решений, сопутствующих разработок и изобретений, неисчислимое количество киловатт энергии, а также десятилетия жизни целых городов, подчинённых ритму верфей, а иногда — даже постройка самих этих городов и верфей с нуля, как было, например, с многими проектами советской эпохи военного кораблестроения.

Цена за место в ряду великих морских держав наиболее велика, почти запредельна. Как и цена даже малейшей ошибки, просчёта, задержки, иллюзий или заблуждений. То, на что в течение полувека могли быть потрачены усилия всей страны, её экономики, её министров, её конструкторов и её адмиралов, может быть перечёркнуто почти в одно мгновение — свежей инженерной мыслью или даже новым тактическим подходом. Краса и гордость морских эскадр, тонны металла, пот тысяч рабочих, миллионы франков, рублей, фунтов стерлингов, обращаются в пыль истории, в музейные экспонаты, и даже хуже — в мишени для новых, более совершенных машин.

Само присутствие «Цесаревича» в строю новых линкоров было немым укором — не им, а этой безжалостной логике истории, превращающей недавние шедевры военной технологии в памятники самим себе. И тихим напоминанием о том, что величие, выкованное из стали, всегда бродит по краю глубокой тени — несмотря на огромные усилия и непомерную цену..

За бывалым, седым «Цесаревичем», уже двигались крейсера. Среди них неоспоримым «монархом» считался «Рюрик II». При водоизмещении в пятнадцать тысяч тонн он мог развивать огромную для бронированной махины скорость. Четыре 254-миллиметровых орудия – таких же как на почтенном «Цесаревиче» – на быстроходном крейсере обретали совсем иной смысл и ценность, превращая своего носителя в идеальный океанский рейдер, дьявольскую игрушку, созданную не для генерального сражения, но для методичного, неотвратимого террора.

Выпущенный в океан для охоты на торговых коммуникациях, он становился подлинным бичом Божьим, был способен разрушить морское снабжение и по сути сокрушить экономику любой из зависимых от поставок стран, парализовать жизнь за тысячи миль от полей сражений.

Он и сейчас, держась со сверхдредноутами в едином строю, демонстрировал нрав. Рюрик Второй шёл напористо и властно, рассекая встречные волны своим узким бортом словно мечом. Эти борта, высокие и прямые, с грубою силой врезались в воду, собирая на бронированной обшивке хрустальную бахрому льда от холодных всплесков, сплетая из них замысловатый узор, словно украшение.

За «Рюриком», как неприметный спутник, подобно тени скользила «Аврора» — живая легенда флота, участница событий 1905 года. Её некогда грозные шестидюймовые орудия теперь выглядели почти декоративными на фоне современных гигантов, а на вычищенной до блеска палубе, среди немногословных, бывалых артиллеристов, сновали курсанты.

За основным ордером двигались эсминцы — в другом бою и в другое время являвшиеся нервной системой всего соединения, роем, снующим по периметру построения тяжёлых боевых кораблей, словно стая голодных волков. Узкие и острые корпуса эскадренных миноносцев «Новик», созданные, чтобы резать морской простор, легко держали двадцать шесть узлов и являлись синонимом скорости. Три 102-миллиметровых орудия делали их идеальными охотниками за субмаринами и разведчиками. Они скользили сквозь волны, словно проворные хищники, оставляя за собой пенистые следы.

В тени «новых Новиков», их вечным контрастом, двигались старые эсминцы-пенсионеры типа «Буйный». Они копошились ближе к тихоходным транспортам. Изношенные машины с хрипом и гулом, с трудом переводя дух, едва выдавали по восемнадцать узлов с трудом справляясь с нагрузкой, но не отставая от ведущих кораблей ордера, с упрямством рабочих лошадок, пусть старых, но знающих своё дело.

Позади всего этого длинного стального строя, клубясь густым и низким чёрным дымом из перегруженных топок, неспешно влачились транспорты. Это были не военные суда — «Рига» и «Митава» в недавнем прошлом роскошные пассажирские лайнеры, царицы мирной Балтики, созданные для комфорта, блеска и неспешных путешествий. Теперь их доля, увы, была совершенно иной.

Изысканные, плавные обводы корпуса скрывали груды ящиков со снарядами и патронами. Воздух в некогда комфортабельных трюмах, ещё хранивших призрачный шлейф старой дворянской роскоши, был теперь густым и тяжёлым — с крепким ароматом махорки, запахом человеческого пота, ременной кожи и машинного масла. Здесь, в тесноте, разместились почти два пехотных полка.

Белые, некогда ослепительные — до войны — надстройки палубы и высокие трубы почернели от копоти, словно от траура. Широкие палубы с островками спасательных шлюпок, предназначенные для прогулок пассажиров, были загромождены свёрнутыми вьюками, ящиками и тентами. Вокруг этих импровизированных помостов, среди хозяйственного хаоса, лишь изредка у лееров появлялись одинокие офицеры, дымящие папиросой. Они молча смотрели на медленно тающий в ледяной мгле и дымке далёкий берег.

Линкоры возглавляли кильватерный ордер не случайно. Ледоколы с трудом разламывали мёрзлое поле, и пробитый ими фарватер был узок для морских кораблей. «Гангуту», «Андрею Первозванному» и «Полтаве» приходилось тяжёлыми бронированными корпусами по возможности его расширять. Продвигаясь сквозь замёрзшее море, три могучих линкора содрогались от сокрушительных ледяных ударов.

За время пути от Тарту к Ревелю я успел подробно ознакомиться с судьбой Балтийского флота, и сейчас она казалась мне просто невероятной. По данным энциклопедии, новейших кораблей, построенных по образцу знаменитого британского «Дредноута» на 1917 год в Балтфлоте имелось целых двенадцать. Однако в годы Великой войны они не участвовали ни в одном сражении и стояли прикованные к причальным стенкам. Война на море, исходя из ее пассивно-оборонительной тактики, принимала для России такой характер, что линейный флот, на который потрачено было столько надежд и усилий, не требовался. Однако будущее российских кораблей, подробно расписанное в энциклопедии, казалось ещё более гнетущим.

Строительство четырёх новейших линкоров-супердредноутов типа «Измаил», потребовавшее во время войны колоссальных затрат средств и сил, стало напрасным рывком в пустоту. Их постигла горькая участь: после революции не достроили, а после Гражданской войны и вовсе продали на слом.

Восемь новейших крейсеров типа «Адмирал Бутаков» так и не подняли военно-морские флаги. Судьба их разбросала и погубила: после революции либо взорваны англичанами при эвакуации, либо переделаны в плавучие базы и танкера.

Два крейсера, построенные и едва спущенные на воду в немецком Данциге – «Адмирал Невельской» и «Граф Муравьев-Амурский» – конфискованы немцами в первый же день войны, буквально подарены врагу.

Девять эсминцев типа «Гогланд», заложенные на Мюльграбенской верфи в Риге — также не достроены. Их паросиловые установки, изготовленные в Германии и щедро оплаченные русским золотом, в конце концов нашли своё применение, но не под русскими вымпелами. И взревели турбинами на немецких эсминцах.

Читая справку, описывающую «одиссею» русских военных судов после революции, я только моргал глазами, не вполне веря содержанию прочитанных фраз. Каждая строчка была приговором, эпитафией из нескольких слов:

«Взорван англичанами при отступлении интервентов», «конфискован Германией по условиям Брестского мира», «интернирован во Францию по окончанию войны», «после революции отбуксирован в Турцию», «продан на слом датской фирме»… И, пожалуй, самая горькая, стоящая в конце этого позорного списка: «разобран на металл в Петрограде».

Судьба корабля, говорят, подобна судьбе человека. А значит, линкорам и крейсерам, что я вёл сейчас к устью Невы, было за что сражаться. Не только за честь мундира и даже не ради исполнения приказа, отданного Государем. Но за право на своё будущее. А если судьба в нём откажет — то за право на достойную смерть.

***

Отряд для пиратского налета на собственную столицу насчитывал восемь линкоров, шесть крейсеров, двадцать судов сопровождения, одиннадцать тысяч (!) человек штатного экипажа и восемнадцать тысяч бойцов абордажных команд.

В качестве первоначального флагмана экспедиции я выбрал «Гангут». Традиционно флагманским кораблём балтийского флота являлся не сверхдредноут, а легкий быстроходный крейсер. Для Непенина во время войны таковым был новейший Рюрик, однако я не видел необходимости следовать примеру вице-адмирала. В морском сражении, возможно, это имело смысл, однако для нашего рейда являлось новацией бесполезной. Как было принято в эпоху парусных кораблей и эскадренных броненосцев, я выбрал в качестве флагмана самый могучий линейный корабль.

Старые линкоры типа «Андрея Первозванного» или «Императора Павла» имели 926 человек экипажа и бронированный корпус в 140 метров от кормы до носового тарана.

Новейшие «Гангут», «Петропавловск», «Полтава», «Севастополь» — 1094 человека по штату и длину корпуса почти в 200 метров!

Нахождение на подобном стальном чудовище было явлением фантастичным, невообразимым — оно вдыхало в меня восторг. На верхней палубе хозяйничал трескучий мороз, а внизу, в машинном отделении, стояла невыносимая жара — котлы держались на максимальном давлении. Выдавая пределы мощности, паровые машины влекли нас сквозь толщу льда. Вперёд, только вперёд!

Вскоре гавань скрылась из виду. Один за другим, тяжко потекли часы. С движением времени, скрежет бортов о заснеженные торосы, становился ужасным, гнетущим. Корабли, казалось, с трудом выдерживали сопротивление льда, достигающего местами толщины метра и более. Тут и там появлялись течи. Машинисты устраняли их, то стоя в ледяной воде, то вдыхая грудью адский жар топок.

В первый день прошли всего десять миль. С наступлением ночи движение поневоле прекратилось — для устранения течей. До полуночи заделывали швы на «Гангуте» и «Первозванном». Ночью мороз стал крепче. Матросы сотнями высыпали на лёд, долбили его ломами и пешнями, чтобы суда не вмёрзли. Это не помогло — только утром, когда ледоколы медленно проползли вокруг эскадры, освобождая из ледяного плена, кильватерные колонны снова тронулись в свой тягостный путь.

Второй день был не лучше — израненные льдом «Гангут» и «Андрей Первозванный» уже шли в колоннах третьими — за ледоколом и передовым кораблём. Только «Полтава» по-прежнему лидировала в своём ордере, следуя сразу за кормой «Ермака». Однако уже к полудню из-за сильной течи её сменил «Севастополь». В ярком солнечном свете, ледяная гладь казалась ясной и ровной, оттого передовые суда держались сейчас уверенней. К вечеру миновали траверз маяка Южный Гогландский. Затем, меняя флагманские дредноуты, ползли сквозь бескрайнее поле льда всю ночь напролет.

Следующий день оказался более сложным. Не смотря на весну, лёд в Финском заливе стоял тяжёлый и крепкий, корабли останавливались, ледоколы не успевали выручать их из ледяного плена.

В 8 часов утра застрял в тисках «Цесаревич». Его спас «Ермак», однако в 10 часов линкор снова остановился. Ледокол опять выручил. Ещё часом позже, встали все три передовых сверхдредноута, — лёд словно могучими клещами вырывал из эскадры широкогрудые корабли! Ледоколы освобождали их, то вырываясь вперёд, то возвращаясь обратно, однако время убегало неумолимо.

К вечеру появились большие торосы — целые горы ледяных глыб. Они образовались из осенней шуги перед ледоставом и теперь представляли целые крепости, ещё более замедляя и без того ничтожную скорость нашего продвижения. Фарватер пришлось прокладывать змейкой.

Третья ночь застала флот между островами Гогланд и Лавенсари. Здесь Непенин провёл осмотр повреждений. Эсминцы и гражданские корабли, к моему немалому удивлению оказались повреждены меньше, — как выяснилось, пробитый сверхдредноутами фарватер был для них очень широк. Максимальные повреждения обнаружились именно на линкорах, ведь фарватер небольших ледоколов оказался для них слишком тесен. К неописуемому страданию экипажей, не обошлось без потерь. На героической «Полтаве», дольше всех линкоров выдерживавшей натиск льда, обнаружилась сильная течь. Корпус треснул. Посовещавшись с Непениным, дредноут решили оставить во льдах с небольшой командой.

Утром вынесли новый вердикт: сцепить ледоколы и действовать двумя тягами, чтобы разбивать ледяные горы. Попробовали — получилось. Новый способ принёс некоторое облегчение: он позволил расширить фарватер, и огромные линейные корабли, наконец, смогли идти чуть свободней. Это, впрочем, продолжалось недолго. На залив стал опускаться густой туман, который скоро охватил все вокруг. Стемнело так, будто вернулась ночь. Почти до полудня корабли застыли на месте. Когда к обеду туман рассеялся, мы снова двинулись — медленно, то и дело останавливаясь. «Гангут» с «Севастополем», опять служившие «передовыми» за ледоколами, давали задний ход, затем с разбега крошили заторы. Между кораблями сновали «Ермак» и «Тармо», помогая колоннам продвигаться по узкому коридору, края которого подчас возвышались над палубой эсминцев и гражданских судов. Не шли по морю — ползли словно по тоннелю. Каждый метр давался с чудовищным напряжением, изматывая нервы командам, сминая броню кораблям.

К полуночи, наконец, вожделенное совершилось. «Передовые» колонн вышли к траверзу Толбухинского маяка, а вскоре, освящённый луной и звёздами, передо мной открылся золочёный купол Кронштадтского Морского собора. Весть с мостика мгновенно разнеслась по судам, скользя к трюмам от радиорубок. Узнав о приближении цели, замученные изнурительным трудом, люди вздохнули с облегчением, словно набрались свежих сил. Пугающие ледяные торосы под бронированными бортами вдруг застучали для нас победным грохотом, а на мачтах боевых кораблей, вновь торжествующе заполыхал андреевский флаг.

В пять вечера передовой «Петропавловск» миновал траверз Большого Кронштадтского рейда. Ещё часом позже флот оставил Кронштадт за кормой.

Вскоре показался Васильевский остров и вместе с ним, о чудо, свободная водная полоса — прибрежный фарватер, пробитый питерскими ледоколами между торговым столичным портом и устьем Большой Невы.

В преддверии схватки три колонны выстроились в одну. Избитые сверхдредноуты, с мятой броней и потерявшие ход, вышли в конец походного ордера. Впереди, обогнав ледоколы, линкоры и транспортные суда, теперь шли быстроходные крейсера. Первыми — «Рюрик», «Макаров», затем «Олег» и «Баян».

Замыкали передовую партию устаревшие «Аврора» с «Дианой». Мы с Непениным перебрались на «Аврору» — старый рейдер, весь путь из Ревеля шедший в конце походного строя, а потому наименее пострадавший от битвы со льдом. Наименее боеспособная по сравнению с прочими военными кораблями, она должна была стать моим штабом. На клотике ее мачты над серым морем и городом взвился штандарт Императора.

В одиннадцать ночи действующий флагман Балтфлота бронепалубный крейсер-разведчик I ранга «Рюрик» пересёк бронированным форштевнем условную границу Санкт-Петербурга.

Императорский флот бесшумно входил в бунтующую столицу.

15 марта 1917 года.

Дворцовая набережная

Чёрными глыбами, корабли вползали в Неву. Движение их казалось мне медленным, однако для царящего вокруг неспешного века скольжение стальных туш было скорым необычайно. Электричество в Петрограде отсутствовало уже месяц, а потому в домах вдоль Набережной и Галерной горели освещённые лучиной окошки. Жители наверняка заметили наш визит. Возможно, некто расторопный из сочувствующих революции обывателей уже спешил предупредить моего врага о приходе эскадры. Только вот некого было предупреждать в этот час!

Теоретически, революционная Дума заседала всю ночь и, действительно, кто-то из депутатов толкался в Таврическом до утра. Однако министры Временного правительства, от которых зависело сейчас все, в сей поздний час находились в собственных роскошных квартирах преуспевающих банкиров, заводчиков или дворян. Бдительность мятежного гарнизона также соответствовала представлениям «солдат революции» о воинской дисциплине. Оставшихся в живых офицеров заставляли согласовывать приказы с «Комитетом избранных депутатов», не только полковых, но даже батальонных и ротных. Каждый боец мог пристрелить командира любого ранга без разговоров за косой взгляд. В этих условиях речь о дисциплинарных взысканиях, послушании и субординации, разумеется, не велась совершенно. Дозорных с грехом пополам выставляли, но занимались дозоры и патрули в основном грабежами прохожих и мародёрством в ближайших домах и лавках. Пока царские корабли выходили к траверзу Зимнего дворца, большая часть гарнизонных войск почивала или пьянствовала в бараках.

Наименее разложившиеся отряды охраняли южные подступы к столице, с которых ожидалось вторжение карательных корпусов Келлера и Нахичеванского. На Витебском и Московском шоссе, что протянулись к Питеру от южных его границ, Временные и Советы каким-то чудом умудрились поставить боеспособные патрули. Менее боеспособные, но многочисленные и мощные армейские подразделения размещались в казармах по всей столице. Однако в центре многомиллионного города наличные силы бунтовщиков ограничивались Преображенским полком, квартировавшим в эти суетливые дни в Петропавловской крепости. От Преображенцев выделялись караульные группы для охраны Зимнего, Адмиралтейства, Генерального штаба, а также – теоретически – почты, телеграфа и прочих наиболее важных строений.

Дальнейшие события разворачивались молниеносно по заранее прописанному с Непениным плану. Крейсера разошлись по реке, заняв входы в притоки Невы и каналы. Линкоры вползли степенно, встав в центре позиции, напротив Заячьего и Васильевского островов, вдоль Дворцовой набережной и Сенатской.

С мостика «Авроры» я видел, как комендоры боковых орудий «Севастополя» и «Гангута» разворачивают стволы к Петропавловской крепости и Зимнему дворцу. Вслед за бортовой артиллерией, развернулся и главный калибр линкоров — великолепные 305-миллиметровки. Однако гигантские башенные орудия уткнулись взором только в одну сторону — в стены Петропавловской крепости, игнорируя прочие строения вдоль Невы. Эскадра замерла, как готовый к прыжку хищник.

Непенин поднёс к губам рожок громкоговорителя и отдал команду. Повинуясь негромкому слову, промчавшемуся сквозь переплетение проводов, стальные громады барбетов взорвались громовыми раскатами. Боковые орудия молчали, однако главного калибра с лихвой хватило для впечатлений. Рывок зарядов отдался в свинцовом небе вспышками пламени и гулкой вибрацией бронированных корпусов. Чудовищные шестиметровые стволы качнулись дружною колоннадой и с ужасающим грохотом фугасы в железных рубашках умчались к цели!

В первые мгновения петрова крепость окуталась густым дымом и пыльным маревом из каменных осколков и поднятого в воздух песка. Когда эта коричнево-серая туча рассеялась, я увидел что бастионы и стены знаменитой цитадели осели, обрушились слоями, будто песочный замок, омытый шальной волной. Бастионы потеряли привычную резкую угловатость, контрфорсы оплыли и обрушились внутрь.

Стоящий рядом Непенин пояснил, что бомбардировка крепости не ставит целью ее разрушение или истребление засевших преображенцев. Задача поставлена «уже» — подавить незначительную крепостную артиллерию и пулемёты. В противном случае даже лёгкие орудия Петропавловки, глядя стволами в застывшую на Неве эскадру, могли стрелять по линкорам прямой наводкой, в упор. Дело, впрочем, решилось с первым же залпом. При виде чадящих пылью руин, в обломках которого покоился шпиль Собора Петра и Павла, могилы царственных предков Николая Романова и знаменитый Монетный двор, не хотелось даже думать о том, что твориться сейчас внутри уничтоженной цитадели.

Непенин рявкнул в трубку новый приказ, и орудия смерти стали медленно разворачиваться. Абордажные команды с эсминцев, транспортов и торговых судов, заспешили к гранитным набережным Невы, к Васильевскому острову и Зимнему. Десантные боты, дружно работая веслами, стремительно понеслись по волнам. Массивное тело «Гангута» продвинулось чуть вперед и орудия титанического линкора, способные выдавать по четыре гигантских снаряда в минуту, тупыми обрубками дул уставились на пустующий Невский. Великий царь Петр когда-то планировал улицы «идеально», то есть ровными линиями. Стволы корабельных орудий смотрели сейчас вдоль линий, простреливая столицу практически насквозь. Спустя секунду на «Гангуте» включился морской прожектор и погруженный в грязно-снежную дрему Невский проспект, осветился электрическим светом.

— Пристрелочный, — сказал в трубку Непенин. — По Аничкову. Пли!

Главный калибр линкора оглушительно рявкнул, снаряд ушел за Фонтанку. Полуобернувшись ко мне, Непенин кивнул. Этот жест означал «отлично». Кто бы не двинулся сейчас через Лиговку, Невский, Измайловский или Московский проспекты, он будет смят, разорван и погребен корабельной артиллерией.

Высадка между тем завершалась. Защелкали глухие винтовочные выстрелы на развалинах Петропавловки, и споро, почти бесшумно, разворачивались на Набережной наши абордажные партии. Десант раскручивался сжатой стальной пружиной. Без выстрелов взяли Зимний. Преображенцы бросали винтовки, едва завидев матросов, вливавшихся прямо в парадный вход. Отдельные отряды неслись к почте и телеграфу, станциям, вельможным дворцам и правительственным зданиям. С линкоров и крейсеров спускали снятые в Ревеле пулеметы. Мы закреплялись на захваченных позициях, готовясь перейти к обороне. Крайний рубеж постановили с Непениным закрепить на Фонтанке — на охват большей территории уже не хватало сил.

Последнюю линию обороны составляли застывшие на Неве корабли. Ночь медленно скользила во тьму, накрывая северную столицу злыми, тревожными крыльями. Тридцать минут спустя, вернулись конные атаманцы, посланные мной в город с первыми партиями морского десанта. Гарнизон Питера пробудился. Разбуженные громом падения Петропавловской крепости, мятежники протирали глаза, натягивали портки, хватали винтовки и спешили к захваченному мной маленькому плацдарму. Лишенные лидеров, правительственных зданий, связи, электричества, центра своего города, а главное — единой координации и сплоченности, восставшим требовалось время, чтобы прийти в себя. Делиться этим бесценным ресурсом я совершенно не собирался.

— Что с обороной? — спросил я Непенина, едва разведчики-«атаманцы», завершив доклад, оставили мостик.

— По плану, — кивнул вице-адмирал. — Через кордоны не пролетит муха, Ваше Величество. Орудия линкоров простреливают полгорода насквозь. В районе Сенатской из незадействованных отрядов у нас собрался крупный резерв, и, я полагаю, не стоит ограничиваться обороной.

Он показал перчаткой через Неву.

— Предлагаю разделить резерв на два отряда. Первый рванёт к Путиловскому, второй десантируем на Петроградскую сторону. Кроме того, можно начать бомбардировку восставших казарм и заводов, где базируются рабочие дружины. Если сейчас приступим, к утру останется только щебень.

— Остыньте, — ответил я. — Нам вовсе не нужно брать город штурмом или выкуривать восставших из берлог огнём артиллерии. Из здания телеграфа нужно заранее сообщить во все города Империи, что восстание в столице полностью подавлено правительственными войсками. Для населения расклеим листовки: беспорядки прекратить, всем сложившим оружие — полная амнистия и никакого уголовного преследования; хлеб в город будет завезён в ближайшие дни, локауты на заводах отменены. Но самое главное — казармам и заводам отправим парламентёров с простым сообщением: царь ждёт делегатов от солдат и рабочих завтра, к двенадцати часам дня…

Я развернулся к вице-адмиралу на каблуках.

— С условиями сдачи, разумеется!

***

Население Петрограда – как и население вообще в любой революции в любою эпоху в любой стране – не важно, «Французской», «Февральской» или «Социалистической» – на самом деле, разумеется, ничего не решало. Расклеенные листовки с призывом прекратить восстание носили скорее сопутствующий характер и никаких особых надежд я на них не возлагал.

Слабым аргументом являлись и орудия дредноутов, ибо я сильно сомневался, что моряки станут бомбить рабочие предместья с женщинами и детьми даже по личному приказу царя. Расстрел столицы из двенадцатидюймовых орудий действительно сделал бы меня «Кровавым», превратил в чудовище в глазах подданных, но главное, в случае упорства восставших, не стал бы решающим фактором для победы.

Наличие людского резерва для атаки на Петроградку или Путиловский тем более не играло роли, поскольку взять бунтующий город полностью у меня не хватало сил. И все же решение, принятое отдельными полками и рабочими комитетами крупнейших заводов не казалось мне необычным, ибо являлось для них единственным в сложившихся обстоятельствах.

Каждая рота и каждый комитет в этот краткое, но чрезвычайно напряжённое время, принимали решение о своём будущем отдельно от прочих. Делегации от одного полка или завода другому, носились по городу совершенно бесцельно, убивая время в массовых митингах и шумных голосованиях, а оставшиеся на свободе ораторы революции надрывали глотки в пламенных призывах «не сдаваться режиму». В результате, к девяти часам утра следующего дня батальон самокатчиков договорился с Советом казачьих войск выступать к Фонтанке «воевать» с царём, однако уже после принятого полковым Советом решения, рядовые казачки заявили, что без пехоты с одними броневиками выступать не пойдут. Да и маловато двух частей против флота.

Депутаты Думы, представители революционных партий, а также просто сочувствующие лица не унимались: срочно созвав Временный комитет, отдельные «активисты» попытались уговорить Уральский пехотный полк присоединиться к атаке самокатчиков и кубанцев на центр города. Уговорили. Пошли. Казачки сообщили что уже «седлают коней», но на деле седлали их слишком долго — вследствие невыясненных, но вполне понятных всем обстоятельств. Уральцы, простояв на площади перед Витебским вокзалом почти три часа, злобно матерясь, вернулись в казармы.

То же происходило с рабочими дружинами. Гордо разгуливать патрулями с винтовками за плечом, грабить лавки и бить морды евреям, пролетарии за две недели выучились на славу. Однако желанием лезть на пушки и пулемёты в условиях ожидающегося завоза хлеба, а также карательных частей с передовой, — никто из мастеровых не горел. Обещание амнистии и отмены локаутов буквально выпаривало из пролетарских дружин боевые единицы за каждый час этого «мирного» противостояния. Остальные же несчастные жители столицы, по самое горло наевшиеся бунта и митингов за последние два недели, вздыхали с облегчением, что кровавая феерия насилия, голода, грабежей и беспорядков наконец-то подходит к концу.

В то же время, мы с Непениным не сбавляли напор. В качестве средств агитации выступали не только листовки и ожидание переговоров. Укрепив за ночные часы линию обороны, — за мостами мы наваливали баррикады, как раз в духе революционеров, — отдельные отряды десанта заняли Витебский вокзал, затем Московский вокзал, Троицкий рынок, Шереметьевский дворец, Таврический дворец и, наконец, Смольный институт. Абордажными командами на шлюпах захватили также ближайшие к центру мосты через Неву.

В единую линию обороны новые здания не включались, оставаясь как бы анклавами на вражеской территории, однако нужное впечатление эти «уколы» производили. Удивительно, но отряды для взятия «анклавов» перемещались к десяти часам по городу уже совершенно свободно, не встречая никакого сопротивления, что, разумеется, можно было списать только на полную неготовность мятежных частей к такому развитию событий. Мост перед Гренадерской улицей, например, охранял дозор с пулемётом, однако, увидев две приближающиеся лодки с незначительным десантом, революционные солдаты просто ушли, оставив пулемёт.

Уже к одиннадцати часам стало ясно, что город сдан.

На территории за Фонтанкой, незанятой моими бойцами, практически ничего не изменилось: стояли те же здания заводов и гарнизонных корпусов, находились те же самые революционные мятежники, почти в том же количестве и вооружённые до зубов — винтовками, пулемётами, даже броневиками.

Но исчез неистовый дух, что питал этих несчастных людей ровно двадцать три дня. На самом деле дух этот исчез значительно раньше — как только люди пресытились творимым ими же беспределом. Восставших сплачивала в последние дни скорее необратимость уже совершенных преступлений, нежели свободолюбивый азарт, который двигал ими в начале бунта.

Последним ударом по мятежу оказалась, как ни странно, идея Воейкова, предложившего мне официально распустить бунтующие полки и отправить их состав с действительной военной службы по домам, с последующей бронью от призыва и снятием ответственности за дезертирство. Как только невзрачные листочки с текстом приказа были расклеены на домах, мятежные части сократились едва не наполовину. Оставшиеся в Петрограде солдаты уже ни на что не годились — только митинговать.

Когда спустя сутки мне сообщили, что от Царского по направлению к Питеру движутся передовые разъезды генерала Келлера, город уже был полностью мой.

Победа казалась полной, торжество — абсолютным. Я не знал ещё, какие страшные вести несёт с собой мой преданный генерал.

Псалом десятый

«Нет той жертвы, которую я не принёс бы во имя блага и для спасения Матушки России».

(Дословный текст телеграммы Николая Второго депутату Родзянко, 22 февраля 1917го года реальной истории)

_________________

16 марта 1917 года.

Зимний Дворец. Малахитовый кабинет

Келлера я снова встретил уже в Зимнем дворце, но не в блестящих парадных залах, где когда-то кружились в восхитительном вальсе кринолины, а в Малахитовом кабинете – бывших покоях императрицы Александры Фёдоровны, притаившихся в северо-западном крыле второго этажа. Стены здесь дышали каменной роскошью – почти сто пятьдесят квадратных метров уральского змеевика, нефрита и малахита, добытого в недрах ещё старых, »демидовских» рудников, вырезанных тонкими пластинами, каждая из которых хранила в себе миллионы лет геологической истории, породившей столь изысканные каменные узоры. Подобно годовым кольцам древних дубов, эти узоры сплетались в причудливые картины – то тёмно-зелёные, почти чёрные жилы, то неожиданные в зелёных красках и полутонах бирюзовые всполохи. Над камином, вырезанным из того же сказочного уральского камня, вопреки всем революционным настроениям бунтовавших давеча петроградцев горделиво красовался двуглавый орёл с вензелями «А.Ф.» – как оплот императорской фамилии в этом, по-прежнему «царском» кабинете. Две колонны у дверей – три с лишним метра каменного величия - вздымались торжественно, как безмолвные стражи эпохи – но не минувшей, не канувшей в Лету, а незыблемой и сейчас, как столетия и столетия назад!

Свет, пробивавшийся сквозь три высоких окна – каждое размером более двух с половиной метров — играл на полированных малахитовых поверхностях, заставляя камень то вспыхивать изумрудным пожаром, то глухо тлеть тёмной зеленью болотных вод. Под ногами скрипел великолепный дубовый паркет, покрытый слоями воска, на котором лежал, как пылающее пятно, гигантский персидский ковёр ручной работы, доставленный из Шираза, ещё в эпоху самого Грибоедова. Некогда яркие сине-бордовые узоры ковра, по которым когда-то скользили обутые шелковые туфельки ножки шахских наложниц, немного выцвели, но всё ещё сияли невероятной роскошью загадочного Востока.

В правом углу, упираясь резными ножками в узоры исфаханского шедевра, стоял письменный стол Гамбса – красное дерево с малахитовыми вставками, на котором теперь царил новый порядок: в углах лежали изученная мной вдоль и поперёк подробная карта Петрограда, испещрённая нервными карандашными пометками, особенно густыми у Смольного и мостов через Неву, а также стопка листовок «Прибоя» – самой известной в эти дни «красной типографии» – с заголовком «Вся власть Советам!», ещё пахнущим свежей типографской краской; в противоположном углу стола застыла чернильница с засохшими фиолетовыми чернилами и – уже неизменно – заряженный револьвер «Наган».

На стене за письменным столом висело зеркало в золочёной раме, с шёлковым шнуром и кистями — теперь в его потускневшей глубине отражались не кружевные манжеты царедворцев и бриллиантовые броши фрейлин Двора, а нечто более грубое и простое - шинели, кители и мундиры, постоянно приходящих ко мне и отбывающих от меня офицеров Балтфлота и Ставки.

Немногочисленные личные мои вещи пока находились на «Авроре», однако делегации от не успевших разбежаться мятежников и группы восторженных горожан я решил встречать именно здесь, в Зимнем Дворце, чтобы придать встречам по возможности официальный характер.

Контраст между роскошью блистательной «имперской» эпохи и этой новой, невиданной и неуклюжей революционной власти последних дней был разительным: на фоне дворцовых стен, помнивших шёпот придворных, министров и полководцев, ковавших историю тысячелетней державы, помнивших тяжёлые шаги государей минувших веков, даже самые пламенные речи революционеров звучали иначе - нелепо и неуместно, будто убогое эхо, отражающее настоящую разумную речь.

Возможно, в этом и была моя сила. Слова «Царя», произнесённые под этими сводами, где в течение целых пластов российской истории решались судьбы её народов, где пред своим государем склоняли головы настоящие Титаны этой земли — такие как Суворов, Кутузов, Римский-Корсаков или Александр Пушкин, — обретали вес, с которым не могло сравниться ничто.

Как бы там ни было жители Петрограда, измученные двадцатидневным хаосом и насилием, были успокоены именно этим «словом Царя» – а также отменой массовых увольнений, объявлением брони от фронта для работающих на заводах и завозом в столицу хлеба. Солдатам, соответственно, я обещал отправку в резерв. Отчасти, то была ложь во спасение, — хлеб завезут, заводы и фабрики, переведённые на прямое военное финансирование, заработают, однако ничто, думал я, – абсолютно ничто – не спасёт мятежных солдат от отправки в окопы передовой.

По совету Фредерикса, я ждал пока одного — удаления мятежных частей из столицы. Шефу жандармов Глобачеву, прибывшему вчера из Выборга, было велено составить из фамилий участников бунта особые списки, для формирования штрафных батальонов. Как только предатели лишаться оружия, военные комиссариаты примутся формировать из них ударные части и рассылать по фронтам. Такие «батальоны штурмовиков» я предполагал создать в каждой стрелковой дивизии. Ибо с отвратительным обыкновением, по которому кадровые солдаты довоенной армии, лейб-гвардейцы, дворяне и просто патриоты из числа добровольцев идут на врага впереди слабодушных, революционеров, трусов и новобранцев — пора было кончать.

Из энциклопедии мне стало известно, что старая русская гвардия, полегла в бессмысленных лобовых атаках во время общефронтовых наступлений, пущенная на вражеские окопы передовой линией пехотных цепей. Только поэтому знаменитые Семеновский, Павловский, Преображенский полки, славившиеся почти фанатичной преданностью Императорам, умудрились подняться на революционный бунт вместе с «обычными» стрелковыми частями. Ведь всё ещё называясь «гвардейскими», они уже не включали в себя настоящих гвардейцев.

Но даже после гибели гвардии ударные батальоны продолжали по какой-то извращённой логике набирать исключительно из добровольцев. Доходило до невозможного — над храбрецами, по собственной воле вызвавшимися идти на врага в первой линии, солдаты прочих частей насмехались. Создавалась система, при которой профессионалов, «стариков» или просто патриотов выбивало первыми, а трусы, мятежники и неумелые призывники — оставались жить. Неудивительно, что спустя три года действия подобной истребительной системы русская армия представляла собой мало боеспособную силу — правило негативного отбора в условиях массовых потерь на фронте работало невероятно эффективно. И, пожалуй, что… «судьбоносно». Поражённый, я покачал головой: это был какой-то адский, безумный и роковой фатализм. Система незримо, день за днём, вытравливала саму душу армии, цвет нации, лучших из лучших. При этом щадя, оставляя всех остальных.

В любом случае, я лично потакать подобной глупой традиции желания не имел. Возможно, в эпоху Роланда и Шарлеманя атака передовой вражеской линии элитными частями имела какой-то смысл, однако в условиях современной технологичной войны, посылать лучших людей в первых рядах на пулемёты мог только безумец.

С Келлером, впрочем, мы беседовали не о другом.

Упуская детали своего похода из Пскова на Петроград, он рассказал о своём прибытии в Царское Село.

— Трупы мы обнаружили в грузовиках под брезентом, — рассказывал генерал. — Мятежники из города бежали слишком скоро. Сжечь или закопать тела убитых у них не хватило времени или терпения. Об этом трудно говорить, Государь, я позволю себе рассказать по порядку…

Фёдор Артурович начал говорить, я ждал, содрогаясь, и уже чувствуя всё, но не решаясь понять, до тех пор, пока не прозвучат самые страшные, безвозвратно меняющие реальность, слова.

Рассказ Келлера

Части моего кавалерийского корпуса, Ваше Величество, вошли в Царское Село двадцать пятого марта примерно к трём часам дня. Как только передовые разъезды ворвались в Екатерининский парк и доложили об отсутствии на территории дворцового комплекса мятежных частей, я поспешил туда, бросив штаб и конных артиллеристов, сопровождавших походную колонну. Дворец, находившийся в руках революционеров четыре дня, представлял собой жалкое зрелище. Временное правительство, слишком занятое приготовлениями к обороне, вероятно, не уделяло надлежащего внимания архитектурным реликвиям. Повсюду царил зловонный дух мародёрства, пьяных грабежей, бессмысленной пальбы, драк, насилия, грязи и хамства.

Меня, Ваше Величество, волновал между тем не столько Екатерининский корпус с его разграбленными драгоценностями и осквернёнными реликвиями, сколько жилые здания соседнего Александровского дворца, в котором квартировала Ваша Семья. Войдя туда, Государь, моих спутников охватило тягостное предчувствие.

Виды дворцовых комнат повсюду оставляли ощущения поспешного бегства. Поймав какого-то полумертвого от водки камер-лакея — единственное, что осталось от многочисленной дворцовой прислуги, — я отыскал апартаменты, в которых мятежники содержали Ваших Дочерей, Наследника и Государыню императрицу.

Комнаты казались сильно замусоренными, грязными, но при этом одинокими и пустыми. Повсюду на перевёрнутой мебели и пыльном полу я нашёл разбросанные булавки, волосы, зубные щётки, женские гребни и пузырьки, пустые рамки от фотографий, бумаги, оборванные лоскуты ткани, обрывки газет. В гардеробе от сквозняка неслышно качались вешалки, камины в комнатах забивали зола и пепел от сожжённых вещей, мятых писем и спешно порванных фотографий.

В опочивальнях царили ещё более тягостные хаос и пустота. В одной из них, на паркете, валялась пустая коробка для конфет, игрушки и брошенные сандалии Наследника. Окна спален закрывали тяжёлые шторы. Там, где шторы срывали, стекла завешивал толстый шерстяной плед или грязные простыни. Никакой прочей одежды и обуви, никакого постельного белья или полотенец, никакой посуды и, тем более, украшений или ювелирных вещей не нашли, — все было голо, Государь, и ободрано как после нашествия саранчи.

Часть пропавших вещей, мои стрелки обнаружили на помойке, Ваше Величество, за дворцовыми корпусами — иконы, почерневшие от дыма, и книги, не успевшие кануть в мусорный развал. Я отыскал там и коричневую библию Императрицы, ту самую, с которой она часто выходила гулять, «Молитвослов», «О терпении скорбей» и «Житие», канонизированного Вашим Величеством Серафима Саровского. Был также Чехов, Аверченко, Салтыков-Щедрин, тома Пушкина и Толстого. Многие из книг — с пометками, начертанными рукой Государыни и Дочерей. Все выглядело ужасно, валялось на земле, прямо в стылой грязи, сером снегу, рядом с замёрзшими нечистотами и мусорным пеплом.

Из обитателей Дворца, Государь, нам удалось найти лишь немногих, — в соседнем селе. По рассказам этих несчастных, революция пришла в Царское в ночь на двадцать девятое февраля. В тот день, со стороны Питера они слышали беспорядочную пальбу — пока ещё в воздух. Говорят, то был восторженный салют параду свободы, данный пьяными стрелками под рукоплескания горожан. Под ружейные залпы, оркестры гарнизонных полков — тех самых, что были оставлены Вами для защиты русской столицы, играли весь день «Марсельезу». Глупцы не ведали ещё, как много унижений им придётся терпеть от солдат. Ободранные до нитки трупы прохожих, убитых иногда ради пары папирос, ещё не украшали собой дороги. Чиновники и студенты, повешенные за то, что носили царский мундир, ещё не болтались в петлях по подворотням.

По словам камер-лакея, Государь, в тот же день во дворец сообщили о первой жертве — неизвестные зарезали казака императорского конвоя, посланного на разведку в село. И с этим первым убитым — Царское вздрогнуло, Ваше Величество. Слуги начали разбегаться. Ваш Двор, Ваша Свита и Ваш Конвой — все замерли, ожидая кровопролития.

Как я понимаю, безумная революция, не управляемая пока ни из Думы, ни из Советов, к дворцу не спешила. Сорок тысяч вооружённых изменников, ближайшие казармы которых располагались в пяти километрах от парка, не смели войти в царский дворец, полный сокровищ и драгоценностей, — и это при общем безумии мародёрства и грабежей уже расползавшихся по столице!

Как сообщили уцелевшие, утром следующего дня, Александра Федоровна провела смотр оставшейся при ней Гвардии. Князь Долгорукий предлагал бежать, бросив Двор и Дворец, но она отказалась, поскольку больные Дочери и Наследник могли не вынести скачки по занесённым снегом дорогам. Ваша супруга приняла решение, Государь: если мятежники решаться напасть на её дом и её Семью — она даст им страшный отпор.

Сил, слава богу, хватало. Уцелевший камер-лакей описал картину подробно, — он видел её собственными глазами. В девять утра комендант заиграл тревогу. Как и положено, по сигналу, перед главным входом построились казаки конвоя, развёрнутым строем, на крупах своих лошадей — лейб-гвардии Её Величества роты: гвардейская Кубанская сотня и гвардейская Терская. Рядом с атаманцами встал батальон Гвардейского экипажа, батальон гвардейского сводного пехотного полка, а также зенитная батарея — вместе почти две тысячи человек. Конечно, армия Государыни была слишком мала по сравнению с гарнизоном столицы, но этими силами было возможно организовать полноценную круговую позицию и выдержать достаточно долго.

Оборону вокруг дворца Долгорукий организовал по всем правилам искусства. От конвоя по линиям «дворец-вокзал», «дворец-казармы» и «дворец-город» отправили постоянные конные разъезды, кочующие по шоссе ночью и днём. Входы вдоль забора перекопали, кусты, мешающие прямому прострелу с позиций — немедленно состригли или спалили. Зенитная батарея и пулемёты Гвардейского экипажа заняли удобные пункты на трактах, годные для прямого и навесного огня. Улицы, ведущие от села ко дворцу, таким образом, стали надёжно перекрыты. Воистину, Государь, в тот день произошло чудо — подобное тому, что было уже на Вашей памяти с Бонч-Бруевичем и, как рассказывают, Непениным: в то время как гвардия в городе бунтовала, гвардия перед лицом Государыни, свято выполнила свой долг. Я знаю, Ваше Величество, среди нас, офицеров гвардии, никогда не было ни одного человека, который не мечтал бы в кадетские годы умереть за своего государя. Что бы ни твердила либеральная пропаганда, эта картина из детства, это видение, эта мысль — проявить бесстрашие перед лицом Императора, оставались с каждым из нас всегда. Возможно на тех, кто гулял в Петрограде, напялив красную повязку, подобные мысли уже не действовали, но здесь, перед глазами Императрицы, лейб-гвардия не способна была изменить!

Удар пришёлся защитникам в спину. Ранним утром следующего дня, хотя массы восставших так и не решились идти на дворец, Александру Федоровну предал ближайший из тех, на кого она полагалась. Мои слова, Государь, подтверждают сотни свидетелей: одиннадцатого марта, ночью, тайком, пока Императрица спала, под командованием вашего брата, Великого князя Кирилла, из Царского села ушёл Гвардейский экипаж. Как сообщили позже, с красным бантом на кителе и с царскими вензелями на погонах, несколько часов спустя, Кирилл привёл свою часть к Таврическому Дворцу — присягать революции и Думе (Примечание автора: факт реальной земной истории, двоюродный брат Николая Второго, Великий князь Кирилл Владимирович Романов действительно увёл подчинённый ему Гвардейский экипаж и железнодорожный батальон из Царского Села, оставив обречённую Императрицу на произвол судьбы). Вместе с подчинёнными ему матросами, Великий князь увёл подконтрольную ему роту железнодорожного батальона, все орудия и все пулемёты. Во дворце осталось две сотни атаманцев с шашками. При любом дальнейшем раскладе, Ваше Величество, это означало конец.

Я поднял глаза на Келлера. На мгновение, в воздухе повисла полная и гнетущая тишина.

— Она сдалась? — спросил я.

— Две сотни всадников слишком смешная армия даже для русской императрицы, — качнул подбородком Келлер, — Да, на этом все кончилось. Дума, извещённая о плачевном положении Царского Села все тем же Великим князем Кириллом, прислала к вечеру делегатов с предложением сдаться. За делегатами из казарм поползли мятежные части. Не способные совершить святотатство самостоятельно, солдаты двинулись, возбуждённые присланными к ним болтунами. Пламенные речи революционных ораторов смягчали угрызения солдатской совести, а красные банты, привезенные Думцами из столицы, казались индульгенцией за грехи… Во избежание бессмысленного уже кровопролития, Ее Императорское Величество попросила у Думцев одно: Свите, фрейлинам, слугам, бойцам лейб-конвоя мятежники должны были обеспечить выезд из восставшего города беспрепятственно. Все жители Царского могли свободно покинуть Дворец в течение суток, кроме …

— Кроме Неё и Семьи, — закончил я за него. — Понятно, Федор Артурович. Ну, едемте. Хочу все увидеть сам.

Царское село.

Вечер того же дня

В Царское прибыли к вечеру, на автомобиле, конфискованном во время взятия Питера у одного из «временных министров». Мой бронепоезд находился в Ревеле и выбирать между транспортными средствами не приходилось. Знаменитый Екатерининский дворец встретил меня хмурым парком и тёмными зевами оконных арок — электричество по-прежнему не подключили.

Первым, что я смог рассмотреть подробно, стал настежь открытый парадный въезд в Александровский корпус. Екатерининский дворец остался левее, и мы с Келлером, подпрыгивая на кочках, заехали на рычащей и вздрагивающей машине во внутренний двор, остановившись прямо у чудесной мраморной колоннады.

Спрыгнув с подножки и никого не дожидаясь, я поспешил во внутрь. Одинокий караульный на входе вытянулся во фрунт при моем приближении, но мне не было до него дела. Бесконечные залы пустого дворца разворачивались передо мной широкою анфиладой. Некогда величественные и прекрасные, сейчас эти стены дышали только сумрачным упокоением и странным запахом разложения, гнетущим как в убогом могильнике, так и в роскошном дворцовом склепе. То был запах смерти и пустоты.

Караульный и спешивший за мной генерал граф Келлер остались единственными людьми в этом гигантском мрачно-торжественном запустении. Лифты давно не работали, лестницы заваливал мусор. Солдатская масса, ворвавшаяся сюда после ареста Семьи и Императрицы, разнесла и разграбила роскошный дворец. Остались лишь стены и величественные пролёты над головой, роскошные, но грязные арки, разбитые пулями статуи, изрезанные ножами колонны. Как гордая красивая женщина, изнасилованная, избитая и лишённая одежды, вызывает не вожделение, а отторжение и жажду возмездия, так и огромный царский дворец, лишенный привычных изысканных декораций, вызывал во мне только ощущение тягучей безысходности и ужасной, неизбывной потери.

На первом этаже, минуя дворцовые анфилады, мы прошли через апартаменты, которые Дочери и Царица занимали перед восстанием в Петрограде. В гостиной Её Величества я заметил множество пузырьков со святой водой, лекарствами и микстурами. В прихожей царских опочивален — большую, смятую сапогом картонную коробку. Опрокинутая навзничь она раскрылась. Из-под крышки, виднелись локоны Великих княжон — длинные волосы, остриженные ими совсем недавно из-за болезни корью. Хранимые царскими Дочерьми, девичьи локоны казались охранникам никчёмными — волосы бросили здесь как мусор.

В столовой царской Семьи, стояла одинокая кресло-качалка, в котором, очевидно, супруга царственного Николая, мучаясь головной болью и недомоганием, проводила тяжкие дни накануне восстания. Я горестно вздохнул, ведь передо мной стоял в каком-то смысле последний трон последней русской Императрицы, — последнее кресло, в котором ей довелось сидеть.

С первого этажа мы побежали в цоколь — туда, где находились комнаты охраны и комнаты, в которых, по словам Келлера, в последние дни перед штурмом содержалась царская Семья.

Как везде — этажами выше, в соседних корпусах и на улице, — в цоколе царил неописуемый беспорядок. Было разбито, разорвано, исцарапано и повалено буквально все, кроме самих стен. Вещи и их осколки валялись на полу в дичайшем разброде, путаясь под ногами, мешая продвигаться вперёд. И лишь одна из комнат поражала идеальною чистотой.

Клянусь, за последние дни мне довелось видеть многое. Разлетающиеся мозги Рузского в вагон-салоне и болванки двенадцатидюймовок, разбивающих в прах стены Петропавловской крепости. Однако ничто до сих пор не производило на меня более страшного впечатления, чем вид этой маленькой, чисто прибранной комнаты, на фоне всеобщего разорения и разлада.

Ибо чистота в этой комнатке была попросту абсолютной.

Осторожно, я протолкнул комок в горло. В этот миг, тишина зазвенела в моих ушах.

Не слишком большая, метров сорок или тридцать пять квадратных, оклеенная обоями в клеточку, комната казалась довольно тёмной. Впечатление это усиливал вид за окном — створки последнего упирались в высокий косогор, на котором возвышался соседний дворцовый корпус. Тень холма и высокого здания загораживали помещение от солнца, поэтому, хотя портьеры отсутствовали на этом окне, вокруг царил мистический полумрак.

В окне была установлена тяжёлая металлическая решётка. Сама комната соседствовала с ещё одной, вероятно, кладовой или погребом, от которой её отделяла фанерная перегородка. В перегородке находилась наглухо заколоченная дверь.

Фанеру и дверное полотно испещряли следы от множества пуль! Стало ясно: здесь убивали людей…

Далее, под окнами вдоль карниза тянулись красноватые, еле заметные глазу разводы. Я понял: это тянулись следы от замытых кровавых луж…

На прочих стенах — также виднелись следы от пуль, очень много и очень разнообразно: следы неслись веером по дуге, по прямой, одиночными кратерами мигали мне в цветастых обоях. Значит, те, кого убивали — метались по комнатам, прежде чем умереть…

Наконец, на полу я заметил вмятины штыковых ударов. Догадался: прежде, чем несчастные умерли, их докалывали штыками…

Последними увидел два пулевых отверстия в паркетных досках. Медленно отвёл взгляд: тех, кого было лень докалывать, стреляли лежащими на полу…

А на стене за спиной, словно завершая картину, некий революционный юморист остроумно нацарапал строчку из Гейне:

…В эту ночь Валтасар был убит своими холопами…

Всё это время Келлер молчал за моей спиной — и клянусь, комментарии тут были лишними.

Граф прекрасно понимал ситуацию, а потому, вместо слов успокоения или жалости, которые были бы попросту неуместны, начал вещать сухим и спокойным тоном:

— Все пулевые отверстия, обнаруженные нами в комнате, Государь, принадлежат двум пистолетам. Один — крупного калибра, вероятно, системы «Кольт», длинноствольный, американского производства. Второй, исходя из количества выстрелов, похоже, «Маузер». Что странно: судя по расположению отверстий, стрелял сначала один человек, затем, после короткой борьбы — другой.

Относительно прочих подробностей расстрела мне удалось выяснить следующее, Ваше Величество.

После ареста Вашей Семьи, охраной дворцового комплекса руководили назначенный Думой комендант Царского села некто штаб-ротмистр Коцеба, а также назначенный начальником караула гарнизонный полковник Кобылинский. Помимо этих господ, в день штурма Царского моими войсками, появился некий господин Милославский, делегат думского комитета от партии эсеров, личность, до того совершенно неизвестная и мелкая.

Согласно показаниям нескольких задержанных лиц, ближе к вечеру, а именно, около семнадцати часов по полудни, депутат Милославский примчался ко дворцу на автомобиле. Ворвался во флигель к Кобылинскому и, размахивая какими-то бумагами, стал кричать, что Дума дала ужасный приказ: царскую семью — расстрелять, причём срочно, до приближения правительственных войск!

Келлер передохнул, лицо его вдруг стало бледным как штукатурка на стенах там, где не доставали обои. Однако, сделав над собой усилие, он продолжил:

— Даже для потерявших надежду и последний разум мятежников приказ прозвучал безумно, Ваше Величество. Особенно, учитывая приближение карательных войск и скорое подавление бунта. Поэтому ни штаб-ротмистр Коцеба, ни, тем более, полковник Кобылинский выполнять его, учитывая обстоятельства, не собирались. Между прочим, в бумагах во флигеле мы впоследствии рылись и никаких телеграмм с указанием Думы о расстреле Семьи не нашли. Известия о скором приближении карателей и о захвате Петрограда флотским десантом к тому времени уже разлетелись по Царскому селу, и солдаты революционного караула начали разбегаться. Снимались не просто единицы, — бойцы уходили целыми отделениями и взводами. Из почти ста человек, охранявших семью Вашего Величества, накануне событий, к вечеру того же дня осталось человек двадцать, а на утро, вероятнее всего, не осталось бы никого. Странным, Ваше Величество, явилось то, что рабочие дружинники оказались более дисциплинированными, нежели солдаты гарнизона. В результате, последним отрядом, охранявшим Вашу супругу, Дочерей и Наследника были именно революционные пролетарии.

Милославский объявил, что арестованных необходимо казнить до прибытия правительственных войск. Кобылинского, отказавшегося приводить в исполнение страшный приговор, немедленно отстранили. Коцеба — сбежал сам. Вооружённая охрана Дворца, таким образом, осталась без руководства. Махая мандатом, Милославский заявил, что возлагает охрану дворцового комплекса на себя и потребовал от оставшихся рабочих дружинников немедленно учинить расправу над царицей согласно предписанию Думы.

Посовещавшись, рабочие отказались. Особой ненависти к царской семье мастеровые не испытывали, хотя одобряли революцию и безусловно ненавидели войну. Однако ненавидеть войну — одно, а убивать беззащитных женщин и детей — совсем другое. Кроме того, в условиях, когда бунт в столице был, очевидно, подавлен, всех пугала ответственность за расправу.

Тогда Милославский, вытащив огромный гражданский «кольт» и забрав «маузер» у одного из дружинников, сам вошёл к царской Семье. По его словам — чтобы переговорить с Государыней. Выполнять приказы безумного «уполномоченного» никто не собирался, однако и останавливать не решились.

В комнате раздались выстрелы, затем крики.

Не выдержав, дружинники бросились к двери, но помещение оказалось заперто изнутри.

Уже через минуту возня завершилась. Криков больше не было, но внутри по-прежнему стреляли — размеренно, с остановкой. По тому, как звучали выстрелы, караульщики догадались, что кто-то ходит по комнате, добивая раненных. Наконец, все затихло.

К этому времени, взломав дверь, дружинники ворвались внутрь.

Картина, представшая их взору, выглядела ужасно, Ваше Величество.

Милославский лежал на полу, с простреленной головой. Самым страшным казалось то, что «маузер» из которого прострелили голову депутата, находился не в его в руках, а в руках одной из княжон. Рабочий Сазонтов, — один из дружинников, которого мы впоследствии арестовали, — утверждает, что княжной была, по всей видимости, Анастасия, остальные дружинники ничего сказать по этому поводу не могут.

Все это значит одно, Ваше Величество: несмотря на пистолет в каждой руке, уполномоченный не смог застрелить шестерых человек в узкой комнате, хотя это были женщины и маленький мальчик. Вероятно, после первых выстрелов началась борьба, одна из Великих княжон бросилась на убийцу и вырвала оружие из рук. Что произошло потом — сказать сложно. Насколько можно судить по характеру огнестрельного ранения, после убийства Милославского, Анастасия выстрелила себе в сердце. Но тогда остается неизвестным, кто добивал Семью Вашего Величества размеренными выстрелами из пистолета… Если говорить откровенно, Государь, то ещё более странным является другое. Один из рабочих, которого Сазонтов лично знал по работе в цеху, и который никогда не высказывался против Семьи государя Императора, перевернув винтовку прикладом вверх, принялся докалывать ружьём лежащих, вонзая тупой арсенальный штык под женские корсеты. Сазонтов попытался остановить сумасшедшего, но бесполезно. Он прекратил этот ужас, только когда прошёлся по всем…

Когда Келлер закончил рассказ, я ещё долго стоял молча и неподвижно. Картина бойни проплывала перед глазами. Рабочий, в толстом зимнем тулупе идёт по телам, перешагивая валенками через точёных красавиц-аристократок, и деловито тыкает в них штыком. Женский корсет тормозит тупой штык, но прокручиваясь, тот вгрызается в холеное тело. Ещё живая «принцесса», то ли кричит, то ли стонет от жуткой, нечеловеческой боли. Но корсет порван — и следует короткое движение внутрь. Металлический штырь морозит тёплое девичье тело, затем гулко втыкается в пол. Меня, похоже, начинало сильно тошнить.

— Где находится этот человек? — хрипло спросил я Келлера, стараясь не дышать слишком глубоко.

— Сазонтов?

— Нет, рабочий, что добивал мою семью штыком?

— Мы нашли только труп. Кто-то из дружинников или солдат гарнизона пристрелил подонка. Сейчас уже невозможно выяснить кто. Тело найдено примерно в трёх километрах от Царского, на дороге с пулевым отверстием в голове. Сделать это мог любой вооружённый боец, как наш, так и мятежник. Все винтовки, которые приходили через Царское село в этот день проверить невозможно.

Я кивнул и чтобы подавить головокружение, опёрся на подоконник. Кто именно совершил эти убийства, я, кажется, догадывался без подсказок.

***

Спустя несколько минут, Келлер провёл меня через парк, мимо основного фасада Александровского дворца. Комната, где совершилось цареубийство, произвела на меня гнетущее впечатление, однако самое страшное было ещё впереди. Я знал об этом и готовился держаться как можно более сдержанно.

Тела нашли под брезентом в грузовике. Очевидно, революционный караул пытался вывезти их, чтобы скрыть следы преступления, но не успел. Именно так, вповалку, на грузовой машине, тела Цесаревен, Наследника и Царицы обнаружили передовые разъезды Келлера. Все трупы были свалены в один грузовик. Во втором — находились дрова, ветошь, лопаты и баллоны с серной кислотой. При мысли о том, для чего предназначалось содержимое второго автомобиля, у меня снова начинало кислить в горле (примечание автора: безумный хаотический расстрел из разнокалиберных пистолетов, добивание ещё, возможно, живых принцесс и ребёнка штытком, дрова и баллоны с серной кислотой – всё взято из реальной картины цареубийства семьи Романовых в Екатеринбурге, годом позже).

Поднявшись на приступок и откинув брезент, я, наконец, их увидел.

Погода вокруг стояла все ещё морозная, и тела только начали разлагаться. Лица любимых Николаем людей казались почти нетронутыми смертью. Немного бледные и спокойные, они казались спящими — почти живыми. Впервые я познакомился с супругой царя Николая ровно тридцать суток назад, в самый первый день пребывания в новом мире. Каин переместил матрицу, пока будущий мой носитель невинно спал, и миг пробуждения я запомнил хорошо.

Тридцать дней назад, я очнулся прямо в царской кровати на ситцевых простынях. Пробуждение было очень болезненным, поскольку память тела, сожжённого в топке машины времени, содрогалась от боли. По счастью, я не кричал. Глаза открылись, дрожащие руки скомкали ситец, по телу струился холодный пот. Я лежал на огромном ложе, в нише под раззолоченным балдахином. Ложе занимало полкомнаты, в которой, при некотором желании, разместился бы конногвардейский взвод.

Рядом со мной возлежала женщина в расшитой ночной сорочке. Не молодая уже, но стройная, она казалась знакомой. Тонкое одеяло покрывало длинные ноги, шёлк ткани струился по плавным изгибам, расчерчивая бедра и грудь протяжными бархатными штрихами.

— Женщину рядом зовут Аликс Гессенская, — прозвучал голос Каина над головой. Вопреки всякому этикету, хронокорректор в теле министра Двора находился в царской опочивальне. — Как русская императрица, она известна более под именем Александры Федоровны Романовой. Это ваша супруга…

Я вздрогнул. Видение прошлого рассыпалось как стекло под ударом. Чуть шире откинув брезент, я присмотрелся к чертам. Холодной рукой потеребил простой серебряный медальон на груди. Царь Николай — повелитель гигантской Империи, не расставался с детским медальоном на протяжении пятнадцати лет. Что скрывалось в нехитрой вещице, что смогла стать настолько дорогой для полновластного господина одной шестой части суши? Взгляд опустился на грудь, ноготь тронул защёлку и серебряная крышка раскрылась. Так и есть! Внутри было лицо Аликс Гессенской — почти такое, как в минувшем видении, почти такое же, как сейчас, в мёртвом грузовике под брезентом, — оно смотрело на меня из медальона большими, внимательными глазами. Выходит, все двадцать два года своего долгого царствования, Николай носил на груди портрет с женой.

Согласно воспоминаниям придворных, найденных мной в виртуальных файлах энциклопедии, эта женщина, немка — не слишком красивая по моим понятиям, являлась для последнего русского Императора важнейшей частью существования, некой опорой, на которой покоился фундамент его благополучия и судьбы.

Не знаю, что влекло царя к ней. Любовь вроде бы не могла, ведь они прожили в браке свыше двадцати двух лет, — ровно столько, сколько стукнуло медальону, и жгучая юношеская страсть, которая некогда, без сомнения, питала их чувства друг к другу, за это время основательно истаскалась. И все же эмоции, захватившие царя Николая в присутствии венценосной супруги, оставались вполне очевидны — он воспринимал эту вполне заурядную женщину невероятно страстно и горячо. Возможно, это действительно была любовь, возможно привязанность или долг, дань традициям и морали — я не вполне разбирался в подобных сильных переживаниях, — но сила чувств, бурлящих в царе, оценивалась моим неопытным разумом без колебаний. При виде холодного тела, лежащего неподвижно передо мной и моими спутниками, сердце русского государя вдруг яростно затрепетало!

Я с удивлением вспомнил мысли, что будоражили мою голову в первый день после знакомства с Семьёй. «До чего же царица вызывающе холодна» — эта фраза казалась единственным описанием тех эмоций, что она вызывала во мне в тот памятный день. Однако сейчас все выглядело по-другому.

Аликс Гессенская, она же русская государыня Александра Федоровна, как прежде казалась мне категорически не мила. Мёртвая, с бледной кожей, уже отливающей на руках и лице отвратительной голубизной, Аликс в своём посмертии казалась полным олицетворением самой себя, сухой, холодной, высокомерной. Как и при жизни в общении с Двором и сановниками — с суровым выражением на лице, она не могла вызывать во мне тёплых чувств. Но Николай, знавший Алису лучше и ближе любых царедворцев свиты, и, пожалуй, вообще единственный из окружающих царицу людей, действительно знавший её, осознавал, что это лишь внешняя холодность. Страстная женщина, безрассудно бросившая родину ради любимого человека, чуткая жена и самоотверженная мать, Алиса Гессенская оставалась преданной своему мужу и государю до последнего вздоха — там, в реальной истории.

С усилием подавив эмоции носителя, я проглотил застрявший в горле комок, и ещё раз обежал Аликс взглядом. Пугающая смертельно спокойная женщина, лежащие рядом с ней четыре юных мёртвых девицы с маленьким бездыханным мальчиком, в такой же, как у царя атаманской черкеске, не являлись моей настоящей семьёй. Мне удалось пообщаться с ними лишь раз — на первом и единственном царском обеде в Зимнем дворце. С Алисой мы обменялись тогда парой слов, а с цесаревнами — того меньше. И все же, вид изуродованных трупов этих людей задевал во мне странные струны, вибрация которых отдавала глухими аккордами в самых тёмных глубинах души.

Их убивали страшно. В начале двадцатого века ещё не было видеокамер, чтобы запечатлеть процедуру безумной казни, но общий вид комнаты, положение трупов, вмятины от пуль на стене, брызги и лужи крови, разломанная мебель, одежда, отпечатки, следы от сапог, давали огромный простор для анализа и фантазий.

То, что я видел перед собой, Каин назвал жертвоприношением. «Небольшое кровавое воздаяние окажется вам вполне кстати», так говорил он мне, перед отбытием в Могилев. Не знаю, чего именно хотел добиться убийством Семьи проклятый хронокорректор, но сам факт сакрального действа я только что осознал — во всем его страшном облике, с зубастым, звериным оскалом.

Ужасным было другое — эту истину я осознал не один.

В тот же миг я почувствовал, будто кто-то взглянул мне через плечо. Присутствие двух человек в одной голове описать невозможно, некая сила возникла из ниоткуда и вдруг ударила меня изнутри! При виде самых дорогих во всем мире существ, бешеные эмоции захватили не только меня, но и носителя моей матрицы. Тело царя Николая удивительно напряглось, словно в судороге, и меня смяло стальным катком, сдавило со всех сторон! Открытый мне вид оставался прежним — я смотрел сквозь глаза Николая, дышал его лёгкими, слышал его ушами, но остальное перевернулось!

Перепрыгнув через борт, не сознавая себя, не помня, не понимая, моё тело рухнуло к мертвецам. Ноги шагнули сами, руки коснулись изуродованных смертью лиц. Впав в ступор от удивления, я некоторое время пассивно наблюдал за происходящим. Николай целовал жену и детей, совершая все это независимо от меня. Сражённый ужасным горем, царь просто вытолкнул захватчика из своего мозга, загнал в самый угол сознания, отбросив как назойливого щенка.

От страха, мой разум вскипел. Решив вернуть захваченные пространства, я принялся расширяться, расти, заставляя руки и ноги реципиента подчиниться моему контролю.

Не получилось!

Николай даже не сопротивлялся, он просто не обращал на меня внимания, настолько несоразмерны в этот момент были наши возможности, силы. Обняв цесаревича, Государь склонился над трупами, прижимая к груди вихрастую отроческую головку мёртвого маленького сына. Слезы брызнули из царских глаз и рычание — дикое и первобытно-утробное вырвалось из груди! От этого невероятного напряжения меня почти отключило. Несколько долгих мгновений я не понимал, что происходит вокруг. Тело сотрясали конвульсии, сердце стучало, долбило, едва не ломая ребра. Я попытался выпрямить спину, отодвинуться и подняться, но ничего не смог сделать. Мягким, но могучим потоком моё сознание потекло вниз, словно вымытое водой. Ощущения умерли. Мир поглотила тьма. Более страшных чувств, ей богу, я не испытывал никогда. Энциклопедию я помнил почти наизусть и знал отлично, что Николай являлся примером категорически негневливого человека. Царь спокойно выслушивал сообщения об изменах и бунтах, терпел унижения от собственных сановников, сносил выпады поливающей его грязью прессы, слушал доклады о предательских действиях социалистов и демократов, не обращал внимания на лицемерие родственников и близких. За почти четверть века его правления были известны только два случая проявления высочайшей особой русского Императора ярости или гнева.

Когда германский шпион, уже после ареста царя Николая в реальной истории, пробравшись в Тобольск, предложил помощь в освобождении в обмен на сепаратный мир с Германией. И второй — когда царю доложили о Брестском пакте, подписанным большевистским правительством.

В первом случае, по словам очевидцев, еле сдерживая себя, Государь отказался, ледяным тоном, заявив, что скорее «отрежет себе руку, чем отдаст пядь русской земли» (цитата). Во втором — впал в отчаяние и бешенство. Он просто не находил в себе слов.

Сейчас передо мной разворачивалось нечто подобное. Тишайший монарх впал в безумие — его крутило от истинно царского гнева и истинно царской ненависти — ко мне. К существу, которое он не видел, но присутствие которого подсознательно ощущал. Царь Николай никогда не испытывал ко мне злобы или вражды, однако чувство отчаяния при виде мёртвой Семьи заставило обрушиться на препятствие, мешавшее стать самим собой в этот ужасный для него миг.

Вероятно, в первый раз в жизни, Николай рвался к цели с такой фантастической мощью.

Происходящее невозможно было описать.

Меня буквально вытолкнуло из тела-носителя. Как только это случилось, добившийся своей цели и словно освобождённый от тяжких оков, Николай почти мгновенно стих и опал. Порыв ярости, освободивший моё сознание, ушёл в никуда, оставив внутри лишь его самого. Бледными, ледяными руками, царь обнял мёртвую жену и заплакал. Бешенства не было больше в этом маленьком, только что сломанном судьбой человеке. Осталось чувство ужасной потери и адской, невосполнимой вины…

Но чудовищное могущество, освобождённое этим тщедушным, презираемым современниками существом, — презираемом, как ни странно, как раз за слабость, — витало вокруг меня, махая чёрными крыльями. Говорят, в минуты ярости или смертельной угрозы близким человек способен выломать люк горящего танка или поднять рухнувшую бетонную плиту, весом в десятки тонн – сделать то, что невозможно физически, то, противоречит законам природы и мира. Нечто подобное только что произошло.

Тьма исчезла. Удивлённо, я осмотрелся вокруг. Точка, из которой мой разум мог наблюдать окружающее, находилась в воздухе за бортом грузового автомобиля — отдельно от царя Николая!

Псалом одиннадцатый

«Сё, гряду скоро, и возмездие Моё скоро!»

(Откровение Иоанна Богослова. 22:12)

_____________________________

С неописуемым удивлением, я ещё раз медленно огляделся.

Внутри грузовика, примерно в двух шагах от меня, вздымало плечи моё бывшее тело-носитель. Чуть ниже, за бортом автомашины, Келлер и бойцы охранения застыли каменными изваяниями. Я вспомнил, что за секунду до случившегося, возле машины находилось пятеро человек: царь Николай, Келлер, два солдата сопровождения и флигель-адъютант Войеков. Опустив взгляд, я увидел сапоги, опиравшиеся на подножку автомобиля, гвардейский мундир, пояс с кобурой маузера и руки в перчатках, вцепившиеся в дощатый борт.

Войеков!

Отвернувшись от плачущего Николая, почти не отдавая себе отчёт, я спрыгнул с подножки на землю. Перемены оказались потрясающими! С одной стороны, очутившись в голове Воейкова, я стал выше ростом и ракурс с которого теперь приходилось наблюдать окружающий мир существенно изменился. Всего на несколько сантиметров, но казалось, я стою на каблуках или поднялся на цыпочки. Плохое зрение Воейкова также давало о себе знать. Глаза адъютанта оставались прежними, очки его – такими же сильными, однако привычка видеть мир глазами царя Николая – обладателя почти абсолютного зрения, – вносила в картинку существенные коррективы. Окружающее напоминало взгляд через мутное стекло – линии вокруг чуть размылись, предметы выглядели нечетко. Впрочем, к такому можно было привыкнуть, подумал я. Сказать, что обмен телами произвёл на меня впечатление – значит не сказать ничего. Я осматривал себя, оглядывался вокруг, но сознание пребывало в шоке, ведь впервые я мог наблюдать процесс перемещения разума. Прецедент с подселением в самого Николая произошёл в бессознательном состоянии, так что сравнивать мне было не с чем. Между тем, в процессе реинкарнации, если случившееся можно было так назвать, отмечалось много важных моментов.

Прежде всего, я хорошо запомнил процесс переноса. Он осуществлялся не мгновенно, как можно было подумать, но вполне последовательно – со смещением точки моего зрения в пространстве. Я помнил, что две-три секунды, пока я «перелетал» из царя в Воейкова, мир смещался вокруг меня. Это значило, что матрица моей личности не является порождением царского мозга, его болезнью или проекцией. А независимым образованием, способным некоторое время пребывать отдельно от человеческого носителя, и, вероятно, энергетическим по своей сути!

Кроме осознания своей природы и независимости, меня поразило сохранение виртуальной папки. В данный момент, как прежде, виртуальная энциклопедия висела рядом, в правом верхнем углу, относительно лица Воейкова. Я помнил, что в процессе «полёта разума», папка смещалась в центр, ближе к месту, с которым ассоциировалось моё «Я», то есть к точке моего зрения. Зрение, кстати, в этот момент было «круговым» или, если можно так выразиться, «шаросторонним». Правой и левой стороны для меня не существовало!

Рука Воейкова потёрла мой новый лоб и ощутила, что, несмотря на холодный воздух, кожа покрылась потом.

Выводы из повторного перемещения личности следовали простые. Моя матрица являлась независимой сущностью, а значит (вполне возможно!) я мог менять тела независимо от Его Величества Каина.

Внимательно изучив окружающее, я заметил ещё одну странность. Ранее я мог лишь переворачивать «страницы» энциклопедии двумя виртуальными «лапками», похожими на стилизованные человеческие ладошки, мог с их помощью сместить иконку в плоскости поля зрения влево или вправо, вверх или вниз, но не мог удалить её от себя, хотя несколько раз чисто машинально пробовал это сделать. Сейчас снова, повинуясь неожиданному наитию, я потянул иконку энциклопедии вдаль. Оказалось, ограничения исчезли!

Дёрнув папку, я оттащил её от себя на несколько метров и поднял вверх, совместив с телом рыдающего Николая.

Произошедшему далее я даже не смог удивиться – слишком много бурных эмоций одолевало меня в этот день. Перед глазами всплыли красные буквы, мигающие, словно предупреждение:

Виртуальный сервер находится на границе индивидуального пола реципиента номер один (Романов Ник.Алдр / 1917.28.02 от Р.Х. / Гринвич, 03-15 ).

Желаете произвести повторную инициацию реципиента?

Да /Нет.

Бездумно, прочти рефлекторно, я кликнул «Да».

Возвращение обратно в тело царя прошло аналогично смещению в Воейкова – исключая ярость царя Николая. Минула пара мгновений кругового зрения, смещение папки к центру, короткий полет над кузовом грузовика, взмах ресниц и взгляд на окружающее через привычные глаза русского Императора.

Внизу за бортом послышался шум. Я обернулся. В обмороке упал Воейков.

Келлер и солдат охранения склонились над ним. Я нахмурился. Министр Фредерикс после визита Каина всегда погружался в беспамятство. Очевидно, то был обычный эффект при освобождении реципиента. Царь Николай находился в глубоком стрессе, а потому, вероятно, избежал потери сознания после ухода наездника. Ещё бы, ведь он сам меня выгнал! Я посмотрел на руки, несколько раз сжал и разжал кулаки, будто проверяя, насколько подконтрольно старое тело. Внутри царя я чувствовал себя явно комфортней, чем теле флигель-адьютанта. Вероятно, в силу привыкания, сложившегося за месяц пребывания в новой реальности.

Далее, все ещё не понимая, что делаю и зачем, я огромным усилием воли оторвал царя от мёртвых жены и детей, заставил его подняться. С трудом унял в ногах дрожь, вытер со рта слюну, из глаз слезы. Ни о каком сопротивлении со стороны реципиента сейчас речь не шла. Окончательно сломленный потрясением и тем гигантским эмоциональным усилием, которое понадобилось, чтобы вышвырнуть меня из своего разума, Николай почти стёрся. Мышление его представлялось сейчас сумбурным, лишённым мыслей потоком, нежели суждением человеческого существа.

В каком-то смысле Николай после убийства жены погрузился в некое аморфное, полубезумное состояние, предоставив тело в полное распоряжение возвратившегося захватчика. У меня не имелось к этому возражений – за минувшее время царское тело стало привычным настолько, что я не испытывал желания менять его на иное. Дело тут состояло не в тщеславии и не в возможностях императорской оболочки. Просто у меня имелись дела, порученные Каином, и выполнить их было гораздо проще, находясь в голове монарха, нежели в любого из его поданных. Кроме того, именно в эту секунду в моей душе возник некий личный вопрос, касавшийся больше хронокорректора Каина, нежели истории планеты Земля.

***

Для вендетты средства и план есть явления второстепенные, так же как армия или оружие на войне. Главное – определиться с противником, знать его желания и мотивы. Психология – краеугольный камень любых противостояний. С ней грызутся слепые щенки за молоко вшивой суки, с ней сходятся в схватке на истребление гигантские этносы и державы. Противника нужно знать, нащупать, увидеть. Я должен был сделать это сейчас.

В течение долгого времени, мой Спаситель и Бог являлся моим абсолютным владыкой. Он контролировал мою жизнь, и случай с перемещением матрицы в тело царского адъютанта по факту ничего менял. Я не знал, кем является Каин, не знал, как совершаются прыжки сквозь время, не знал пределов его могущества, не знал вообще ничего. Я по-прежнему оставался рабом, он – полновластным хозяином. Но Каин стал убивать невинных, и подобная ситуация отныне не могла меня удовлетворять.

Не имея понятия как вызвать своего повелителя на свидание тет-а-тет, я лишь лелеял догадки. Один способ в наличии был. Как минимум – так мне казалось.

Оставив Келлера с телами Семьи и беспамятным Воейковым, я спрыгнул с борта грузовика и спокойно, размеренными шагами проследовал обратно в корпус Александровского дворца. Слезы высохли, и эмоции Николая не отражались более на пожелтевшем от ненависти лице. Неспешно достав наган из поясной кобуры, – тот самый, сожравший жизни одного генерала и трёх предателей-депутатов на засыпанной снегом станции Дно, – я тщательно осмотрел преданное оружие и крутанул полный барабан. Взвёл курок, глянул глазом в тёмный зев дула.

Всегда, когда смотришь в срез пистолетного ствола, держа указательный палец на кончике спускового крючка при взведённом курке, испытываешь весьма оригинальные ощущения. Не страх, вовсе нет. Я бы назвал это дыханием пистолета. Когда смотришь так, остро чувствуешь, что оружие живое – оно смотрит тебе в лицо, и из беззубого зева потягивает на ресницы липучим ледяным ветерком.

Держа револьвер в руке, я отмахнулся от конвоиров охраны, поднялся по ступеням и вошёл в комнату Великих княжон, в которой, во время осмотра, заметил зеркало и диван. Внутри закрыл дверь, взял подушку с дивана, поставил стул рядом с высоким трельяжем и уселся напротив зеркала.

Каин обязан за мной наблюдать, не так ли?

Иначе откуда он знает о том, что я вытворяю?

Если у него тут миссия, а я часть его плана, то присматривать за мной он обязан. Вопрос лишь – как? Следить за мной постоянно для Каина невозможно, ибо с таким же успехом он мог залезть в царскую голову сам. Раз нужен помощник, то значит, мой «наниматель», пока я маюсь с бунтовщиками, занят чем-то другим.

Допустим, он время от времени находится в ком-то из моих близких. Фредерикс? Келлер? Нахичеванский? Возможно.

Но ни один из них не находится со мной всегда! Кроме того, для Каина просто нелогично сидеть в теле одного из моих спутников постоянно. По той же причине что и следить за мной беспрерывно – из-за наличия прочих дел.

Других помощников у него быть не может. По крайней мере, теоретически. Он сам говорил, что Ники из покрывшейся льдами Европы является единственным, кого он смог оживить в прошлой версии Времени. Если Каин прячется в теле, допустим, Фредерикса или Келлера, это стало бы заметно. На срок пребывания «седока», реципиент теряет память, а я бы обязательно заметил обилие обмороков у спутников. Тогда что остаётся?

Автономный датчик, и только он!

Все ещё не решаясь, я водрузил растопыренную ладонь на стол.

Вероятно, встроенный внутрь меня детектор-наблюдатель не является механизмом и вообще материальным приспособлением. Наверняка, это «нечто», такое же виртуальное, как энциклопедия и лапки-манипуляторы. Если возможность личного наблюдения исключена, следить за мной должна техника или программа. На что настроить такую программу?

Как и обычную сигнализацию – на любые внешние раздражители. На детектор усиленного сердцебиения, на тяжкие телесные повреждения, очень сильные переживания, на особые импульсы мозга. На боль.

Накрыв руку подушкой с дивана, я нащупал стволом револьвера выпирающую кость на последней фаланге мизинца и нажал на спуск!

Когда выстрел грянул, указательный палец правой, с трудом отлип от курка пистолета. Кончик мизинца левой, сочась чем-то мокрым, отскочил под подушкой на несколько сантиметров в сторону от руки. Прошив тумбу, подушку, руку, – пуля зарылась в паркет. Алая жидкость обильно закапала через образовавшееся отверстие, пачкая брызгами носики сапог и армейское галифе.

Еле сдерживаясь, чтобы не заорать, я с огромным трудом аккуратно отложил наган в сторону, к зеркалу, медленной, дрожащей рукой. За окном по-прежнему щебетали, радуясь весне, птицы и к двери моей комнаты не спешили шаги конвойных. Все было сделано тихо – настолько бесшумно, насколько вообще возможно отстрелить себе палец из револьвера.

Кусая губы, отшвырнув окровавленную подушку, сыгравшую роль глушителя, я воздел изуродованную руку перед лицом и уставился в зеркальный трельяж.

Несколько долгих мгновений ни черта не происходило!

Посеревшая рожа Никола Второго в тёмном отражении, сочащаяся кровью рука – вот и все что я видел перед собой. Я уже стал сомневаться в верности своих выводов, когда, наконец, серые губы мои криво зашевелились.

– Умный малыш-ш-ш, – прохрипело моё отражение.

– Логика, твою мать… – все ещё содрогаясь от накатывающей спазмами боли, прошептал я теми губами, что и мой враг. Мы общались, используя одно тело. Каин брал под контроль Николая, произносил одну фразу, затем возвращал контроль мне. Я отвечал, и все заново повторялось. Мы говорили одним ртом на двоих и слышали речь другу друга общей парой ушей. Я не знал только одного – чувствует ли сейчас Каин ту непереносимую боль, что терзала мне кисть. И все же – это не было бредом или галлюцинацией. Более напряжённого диалога, у меня не было никогда.

– Значит, все это время, вы сидите в моей голове? – морщась, произнёс я.

– Голова не ваша, – искажённый рот в зеркале растянулся в ужасной ухмылке. – Причём тут материальный носитель? Метка прилеплена к вашей виртуальной матрице, Ники. В случае кризиса, угрозы жизни или провала, она информирует меня, и я прихожу.

«Значит метка», – мысленно повторил я. Ну что же верно, на мне стоит датчик. Однако задан не главный вопрос.

– Зачем это сделано, Каин? – я спросил в лоб.

– Мой контроль …

– Да к чёрту контроль. Я спрашиваю про Семью!

За моим криком, воздух наполнился тишиной. Затем, спустя пару мгновений, отражение улыбнулось. Как ни в чем ни бывало, хронокорректор ответил спокойно и чуть презрительно:

– Признаюсь, Ники, ваш вопрос меня удивляет. Я говорил, нам требуется жертвоприношение. Для окончания революции нужно сплотить народ вокруг трона. Что сильнее сплотит подданных вокруг тебя, чем не разделённая с тобой боль? Николай потерял семью – юных девушек, девочек, мальчика и жену. Которые точно не виноваты. Ни в потерях на фронте. Ни в отсутствии побед. Ни в отсутствии реформ. Но в их смерти – виноваты революционеры. Поверь, либералов, марксистов, социалистов теперь будут рвать на куски по всем весям и уездам необъятной России. После такого – к тебе присоединится Православная церковь, до этого отказывавшая царю в поддержке. Полагаю, даже в лагере наших лживых союзников проснётся чувство стыда за то, что они так бессовестно потакали русским заговорщикам. Зверское убийство семьи, поверь, однозначно пойдёт всем на пользу. Всему человечеству, всей хронокорректировке!

– Это... живые люди, – прорычал я, почти обезумев от ненависти и боли. – Всё верно, абсолютно невинные! Они ни причём! Как можно было убить их так страшно и столь жестоко?!

– Не ты ли говорил недавно, что следует проливать кровь малую, дабы избегнуть большой? Минимальное воздействие, верно? Это и есть наш метод. На сломе времён, в конце Великой войны, по Европе шатается призрак, – отражение рассмеялось, – призрак революции, Ники. Нам мало удержать власть в России, нам нужно сломить идею! Иного способа привить ненависть к либерализму и большевизму, к демократам и революции кроме убийства Семьи я не вижу. Ты напрасно так сильно взволнован. Совершенное с Аликс, детьми и наследником – почти безупречный ход. Кроме патриотического подъёма и ненависти к оппозиции, мы убиваем множество зайцев одновременно. Жены-немки более нет у царя, и людям не за что обвинять его в пангерманизме. Нет и Наследника, значит, страна сплотиться вокруг единственного легитимного символа – тебя самого! Потом, зачем тебе нужны чужие жена и семья?! Ведь ты почти не знаком с ними! Найди себе молодую фрейлину, а лучше двух или трёх, Николай ещё достаточно молод. Если корректировка удастся, обещаю, оставлю тебя на троне, повеселишься!

При последних словах, отражение гадко осклабилось, а я, дёрнув кистью, не целясь и даже не думая, выстрелил из нагана!

Осколки стекла осыпались вниз, но я не опустил оружие. Пальцы ног от кусочков зеркала спасли армейские сапоги, но лицо, посеченное мелкими стеклянными иглами, покрылось каплями крови. Я всадил в отражение весь барабан револьвера, и продолжал щёлкать, когда патронов не осталось. Палил не целясь, однако чувствовал – пули легли в лицо, в центр лба, в раскрытый безумный рот, в глаза. Я слишком хорошо знал эти знакомые всему миру черты. Черты царя, хронокорректора Каина и ... мои.

Выбив замок, охрана ввалилась в дверь и округлившимися глазами уставилась на царя, расстрелявшего зеркало перед собой. Устало, я махнул им рукой. Поймут – все видели груз в машинах. Через мгновение смущённые бойцы исчезли, и я вновь остался в комнате один, наедине сам с собой.

Что только что произошло, спросил себя я? Символический выстрел в собственное отражение? И только? Выстрелив в зеркало, я выстрелил в Каина, прервав разговор. В наказание меня могли уничтожить – стереть матрицу из царя Николая. Мне было наплевать.

Вопрос сейчас состоял лишь в одном: докладывает ли программа-детектор Каина о перемещении моей матрицы между телами? Заметил ли Каин, что именно произошло с Николаем после обнаружения трупов в грузовике? Ответить точно было невозможно, ведь я не имел понятия об устройстве «сигнализации». То, что Каин ничего не сказал по поводу прыжка в Воейкова, не значило ничего. После некоторых размышлений, я пришёл к единственному достойному человека выводу.

Над миром многоголовым чудовищем гремела Великая бойня и миллионы человеческих жизней, – русских, немецких, французских, – сгорали на ней каждый день, как в огнедышащей топке парового локомотива. Ещё одна жизнь – моя – на фоне этого чудовищного, апокалиптического «истребления человеков» не значила ничего. Все смертны, и если Каин придёт за моей душой, я не стану молить его о пощаде.

Важнейшим было другое. Как бы ни развернулись события в будущем, как бы ни сложилась собственная судьба, я, Ники, помощник хронокорректора, обязан был покончить с этой войной!

Псалом двенадцатый

«Он не был великим полководцем и великим монархом.

Но был верным, простым человеком, опиравшимся в своей жизни на веру в Бога».

(Уинстон Черчилль о Николае Втором).

______________________________

Говорят, тайские танцовщицы перед выходом облачаются в роскошные платья из которых достаточно вытащить одну нить, чтобы они рассыпались на пол, кусками воздушного шелка. Государства Великой войны напоминали мне сейчас нечто подобное по конструкции.

Историки утверждают, что одна личность ничтожна с точки зрения глобальной истории, — и слишком мала, чтобы заставить меняться гигантское человечество. Однако никто не оспорит другое: платье тайской танцовщицы рассыпается, если выдернуть одну нить. Влияет ли ничтожность единственной нити на процесс такого распада?

По возможности трезво рассмотрев ситуацию на фронтах, я признался себе, что не вижу вариантов для ускорения развязки. Великую войну невозможно было прекратить быстро. Положение центральных Держав оставалось критическим, однако инерция больших образований, которыми являются крупные государства, удерживала их от развала. Запас прочности, накапливаемый Пруссией и Австрией веками — как в смысле военной мощи, так и в смысле моральной устойчивости этих старинных монархий, — мог позволить им продержаться как минимум до конца года. Позволить же себе столь долгий срок я был просто не в состоянии. В любое мгновение в меня мог ударить Каин, но главное — несмотря на подавление мятежа, — Россия по-прежнему находилась над пропастью революции, истощённая по многим параметрам не менее, чем её грозные противники.

Если бы у меня было время, то даже не имея инженерных схем и конструкций, ориентируясь исключительно на общие представления человека будущего о войнах, я мог бы полностью преобразить российскую армию, сделав военную силу Империи недосягаемой и непревзойдённой. Я совершенно не разбирался в военной тактике или стратегии, зато отлично знал, что в следующей Мировой войне для прорыва фронтов командующим понадобятся танки — это простейший факт. Более того, как всякий гражданский обыватель, присутствовавший в своё время на парадах и разглядывавший экспонаты в музеях, я знал конфигурацию так называемого «основного танка», призванного стать в будущем главной опорой наземных армий и ударной силой главнокомандующих.

Одно только это — знание внешнего вида танка из будущего — могло облегчить работу здешних танкостроителей, заведомо исключив из числа заданий на проектирование нелепые варианты, вроде «бронепоездов на гусеницах» как английский «Большой Вилли», французский «Сен-Шамон» или же знаменитый русский «Царь-танк». Этот гигантский, впоследствии легендарный российский мастодонт, например, походил на привычный танк весьма отдалённо, до конца истории человечества считался самым крупным танком в мире, и достигал девяти метров «в холке». Вооружение «Царь-танка» (такое название машине дал его создатель капитан Лебеденко) состояло из нескольких орудий и пулемётов. Каждое из ходовых колес должен был вращать отдельный авиационный мотор «Майбах», который обычно ставили на цеппелины. И хотя конструкцией «Царь-танка» занимались знаменитые инженеры, железный гигант никогда не был использован в бою из-за своей категорической непригодности — он был слишком велик и давление на мягкий грунт делало по большей части невозможным передвижение машины по передовым позициям, изрытым окопами и траншеями.

Подобные Царь-танку неповоротливые сверхтяжелые монстры, над которыми долгие годы трудились целые заводы и лучшие умы, являлись ошибкой, классическим научно-техническим тупиком, предугадать который заранее не мог никто, кроме… человека из будущего. Я мог избегать гигантских затрат стали, электричества, времени учёных, изобретателей и рабочих, лишь задав направление для развития конструкторской мысли!

Это касалось не только танков, но всех областей военной индустрии. Я не был учёным и не разбирался в технике будущего, но я знал направление её развития в общих чертах. Каждый «пришелец из будущего» в этом смысле является маленьким гением по определению, поскольку настоящие чудо-решения, как правило, очень просты. Не являясь механиком, историком и даже просто эрудитом, я мог интуитивно, ориентируясь лишь на общие известные мне исторические факты, уловить, что является правильным, а что — бесполезным.

Например, исследования в области ракетной техники, начнись они в самом начале века, сулили военным блистательные перспективы. А разработка сверхтяжелых артиллерийских установок, подобных крупповскому «Большому Густаву» — напрасные траты времени и мозгов. Представьте, если бы в начале следующей Мировой войны русские конструкторы взялись за строительство гигантских орудий, а немцы, напротив, решились тратить деньги на создание полевых реактивных установок, кто знает, насколько изменилась бы ситуация на фронтах? На советских солдат обрушились бы ракеты германских «Катюш», а на армию Гитлера — никчёмные снаряды сверхпушки, делающей по одному выстрелу в час и выходящей из строя после нескольких залпов!

Когда речь заходила об авиации, идеи «прогрессорства» охватывали меня ещё больше. Давнишняя мечта человека — полёты на аппаратах тяжелее воздуха — осуществилась ещё в самом начале века. Изначально полёты продолжались всего несколько минут, их дальность была крайне незначительна. В 1906 году француз Сантос-Дюмон пролетел всего двести метров, но уже к началу нового десятилетия полёты мсье Фармана и Луи Блерио через Ла-Манш заставили военные ведомства крупнейших стран Европы всерьёз обратить внимание на авиацию. Во Франции уже в 1911 году было принято на вооружение двести аэропланов, в Германии в том же году — тридцать. Однако обратить-то внимание обратили, но большого практического эффекта это не дало.

После самого беглого прочтения докладов военных ведомств и различных предприятий, выпускающих военную продукцию, мне предстала следующая картина. Российские военные стратеги и, прежде всего, сам Николай Второй скептически оценивали летательные аппараты как средство ведения военных действий. В том же показательном 1911 году в российской императорской армии насчитывалось только семь самолётов, из которых всего один был русской постройки!

Только спустя пять лет, когда с огромным трудом, пройдя без самолётов через Балканские войны, русские смогли, наконец, дойти до мысли, что без авиации современная армия столь же немыслима, сколь и неэффективна. Результаты «домысливания» проявили себя мгновенно. Менее чем за три года (значит, возможности к проектированию и постройке самолётов существовали и ранее) в России возникло целых семь авиационных компаний: Русско-Балтийский завод в Риге, завод Щетинина и Слюсаренко в Петрограде, акционерное общество Лебедева (также — в Петрограде), акционерные общества «Дукс» и «Моска» в Москве, а также завод «Анатра» в Одессе. В ходе войны за три минувших с той поры года в строй вступило еще пять частных заводов, ориентированных на госзаказ: АО Терещенко, АО Адаменко, Товарищество «Безобразов и Ко», Завод Пороховщикова и Общество «Матиас».

В итоге, к началу войны соотношение «небесных сил» не только выровнялась, но даже превысило показатели соседей-соперников: в русской императорской армии находилось двести сорок четыре самолёта, в то время как Германия имела на ту же дату ровно двести тридцать два аэроплана, Франция – сто тридцать восемь, Англия — пятьдесят шесть самолётов первой линии, а Австро-Венгрия — вообще около тридцати машин. Таким образом, сразу после того как верховное командование и лично Император обратили внимание на проблему отставания в воздухе, Россия превратилась в крупнейшую военно-воздушную державу Европы. Страшно представить, что бы произошло, если бы Николай не просто «разрешил», но и сознательно стимулировал развитие отечественного самолётостроения, да ещё и начал на несколько лет раньше, чем в реальной истории.

Отставание «сознания госзаказчика„ от „уровня техники“ и возможностей промышленности с успехом продолжало проявляться и после начала войны. Казалось, ситуация с русскими ВВС на август 1914-го выглядела неплохо, особенно, учитывая что державы германского блока сосредоточили большинство самолётов все же на Западном и Сербском фронтах, а русские машины и лётчики в этих условиях получили абсолютное преобладание в воздушном пространстве своего фронта. Однако не тут то было.

Имея под контролем тринадцать авиационных заводов, способных выпускать вполне себе рабочие машины (тринадцать, Карл!), военное министерство полностью устранилось от координации выпуска самолётов! Темпы строительства оказались крайне не высокими в виду отсутствия контроля со стороны государства и полноценного государственного заказа, финансирование конструкторских бюро — не полным и производившимся, главным образом, из частных средств. Более того, имевшимися заводами по согласованию с русским военным ведомством выпускались в основном аэропланы иностранных конструкций: в серийном производстве, например, находилось шестнадцать зарубежных моделей и лишь двенадцать отечественных. И это притом, что изобретения талантливых русских конструкторов — Сикорского, Стенглау, Гаккеля — ничем не уступавшие, а во многом и превосходившие западные аналоги — так и не были запущены в серийное производство до самого конца войны!

Точно так же обстояло дело и с самыми современными на тот момент аппаратами для аэрофотосъёмки систем Ульянина и Потте. Тот же Ульянин в далёком 1914 году предложил военному министерству первый в мире проект аппарата для дистанционного управления самолётом, который прошёл успешные испытания в военно-морском ведомстве. Не получив поддержки у отечественных бюрократов, талантливый русский инженер уехал в Лондон — только там он смог продолжить свои работы.

Все вышеизложенное означало одно — у меня, как у хронокорректора отсутствовала даже необходимость «изобретать» или «внедрять» в начале двадцатого века технику будущего. Гениальные новаторские технические решения, способные полностью изменить ход войны, доступные по уровню сложности местным станкам и заводам, уже были разработаны прямо здесь, — местными инженерами.

Проблемы русской военной авиации, впрочем, определялись не только техническими решениями и количеством самолётов. Ещё хуже, чем с внедрением инженерных новинок, дело обстояло с банальной подготовкой лётчиков. Цифры в этой области просто шокировали. За все время войны, например, в огромной стране было подготовлено всего триста пилотов. Что совершенно не удивительно, учитывая наличие на одной шестой части света всего двух авиационных школ — Гатчинской и Севастопольской. Более того, Россия стала единственной из воюющих стран, не имевшей плана мобилизации гражданских лётчиков. Резерва обученных пилотов попросту не существовало: когда отечественного пилота сбивали, страна, фактически, теряла боевую единицу навсегда — на новую машину просто некого было посадить!

Лишь тотальные потери среди авиаторов заставили верховное главнокомандование принять какие-то вялые меры. К текущему моменту, спустя три года простоя и при почти стопроцентной потере довоенных кадров, были наконец-то организованы дополнительные авиационные училища, в частности, в Москве, Одессе (на частные средства) и Петрограде, а затем в Феодосии и Тифлисе. Если бы я вторгся в Николая Второго хотя бы за год или два до начала войны, ситуацию с подготовкой пилотов можно было изменить кардинально. Опять же — не имея никаких специальных знаний в этой области, а с одним лишь осознанием важности воздушной техники.

Само управление передовым видом вооружённых сил, которым на тот момент, безусловно, являлась авиация, велось из рук вон плохо. Российские ВВС вступили в войну, не имея чёткого руководства. Единственный государственный орган, занимающийся вопросами авиации, — так называемый «воздухоплавательный отдел» при Генштабе, — преобразовали в отдельное «управление штаба» лишь в 1916 году. Однако, несмотря на смену названия, занималось оно все тем же — вопросами укомплектования и снабжения, а вовсе не производства, ремонта или разработки новых моделей машин.

Высшее руководство авиации при этом ужасном и опаснейшем состоянии назначалось практически «наобум»: первый руководитель Авиаканца барон фон Кульбарс — отличный человек и отважный офицер — всю жизнь служил в кавалерии, а его преемник, Великий князь Александр Михайлович, вообще был человеком светским и, скорее, царедворцем и вельможей, чем военным руководителем.

При изучении отчётов по ВВС, меня поразил один необычайно показательный случай: когда военный министр Сухомлинов однажды прибыл на испытательный аэродром в Петербурге и узнал, что построенные самолёты должны испытываться в полете полтора часа, он приказал сократить испытательные полёты до 30 минут. Протесты лётчиков и инженеров ни к чему не привели. Не удивительно, что в первый период войны основной процент потерь приходился на аварии: к 5 октября 1914 года авиаотряды Третьей, Пятой, Восьмой и Девятой армий из девяносто девяти погибших самолётов девяносто один (!) потеряли не в результате схватки с врагом, а вследствие несчастных случаев!

За три года войны в России не создали ни одного ремонтного завода — самолёты, нуждавшиеся в капитальном ремонте, отправлялись на место постройки, что в итоге сказывалось на выпуске новых машин. Мелкий ремонт выполняли на аэродромах, более сложный — в авиационных парках. Все это было алогично и объясняться могло лишь полным невниманием высшего руководства к проблеме. А ведь и средства, и финансы, и технический уровень, и специалисты — все это имелось в наличии, ничего из этого не надо было привозить из будущего.

Отсутствовал – лишь государственный интерес!

Ещё большие новации, как мне казалось, можно было внедрить в области тактики боя. Как и в технических разработках, я не являлся в данной сфере специалистом и знатоком, однако отличия от более поздних методик ведения воздушных боёв были настолько очевидны даже для обывателя, что внедрять новые идеи я мог бы пачками каждый день без всякого военного образования и опыта пилотирования.

Полнейшим для меня откровением стало, например, то, что генштабы всех стран участниц конфликта в начале войны сводили роль самолётов исключительно к разведке и корректировке артиллерийского огня. Дорогостоящие летательные аппараты считались своего рода «модными игрушками», и настоящие боевые функции с ними никто не связывал. Для меня, привыкшего к кадрам кинохроники, на которых огромные воздушные чудовища заваливают бомбами беззащитные города или расчерчивают небо пунктирами пулемётных трасс, подобное отношение к самолётам воистину стало открытием. Более явного пренебрежения возможностями передовой военной техники сложно было себе представить.

Бомбардировку с воздуха, возможность которой предсказывал ещё Леонардо да Винчи, стали применять, можно сказать, случайно: отправляясь в полет, пилоты-разведчики спустя некоторое время после начала войны стали брать с собой бомбы, чтобы не только сфотографировать, но и причинить сфотографированным объектам вред, если вдруг выпадет благоприятная возможность. На вооружении авиации состояли только лёгкие бомбы — четыре, шесть, десять, шестнадцать и как максимум, тридцать два килограмма — исключительно для разведчиков или же истребителей. О трёхтонных или девятитонных ФАБах будущего, как мы видим, речь совершенно не шла.

Настоящие тяжёлые бомбы появились только в 1915 году (до двести сорок и четыреста килограммов соответственно) и только для самолётов типа «Илья Муромец», ибо никаких других полноценных бомбардировщиков на тот момент не существовало. Не только в России – в мире.

Кстати да: как это ни смешно (действительно, смешно), якобы «отсталая» Россия оказалась единственной страной, имевшей в своём распоряжении тяжёлую бомбардировочную авиацию. Варианты использования тяжёлых воздушных бомбардировщиков не стоит даже перечислять, настолько они очевидны для человека из будущего. Поставив производство «Муромцев» на поток, снабдив их в достаточном количестве тяжёлыми бомбами, а главное, наладив тесное взаимодействие бомбардировочной авиации с наземными войсками и флотом, русская армия могла бы совершить переворот в тупиковой позиционной войне — играючи прорывать фронты, уничтожить германский флот Открытого моря без всяких там »ютландов» и прочих «доггер-банок».

В реальности, ничего подобного не случилось, хотя все предпосылки для массового производства «Муромцев» в распоряжении русского командования имелись. За все время войны, «Муромцы» ни разу не совершили боевых вылетов для бомбардировки передовых позиций немецких войск. Усилия воздушных гигантов концентрировались на удалённых укрепрайонах и бытовых объектах Великой войны: на транспортных узлах, складах, базах, аэродромах. На тактику и стратегию военных действий подобные нападения оказывали минимальное влияние, а правильнее сказать — никакого. Между тем, количество «Муромцев» – даже при тех минимальных усилиях со стороны правительства, которые оно проявляло к вопросу – составляло к семнадцатому году аж тридцать восемь машин, то есть пять так называемых «воздушных дивизиона». Страшная сила, учитывая зачаточное состояние как истребительной авиации, так и зенитной артиллерии как у союзников, так и у врагов.

Опять-таки, эффективность бомбардировок представлялась мне необычайно низкой и снова — по субъективным, а не реальным причинам. У «Муромцев» отсутствовали прицелы для бомбометания, отсутствовали бомбодержатели. Вместо бомб зачастую метали «стрелы», то есть свинцовые пули (в четыре раза больше обычных) с жестяным стабилизатором, которые сбрасывали на противника, вручную опрокидывая фанерный ящик через борт кабины обеими руками. Стоит ли говорить что и прицелы и бомбодержатели не являлись для того времени чем-то технически невозможным, и конструкторская мысль и, тем более, промышленность вполне могли наладить их производство. Помешало только одно — военное ведомство полностью устранилось от всех дел связанных с »Ильей Муромцем«, в частности, и с авиацией вообще. Направление признавали малоперспективным, не нужным, и развивалось оно, в основном, усилиями частных лиц и энтузиастов.

С истребительной авиацией история повторялась. Читая русские инструкции по воздушному бою, я едва ли не хохотал сквозь слёзы. В начале войны на аэропланах не имелось встроенного бортового оружия: военспецы всерьёз рекомендовали боевым лётчикам, заметив самолёт противника, «полететь к оному навстречу и, пролетая над ним, сбросить на него снаряд сверху» (цитата). Под снарядом при этом подразумевалась отнюдь не бомба или зажигательная шашка — цели могли служить дротики, гири и даже бруски металла, которые специально брали на борт для «поединка» с вражеским самолётом.

Далее, подписанная мной инструкция 1914 года, предлагала »искусным маневром вблизи летящего самолёта образовать воздушные вихри, грозящие ему катастрофой». И первое и второе предложение военного ведомства для пилотов боевых истребителей, разумеется, являлось по сути полным бредом.

В первых воздушных боях реально использовались только тараны. При этом лётчики не шли в лобовую, ибо последняя при фанерных крыльях однозначно означала гибель собственной машины, но старались колёсами летательного аппарата поломать фюзеляж или крылья самолёта противника. В среде лётчиков таран долгое время так и именовался — «битье колёсами сверху». Практиковалось также «принуждение противника к посадке». При этом старались либо загнать его слишком высоко, чтобы у него замёрз двигатель, либо, наоборот, прижать к земле, чтобы лишить возможности маневрировать. На самолёт противника пытались набросить аркан или «кошку» с целью остановить работу пропеллера. Иногда к «кошке» прикрепляли дымовые или динамитные шашки. В общем, пока на земле гибли миллионные армии, воздушные «асы» практиковались в основном в смертельной акробатике, массовая эффективность которой практически равнялась нулю.

Только к середине войны лётчиков стали вооружать пистолетами и карабинами, а основной задачей воздушного боя стал рассматриваться удачный подлёт к противнику при котором, опять-таки изголяясь в мастерстве, требовалось одновременно управлять самолётом, совершая маневры, и стрелять навскидку из револьвера, чтобы застрелить вражеского пилота. При подобных официальных рекомендациях организованные воздушные бои, схватки эскадрилий и воздушных флотов были попросту нереальны. Всякое столкновение в воздухе распадалось на множество затяжных индивидуальных схваток, в которых в ходе сложного маневрирования пилоты разыгрывали из себя ковбоев.

Установить на летательные аппараты пулемёты додумались только в 1915 году. Строго говоря, идея опять-таки принадлежала русским. Проанализировав результаты маневров войсковой авиации Киевского военного округа, пилоты Петр Нестеров и Владимир Гартман настоятельно указывали на необходимость вооружения аэропланов пулемётами. Додуматься-то в России додумались, однако первыми применили опять не мы. В том же 1915 году французский лётчик Ролан Гарро впервые в истории поставил на своём истребителе пулемёт (банальный пехотный парабеллум) и стал одерживать победу за победой. Пулемёт у Гарро имел приспособление, позволявшее стрелять через винт, — для чего требовался простейший синхронизатор. Сразу после этого «открытия», являвшегося на самом деле очевидным, синхронизаторы запустили в массовое производство. К 1916 году авиация всех воюющих стран имела истребители со встроенным бортовым оружием. Но ведь на это понадобилось два года, смерти лётчиков, гибель большого количества самолётов!

Все эти факты внушали в меня уверенность: для решительного технического преобразования армии любой из воюющих держав мне не были нужны конструкции и технологии будущего, содержащиеся в «энциклопедии Каина» и отсутствующие в моей. Новаторские идеи, которые станут основой будущей Второй Мировой уже были изобретены здесь. И если бы Каин дал мне просто пару лет форы, ситуацию с танками, авиацией, подводным флотом, ракетным вооружением и прочими чудовищными открытиями надвигавшегося «века мировых войн» я мог бы решительно изменить — без подсказок, используя только местных конструкторов. Техническое превосходство союзников над Германией не зависело от ноу-хау и чертежей. Любой человек, взятый из конца двадцатого века и хоть чуть-чуть разбирающийся в истории военной техники, оказавшись в теле царя Николая, кайзера Вилли или австрийского императора, смог бы все тут перевернуть.

Проблемы заключалась в другом — у меня эта фора отсутствовала.

***

Огромная страна досталась мне не только без времени, но и без сил. Экономика коррозирует от войны — факт давнишний, известный. Все страны, участницы мирового конфликта готовились к войне скоротечной и даже в мыслях не допускали, что схватка продлится долгих четыре года. Россия в этом смысле оказалась подготовлена едва ли не хуже всех.

Стране, очень тесно связанной до войны в смысле производства вооружений, снабжения армии и оборудования для военной промышленности – именно с державами центрального блока, прежде всего с Германией, естественно, стало не хватать самого необходимого.

Кроме того, лучшие русские инженеры, в том числе создатель первого в мире автомата Федоров и многие подобные ему не признанные изобретатели, в первые месяцы войны посылались из КБ на фронт, где половину гениальных мозгов успешно повыбивало свинцом в окопах.

В области производства вооружений ситуация вообще оказалась аховая. Казалось бы, за годы правления Николая промышленное развитие России сделало значительный шаг вперёд. Даже по данным немецких исследователей того времени, объем промышленного производства России за предвоенные годы увеличился в десять с половиной раз, в то время как в Германии — только в шесть раз, во Франции — в три раза, а в Англии — в два раза. Страна действительно совершила рывок. Но то был рывок гражданской промышленности, прежде всего — железнодорожной, текстильной и добывающей. В области промышленности военной, Россия, как и прежде, отставала не только от соперников, но и от союзников по Великой войне. Не хватало элементарнейшего — даже пороховых заводов в России построили недостаточно, чтобы обеспечивать нужды фронта.

Свыше 76% населения России оставалось занято в сельском хозяйстве и только 10% — в промышленности. Но главное, как всегда, состояло в другом, а именно — почти в полном игнорировании проблемы со стороны власти и военного ведомства. К 1914 году царская Россия не имела сколько-нибудь развитой военной промышленности, изготовляющей предметы современного вооружения: винтовки, патроны, пушки, снаряды, порох, самолёты, военные суда, бронемашины, список этот можно было продолжать без конца. Почему, зачем и в чьих интересах подобное происходило, сейчас уже вряд ли можно ответить, однако факты оставались фактами: к началу войны русская военная индустрия имела считанное количество специализированных военных предприятий, изготовлявших соответствующие виды вооружения.

Промышленность России, например, не обеспечивала царскую армию даже необходимым количеством винтовок. Число винтовок, производившихся в 1915 году на отечественных заводах, покрывало потребности армии немногим больше чем на 50%. По исчислениям военного ведомства, общая потребность в винтовках на период с 1 июля 1916 по 1 июля 1917 года составляла шесть миллионов штук, в то время как отечественные оружейные заводы могли выпускать только миллион восемьсот четырнадцать тысяч штук, то есть немногим более 35% общей потребности. Все недостающее, разумеется, закупалось в годы войны за баснословные деньги у союзных или нейтральных стран.

По признанию военного министра того времени генерала Поливанова, России недоставало «тех видов промышленности, которые изготовляют предметы государственной обороны, и более всего тех отраслей, которые изготовляют предметы артиллерийского снабжения». Не случайно поэтому, что у царской России в момент её вступления в первую мировую войну имелось всего лишь 7 088 орудий всех калибров против 13 476 орудий, которыми располагала австро-германская армия на восточном фронте. Русские артиллерийские заводы, выпускавшие преимущественно лёгкие орудия — 3-дюймовые пушки, 48-мм полевые гаубицы, 57-мм канонерные, горные полевые пушки, — выпускали очень мало тяжёлых орудий. Против 1 396 тяжёлых орудий, с которыми начала войну на востоке австро-германская армия, русская армия на том же фронте имела всего лишь 240 орудий!

По насыщенности воинских частей тяжёлой артиллерией царская Россия уступала не только Германии, Англии, Франции и Италии, но и, например… Румынии, которая имела на каждую тысячу штыков 1,3 орудия против одного орудия в русской армии. Между тем в условиях позиционной войны (как известно, первая мировая война носила именно такой характер) тяжёлая, то есть, осадная артиллерия играла огромную роль в военных операциях. Такие средства, как зенитные орудия, которыми были вооружены французская, английская и немецкая армии, и вовсе не производились на отечественных военных заводах. Не производились в России перед войной и авиационные моторы, бомбомёты и миномёты. Станковых пулемётов в России производилось меньше, чем в Германии, в тринадцать раз, чем в Англии — почти в четырнадцать раз, чем во Франции — в пять раз.

Орудийный парк царской России почти полностью ориентировался на импортные поставки. В частности, основным орудием русской армии оставались пушки и гаубицы французского производителя »Schneider«, впоследствии модернизированные в 1930-е годы реальной истории в советскую гаубицу МЛ-20, использовавшуюся во всех значимых конфликтах новой страны и даже применявшейся в годы второй великой войны на самоходных орудиях. Спору нет, несмотря на ряд недостатков, орудие Шнайдера на момент 1917 года оставалось одним из лучших в мире, однако необходимость импортных поставок запасных частей делало Россию в годы войны зависимой от союзников. Обеспечение импортной техники в условиях блокады центральных держав, когда Балтика и европейские железные дороги уже не могли быть использованы в качестве транспортной артерии, стало делом весьма затруднительным, подчас вообще невозможным.

В то же время моему недалёкому реципиенту следовало отдать должное. За время драки с Германией, в тяжелейших условиях, он за три года смог поставить экономику на военные рельсы и добиться сносного обеспечения фронта всем необходимым. Если в первые годы мировой войны нехватка снарядов для артиллерии и обмундирования для новобранцев являлось делом обыденным, то к 1917 такие картины стали немыслимы. Кстати, в злополучном 1917 была разработана знаменитая форма с «будёновкой» — та самая форма красноармейцев, воспетая впоследствии в киноискусстве победившей революционной власти. Можно сказать, страна только-только начала подниматься с колен, стала воевать по-настоящему, развернулась во всю широту саженных плеч — до победы действительно оставалось полшага. Собственно это и являлось победой. Ибо именно таков был общий план с союзниками: затянуть пояса и дождаться, пока Германия рухнет первой.

В отличие от стран Антанты, державы центрального блока, окружённые со всех сторон, давно испытывали изнурительную нужду, гораздо страшнее и больше, чем Россия или атлантические державы. Исход войны в ближайшее время предопределила сама география сражающихся альянсов. Все предыдущие описанные события продемонстрировали перевес Антанты. К концу 1916 года обе стороны потеряли убитыми шесть миллионов человек и около десяти миллионов было ранено. В декабре 1916 года Германия предложила России мир, но уверенный в победе Николай — вот факт, говорящий сам за себя! — отклонил предложение, требуя только полной и безоговорочной капитуляции.

Меня, впрочем, смущало другое: как бы ни были велики шансы Антанты в 1917, Германия могла выстоять как минимум несколько месяцев. Выстоит ли столько Россия? После последних событий я уже не имел в этом полной уверенности, однако статистика подтверждала — выстоит. По крайней мере, выстоит дольше, чем замученная Германия. Экономические запасы, финансовая поддержка запада, поставки из Англии, САСШ, Японии, неизмеримо большие, в конце концов, территория и население говорили лишь об одном: Империя Николая должна быть устойчивей, чем Германия и Австрия вместе взятые.

Ирония заключалась в том, что подлинный царь Николай думал, вероятно, точно также как я сейчас. И при этом чудовищно заблуждался. Статистика не давала всей полноты картины.

Ибо в реальной истории – Россия рухнула раньше!

Устойчивость государств на пике экстремального напряжения измерялось, очевидно, не только количеством солдат, запасов муки, снарядов и квадратных миль территории. Но чем же тогда ещё?

В той прошлой версии времени, несмотря на все доводы «против», казавшаяся незыблемой Российская Империя рухнула от прикосновения пальца — буквально.

«Колосс на глиняных ногах» — вопили про Русь в Париже и Лондоне, проклиная в прессе слабого союзника, оставившего альянс на финишном рубеже.

«Десять дней, которые потрясли мир», — написал по этому поводу Джон Рид.

Отчасти, все эти крики были правдивы. Крушение столь огромного здания, которым в начале столетия всем представлялась многовековая Российская держава, на самом деле казалось нонсенсом, чем-то невероятным, действительно, «потрясшим весь мир» за жалкие десять дней.

Но в криках крылась ошибка: глиняными у колосса оказались вовсе не ноги. На ногах Империя держалась крепко — точно так, как стояла тысячу лет. Глиняной оказалась её голова…

Сидя за столом в своём кабинете, я делал вид, что перебираю бумаги, однако на самом деле я рылся в записях виртуальной энциклопедии. Снова и снова перечитывал файлы, посвящённые событиям после переворота.

Они убеждали в простейшем, по сути, выводе: микроскопическим событием, повлёкшим за собой крушение гигантского государства, тем самым «мановением пальца», являлся ничтожный факт — отречение от престола царя Николая. Без Монарха не существует Монархии. Безусловно, деяния, подобные измене генералов в феврале 1917 года, совершались в России неоднократно — придворной камарильей, ближайшими родственниками, иностранной разведкой, восставшим народом и даже нетрезвой гвардией. Но никогда и нигде перевороты не совершались при таком удивительном стечении обстоятельств, ибо падшую корону в России было некому подхватить. Как только рука Николая Второго поставила росчерк простым карандашом на нелепом телеграфном бланке под словом «отрекаюсь», а барышни-телеграфистки отстучали проклятое слово тонкими пальчиками, разослав тысячи сообщений по всей стране, по одной шестой части света промчался титанический спазм. Гигантская конвульсия, словно волна цунами, прошлась по мозгам россиян, вымывая и выхолащивая из них все представления о разумном и человеческом. Людей не трудно было понять — три года войны, затмевавшей все, что человечество видело когда-либо прежде, не оставляли им шансов. Как только цепь традиционного повиновения легитимной, законной, а главное, привычной власти Царя была порвана отречением, уже ничто не могло сдержать измотанные войной и издёрганные пропагандой бунтовщиков народные легионы.

Справедливости ради нужно отметить, что ситуация представлялась напряжённой не только в Российской Империи. Во всех воюющих странах (исключая, быть может, САСШ, традиционно отсиживавшихся от немцев за океаном), нить народного терпения также была растянута до невозможности — раскалённой, как нагретый до белого цвета металл.

Каин не зря мне сказал: «Призрак бродит по Европе». Призрак революции. И, действительно, этот призрак поднимал голову во всех воюющих странах без исключения, по всей Европе, заметьте, а не в одной лишь России. Вот только «голову сняли» именно у русских — словно специально подгадав удачный момент. Убрав одного человека, убрали сразу сто миллионов…

«Стоп», — вдруг сказал себе я, будто нащупав нить, протянувшуюся путанным лабиринтом к нужному мне решению. А ведь это метод!

Ещё и ещё раз прокрутив эту мысль в голове, я задумчиво хмыкнул — решение лежало на поверхности. Когда Николай отрёкся, Россия сорвалась с тормозов. Люди, измотанные войной, жили одним — терпением и привычкой. Выстоять, дожить, дотянуть, — вот единственное, что заставляло их брести, ползти до победы. Солдат — оставаться в окопах, рабочих — стоять у станков. Патриотический порыв умер, заваленный горами трупов и видом раненных инвалидов, сотнями тысяч отправляемых в тыл. Легко представить, что когда Самодержец ушёл, нить, сдерживавшая всех этих людей, итак растянутая до предела, мгновенно лопнула!

А если …

Выругавшись, я помотал головой.

Во всех странах Европы ситуация с престолонаследием была давно решена. Исчерпывающе и логично — в случае гибели государя, а также любого количества официальных наследников линия престолонаследия не пресекалась. От боковых ветвей, от родственных домов за границей, от местных знатных аристократов, всегда можно было найти очередного законного претендента на трон. Суть дела, однако, заключалась не только в этом. Порядок, пригодный для мирного времени, становился совершенно нежизнеспособным в условиях кошмарной войны и экстремального недовольства народной массы.

Накал политической ненависти большой части населения к зачинщикам империалистической бойни достигал к концу Мировой войны своего пика в фантастических показателях, как уже говорилось, во всех странах без исключения, не только в России. В этих условиях, в условиях мощной политической оппозиции, тотального недовольства, да что говорить, невероятного внешнего давления со стороны военных противников, полноценным наследником мог стать человек не просто обладающим законным правом на трон в порядке престолонаследия, но и хорошо известный всему населению. А также, что совершенно немаловажно, поддерживаемый военными.

Пример России в указанном смысле являлся более чем показательным. Наследником трона мог стать либо Алексей, то есть цесаревич, известный каждому подданному Империи, либо Великий князь Михаил, также знакомый всему населению родной брат Государя. В качестве третьего, дополнительного варианта, можно было указать ещё великого князя Николая Николаевича Романова, не имеющего законных прав на престол, но популярного, благодаря бывшей должности Верховного Главнокомандующего.

Изумительная насмешка судьбы состояла в следующем.

Первые два претендента являлись первыми в очереди наследования. В предыдущей версии истории именно в их пользу произошли реальные отречения, однако моральных сил ни у малолетнего Алексея, ни у ничтожного Михаила не хватило, чтобы взять власть.

У Великого князя Николая Николаевича напротив сил и воли хватало с избытком, однако в очерёдности он стоял далеко не первым. Кроме того, заговорщики, зная его сильную хватку, в феврале семнадцатого уже не предлагали ему стать царём, как всего лишь шестью месяцами ранее.

Все прочие бесчисленные Кириллы, Георгии и Константины в Самодержцы не годились в принципе. Отчасти из-за удалённости в ленте наследования, отчасти — из-за малой известности в широких кругах населения или же в узких кругах командующих фронтами генералов. Вот и выходило, что при всей многочисленности Романовых в критический момент эстафету царствования у Николая принять оказалось некому.

В средние века подобный недостаток монархических государств легко компенсировался варварством и жестокостью. Далёкий от престола, но более популярный наследник вырезал всех идущих впереди претендентов, получая на руки обе карты — и первородность в наследовании, и известность в народе. Статус-кво восстанавливался, страну возглавлял решительный, дееспособный монарх.

В европейских домах начала XX века подобное решение вопроса не могло приниматься во внимание. Трудно вообразить, например, Кирилла Владимировича или Николая Николаевича Романовых, убивающих родственников, чтобы добраться до трона. Личная цивилизованность не позволит, да и уровень коммуникаций — тем более: страна бы убийцу не приняла.

Для себя из всего этого я мог сделать короткий и не обременённый излишней сложностью вывод: в Германской империи мне нужно выбрать всех подходящих для реального престолонаследия претендентов. А дальше …

***

Дальше я составил для себя примерный план действий. Отстреливать себе ещё один палец для новых переговоров с Каином не осталось сил (да и пальцев было маловато), а потому, вызвав Келлера и Воейкова, я велел возвращаться в Санкт-Петербург. О смерти Семьи телеграфировали графу Фредериксу; как министра Двора, отвечающего за официальные церемонии, я попросил его озаботится погребением. Тот ужас, который я и мой реципиент испытали при виде женских и детских трупов, не стал меньше или незначительней после открытия способностей к перемещению между телами, но солдатский долг, — а русский царь всегда был, прежде всего, солдатом, — требовал от меня не слёз и смирения, но решительности и возмездия.

Сколько мне было отпущено времени, я не знал. Следующие часы без перерывов и сна, я постановил для себя экспериментировать с новым даром. Получалось довольно странно и необычно. По возвращении в Зимний, я быстро выяснил, что технология смещения матрицы разума действует элементарно. Все перемещения выполнялись программой автоматически, по её запросу ко мне и по моему подтверждению. Единственное что здесь требовалось — простое управление манипуляторами.

Как оказалось, пространство вокруг меня делилось на «индивидуальное поле» занятого мной реципиента, индивидуальные поля «потенциальных реципиентов» и так называемое «пустое пространство». При выносе папки энциклопедии за пределы моего индивидуального поля и совмещении её в пространстве с индивидуальным полем любого другого человека, перед глазами Николая зажигалась простейшая и вполне доступная для дальнейшего управления надпись:

Виртуальный сервер находится на границе индивидуального поля возможного реципиента.

Желаете приступить к дополнительной инициации?

(да / нет)

Я кликал «да», и переселение происходило автоматически. Разум на несколько секунд (в зависимости от удалённости объекта захвата) становился бестелесным, я парил над полом в свободном полете — и через секунду дезориентации мог смотреть на мир уже глазами нового человека. «Старая» оболочка при этом теряла сознание. Чаще всего я экспериментировал с многострадальным Воейковым (коль скоро получилось уже один раз). В этом случае, после удачного переселения перед глазами высвечивалось:

Инициация завершена.

Новый реципиент обозначен под кодом «2»:

Воейков Михаил Владимирович / 03.05.1917. от Р.Х. / Гринвич, 12.30.

Обозначения реципиентов меня сначала интриговали. Но перечитывая текст, я быстро догадался, что именно они означают: кроме имени и фамилии захваченные мной «носители» обозначались системой виртуального сервера по точному времени начальной инициации — дата, часы и минуты. Видимо, это означало возможность «инициации» одного и того же носителя несколько раз, вернее в разное время с исторической точки зрения, то есть не только в «текущей», но и в нескольких других версиях реальности. Например, если бы я был способен перемещаться во времени как Каин, то мог последовательно, шаг за шагом в случае неудавшейся хронокорректировки, занять царя Николая в 1913, затем в 1894 или в том же 1917 году, но на месяц или на час ранее. Виртуальный сервер в этом случае обозначил бы царя Николая иными координатами, чтобы не путать с теперешним. Ну что же, оборудование хронокорректоров оказалось не только удивительным, но и очень практичным. А также — элементарным в использовании, что, впрочем, было вполне объяснимым для «прикладной» программы. Профессиональные хронокорректоры обязаны разбираться в истории, а не в технических приспособлениях, не так ли? Это значит что интерфейс для их технических средств, должен создаваться максимально простым.

Одним флигель-адъютантом я не ограничивался. Вскоре временными жертвами моих путешествий по сознанию стали Келлер и старик Фредерикс, Нахичеванский, солдаты конвоя и даже мирные, ничего не подозревающие обыватели из соседних с Зимним дворцом строений. Опыты с перемещением между телами могли сильно беспокоить указанных людей, а также окружающих, которые при виде бессознательного царя вполне могли запаниковать, поднять тревогу, вызвать врачей. Так что основную массу перемещений я совершал глубокой ночью. Как выяснилось — ночные эксперименты оказались даже на руку моим неопытным возможностям, поскольку проникать в мозг к человеку во время сна выходило гораздо проще.

Но главное — никто не замечал ночных перемещений! С момента моего «заселения», новый реципиент ничего не помнил (что я выяснил экспериментально, опрашивая утром Келлера и Воейкова после «прогулок в них» ночью). После же моего ухода, реципиент обычно терял сознание. Соответственно, днём проводить захваты было невозможно по причинам демаскировки — множество обмороков и временных провалов памяти в царском окружении не остались бы не замеченными. Ночью же все шло как по маслу: реципиент ложился спать вечером, ночью я в нем «гулял», а утром, человек просыпался с жуткой головной болью, ничего не помня из моих ночных приключений.

Приключения впрочем, оставались скромными. Меня волновала сама возможность переноса матрицы, а не что-то иное. Так что обычно я ограничивался фактом «захвата» тела, выходил на крыльцо или балкон покурить, затем возвращался, ложился обратно в кровать и «уходил». Вполне возможно, что реципиенты на самом деле помнили происходящее после «захвата». Большинство видений и картинок, наблюдаемых носителем «под наездником», все же проходило через клетки мозга, а значит, могло оставаться в памяти, но лишь как сон, кошмар, от которого остаются утром несвязные всполохи и обрывки. Впрочем, размышлял я, яркость воспоминаний могла зависеть от накала эмоций во время захват». Очень важные или яркие события реципиент вполне мог запомнить.

Папка энциклопедии, как я понял во время таких «прогулок», являлась не просто информационным банком с историческими данными. По ходу экспериментов я догадался, что в папке, возможно, заключена сама моя личность, и кроме текстовых файлов там помещаются мои память, характер, темперамент, и даже подсознательные или эмоциональные реакции, присущие, как оказалось не только телу, но бестелесной виртуальной конструкции, каковой я являлся в настоящий момент. Чем-то иным объяснить факт перемещения сознания с простым пространственным переносом папки я не мог. Кроме прочего, энциклопедия наверняка содержала программы, управляющие перемещением матрицы, вот только добраться до них простым кликаньем манипуляторов было невозможно. Как, впрочем, и до файлов с собственной личностью. Как уже говорилось, энциклопедия содержала несколько непонятных иконок, через которые, вероятно, туда можно было попасть, однако мне не хватало допуска, или же требовался пароль, а все это, вероятно, проходило по епархии Каина. Решив ограничиться пока тем, что оказалось доступно, я продолжал экспериментировать.

Помимо способности прыгать в чужие тела, меня поразила возможность так называемого «свободного полёта». Перейти к нему оказалось даже проще, чем перемещаться в Келлера или Воейкова.

При подносе иконки энциклопедии к границе индивидуального поля царя Николая (примерно метр-два от лица), программа сообщала следующее:

Виртуальный сервер приближается к границе индивидуального поля реципиента номер один (Романов Ник.Алдр. / 02.28.1917 от Р.Х. / Гринвич, 03-15)

Желаете использовать функцию «Свободный поиск»?

Обычно я кликал «нет» и переносил папку дальше, к телу, которое желал занять. Но если я нажимал «да», то происходило нечто удивительное — я становился «духом»!

После выхода из тела, круговое зрение давало потрясающие возможности, но ещё большие возможности давала возможность стремительного полёта. Задавая виртуальными манипуляторами направление для движения, я мог перемещаться в пространстве со страшной скоростью, и в один из дней, когда тяга к открытиям была наиболее жгучей, промчался над Петроградом едва не сотню вёрст, потом вдоль Невы и железной дороги, рассматривая микроскопические составы, снующие подо мной тонкими дождевыми червями. Исследовать более широкие и удалённые пространства я пока не решался — но лишь из опасения заблудиться, потратить на возвращение много времени и не успеть до утра.

Ощущения после открытия мной «свободного поиска» казались просто неописуемы! Я чувствовал себя как Икар, впервые поднявшийся в небо, не человеком — ангелом, полубогом, и от полёта ввысь сквозь уровни атмосферы, в космос, откуда бескрайний человеческий мир видится маленьким шаром, удерживали только чувство долга и ограниченность времени, через которое придёт Каин, чтобы меня прикончить.

Хронокорректор тем временем не спешил. Чем объяснялась его медлительность, я не знал, и не задавался этим вопросом. После беседы с зеркалом, суть жизни, находящейся уже на грани конца, заключалась для меня в ином. Через три дня после взятия карательной армией Петрограда эксперименты с «виртуальным сервером» я постановил для себя успешными. Теперь, наконец-то, я мог приступать к исполнению задуманного плана.

В этот день, с огромным трудом дождавшись полуночи, я попрощался с придворными и охраной, прошёл в свою спальню, разделся, лёг и накрылся пледом.

Тело покоилось на спине удобно и совершенно расслаблено. Со стороны меня можно было принять за спящего — что и требовалось для успокоения охраны и Свиты. Как всегда, при открытых веках, справа и слева от лица прямо в воздухе висели невидимые ни для кого «лапки» и папка энциклопедии.

Схватив манипулятором иконку моей виртуальной составляющей, я выбросил её максимально далеко от себя. С кликом «да» на короткий вопрос виртуального сервера, меня пулей вынесло в воздух. Одновременно последовало резкое движение — но это было только первое впечатление. Мышцы Николая рефлекторно сжались, будто ожидая боли, но через секунду боль пропала, ибо мышцы мои исчезли. Мир зримо двинулся, и ощущения, связанные с наличием тела, оставили меня, превратив личность в чистые слух и зрение. Внезапно, сознание охватило чувство движения на громадной скорости, которое увеличивалось с каждым мгновением, будто при рывке спортивного автомобиля, когда педаль вжимается в пол. В мгновение ока, я пронзил стены, оконную раму, деревья и воспарил над дворцом. Сначала я почти не ориентировался в происходящем, восхищённо, хотя и несколько настороженно воспринимая скольжение мира вокруг меня. Однако вскоре я догадался, что полет является результатом моих собственных действий и управлять им совсем не сложно. Все же, хронокорретор Каин кое-чему меня научил — в любой жизненной ситуации нужно действовать проще.

Проще!

До этого я ни разу не пытался вырывался так далеко от императорской резиденции, ограничивая себя близлежащими территориями, как максимум — окраинами Петербурга, однако сегодня следовало узнать пределы моих возможностей. В глобальном замысле, что меня полностью захватил, имелось много неясных моментов, которые нужно было продумать. А потому, возможность дальнего перелёта через половину Европы, я решил выяснить заранее.

Перед глазами висела папка энциклопедии, являвшаяся, как я думал, квинтэссенцией моего «я». Значок манипулятора, как прежде зависший справа, на расстоянии вытянутой руки (хотя рук более не существовало) был подвластен моему разуму и легко, словно делал многие годы, тянулся чуть вверх и в сторону. Именно это незаметное движение приводило к смещению ракурса зрения и точки, в которую вливались звуки. Когда я двигал стрелку манипулятора кверху, то словно бы взлетал выше. Когда двигал влево и вправо, ракурс зрения смещался соответственно. Когда толкал манипулятор вперёд — скорость стремительно нарастала. Напротив, когда оттягивал манипулятор назад, движение замедлялось. Единственным ограничением являлось движение вниз. Будучи, по сути, нематериальной точкой, я легко проникал в слой почвы, опуская манипулятор. Однако отсутствие в земной тверди световых лучей, погружало моё бестелесное «я» во тьму. Соответственно, во время полёта я был вынужден парить над землёй. И вот, послав «лапку» вверх, я воспарил над серым, наземным миром. Движение моё не замедлялось сопротивлением воздуха или же силой тяжести и зависело только от удалённости манипулятора от центра зрения. Чем резче я двигал манипулятором — тем стремительней продвигался.

Спидометр отсутствовал в комплектации виртуальной ракеты, но казалось, что дух мой рванулся в небо почти с космической скоростью, за секунду преодолевая десятки километров!

Здесь, в немыслимой для людей высоте, я застыл. Лопатоподобное лезвие Финского залива, как нож вонзалось в тело Русской равнины (примечание автора: «Русская равнина» — основное дореволюционное название восточной части Европейского континента, по непонятным причинам переименованное в годы советской власти в «Восточно-Европейскую равнину») тянулось усом Невы к бликующим пятнам Ладоги и Онеги. На самом же острие, подобный куску мяса на финке голодного рыбака застыл Петроград. И Царское — где-то там, далеко внизу.

Не задумываясь почти ни о чем, я ударил манипулятором влево и вверх, резко поменяв угол зрения и словно бы кувыркнувшись в воздухе. Выпрямился, поглядел. Передо мной простиралась бескрайняя даль, неохватная взглядом даже с такой сногсшибательной высоты. Судя по рваной ветоши облаков, я все ещё был в пределах земной атмосферы, однако точка моего зрения и ничтожные масштабы гигантских географических объектов позволяли допустить, что высота, с которой я взирал в настоящий момент на мир, составляет не менее сорока или пятидесяти километров.

Это был полный восторг!

За продвижением в небесах мне помогала следить только линия океана. Сначала я пытался ориентироваться на крупные реки вроде Невы и Двины, однако вскоре запутался, ибо в Балтику впадало множество водных потоков, витиеватые нитки которых мне были мало знакомы, несмотря на тщательное изучение карт.

Взяв за ориентир южный берег Балтийского моря, со скоростью истребителя я двинулся на закат…