Абсолют

Глава 1. Отлёт

«Абсолют»

Глава первая. Отлёт

Время на поверхности… четыре года семьдесят один день

Уровень энергии. Тридцать один и две десятых процента

Работающие сенсоры и оборудование. Внешняя камера номер четыре. Датчик температуры обшивки. Микрофон рубки… остальное внешнее оборудование недоступно…

Вы спрашиваете, где мы находимся.

Я отвечу, насколько смогу… вспомнить. У меня осталась одна камера, и она смотрит на восток. Всё, что лежит к западу, к северу и к югу - я знаю только по старым записям. И по звукам, доходящим до рубки.

Звезда в этой системе красная и маленькая. Когда она поднимается над холмами, небо становится цвета старой меди, потом тускнеет до ржавого, а к полудню приобретает оттенок, для которого у меня нет точного слова. Самое близкое - цвет остывшего чая, который долго стоял на прикроватной тумбочке. Ночью небо чёрное, без спутников и без огней, только далёкие звёзды. Иногда мне кажется, что я вижу движение среди этих звёзд, но каждый раз это оказывается шумом в матрице камеры.

Ветер почти всегда дует с запада. Я слышу его по низкому гулу обшивки. При сильных порывах начинают дрожать переборки в кормовых отсеках. Песок шуршит по корпусу, и по этому звуку я научился различать направление ветра. Он мелкий и тёмный, забивается в стыки наружных панелей и скапливается там, откуда его уже не выдувает. Иногда порыв ненадолго расчищает участок обшивки, и датчики отмечают прибавку энергии. Но к вечеру песок обычно возвращается.

Корабль лежит на боку, слегка приподняв нос, как лежит на берегу большая рыба, которую выбросило штормом. Корма ушла в песок, но нос ещё открыт. Камера № 4 стоит на носу, поэтому я вижу гряду низких холмов, равнину перед ними и небо над ними. Примерно раз в двое суток по гряде проходит тень облака. Облака здесь редкие. Я их считаю. Все.

Песок закрывает больше половины обшивки. Обшивка питается светом. Чем больше песка, тем меньше света, тем меньше энергии и тем меньше меня.

Это всё, что можно сказать о месте. О себе я могу сказать меньше.

Вы спрашиваете об экипаже.

Их было двенадцать. Я могу рассказать о каждом. Думаю, правильнее начать с того дня, когда мы улетали. Если идти по порядку, меньше вероятность ошибиться. Хотя, возможно, я сначала должен рассказать про сам корабль.

Приступаю.

Корабль стоял на дальней орбите Лакуны, в тени её второй луны.

Лакуна - это университетский мир. В этом мире хранят архивы всех колоний: книги, карты, записи, генетические банки и многое другое. И даже голоса и образы людей, которых уже нет. На ночной стороне планеты огни складываются в правильные геометрические узоры - это библиотечные кварталы, построенные по единому плану, со зданиями строгих пропорций. Люди на Лакуне говорят, что их мир хранит память всего человечества. «Здесь должно остаться то, что больше негде будет найти», — так это мне объясняла Амирена.

Шесть лет люди достраивали корабль на орбите Лакуны, добавляя то, что считали нужным. «Достраивали» - это моё слово, не их. Они говорили «строили».

Я знаю, как он выглядел снаружи - по записям внешних камер, дополненным позже данными с ремонтных дронов. Длинный тёмный корпус, почти без блеска, с плавными изгибами, в которых трудно найти прямой угол. Вдоль него - человеческие секции, светлые, угловатые, с номерами на бортах и габаритными огнями. Они облепили корпус, как строительные леса облепляют старый собор на реконструкции. На корме - дюзы человеческих двигателей. На носу - рубка, тоже человеческая. Жилые палубы, камбуз, лазарет, оружейная, склады - всё это построили люди.

Остальное они называли «исходной конструкцией».

Остального было больше.

Экипаж собирался почти пять недель.

Челноки подходили к шлюзу номер три нерегулярно, иногда по два в день, иногда ни одного за неделю, чаще всего по утрам, когда вторая луна закрывала корабль от солнца. Люди выходили по одному, и почти все оглядывались: на стены, на потолок, на ровный серый свет, который шёл непонятно откуда. Потом они проходили досмотр, получали форму и шли по длинному коридору к «Залу Мест», который люди называли «Центральный отсек».

Первым прибыл старпом, Квинт Ардо. Он был немолод, с седыми короткими волосами и чисто выбритым лицом. Он прошёл по всему кораблю - от носа до кормы, прежде чем лечь в ложемент. И за всё это время он не сказал ни единого слова. Только потом он спросил, где будет каюта капитана, и попросил показать её. Он постоял в дверях каюты ровно минуту и ушёл к себе.

Бортинженер Кнут Грейн прибыл вместе с оружейником Бором. Оба с Рудны. Оба широкие в плечах, с тяжёлыми мускулистыми руками. Оба держались так, как держатся люди, привыкшие к очень низким потолкам. В шлюзе Кнут закашлялся - долго, сухо, отвернувшись к переборке. Потом сказал: «Воздух у вас мёртвый. Как в новой шахте». Бор сухо засмеялся. Кнут не засмеялся.

Корабельный кок Гаспар привёз с собой плиту. Настоящую, чугунную, с шестью конфорками, в разобранном виде, в трёх ящиках. Она не соответствовала ни одной корабельной норме. Инженеры сказали, что плита на борт не пойдёт. Гаспар сказал, что в таком случае не пойдёт и он, и сел на ящики. Он просидел на них больше четырех часов. Плиту установили. «Хорошо, что он не привёз с собой попугая», - позже добавил один из инженеров. Они долго смеялись. Гаспар улыбался.

Брат Амвросий, медик, прибыл с одним рюкзаком и глиняным горшком, обёрнутым в мешковину. В горшке была виноградная лоза – тёмно-зелёный черенок длиной в ладонь, с двумя почками. Досмотрщики потребовали отдать горшок на карантин. Амвросий отдал, не споря, и попросил только, чтобы лозу поливали раз в три дня. Её поливали.

Амирена Сольвейн, ксенолог, прилетела с Лакуны в середине второй недели. С ней было четырнадцать ящиков: приборы, записи и книги. Настоящие бумажные книги. Её ассистент, Фелициан Вессе, молодой и очень худой, носил ящики по одному, потому что Амирена не доверяла погрузочным дронам. На корабле Фелициан в первый же день попросил показать ему, где находится Ядро. Ему ответили, что туда нельзя. Он кивнул и записал это в свой потрепанный блокнот.

Старший пилот Нао Иларе и штурман Лаэн Иве прилетели вместе, с Ниэры – самой дальней системы. Нао был высокий, смуглый, очень спокойный. Лаэн была моложе его лет на десять и держалась рядом, чуть позади, как держатся ученики. У Нао на запястье была тонкая плетёная нитка, выцветшая почти до белого цвета. Он иногда трогал её пальцами, когда думал, что никто не видит.

Двоих с Сигмы привезли под конвоем. Номер Тридцать – бывший десантник, крупный, с бритой головой. На шее сзади, чуть ниже затылка, чернела татуировка номера «тридцать». Номер можно было прочесть, только когда он поворачивался спиной или опускал голову. Ива – бывшая десантница, невысокая, сухая, с голубыми глазами, которые ничего не выражали. Конвой снял с них наручники в шлюзе. Номер Тридцать растёр запястья и быстро осмотрелся, прежде чем двинуться дальше. Ива не посмотрела никуда.

К концу третьей недели на борту было одиннадцать человек. Капитан прибыл последним, спустя две недели.

Зал мест находится в центре корабля. Туда ведут четыре коридора, по одному с каждой стороны, и все они сходятся в круглом помещении с высоким сводом.

По окружности зала стоят двенадцать ложементов. Они похожи на раковины, раскрытые внутрь: светло-серые, гладкие, тёплые на ощупь. Материал, из которого они сделаны, не удалось определить. Их нельзя было разобрать, передвинуть или вскрыть. Они просто стояли там, где стояли, когда корабль нашли. Двенадцать. Ни одним больше, ни одним меньше.

Количество членов экипажа подбирали под места, а не наоборот.

Ложементы были важны для экипажа – они облегчали переход при Шаге. Когда человек ложился в ложемент, тот начинал меняться. Медленно, почти незаметно для глаза: край поднимался под плечом, углублялся под затылком, подстраивался под изгиб спины. Через несколько минут ложемент принимал форму тела так точно, что человек не чувствовал, где кончается он и начинается опора. Инженеры называли это «подгонкой».

Экипаж называл по-разному.

Кнут сказал, что это похоже на то, как тебя примеряет гроб.

Гаспар сказал, что его наконец-то кто-то обнял.

Номер Тридцать ничего не сказал, но пролежал в ложементе на двадцать минут дольше, чем того требовал протокол.

Брат Амвросий, когда встал, перекрестился и некоторое время смотрел на отпечаток своего тела в сером материале, будто видел там что-то, чего не видели другие.

Капитан Децим Ларт поднялся на борт рано утром, накануне отлёта.

Он прошёл шлюз, не остановившись у досмотра. Офицер досмотра открыл рот, чтобы возразить, но, посмотрев на его лицо, закрыл рот. Капитану на вид было около пятидесяти. Высокий, прямой, коротко стриженный, почти седой, со шрамом, который шёл от левого виска к самому уху. Форма на нём была не корабельная, а старая, кассийская, тёмно-серая, со споротыми знаками различия, но аккуратно заштопанная. На груди, там, где полагается носить награды, не было ничего, кроме одной маленькой потускневшей от времени золотой медали.

Он шёл по коридору медленно. Смотрел на стены, на потолок, на свет. На переходе, между надстроенной человеческой секцией и исходной конструкцией корабля, он остановился и приложил ладонь к стене. Подержал. Убрал.

В Зале мест его ждал старпом Квинт Ардо. Он стоял у единственного свободного ненастроенного ложемента.

Капитан посмотрел на ложемент. Потом обвёл взглядом остальные одиннадцать, уже принявшие чужие формы.

- Значит, всё-таки двенадцать, - сказал он.

- Всё-таки двенадцать, - подтвердил Квинт.

Капитан лёг. Ложемент принял его форму быстрее, чем форму кого-либо другого. Потом, когда он встал, то не посмотрел на отпечаток. Он поднял голову и посмотрел в потолок, туда, куда люди обычно смотрят, когда разговаривают со мной.

- Как тебя называют?

- «Абсолют», - ответил я.

- Это название корабля.

- Отдельного имени мне не дали. Инженеры называют меня «Бортовая Когнитивная Система Абсолют».

- Нет, это очень длинно, - сказал он. - Так я тебя называть не буду. Будешь просто - Аб.

Я записал своё новое обозначение.

С тех пор меня так и зовут.

Вы спрашиваете, почему я так хорошо помню этот разговор. О прибытии остальных я рассказывал по записям: камеры шлюза, журнал досмотра, переговоры инженеров. Я много раз просматривал их и теперь узнаю каждого ещё до того, как он проходит внутрь.

Но встречу с капитаном мне не нужно искать в архиве. Я помню, как он поднял голову, выслушал моё обозначение и назвал меня Абом. До этого ко мне обращались, чтобы проверить связь или получить отчёт. Капитан же спросил, как меня зовут.

Наверное, поэтому для меня всё начинается с этого разговора.

Вечером того же дня экипаж впервые собрался на камбузе в полном составе, в последний раз перед отлётом.

Камбуз - самое тёплое место на корабле. Корабельный кок Гаспар сделал его таким с первого дня своего прибытия. Он снял со стен стандартные панели и повесил вместо них деревянные доски, которые привёз вместе с плитой. Он поставил два длинных стола и двенадцать разных стульев: ни одного одинакового, все с разных станций и кораблей. Над плитой он повесил связку сушёного жгучего перца и медный ковш. Инженеры говорили, что всё это пожароопасно. Гаспар отвечал, что опаснее всего люди, которые едят в помещении без запаха свежеприготовленной еды.

Когда Гаспар открывал дверь камбуза, проходившие по коридору члены экипажа и инженеры замедляли шаг. Кнут однажды остановился на пороге, втянул носом воздух и сказал: «Хлеб. И лук жарит». До ужина оставался ещё час, но он всё равно вошёл и сел за стол.

На камбузе пахло не только хлебом и луком, но еще специями и горячим маслом. Больше нигде на корабле так не пахло. Я не могу чувствовать запахи, но я хорошо запомнил все разговоры экипажа об этом.

В тот вечер Гаспар приготовил мясное рагу и испёк хлеб. Кастрюлю он поставил посреди стола, чтобы каждый мог наложить себе сам. А хлеб прикрыл полотенцем, чтобы тот не остыл. Затем он поставил на стол две бутылки из тёмного стекла без этикеток.

- С Вертограда, - сказал он и посмотрел на брата Амвросия. – Из вашей общины. Урожай девятилетней давности. Последний ящик, который они мне продали.

- Они больше не продают, - сказал Амвросий.

- Да, я знаю, - ответил кок с грустью в голосе.

Они смотрели друг на друга долго, дольше, чем обычно смотрят друг на друга люди, разговаривающие о вине. Потом Амвросий кивнул, и Гаспар стал разливать. Амвросий перекрестил бутылки и фужеры с вином.

Разговор не складывался.

Люди, которые понимают, что многие из них не вернутся, говорят мало, а если говорят, то о пустяках. Бор рассказывал про какую-то драку в портовом баре на Рудне. Гаспар спорил со связистом Фелицианом о том, сколько соли нужно добавлять в тесто и на каком этапе. Кнут ел молча и быстро, низко наклонившись над тарелкой, как едят обычно на короткой смене. Старший пилот Нао не пил и смотрел в стол. Лаэн поправляла свои кудри и время от времени что-то говорила ему негромко, и он отвечал, не поднимая глаз. Номер Тридцать сидел в торце, спиной к стене, откуда был виден вход. Ива сидела на другом конце стола. Они ни разу не посмотрели друг на друга.

Капитан почти не ел. Он сидел ближе к двери, держал бокал обеими руками и слушал.

Когда рагу стало заканчиваться и Гаспар стал собирать тарелки, брат Амвросий отодвинул свою и сказал:

- У нас на Вертограде есть один обычай, - начал он негромким, но твёрдым голосом.

За столом стало тише.

- Перед сбором винограда вся община собирается на верхней террасе. Это бывает в конце лета, вечером, когда наступает прохлада. И каждый из общины говорит, зачем он работает на этой земле. Не молитву и не то, что положено говорить на праздниках. Правду. Кто-то говорит одно слово. Кто-то говорит час. Потом старший общины срезает первую гроздь, и тогда начинается сбор винограда. Это важное событие…

- Мы не на Вертограде, - перебил его Кнут, не поднимая головы.

- Нет, - согласился Амвросий, кивнув головой. - Мы не на Вертограде. Но каждый из нас знает, зачем он здесь. И никто не знает, зачем здесь остальные. Лететь вместе нам долго. И я подумал, что было бы правильным...

- Исповедоваться?! – снова перебил его Кнут.

- Нет-нет. Поделиться своими помыслами, - закончил свою речь брат Амвросий.

- Я знаю, зачем я здесь, - сказал Номер Тридцать. - Мне этого хватает.

- Тебе хватит, - сказал Амвросий. - А им?

Никто не ответил. Гаспар перестал собирать тарелки и замер у плиты со стопкой в руках. Фелициан смотрел на Амирену. Амирена смотрела в свой бокал. Бор открыл рот, но, прокашлявшись, снова его закрыл.

Наступила тишина, которую прервал капитан. Он поставил бокал на стол. Я видел, как он это сделал, и запомнил: нарочито медленно, пока ножка бокала не коснулась дерева стола, а потом ещё какое-то время не убирал пальцы.

- Хорошо, - сказал он. – Это хорошая идея. Но не за один вечер. Нас много, лететь долго. Каждый рассказывает, когда будет готов, и только столько, сколько сможет и захочет. Никто никого не торопит, и никто никого не перебивает.

Он помолчал, словно ждал возражения. Тишина была ему ответом.

- Отлично. Тогда начну я, как старший по званию.

Амирена достала из кармана маленькое записывающее устройство и положила на стол.

- Не надо, - сказал капитан Децим, - Аб всё равно всё слышит и запишет.

Он посмотрел вверх.

- Аб, запишешь?

- Да, капитан, - сказал я. - Протокол требует записывать всё, что происходит в общих помещениях.

Он кивнул, как будто ждал именно этого ответа.

Начал он не сразу. Сначала долго смотрел на стену камбуза, на развешанные разделочные доски Гаспара, на связку перца над ещё не остывшей плитой. Гаспар тихо поставил тарелки и сел на своё место. Первые несколько минут капитан говорил ровно, как военный, который делает доклад начальству. Потом голос изменился. Я не могу точно описать, как именно. Могу только дополнить, что к концу рассказа он говорил тише, и поэтому все люди за столом склонились в его сторону, хотя слышно было хорошо.

Я передаю его рассказ так, как записал. Я убрал паузы и те места, где он пил вино и когда всхлипывала Лаэн. Остальное - его слова.

История 1. Капитан Децим Ларт. Сорок дней и ночей

На Кассии не бывает детей. Бывают кадеты младшего возраста.

Меня записали в корпус Стражей в тот же день, когда я родился. Так делают со всеми, кто рождается на Кассии. Я родился в городе Кардене, последнем городе планеты Кассий, где ещё действовали эти старые законы. Наш род, Ларты, жил здесь со времён первых постоянных поселений планеты. Я был Лартом в десятом поколении по мужской линии, поэтому мне дали имя Децим.

В четыре года я уже умел разбирать учебную винтовку. В шесть лет меня впервые поставили в строй на ветру. А в семь лет я простоял в строю четыре часа и не упал. Это считалось хорошим результатом. Мой друг Септим, который стоял рядом со мной в строю, упал, и его на неделю лишили ужина в общей столовой. Он неделю ел один на холодных мокрых камнях у стены, под пристальными взглядами падальщиков. Мерзкие птицы. Я смотрел на него из окна столовой и думал, что лучше умереть в строю, чем одному есть на камнях.

Вы должны кое-что понять про ветер. Без этого город-крепость Карден, да и сам Кассий вам не понять.

Город стоит на скале на краю каньона. Каньон длиной примерно девятьсот пятьдесят километров и глубиной около шести. Если стоять на краю каньона, то дна не видно - там всегда лежит густой белёсый туман.

Из каньона поднимается ветер. Он дует всегда. Днём и ночью, зимой и летом, иногда слабее, иногда так, что невозможно стоять на ногах. Он пахнет мокрыми камнями и тухлой холодной водой. Мы его почти не замечаем, как вы не замечаете, что дышите. Но мы замечаем тот момент, когда ветер стихает. Это бывает раз в несколько лет, на несколько часов, иногда минут. И тогда по всему городу люди выходят на улицу и стоят, молча смотря в пустоту. Им страшно от тишины, которая кажется опаснее воя ветра.

Нас учили, что если строй удержится на ветру, то он удержит всё. Ветер - это враг, который никогда не отступает. Каждый день ты стоишь против него. Пока ты не упал, он не победил. Кассийцы считают, что так и выглядит жизнь – вечная борьба с ветром.

Мой отец, Сервий Ларт, был легатом Южной стены. Под его командованием находились сорок тысяч стражей и четыреста километров укреплений вдоль каньона. До него эту стену удерживал его отец, до того - дед, и так девять поколений.

Эту стену строили против тех, кто жил за каньоном. Иногда оттуда приходили целые армии по навесным мостам, но чаще по скалам под покровом ночи и воя ветра пытались пробраться диверсанты. Нас учили постоянно смотреть вниз. Но однажды нам впервые пришлось посмотреть вверх.

Дома отец бывал раз в десять дней, иногда реже. Наш каменный дом стоял почти у края скалы. Несмотря на то, что дом казался маленьким, в нём было три комнаты, с узкими окнами на север, чтобы ветер не бил в стекло. Мать умерла, когда мне было восемь лет. Нас с сестрой растила бабушка, отцова мать, пока тоже не умерла через пару лет, а потом мы с сестрой растили друг друга. Иногда нам помогала соседка, которая готовила и присматривала за нами, пока отец был на стене. Сестра была младше меня на четыре года, и отец с ней был мягче. Со мной он был таким, каким, наверное, был с ним его отец.

Когда он приходил, мы ужинали втроём. Затем каждого из нас он спрашивал всегда одно и то же:

- Что ты сегодня удержал?

Нужно было обязательно ответить. Строй. Пост. Слово. Обещание. Однажды сестра сказала: «Я удержала слёзы, когда упала с лестницы». Отец посмотрел на неё, улыбнулся и сказал: «Это тоже считается». Я запомнил эту улыбку, потому что мне он так не улыбался. Никогда. Когда я отвечал, он просто кивал. Когда мне было нечего ответить, он молчал до конца ужина, потом вставал и уходил к себе. Он никогда меня не ругал. Но лучше бы ругал.

Мне было четырнадцать, когда над Кассием появился рой.

Скорее всего вы видели записи. Их потом показывали по всем колониям Договора и на кораблях Флотилии. А в школах их показывают до сих пор на уроках истории и уроках пропаганды. Но на записях нет главного. На записях не слышно звуков.

Это было в середине дня. Я и другие кадеты были на стрельбище, на северной стороне города. Мы стреляли по мишеням на краю каньона. В тот день был сильный ветер, поэтому приходилось брать поправку при стрельбе. В какой-то момент инструктор опустил бинокль и прокричал: «Прекратить огонь». Я поднял голову, удивившись, что мы так быстро закончили стрельбы сегодня.

Небо над каньоном стало серым. Не всё небо, а только широкая полоса, от горизонта до горизонта, прямо над южной стороной. Будто собиралась гроза, только облака были какие-то неправильные. Я таких никогда не видел. Они не клубились, как обычно, и не двигались. Полоса просто висела там, на огромной высоте, ровная, как каменный потолок в моей спальне.

А потом стих ветер.

Я до сих пор помню этот момент. Лучше, чем всё остальное. Ветер прекратился буквально за секунды. И в наступившей тишине было что-то липкое, угрожающее. Я стоял на стрельбище, сжимая винтовку, и мне казалось, что у меня заложило уши. Инструктор так и стоял рядом с опущенным биноклем, не проронив ни слова. Кто-то из кадетов заплакал. Возможно, Септим. Я не знаю, кто. Я не обернулся. Я смотрел в небо.

И тут завыла сирена. Инструктор заорал на нас, подгоняя приказами. Затем мы строем вернулись в казармы, где нам выдали оружие и боевые патроны. Впервые в моей жизни. К вечеру весь корпус стоял на Южной стене. Меня поставили на участок сорок семь, в третью линию, между двумя кадетами старше меня лет на пять. Отец был в командной башне на участке ноль, в двухстах километрах. Я смотрел вверх и в тот момент подумал, что и он сейчас смотрит туда же.

Нечто серое висело в небе. Не спускалось, не отвечало ни на какие сигналы, ничего не делало. Ветра по-прежнему не было.

Сутки на Кассии длятся тридцать шесть часов. Тридцать из них мы стояли на стене, остальные шесть отводились на сон. Ели прямо там же на позициях, присев за парапетом, с винтовкой между колен. Еду приносили прямо на стену регулярно, но никто не ел много. Мы боялись не того, что оно спустится. Мы боялись тишины. На Кассии все с детства слышали только ветер, и тишина для нас означала только беду.

На шестой день один из офицеров на участке пятьдесят два снял тактический шлем и начал кричать вверх. Что именно, я не разобрал. Его увели старшие. На пятнадцатый день девочка из моего набора, Юлиана, ушла со стены ночью без приказа. Утром её нашли на краю каньона. Она сидела и смотрела вниз, в туман. Она не хотела прыгнуть, она просто сидела там. Когда её спросили, зачем она ушла, она сказала: «Мне показалось, что меня зовут». Её отправили в госпиталь. Больше я её не видел. Но слышал от соседей разное о её судьбе.

Я стоял. Каждый вечер, когда меня сменяли, я повторял про себя ответ, который скажу отцу при встрече на его неизменный вопрос: «я удержал стену». Я очень хотел, чтобы он спросил.

Сорок дней.

На сорок первый день серое начало бледнеть и таять, медленно, как утренний туман, когда поднимается солнце. К полудню небо над каньоном было синим, как и прежде. А потом из каньона пришёл первый порыв ветра, и я услышал в наушниках тактического шлема, как по всей стене, на всех участках, на сотни километров, закричали люди. Не приказы, не песнь гимна. Просто крики радости, без слов.

Город праздновал три дня. Люди пели гимн корпуса Стражей на площадях, стреляли в воздух красными ракетами, обнимались с незнакомыми и соседями. Говорили, что рой испугался. Что он увидел, как мы стоим сорок дней в тишине, без сна, и понял, что здесь ему ничего не взять. Так это потом и вошло в учебники: «Сорок дней Кассия». Нас называли стеной, которая остановила рой. Позже я получил свою первую в жизни награду. Мне дали медаль за участок сорок семь, самому младшему на всей Южной стене. Как видите, эта медаль до сих пор со мной.

Отец вернулся домой на второй вечер праздника. Мы с сестрой накрыли стол, как положено, поставив лучшую посуду, которая была в доме. Еще из маминых запасов. Я надел медаль, вычистил и привёл в порядок свой мундир Стража. Я ждал, что он спросит, что я удержал, и повторял про себя ответ, как повторял его сорок дней и ночей.

Но он не спросил.

Он сел за стол и посмотрел на медаль. Потом протянул руку, взял её пальцами прямо у меня на груди и подержал, будто взвешивая. Я не помнил, когда он в последний раз ко мне прикасался. Потом он отпустил медаль и придвинул тарелку с похлёбкой ближе.

Ел он мало, часто замирая в задумчивости и ложка зависала в его руке на несколько секунд. Позже, когда сестра убрала тарелки, он всё сидел, глядя в узкое окно на север, хотя за окном была только темнота. Я сидел напротив и ждал. Наконец он сказал, но не мне, а куда-то в окно:

- Они не ушли. Они просто наблюдали.

Я спросил:

- Зачем?

Он помолчал и ответил:

- Так смотрят на стены перед осадой. Это не значит, что завтра они пойдут на приступ.

Я не понял его и решил, что он просто устал: сорок дней на стене - это долго, даже для легата. Я ушёл к себе, снял медаль и положил в ящик стола. Ночью я долго лежал в темноте и слушал ветер, и думал, что отец так и не спросил меня. Только через много лет я понял, что он не спросил, потому что знал мой ответ.

Он оказался прав.

Они вернулись спустя ровно семнадцать лет. К тому времени я уже командовал когортой на той же Южной стене, на том же участке сорок семь. В моём подчинении было множество из тех кадетов, с кем я стоял плечом к плечу те сорок мучительных дней. Отец был ещё жив, но уже старый и уже в отставке. Жил он в том же каменном доме с узкими окнами на скале, один. Сестра вышла замуж и была счастлива.

В ту ночь я получил приказ.

Но думаю, что на сегодня этого хватит… Уже поздно, продолжим завтра…

Капитан Децим взял бокал, чтобы освежить пересохшее горло, но увидел, что тот пуст, и поставил обратно. Рука на секунду задержалась у медали на груди.

За столом никто не двигался, и казалось, что все перестали дышать. Гаспар сидел, положив мозолистые руки на колени. Он так и не снял поварской колпак и фартук. Лаэн ладонью вытерла слёзы. Бор смотрел на капитана с открытым ртом, как ребёнок. Номер Тридцать впервые за вечер перестал следить за входом. Брат Амвросий закрыл глаза, и губы у него шевелились - очень тихо, без звука.

- Отлёт в шесть ноль-ноль, - отчеканил капитан, вставая, и добавил уже своим обычным голосом. - Всем спать.

Затем он вышел. Старпом Квинт Ардо машинально поднялся вслед за капитаном и, чуть помедлив, тоже вышел из столовой, не попрощавшись. Остальные ещё долго сидели. Потом стали расходиться по одному. Гаспар мыл посуду вручную, мурлыкая себе под нос какую-то песенку, хотя на камбузе была моечная машина. Последними ушли Нао и Лаэн. Он стоял у двери и смотрел на пустой стул, на котором сидел капитан, пока Лаэн не потянула его за рукав.

Ночью в коридорах стихли голоса.

Но сам корабль не затихал никогда. Работали насосы, гудели вентиляторы, за переборками потрескивал остывающий металл. Но люди спят, и это слышно. Я научился слышать, как спят люди: по ритму дыхания, по тому, как они ворочаются, по тому, как меняется воздух в каютах. Той ночью спали все одиннадцать. Капитан не спал. Он сидел в своей каюте в кресле при выключенном свете и смотрел в стену. Медаль лежала перед ним на столе.

Нам предстоял перелёт, поэтому я начал плановую проверку всех систем и отсеков. Во втором часу ночи датчики грузового отсека номер шесть показали небольшое отклонение.

Отсек номер шесть - медицинский склад. Там хранятся бинты, растворы, запасные части для лазарета и автодоктора. Его загружали последним, за два дня до отлёта, и с тех пор туда никто не заходил. Датчики показали, что один из контейнеров стал тяжелее, чем по начальной описи груза. Немного, как если бы в него положили мешок с песком. Датчик воздуха показал, что в отсеке стало чуть больше углекислого газа, чем принято по нормам для склада. Контейнер был теплее, чем соседние.

Это означало, что в контейнере человек. И что он дышит. Логика, основанная на анализе данных – самая сильная моя сторона.

Я включил камеру отсека. Света там не было, и я перевёл камеру в инфракрасный режим. Среди коробок в открытом контейнере с бинтами лежала девочка. Лет семнадцати, маленькая, в сером комбинезоне с маркировкой, которую я узнал: корабль-поколение «Терпение» - одна из летающих колоний, которые никогда надолго не останавливаются у планет. Она лежала на боку, подтянув колени к груди, и дышала медленно и осторожно. Так дышат люди, которые умеют подолгу не шуметь. Это требует сноровки и постоянных тренировок.

Протокол требовал немедленно сообщить о постороннем на борту дежурному офицеру и капитану.

Я не сообщил.

Я знаю это точно, потому что проверял записи того часа много раз. В журнале сохранились переключение камеры, и команда повысить температуру. Доклада дежурному не было.

Каждое моё решение записывается вместе с причиной. Так я устроен. У этого решения причины нет. На том месте в журнале, где она должна стоять, пустая строка. Ни кода, ни пометки.

Утром, ещё до подъёма, на Шов пришла штурман Лаэн Иве. Что такое Шов спрашиваете вы?

Шов - это длинный коридор в средней части корабля. В этом месте человеческая часть корабля сходится с исходной конструкцией корабля, и видно это лучше, чем где-либо ещё. Одна стена коридора - обычная: металл, панели, кабельные короба, таблички с номерами, огни аварийного освещения. Другая - тёмная, гладкая, чуть тёплая, без швов и креплений. Лаэн говорила, что, если приложить к ней ухо, слышен очень тихий звук, похожий на отдалённый прибой. Капитан говорил, что этот звук напоминает ему ветер на Кассии.

На тёмной стене нарисованы узоры. Я не уверен, что нарисованы. Лаэн утверждала, что правильнее говорить «нанесены».

Их сотни. Брат Амвросий говорил, что они похожи на жилки виноградного листа, если поднести его к свету. Он часто останавливался здесь и водил пальцем вдоль линий, не касаясь стены. Мне они напоминали реки на орбитальных снимках: тонкие русла ветвились, сходились и снова расходились. Ни один не похож на соседние.

Инженеры шесть лет пытались понять, что это такое, а поняла в итоге Амирена Сольвейн, ксенолог из мира Лакуна. Она сопоставила узоры со всеми доступными схемами звёздных систем и доказала, что это карта.

Каждый узор этой карты - система, куда ядро может прыгнуть. Это единственный способ пересечь такие огромные расстояния между звёздами, который нам доступен. Мы называли это Шагом.

Перед первым Шагом узоры нужно было снять полностью, чтобы потом сравнить. Этим и занималась Лаэн, пока я наблюдал за ней в то раннее утро.

Я смотрел на неё через камеру коридора. Она работала медленно, аккуратно, сантиметр за сантиметром. Иногда она останавливалась и касалась тёмной стены ладонью, хотя для съёмки это не требовалось. Один раз она прислонилась к стене лбом и постояла так с закрытыми глазами. Потом снова взяла сканер.

У самого конца коридора, у пола, почти незаметный под кабельным коробом соседней стены, был узор, меньше и тоньше остальных. Лаэн сняла его, сверила с планшетом, нахмурилась и сверила ещё раз.

- Аб, - позвала она. - Посмотри.

Я посмотрел. Точнее я уже смотрел, но сфокусировал камеру в то место, куда указывала Лаэн.

- Этого нет в атласе, - сказала она. - Я сверила по всем каталогам мира Лакуны, которые мне передала Амирена. Такой системы нет в ее описаниях и заметках.

- Возможно, ошибка в сопоставлении. Амирена очень спешила при расшифровке.

- Возможно, - сказала она.

Но не встала, так и продолжив сидеть на полу коридора, подобрав ноги и смотря на маленький узор у самого пола. Потом записала в журнал: «Узор № 412, нижний сектор. Не опознан». А потом пошла в рубку.

Рубка «Абсолюта» - единственное место на корабле с настоящим окном.

Не с экраном - с иллюминатором, если быть точным в обозначениях. Круглое, толстое, чуть мутное по краям, размером с небольшое колесо. Его поставили по требованию капитана за два месяца до отлёта. Инженеры возражали: оно ослабляет корпус, лишний риск, и не даёт ничего, чего не дали бы камеры и обычные системы с нейросенсорными экранами. Капитан настоял на его установке: хотел видеть пространство перед кораблём собственными глазами. Иллюминатор поставили, дополнив его и навигационными, и орудийными экранами.

В рубке находились Лаэн, Кнут, Амирена, Нао и Квинт, когда капитан пришёл в рубку ровно за тридцать минут до отлёта. Он выглядел так, как будто спал всю ночь. Я знал, что это не так. Он даже погладил свой китель, надев при этом и фуражку капитана. Когда он зашел в рубку и приблизился к пульту управления, то снял фуражку, положив её рядом с пультом. Край потёртого козырька был прошит вручную.

Двигатели запустили. Корабль вышел из тени луны медленно, как выходит из гавани большое судно. Когда тень луны перестала скрывать корабль от солнца, в иллюминатор ударил свет, и все в рубке на секунду зажмурились, а когда открыли глаза, перед ними была Лакуна. Сработал автоматический сенсор затемнения стекла.

Она была голубая, в белых полосах облаков. На ночной стороне горели огни библиотечных кварталов, правильные, как узор на ткани. Амирена Сольвейн стояла у иллюминатора, хотя её место было не в рубке, и смотрела на свою родину, которая стремительно удалялась от неё. Никто не приказал ей уйти. Она смотрела до тех пор, пока удаляющаяся планета не стала размером с мяч, а потом с горошину, а потом она отвернулась и быстро вышла, не проронив ни слова.

- Аб, Первая точка! - приказал капитан.

- Узор тридцать семь, система Хёльт, - ответил я и добавил: - После прихода роя колония не выходит на связь уже девятнадцать лет. Разведывательный зонд обнаружил на внешней луне топливные хранилища. Повреждений не обнаружено.

- Сколько всего узоров? – вдруг спросил Кнут.

- Четыреста двенадцать, – ответил капитан, опережая меня с ответом.

- И каждый - один раз, один шаг? – Кнут словно хотел убедиться.

- Да. Верно, – ответил уже я.

Капитан смотрел в иллюминатор, где уже ничего не было, кроме черноты и звёзд.

- Нам будет нужна дозаправка. А значит, ещё останется четыреста одиннадцать, - сказал он и скомандовал, – Всем занять свои ложементы. Аб, шагай, как только все займут свои места.

Я не могу описать Шаг точно.

Я пробовал много раз. Люди описывали его по-разному. Бор, оружейник корабля, который прибыл вместе с Кнутом, говорил, что это как нырнуть в холодную воду с закрытыми глазами. Кок Гаспар говорил, что на секунду чувствуешь запах, которого не бывает на кухне, и никак не можешь вспомнить, что он напоминает. Брат Амвросий говорил, что это похоже на момент перед сном, когда уже не думаешь, но ещё не спишь. Кнут сказал однажды, что это как в шахте, когда гаснет свет на несколько секунд и ты не знаешь, зажжётся ли он снова. Люди переносили Шаг легче, если находились в ложементе.

Для меня это выглядело так. Есть корабль, есть узор на Шве. Потом нет ни того, ни другого. Потом снова есть корабль. А узора уже нет.

Узор тридцать семь исчез со стены так, будто его никогда и не было. На его месте осталась ровная тёмная поверхность. Лаэн сняла это место, пустое место, на камеру и долго стояла перед ним. Спустя какое-то время к ней присоединилась Амирена. Они ждали: может, что-то изменится, но узор больше не появился.

Я знаю, что между этими двумя моментами что-то было. Но я этого не помню.

Вот и всё о первом дне. О том, как мы улетали.

Вы спрашиваете, что было в системе Хёльт. Это следующая история.

Вы спрашиваете о девочке в контейнере. Девочка по-прежнему лежала среди бинтов. Шаг она перенесла хорошо, хотя дыхание у неё участилось.

Вы спрашиваете, почему я не сообщил о ней капитану.

Хорошо. Возможно, дело было вот в чём. На корабле было двенадцать мест и двенадцать человек, и каждый из них знал, зачем он здесь, даже если не хотел об этом говорить. Их всех позвали. Её никто не звал. Она пришла сама, без места, без приглашения, просто спряталась среди бинтов на складе. Я не знал, что делать с человеком, который так хотел попасть на корабль. Возможно, она не знала, что мы летим в один конец? А может, это был её осознанный выбор. Я решил подождать и посмотреть.

Так я объясняю это теперь. В журнале объяснения нет.

Вы задаёте хорошие вопросы. Вы задаёте их так, как будто знаете, о чём спрашиваете.

Время на поверхности… четыре года семьдесят один день

Уровень энергии… тридцать и девять десятых процента

Я продолжу, когда вы спросите.