Абракадабра

0

«Однажды, выпал снег, а потом растаял. И пошел дождь. А потом перестал идти. Просто, дорога, по которой он шел – кончилась, а вместе с ней кончилось предисловие, и началась еще одна обычная история, длинная и сухая, дрожащая как былинка на ветру, словно едва видимая тропинка в неизведанное…»

Из философского трактата, найденного при раскопке Монастыря Суровых Отцов в 2023 году от начала эры КВВ (конца всех времен).

Планета была круглой, атмосферной и четвертой, если считать от солнца. А звездная система так, ничего особенного: ни приличного размера, ни нестандартного наклона, ни странных свойств. И солнце обычное, стандартное, стабильно желтое, без таинственных объектов. Разве что, за самой дальней орбитой самой дальней планеты - обширное метеоритное поле. А так, самая обычная и ни чем не примечательная планетарная система с одинокой звездой, довольно далеко от цивилизации, от больших денег, и от самого, что ни на есть, настоящего настоящего.

В общем, типичное захолустье, каких полно в Серой Зоне, и не только там.

Капитан и владелец небольшого грузовика, коряво переделанного в некое подобие рейдера, сильно удивился, выскочив из прыжка в непосредственной близости от станции. Удивление не помешало ему быстро сориентироваться в обстановке и направить корабль в сторону планеты, выругаться сквозь зубы, объявить тревогу и попытаться выдавить из движков максимум того, что они еще могли выдать. Раздав по внутренней связи необходимые приказания, капитан пытался сымитировать неполадки со связью и, вообще, неполадки, старательно игнорируя поступающие сообщения и наплевав на показания радара.

Ему удалось войти в атмосферу, как раз перед взрывом небольшой ракеты, выпущенной в качестве предупреждения и недвусмысленно приказывающей перестать делать глупости. Капитан нажал кнопку, включил связь, внимательно выслушал требования и послушно выполнил все пункты настоятельной инструкции. Встав на стационарную орбиту вокруг планеты, он застопорил двигатели и приготовился к досмотру.

Тем временем, на планету медленно падали сброшенные контейнеры с опасным грузом. Они неторопливо разгонялись и, сталкиваясь с потоками воздуха, также неторопливо разогревались. Скорость падения росла, вместе с ней росла и температура наружных стенок. Поверхность планеты стремительно приближалась. Четыре ящика из пяти уже ярко пылали. Но у пятого сработала древняя аварийная система.

Раскрылась парашютная система, от чего контейнер сбросил скорость и стал медленно планировать. Дул сильный ветер. От сильного толчка из ящика выпала плохозакрепленная серебристая капсула и рыбкой нырнула к земле. Контейнер сносило в сторону от падения капсулы. За двести метров до поверхности, у контейнера сработала система самоуничтожения. На деревья просыпался дождь из остатков металла и ткани. Сама ткань упала немного в стороне от слепого дождя. И история началась:

Автор рисункаМышык Лев Федорович https://author.today/u/kotfromgomel/arts

Начало

В той норе, во тьме печальной,

Гроб качается хрустальный.

На цепях между столбов.

Не видать ничьих следов...

(1)

В себя я пришел не вдруг и не сразу догнал, что лежу в гробу.

«Иногда они возвращаются».

Кто они и зачем возвращаются - не скажу, не помню, да это и неважно. Важен сам факт.

Я — вернулся, но открылись только глаза и пока только на вот столечко. Мир выглядел как в детстве, через узкую дверную щелочку, таинственным и непонятным. А тела... тела я пока не ощутил. Нет тела - нет дела. И нет никаких сигналов от него, не проходят они.

Остался от меня только беспокойный дух и ничего больше, кроме пары полушарий размякшего мозга, комплекта тусклых глазок и столового набора дурных сентенций на поржать в приличной компании. Перед глазами еще окошечко есть, но такое, как в элитных гробах, чтобы с усопшим попрощаться не снимая крышки, чтобы все видели, усопший на месте, никуда не делся. Ну или, чтобы покойник мог взглянуть закрытыми глазами на пришедших отдать свой последний долг, чтоб всех запомнить и при случае ответить тем же.

Может, кому и нравится такое времяпрепровождение, а мне — нет. С детских лет я боюсь гробов и всего, что с ними связано. После одной «страшной» истории про девочку, что любила спать в чёрном-пречёрном гробу. Она еще однажды заснула в нем, крепко-крепко, как последняя дурочка. Так крепко, что не проснулась, когда гроб гвоздями заколачивали, речи говорили, и несли в последний путь.

И вот не нужно мне такого счастья!

А ее благополучно похоронили, поплакали немного, ну и помянули, как следует. А она, девочка эта, возьми, да и проснись. На кладбище, под землей. Как страшно жить в этом мире! Только помирать еще страшнее. Мой гроб хоть на дерево подвесили, а девочке и с этим не подфартило, зарыли и концы в воду.

У...

Стала она ходить ко всем-ко всем и просить всех-всех, чтоб ее раскопали-раскопали, еще и рыдала, на жалость давила: пожалуйста-прошу вас-умоляю. А кому это надо? Дурных нет, чтобы покойников раскапывать за бесплатно. А у девочки денег же не было, жила бедно, в одной рубашке и с одной бабушкой, даже на еду у них не всегда пенсии хватало, но... желание выйти из гроба у нее было, и было оно настоящим, сформированным, крепким, как сон Спящей красавицы, хотя она явно до красавицы и не дотягивала.

Глупая история получилась. Девочку — жалко.

Девочек почему-то всегда жалко. Особенно некрасивых. Красавицам проще, хотя тоже не сахар, запаришься отмахиваться от нескромных предложений.

Угу... у... у...

Мне себя жаль, мысли все время лезут странные: и грустно, и скучно, и некому воду подать. Так и есть, некому. Лезут в голову и кружат там, как китайские парашютисты-десантники над осенней уссурийской тайгой, когда осенние листья, а порхают как густые ресницы...

Поднимешь листок, а под ним голая земля, холодная и равнодушная. А в земле червячочки, жучочки, куколёчки и прочая насекомка. Копошаются, твари. И только ветер гоняет сухую ботву в голове и шуршит той самой листвой, и крошит ее пальцами, разламывая и отряхивая перемолотое в тонкую труху... и ни звука, ни малейшего огонька, только мысли.

И чувствую я как во мне прогрызают ходы червячки, чувствую и всё. И вру сам себе: ведь слышу, как хрустят глазные мышцы, как вращаются орбиты, сжимая и разжимая хрусталики, и голоса. Те самые голоса, которых как бы нет, голоса всех этих мыслей и листьев. Схожу с ума, короче-длиннее и обширнее.

Это не трудно, если умеючи взяться. Схожу...

Последнее, что помню, вышел из ресторана покурить на крылечке. И ша... очнулся уже где-то тут.

Еще и тишина звенит, гудит и свистит.Но самое поганое — еле слышный, но постоянный писк, как у трансформатора под нагрузкой. Но я-то — не трансформатор, я-то — человек. Как бы, тварь божия, имею право на последний звонок.

Лежал я так, лежал, покачивался немного, как в люльке и размышлял. Смотрел через окошечко, а через него можно было разглядеть ветки дерева, листву, облака, плывущие в глубоком, как бы обморочном небе. Ветки — ладно, их и ветер может качать, но облака же некому? Они же, типа, плывут, правильно? Быстро или медленно, но всегда в какую-то одну, строго определенную сторону, куда их ветер гонит. Всегда же так? Не туда-обратно... и снова туда. Так же? Нет?

И тут, картинка перед глазами внезапно вздернулась, будто кто-то прыгнул на мой ящик и тот слегка просел.

Через окошечко (отличная вещь, оказывается), внутрь ко мне заглянула мордочка неведомой зверушки. Страшненькая, симпатичная, мохнатая. Уставилась желтыми глазищами, наклонила голову, оскалила зубки. Острые, сцуко, большие, хищные. Тварь явно не салатиками питается. Белок жрёт, сто пудов, и нифига не растительный, не похожа она на вегетарианку.

«Приветик».

Из пасти вылез раздвоенный язык и ткнулся в окошечко.

«Еще и ядовитая, наверное... Киса. Не надо меня есть. Я невкусный».

Зверек резко ударил лапами в окошечко, когтями проскрежетал по поверхности, лизнул стекло и задумался. И еще несколько раз лизнул. Лизнул, а потом вдруг плюнул в окошечко и ушел.

Меня передернуло. Тварь... ссс... на... чтоб...

Ящик еще раз сильно качнуло. Похоже, свалила. Ну и молодец, правильно сделала.

Слюна зверушки осталась на стекле, качается вместе с ящиком, расплывается по поверхности.

"Вот же скотина! Испачкала мне лобовое стекло, теперь даже на облака не посмотришь. Все теперь как в тумане - в слюнях и пене".

Прошло время. Времени у меня полно, прошло и прошло.

Глаза стали чесаться, а нижнее веко справа дергает, мелко-мелко так. Но... я только порадовался. Лучше так, чем никак. Правда, совсем недолго я оставался и радый, и довольный. Вскоре, к ощущению глазной чесотки добавилось обильное слезотечение и режущая боль. Стал моргать как луноход у подъезда, пытаясь стряхнуть с себя эту пакость, но слезы только прибывали, и даже не думали заканчиваться. Жгло, как от перца или апизатрона, это мазь такая. Намажешь что-нибудь, а потом забудешь, ну и...

Устал я бороться с этим, сам не заметил как заснул. Выбило меня, как автомат на щитке, и весь высокочастотный писк вытек из меня и умер. Остался лежать я в тишине. Один-одинешенек.

Снилось мне, что я лошадь, у которой глаза болят и зверски чешутся. Я все пытался копытом почесаться, выворачивал ногу и всем копытом лез прямо в левый глаз, но не дотягивался. И так пробовал, и иначе, не, никак.

А проснулся от того, что кто-то раскачивает мою обитель. Опять три-пятнадцать!

Окошечко хоть и помутнело, но кое-что все-таки видно: длинный зубастый клюв и крупный лиловый глаз. Глаз, сцуко, не моргает, он смотрит. Пристально так, с вопросиком. И я смотрю, не моргаю. Так и смотрели мы друг на друга. И смотрели.

Смотрим... и смотрим.

«Пичужка». «Пичужечка».

«Эка меня пробивает на уменьшительно-ласкательные».

«Тварь! Уйди по-хорошему!»

А эта зверюга, как долбанет в окошечко, как хряснет об него клювиком. И тут я вижу, как мелькнуло острие клюва, а на окошечке появился след, как от камня прямо в лобовое. Росчерк, треск и пипец стеклу.

«Эй, эй, перестань портить машину, скотина тупая».

«Кыш, животина, общипаю и сварю. Кыш».

А эта, гадина пернатая, как на машинке вышивальной, долбит и долбит по окну. А потом, появилась ее, скотины этой, лапа, мощная такая, с вот такенными когтями.

«Помогите. Эй, кто-нибудь! Люди, не будьте тварями... Спа-си-те!!!»

А звука-то по-прежнему нет, слышу только, что кричу я внутри своей головы, и как стеклорез по стеклу ползет, слышу, такой скрип — вкрадчиво-оглушительный.

«Что же ты делаешь, пернатая? Кыш, говорю, кыш!»

Натерпелся я от этой птицы, пока она пыталась меня из скорлупы выковырнуть. Ничего себе птички здесь обитают. Так и запишем:

«Прилетала птица Феникс. Сидела на бортике. Клюв с зубами у нее. Глаз лиловый у нее. Руки-ноги отмороженные у меня, а у нее все в порядке и пожрать она не дура. Клюнула, дунула, растерла. Не дается червячок. Плюнула, клюнула и улетела. Лети-лети, лепесток...».

Так и пошло. Закроешь глаза — лошадь с чешущимися глазами. Откроешь глаза — мутное, поцарапанное стекло со слабо угадывающимися небесами. А внутри писк.

А потом пришел вечер и подул сильный ветер. Почти в рифму попал, как дунул, ящичек мой и заштормило. Окошечко мутное-мутное, ничего не видно. А так хочется поглядеть по сторонам, пообщаться, пожаловаться на обструкцию и недопонимание, на произвол-на. Руки-ноги подрагивают, трясет их, как при пляске Святого Витта, и всё. Такое ощущение стало появляться, словно оживаю мало-мало. По лицу бегает тик, дергается, стреляет в челюсти.

Хрен с ним, может еще распогодится, но больно вообще-то. Тьфу.

Качает. И тошнит. И качает. Тошнит и качает. Ветер дует, деревья нагибает. И так мне паршиво, что не до смеха, но нам такое как бы не помеха же, ко всему можно привыкнуть. Но не ко всякому, правда, успеваешь.

Когда все заканчивается, ты уже как бы спишь, проваливаешься в странную яму с лошадями. То есть, я проваливаюсь, а ты, как бы, спишь. Или наоборот. А просыпаешься от того, что горишь. Руки-ноги горят, пальцы крючит от жара и пламени, и простреливает молниями не до конца перегоревшее, и костер вспыхивает снова и снова.

«Долбанные пионеры! Детям спички не игрушка!!!»

«Там, во тьме...».

Кто бы знал, как меня достал этот Пушкин со своими стишками, этот Александр Сергеевич Ганнибал. Со всем своим талантом, блин. Куда ни посмотри, всюду он, родимый, как пятно на голове первого президента. И стихи его, и проза его, и сам он...

А в окошечке вот такенная дырища образовалась. Сама!

Ну и слюни у некоторых местных пернатых. Всем слюням слюни, кислотные каверы, а не слюни.

И вот через нее, через дырку, льет в мой гробик хрустальный обыкновенный такой дождь, мокрый. Сначала очень хорошо льет, так что можно и напиться, и умыться, и это необыкновенно здорово. А потом становится так холодно, что мерзнешь сильно, но снаружи, а горишь при этом внутри. И так горишь, так полыхаешь, что зуб на зуб не попадает нигде. А уже потом становится просто офигенно страшно, вода-то прибывает. Прибывает и прибывает. А рук-ног все едино не чувствуешь, но пошевелиться уже чуть-чуть можно, и как куском дерева, если его как палкой назвать, абсолютно ничего не ощущая, можно двигать. Это значит, что я оживаю.

Дождь все шел и шел, долго, нудно, а потом вдруг взял и кончился. Воды в ящике к тому моменту набралось очень и очень немало. Холодной и вкусной воды. Полную ванну залило. И пить хочется ужасно, но губами не дотянуться, а через кожу — не пьется. И утопиться не получается. Экономят, падлы, на всем, даже на гробах!

«Мертвое море было бледно-голубое...».

«Все эти видосики, как обычно, ни о чем».

Лежишь и мерзнешь, горишь и мерзнешь, уже как бы и привычно, но все равно холодно и горячо.

Вода же постепенно согревается.

Ящик превращается в колыбельку, его покачивает, баюшки-баю. И, словно в первый раз, наконец, засыпаешь, как человек. То есть, как я. И впервые тебе снятся нормальные люди, и впервые начинаешь слышать их разговоры, и улыбаться. Счастье-то какое... То есть, мне...

Вынырнув из сна, я долго не мог понять, в чем дело. Но потом дошло.

Кто-то что-то где-то рубит. И я это — слышу!

Тут ящик грохается на землю, но, что примечательно, ногами вперед. Это вы зря, я живой! Вода с шумом, как в унитазе, сливается куда-то вниз.

Ура! Я могу чуть-чуть крутить головой!

Кто-то ходит вокруг, что-то говорит, что-то делает.

А я — слышу!

Видны ветви деревьев.

И вижу!

Говорить только пока не могу. Совсем, но пытаюсь. Не-а...

А в окошечко заглядывает какой-то мужик с седой бородой и пристально меня разглядывает, прищурившись. Я смотрю на него и кричу:

«Помогите».

А он все смотрит. Смотрит. И я смотрю.

Вдруг мое лицо перекашивает тиком. И мужик пугается, отшатывается от окошка.

«Блин».

Через дырку ко мне пролезает кол. Осиновый. Честное слово.

«Не надо! Мужик!!! Я тебе не вампир, какой! Помогите!»

— Помогите! — я и сам испугался своего сипения.

Как придавленная змеюка, ей-ей. Шиплю... Зато кол исчез. Фу, слава тебе, железный дровосек. Я — Страшил, мне мозг нужен, своего ума нету. Слышь, мужик, давай все по уму сделаем, а не как обычно?

— По-мо-ги-те!!! — кашу маслом не испортить.

Хотя, машинным, наверное, можно и испортить всё.

— По-мо-ги-те!!!

И я повторяю и повторяю это волшебное слово «помогите». И помогает. Наверное. Должно...

Тем временем, мужик пытается открыть ящик. Бьет по нему чем-то тяжелым.

— По-мо-ги-те!!!

В ушах звенит. Гроб, падла хрустальная, гудит. А мужик колотит со всей дури.

Так его, падлу такую, давай-давай, долби скорей.

Вращение головой мне не удавалось, а тут, у меня получилось повернуть голову и разглядеть пластинку справа. Зачем она тут, не понятно, но... Дотянулся я до нее, не сразу, но дотянулся. А рука-то у меня деревянная, как быть? Вот, когда управляешь рукой при помощи глаз, это жутко напрягает, неудобно, потому что, жмякаешь на пластинку, жмякаешь, а уверенности, что ты на что-то там нажимаешь, никакой. Пока... крышка вдруг не отщелкивается.

Тарц!!!

И когда мужик в очередной раз бьет, то крышка вдруг слетает легко, словно гайка с резьбы, и улетает далеко-о.

Да-дарц!!! Бум!

И мужик качает неодобрительно головой и цокает огорченно. Что же тебя так расстроило, мужик? Лучше б попить дал...

Во, дает! Дает выпить мне из своей фляжки чего-то такого. Вкуса я все равно не чувствую, поэтому все равно, что там у него было, чай не чай, кофе не кофе, все равно, по ба-ра-ба-ну... зато — напился. В смысле, выпил. И проглотил. Надеюсь, мужик адекватный и поил меня не настойкой на местных мухоморах. Хотя, в общем-то — никакой разницы...

Как же я за это время устал.

«Мужик, только целовать меня не нужно, ей-ей, пожалеешь».

Сказал, ну, кажется все-таки сказал, и тут же заснул.

Фиг меня разбудишь, хоть всего облабызай. Хоть куда...

..........................................................................................................................................................................................

Говорила мне мама, не спи, где попало, не водись с кем не нужно, а я... вот и проснулся... и уже на нарах. В самой настоящей землянке.

Но... Живой. Более-менее, но... Живой!!! А то, что в землянке, так и что? Не в тюрьме же.

Понятия не имею как, но чувствую, что вот это бревенчатое помещение, в котором я осматриваюсь, и есть та самая, самая что ни на есть настоящая землянка. Партизанская. Просто чувствую, все эти несколько метров земли над головой и никакие накаты бревен мне не мешают. А чем чувствую, почему, без понятия. Вот человек, в полной темноте как-то же чувствует положение своего тела, да? Где север, где юг определяет без компаса? Так и я: чувствую эту землю и определяю свое положение.

Живой, потому что... А ведь мог, как та девочка... В землю и с концами...

В месяце Алом

В той норе, во тьме печальной,

Гроб качается хрустальный.

На цепях между столбов.

Не видать ничьих следов…

(1)

Есть люди органически не переваривающие натуральное хозяйство. Сколько бы ни говорили они о духовныхъ скрепахъ, сколько бы ни звали назад, на природу и в пампасы, люди эти, в сущности, насквозь городские, имеющие весьма смутные представления о том, что такое природа и кусок хлеба, с этой самой земли взятый.

Скажем, едут они на дачу, чтобы пожарить шашлыки. Жарят шашлык и непременно пьют. Едут на речку, чтобы пожарить заранее купленную рыбу на гриле, Жарят, да водовку пьют, да ныряют, куда попало, хоть в омут с головой, хоть с моста в реку, распугивая мальков в их естественной среде обитания.

Загони такого деятеля в деревню, и он затоскует, как Батюшков среди лесов и полей, где и начнет писать длинные, лирические письма. И станет слать их всем подряд, чтобы приехали к нему, да привезли водовки и, могет быть, интересных людей (женщин).

На остатках батареек слушая группу «Сплин», через портативный МП 3 плеер, или «Лесоповал» через радио-шансон. Без разницы, что слушать, лишь бы бормотало.

Стоит оторваться от благ, на каждом шагу встречающихся, в любой, сколько-нибудь оформленной, цивилизации, как сразу чувствуешь острую нехватку самого необходимого. Полусухого Рислинга или сигарет. Красиво позирующих женщин в поле, в лесу, у речки, у развалин замка или руин завода. Не хватает, картин в масле. Гула машин, воя сирен, дрожания кофемолки, горячей пиццы и мокрой суши. Всего того, чего в деревне, на свежем воздухе, как ни ищи, не найдешь.

Сама возможность съесть помидор или огурец, немытым и с грядки, походить в охотку по лесу с жестяным ведром и по полю «со втулкой», не может заменить отсутствие кафетерия в шаговой доступности, магазина с огурцами в пакетах или помидорами в пакетах, и той же водовки в стеклянной таре и «хрустальных» стаканчиках. Даже отсутствие банкомата или платежного терминала, который тебе сейчас на хрен не нужен - в этой первозданной природности скорее расстраивает и нервирует, чем помогает осознать себя свободным или раскрепощенным. На хрен такая свобода, без надлежащей крепости?

Ведь, когда понадобится, придется ехать в райцентр, за семь верст, глиняного киселя хлебать брезентовыми сапогами по самую кладку.

Но есть люди, которым такое нравится. Их немного, но они есть. Сам видел.

Я же, человек городской и поэтому, у меня, водка и бабы естественным образом сочетаются с понятиями природы и девственности леса. Странным образом, с этими понятиями органично уживаются промышленные швейные машины и антибиотики, убивающие гонококк на корню за один, максимум – в два приема, а также, свиноферма в ярославских лесах, сопряженная с овощехранилищем в пять кирпичей, с подмоченным цементом россыпью и ручной пилой «Дружба На Двоих» в финской сауне без финских лесорубов и баб, но с водкой. Но последнее – это мое и вам не интересно.

Люди, задерганные суетой и вечным сумраком города, треснувшего асфальта и обветренного бетона, мечтают о море, мечтают о пампасах, о лесе, о горах, о синем небе, о байдарках и каноэ. А дай им такую возможность, и оглянуться не успеешь, как уже подтянулись к байдаркам какие-то женщины и такие же четкие разносчики скверно копченой рыбы, с подкисшим пивом и арбузами, охлажденными в ближайшем арыке, и водкой, принесенной в трусах или полотенце, мимо бдительной стражи в топчиках и косынках на голое тело.

Что называется, «по человечки отдохнуть», можно только в условиях цивилизованного общепита и свободной съемной хаты. На Канарах. Там – да, можно.

И не дай вам Бог заболеть в деревне. Сломать себе чего-нибудь в лесу. Да, вон, хоть машину сломать у поворота. Замучаетесь.

Три недели я провел в этой доисторической землянке, на природе, в скрепахъ... Три. Недели.

Учился ползать, сидеть, вставать, контролировать руки-ноги, мочевой пузырь и кишки. Намучился, короче-длиннее, слов нет таких.

Из разносолов регулярно давали мясо, давали и мясной же бульон, и среднеотпаренную кашу, на том же бульоне. Сначала давали и кормили, а потом я уже сам ел. Ну, сначала самому есть было трудно, давился часто, а потом ничего, приладился. Но, две недели изжоги, после каждого приема пищи, настроение портят очень сильно. А все - травы, которые в любой бульон и любую кашу пихал мой спаситель. Организм, привыкший к макаронам и пицце, с трудом перестраивался на деревенский манер.

Кусок хорошо вываренного мяса по вкусу я определил на пятый день, до этого жевал без вкуса. Да и запахов не чувствовал. И жевал - тяжело, словно рисовую лепешку без соли после стоматологической резекции всех зубов под качественным зарубежным наркозом. Зубы при этом, так и норовят откусить что-то лишнее. Во рту - все лишнее.

Получается, что глотаешь что-то вместе с кровью или поперхиваешься бульоном с кровью, которая не успела свернуться. А потом кашляешь и кашляешь, как заведенный. И еще раз, кашляешь. За всю мазуту.

Но самая засада - в скорости усвоения пищи.

Оглянуться не успеешь, раз, а бульон из тебя уже вышел. И вышел сам. Без разрешения.

Стыдоба. Но, стыд глаза не ест. Их мочевина хорошо разъедает, если затекает, а стыд...

Дед часто уходил. Потом возвращался. Подтирал за мной и обтирал, как маленького. Кормил. Поил. Выхаживал, как умел. Потом уже и сам я стал, по чуть-чуть.

Кто ухаживал за парализованными родственниками, того простудой не запугать. Кто сам лежал бревном на кроватке, тот знает почем фунт лиха. Даже после инсульта выживают. Люди, вообще, живучие.

А через неделю, от того момента, как я снова почувствовал вкус к жизни, с неба зарядил дождь. Он лил и лил, не переставая ни на один день. То мелкий, то крупный, то пузырчатый. К тому времени я уже умел ползать, как тюлень или морж, но все-таки. Прогресс, какой-никакой.

Все это время, думки в моей голове не переводились, как в будильнике стрелки. Все тикали и крутились. Все гадал я, и где я, да кто я, и что теперь. Думал, то ли в параллельность меня, какую, закинуло, то ли в будущее. Все понять не мог – куда именно, ясно, что не на Колыму и не в Крым. Лес вокруг, тайга и дождь.

И за что меня так приложило?

Ни в чем таком, крамольном, замечен не был, лег в свою постель. Это я помню. Сплю я всегда один, не могу, когда кто-то рядом ворочается или вздыхает. Жена сначала обижалась, а потом рукой махнула. И правильно…

Вот так – раз.

А потом – два.

И лежишь ты в гробу, беспомощный, и приходят к тебе только твари лесные, знакомиться.

Короче-длиннее, за неделю я сам себя так накрутил, что как только появилась возможность выползти на свет божий, я сразу и пополз. Ну и выполз, пусть и пришлось немного постараться. И конечно перевернулся, с большим трудом, на спину, чтобы в небо посмотреть. Красоту разглядеть. И сразу же получил в глаз каплей, крупной, калиберной, как из РПГ Симонова, того, что из крепостного ружья переделали. Вот так, подбили меня влет каплей с неба.

А я и так, весь из себя, ранетый.

Ну, закрыл глаз, проморгался, а потом, как стало его жечь, как стала ощущаться в глазнице чистая, как слеза, серебряная чайная ложечка, да как воткнулись в глазницу две палочки красного дерева. Где-то видел, как орудуют китайцы палочками, как ковыряются в башке у живой мартышки. Ух, как я покатался у порога, как повыл, да поплакал.

Вот, как раз слезы мне и помогли. Сразу надо было поплакать, да кто же знал, что такое умение включать нужно немедленно. Не пожалел бы времени, походил бы на актерские курсы по Чехову, не того, который Антон Палыч, другого.

Дед, когда пришел, как увидел меня такого, так и стал вертеть ладонью возле уха. Этот жест означает у него что-то среднее между ударом тыла сжатого кулака в лоб и постукиванием указательного пальца по виску. Типа – думать надо мозгой, придурок.

И он прав.

Потому, что глаз - посинел. Не радужка посинела, а белок. Почему-то, когда белок синеет, то выглядит это не так красиво, как когда у человека глаза с синевой. У меня, вообще-то, глаза карие были. А теперь, страшные глаза, стали. Тем более, один – синий, а другой - белый, два зеленых друга.

А потом я жил в этой землянке, как Буратино с Мальвиной на хазенде. А что? Удобно, место неплохое. Поят и кормят, а ты знай себе - ешь, да чужой язык учи.

Хорошо, что мужик этот, дед, был мне за место этой девочки с голубыми волосами. В смысле, заботой не доставал, но и без помощи не оставил. Молодец!

А Буратино, он и есть Буратино. Полено, что делать? Пока не пнешь, не покатится. Но, постепенно все наладилось. Вдруг и ноги стали двигаться, и чувствовать я их стал, а потом понял, тоже вдруг, что ноги у меня уже есть. И руки есть, и язык.

Даже стал немного понимать, что мне говорят. С пятого на десятое.

А когда и дождь кончился, совсем стало хорошо. Вот тогда дед стал меня учить всерьез. Всему, что сам знал. К тому моменту до меня дошло, что ни на какой я не на Земле.

Прошел месяц, за ним еще один, и еще несколько…

В месяце Алом, из поднебесья вывалилась звезда и, чиркнув по небу, упала. Как сказал дед, в районе Больших Болот рухнула. Ему виднее, он здесь давно живет.

И днем, и ночью

В темно-белом лесу,

Где трепещут осины…

(3)

Ой…

Месяц, месяц, мой дружок,

Позолоченный рожок! Ты встаешь во тьме глубокой, Круглолицый, светлоокий,

(1)

— Ящики!!!

— Где?

— Там…

— И что? Где?

— … — вместо ответа дед закрутил головой по сторонам. Движение головы у него было быстрым и каким-то всеохватывающим, что ли. Как бы, и вверх, и в стороны, и по кругу. Внимательно, цепко и… насторожено.

— Туда, — решительно и безапелляционно ткнул пальцем дед в сторону большого и раскидистого дерева. Для меня это дерево так и осталось неизвестным, а для деда, наверное, с самого начала было известным. Вон, как подорвался, не догонишь. Он сухонький, дед, да жилистый, как сайгак.

«Туда, так туда. Как скажешь, дед».

Пока добежали, я успел задохнуться, а дед даже не запыхался. Все же, рановато мне бегом заниматься. Далеко еще до рекордов. Я и раньше бегал нечасто и успехов на этом поприще не добился. Ни грамоты, ни медальки, ни крепкого рукопожатия. А сейчас, тем более.

Пока глотал воздух, с сипом, с натугой, уперев руки в колени, выплевывая легкие, вместе с мокротой, дед закинул веревку на высоко растущую ветку дерева. У него и крючок железный для этого имеется. Ловко получилось. За что не возьмется, все ладно у этого деда.

— Лезь, давай… — и сует мне веревку в руки. А я смотрю на веревку в руках, и смотрю на дерево. Думаю, а как половчее туда, на дерево забраться, да и получится ли. А дед меня в спину толкает:

— Лезь, говорю, некогда тута, лезь… — и подзатыльник, опять же, отвесил. И поджопник зарядил. Увесистый такой, крепкий. Как пацану какому.

И вот, я пока лез, все думал, как бы, не сорваться, не опозориться перед дедом. Зачем мы на дерево лезем, и что за «ящики» дед увидел? Глупо как-то. А он меня еще и подгоняет.

— Быстрее давай, быстрее. Вот же, рукожопый…

А я, что? Я — лезу! Как могу, так руками и перебираю! Ногами упрусь в ствол дерева, ползу, веса во мне немало, даром что скелет, но и сил же, мало совсем, взмок весь, пока забирался. Еле-еле на ветку взгромоздился, вполз, да грудью на нее навалился, ногу перекинул, поелозил, поелозил, руками перехватился и еле-еле устроился, ствол руками обхватил и лбом в него воткнулся.

Внутри все дрожит, сердце у горла, мокрый весь, как мышь. Дед же не стал ждать, когда я в себя приду, уже по веревке, как намыленный, поднимается. Быстро поднимается, позавидовать можно. Веревку только один раз и дернуло, но дернуло сильно. И пока я посмотрел, чего там случилось, а дед уже тут, как тут. И ногами на ветку встал, а потом подтянулся и уже выше, еще раз подтянулся и все, весь здесь. И веревку, что интересно, с собой затянул. Там ее и перевязал на другую ветку, на вид крепкую, а так, кто ее знает.

— Лезь сюда. Поможешь мне. Да отпусти ты ствол, что ты за него, как за мамину титьку схватился? Прилип, как смола к седалищу. Хватайся за веревку, кому говорю?

« Кому, говорю… Мне, говорю… с деревом говорю… не дереву же? Ползу».

Ну и залез. Пристроился рядом с дедом, на другой жердочке. Тут две ветки рядом растут, удобно. Учитель мой, шипит и пытается с ноги сапог стянуть. Но — неудобно это. Одной рукой он за верхнюю ветку держится, а другой за сапог тянет, а сапог сидит крепко. Никак.

— Дед, а ты чего разуваешься? Дождь, что ли, будет? Так сказал бы, я бы тоже разулся. Да и вообще, на земле разуваться намного удобнее, как думаешь? — дед сверкнул глазом, зло так, и стал перебираться по ветке ко мне. Опять бить будет. Тяжела и неказиста жизнь дебила-пацифиста. Чистый гиббон. И отсутствие хвоста ему почему-то не мешает. Раз и тут.

— Оклемался, стал быть, раз шутки шуткуешь… На… — сунул он мне под нос ногу в сапоге, — сымай…

Пока держишься двумя руками, оно вроде и неплохо. Пусть, ногами в распорку, и похоже, что встал крепко, а руки отпускать все равно страшновато. До земли — далеко.

— Что замолк? Тащи, давай. Из-за тебя… задержался. Лез, как мешок с… — слово слетело такое — неразборчивое, но по смыслу, подходит «дерьмо». Что совсем не политкорректно. Поэтому, пусть будет «гуано». И красиво, и затейливо, и не всем понятно, хотя и смысл особенно не меняется.

Пристроился я удобнее и стал тянуть. Дед морщится, ворчит что-то обидное, а я — что? — тяну. Тянут-потянут, а вытащить не могут. Так и тянули, пока не сняли. Сапог его у меня в руках остался, и дед остался, тоже, только на соседней ветке. Но чувствую, что рука-то у меня — мокрая. Посмотрел, а на руке кровь. Ничего себе. Как так?

— Дед! А ты где ногу так раскровянил?

— Где-где! — передразнил меня дед. — Ящщик помог… — и только сейчас я услышал это слово правильно, с долгим шипящим звуком, и как-то сразу дошло, что это не деревянная, прямоугольная корзина для яблок, а ящер, и явно хищный, падлюка. Веревка дернулась, когда дед от этой зверюги отбивался. Иначе бы и не шелохнулась. Вот я дятел… В смысле, голубь…

— Прости, дед. Сил у меня пока совсем мало. Еле поднялся, прости.

— Ладно. Залезли же? Давай сюда сапог, и портянку помоги снять. Нужно ногу обработать, кровь остановить, да заразу убрать. Жрут эти ящщики все подряд. И не дохнут же. Жрут и жрут. А зубов — не чистят… Так и носят в пасти своей поганой все, что не доели…

Я стал разматывать портянку. Беда, портянка мокрая вся. А дед разглядывает свой сапог и хмыкает только.

— Ты глянь, а? Кожа болотной вырны, а прокусил насквозь. И как только смог? Между пластин зубом попал, да, но даже и так, это же не просто, кожа-то крепкая… Но хорошо. Одним только зубом своим поганым проткнул. Вообще без ноги мог оставить. Да… Дела…

Дела, ага. Ранка не сильно и глубокая, но до сих пор кровит. И что там такое в рану попало, только Богу известно. Хотя, понятно что… И чем обрабатывать? Как быть?

Глядя на рану, я задумался.

— Что застыл? На-ка, возьми пузырек и полей им на рану.

Портянку я развесил на ветку, чтоб не мешала. Взял глиняный пузырек, откупорил его и только хотел из него на рану полить, как услышал:

— Эй, ты что делаешь?

— Что?

— Ничего. Кто так делает? Каплю, две, в ранку. Знаешь, сколько это стоит?

— Нет. Сколько?

— Не твоего ума — дело! Обработай рану и все. Помереть можно, пока ты что-то сделаешь.

Я осторожно наклонил пузырек. Руки подрагивали, содержимое пузырька покачивалось. Стиснув зубы, сосредоточившись, я понемногу наклонял флакон, медленно, чтобы лишнего не пролить.

— Тьфу, зараза. Дай сюда. — Дед вырвал из моих рук пузырек, подогнул раненную ногу под себя, точным движением опрокинул флакон над раной. Две быстрых капли сорвались с края и упали в нее. Алая кровь, что толчками выплескивалась из раны, вспенилась и опала. Дед, молча, всунул флакон в мои руки и вцепился обеими руками в ветки. Пена на глазах усыхала, облепливая ногу светло коричневой коркой. Корка на вид казалась вязкой и тягучей.

Лицо у деда резко побелело, с висков побежали капли пота. Лицо как-то сморщилось в гримасе боли. Корка пены обесцвечивалась вместе с лицом и постепенно желтела.

«Да-а, а я-то — хорош! Красавец! Беспомощный дурачок какой-то. И что мне с этим знанием сокровенным теперь делать?»

Пока я занимался самобичеванием и переоценивал свои резервы и ценности, дед пришел в себя, пару раз зыркнул в мою сторону, увидел флакон с драгоценной, обеззараживающей жидкостью в одной руке и пробкой от этого флакона в другой, и покраснел, как рак в кипятке. Но только он набрал в грудь воздуха, чтобы высказать мне все, что он обо мне и моих кривых руках думает, как я опомнился и плотно закрыл крышкой флакон и обмотал эту крышку веревочкой и завязал узелок. Чтоб никто не уволок. Тут же, отдал его деду от греха подальше.

— Хыы… — дед выдохнул.

— Кхм… — громко прочистил горло.

— У-ух… — вспомнил пережитое.

— М-да… — задумался о нашем будущем.

— Тьфу, — сплюнул дед на землю и осторожно спрятал флакон в своем мешке. Из мешка достал чистый кусок ткани, крепко замотал этой тканью свою ногу, в полголоса, ругаясь сквозь зубы, натянул на нее чуть-чуть покоцанный сапог и, с удовольствием человека, который хорошо сделал свою работу, выдохнул еще раз, полной грудью.

— Хуу. — после чего, огляделся.

«Человек — не белка. И не птица. Долго на дереве не усидит»,

— грустно подумал я, чувствуя толпу мурашей, скапливающихся под седалищем и переползающих в опорную ногу. Струйками. Как по сахарному песку.

— Вон растет хой, видишь? Тот, который с густыми ветвями. Туда совсем не лезь. Даже, если сильно прижмет, не лезь, не надо. Ветки густые, смолистые, крепкие. Топор отскакивает, смола липнет. Она — крепко вонючая, эта смола, и липкая. Быстро схватывается, не отдерешь.

Этот дед такой дед, что даже странно. Нашел время учить меня премудростям.

— А вон тама, видишь? Ага, тама… тама растет цверг. К нему и близко не лезь. У него корни под землей на две евойные кроны в стороны. Чуешь? Как наступишь, так и хватанет оно тебя.

А вона, видишь, пестренькое такое? Вот этим он по тебе, опосля, и шандарахнет. Одна- две иглы и тебе хватит. Застынешь. А корни тебя под землю будут тащить, пока ты двигаться не могешь. У этой падлы под основным стволом цветочек есть, туда-то он тебя и подтащит. А уже цветочек тебя и схарчит, он дюже едливый. Так что, если жить охота — не суйся к нему. Запомнил?

Я кивнул. Вот странно, то он нормально говорит, то сыплет просторечными выражениями. И манера меняется и даже выражение на лице появляется придурковатое. Придуривается, что ли? Не знаю. Передо мной-то ему зачем, если так? Я же никто…

Сказать, что я овладел всем богатством местного языка, я пока не могу. Так, нахватался по чуть-чуть. Треть слов угадываю, треть слов понимаю не так чтоб, а остальное, примерно и приблизительно, но вроде как, знаю.

Вообще, планета интересная. Я, конечно, не биолог, но…

Стандартная отмазка всех придурков. Я не физик. Я не химик. Я, конечно, ничего не понимаю в кузнечном ремесле и в тонких взаимодействиях. Да и чего вы хотите от офисного планктона? Умения жить? Да, ну…

Такое ощущение, что всемирная паутина превратила всех нас в свое слабое подобие, в узловых паучков, по дрожанию нитей определяющих тренд и интерес, скользящими движениями подбирающихся к добыче и удовлетворяющих свой информационный голод картинками с котиками и цветами, дизайном кухни и расцветкой спальни. Такое, внешнее переваривание информации, когда переварил, что смог достать из гугла, и забыл навсегда, чтобы мозги не засорять. Да и сколько там этих мозгов?

Потому что, например я, просто совсем ничего не помню из того, что могло бы мне здесь пригодиться. Лезет в голову всякая чушь, да и та лезет мыльными кусками.

Хаха, а мне еще повезло. Убер-супер плюшка у меня есть. Синий глаз. О, как. Дед объяснил мне, что к чему. На этой планете и своих дураков хватает, поэтому мое синее недоразумение здесь известно давно.

И мне определенно повезло. В месяц Даром мне попался синий дождь, причем, порядком потерявший в мощности и концентрации. Как мне объяснил тот же дед, в этом месяце идут темнофиолетовые дожди. Если бы в глаз попала фиолетовая капля — глаза у меня бы не было, это самый минимум, а так и помереть не самое плохое, что могло бы случиться.

Но мне повезло. И теперь я вижу, своим синим глазом, магию. Ну, или что там вместо нее здесь есть.

Все эти цветные дожди связаны с пыльцовыми бурями. Что цветет, то и растворяется в мелкой взвеси. Ветры, здесь бывают огого какие. А тучи, значит, плывут и плачут. А дураки подставляют глаза под капли.

А вообще, здесь все еще средневековье. В смысле, бароны, да графья. Пусть и называются все эти дворяне по-другому, суть одна. Но, есть нюанс, на планете средневековье, а над планетой летают разные корабли. Короче, там цивилизация тоже есть, но другая. С бластерами и звездными войнами. Ну и иногда оне оттуда падают и приносят хабар. Хабар — это хорошо. Плохо, что достать его не просто. И падают не часто.

Серьезные дяди имеют на планете серьезный бизнес. И что интересно — делиться ни с кем не хотят. Поэтому — бдят. Мониторят. Следят за муравошками из космического пространства и муравошками на планетке. Местные приспособились, натираются соком одного растения, ох и вонюченький этот сок, и их как бы и нет для верхнежителей. А они — есть, но прячутся.

Сюда, на планету, завозят работников, отсюда вывозят товар. Разный, но исключительно с волшебными свойствами. Что это за свойства мне пока не понятно. Дед сказал, что я сам все пойму.

Работников своих подневольных и добровольных контролируют дворяне. Земля принадлежит дворянам. Лес принадлежит дворянам. Деньги есть тоже у дворян. Всякие штучки есть у них же. Стража дворянская ходит в железе или в скафандрах, носит мечи и бластеры и бдит. И все бы было у этих ребят отлично, если бы не было таких людей, как мой дед. Искатели и маги. Расползлись, как тараканы по щелям, спрятались и живут своей жизнью. В основном в лесу живут. Лес он очень большой. И в нем много «ништяков» каких-то. Это мне тоже со временем станет понятно. Наверное.

— Чего ты там высматриваешь? — ага, покой нам только снится.

— Дед, а эти ящщики, они какие? — пять минут смотрю во все глаза и ничего не вижу. Почему-то представляется мне что-то типа варана, что-то такое плоское на разведенных в сторону лапах и зубастокрокодильское.

— Да на что они тебе? Твари как твари, ничего особенного. Примерно по колено тебе будут. От одного-двух отбиться не проблема. От трех-четырех можно, но не тебе. Тебе хватит и одного. Больше семи когда — без вариантов, никто не сдюжит. Бегают быстро, на задних лапах. Передние маленькие, но хваткие. Морда, как булыжник, сверху гребень. Ну и хвост длинный. Помоги лучше. Держи ветку.

— А ты чего делаешь? Гнездо что ли вьешь? А зачем нам гнездо?

Дед поднял верхнюю губу и цыкнул, сквозь зубы, как плюнул:

— А спать ты, где будешь?

Я огляделся. Спать здесь как-то… Не отель.

— Обязательно спать на дереве?

— По всей видимости, здесь Большая Банда крутится. Сейчас не уйдем. Загонят. Дня через три, когда все вокруг себя сожрут, они и сами отсюда уйдут, дай Светлица-матушка. Эх, зачем я тебя с собой взял, уже бы и возвращался!

Это, да, напросился я, только сил не рассчитал, на второй день ногу себе стер, дед полечил, но… Да, и физически я от деда сильно далеко. Хотя, чувствую себя вполне в форме, но… Здесь это не там.

Помню, водил нас по горам старик один. Мы. Значит, туристы такие и на лошадях. А он пешком. Добрались до места ночевки. Костерчик, все дела. Устали как собаки, с лошади слезли, а лошадка между ног никак не пропадает.Все скачет и скачет куда-то. Он нам такой и говорит: далеко не разбегайтесь, я сбегаю брата проведать, беспокоюсь что-то. Мы ему — а брат где? А он такой — да там, дальше по маршруту, послезавтра придем — увидите. А как же вы? Да, я ж привычный, к утру вернусь. И, кстати, не зря беспокоился, брат его ногу сломал.

Ну, это я для сравнения.

Короче-длиннее, для местных я дите больное, слабое и неразумное. Чтобы я о себе не мнил. Но посмотреть на упавшую звезду и на жизнь местную очень хотелось. Два часа канючил. И получил свою неделю славы.

И тут я отпустил ветку, которую держал. Выскользнула из пальцев и ка-а-ак…

— Да ты… что ты делаешь, гнык тронутый… — совершенно по делу возмутился дед, с трудом увернувшись от свистнувшей возле головы ветки. — Так-растак-растудак.

Ну, озлился. А я — че? Я ниче. Пальцы у меня, если слабые, я — виноват, что ли? Хотя — да.

Когда поют лягушки

В той норе, во тьме печальной,

Гроб качается хрустальный.

На цепях между столбов.

Не видать ничьих следов…

(1)

Два дня мы с дедом просидели в гнезде, можно сказать, с пользой провели время. Дед меня учил, не устастанно. Задолбал своей «учебой» и знаниями. Иногда «знание» совсем не синоним «мудрости», иногда это синоним «занудства».

Жить в гнезде оказалось неплохо, уютно. Сплетенное из срезанных ближе к вершине веток и крупных нижних стволов, особым образом подвязанных друг к другу, это гнездовье не казалось ни особо надежным, ни сколько-нибудь домашним. Действительность оказалась более чем.

А я еще гадал, зачем на одежде, на куртке и мешковатых штанах, разрезы с дырочками, сквозь которые продеты кожаные ремешки. Думал, мода такая, типа команчей, с их перьями, бисером и бахромой. Ан, нет, все практично. Плюс несколько слоев кожи. Плюс веревочки, которые всегда с тобой. Плюс передача знаний в промышленных объемах.

Но все, когда-нибудь заканчивается.

Однажды дед поднялся и повел носом. Зачем он при этом прикрывает глаза? Не знаю. Дед сказал, что ящщики ушли, и стал собираться. Я, было, сунулся, но меня турнули. Гнездо наше дед разобрал в шесть секунд, быстро. Спустились мы еще быстрее, а пошли так, что я сдох уже через час, но еще час я все-таки шел, только и исключительно, на упрямстве.

Про какую силу воли рассказывают бывалые путешественники, так и не понял. Причем здесь воля, когда ноги дрожат и сердце у самого горла, язык сухой, а нос и голову, хоть выжимай, как и портянки? Научился сушить эти клочки ткани на себе, по ходу движения. Вот так и не знаешь, что лучше, без нюха жить или с нюхом. Есть свои минусы, как в одном, так и другом.

Шли мы еще три дня, и все эти три дня дед ругался, как сапожник. Не так иду, не так сижу, все ему не нравилось. Ну и мне не понравилось, как он себя ведет, но, я же, перетерпел, слова ему поперек не сказал? А он — че?

По дороге дед без устали передавал мне свою премудрость. Я и сам учился. Учился видеть радугу. Только она не цветная, точнее, не совсем цветная и скользкая, как намыленная пленка.

Еще в землянке, когда я деду рассказал, что со мной чего-то не того, он торжественно мне провозгласил, что я теперь къя.

— А что такое это къя? — спросил я его. Дед тогда просто щелкнул пальцами и достал из воздуха светящийся шарик.

— И что? — спросил его я. Дед хмыкнул, прикрыл глаза и вырастил на ладони замок. С людьми, животными, флагами, скамейками какими-то. Люди ходили, животные тоже ходили, туда-сюда, и флаги развивались. Чистой воды голограмма.

— Ух, ты, а еще чего можешь?

— Могу в лоб тебе дать. Надо?

— Не, не надо, — сказал тогда я. Но пытал его потом еще много раз. И пальцами щелкал неделю, пока дед не сказал мне, что «пока у меня не сформируется кый, моя не совсем къя и чтоб я зря своя хын не напрягал, посоветовал сухостоя наломать и печку протопить».

Это в сыром после дождей лесу! Правда, все равно пришлось идти.

Щелкать пальцами я так и не перестал, просто перестал щелкать при деде. Не, а что? Быть волшебником это же круто? Вот. Скорее бы уже этот самый кый окреп, а то порядком достало сидеть в позе попрошайки без пользы. Ничего не получается.

Как же мне не хватает какого-нибудь вшивого опоссума! Ну, или кошки, на самый худой конец можно и попугая. С женой мне в свое время повезло, у нее, как и у всех вокруг, были свои тараканы, но держала она их открыто, напоказ, в стеклянном аквариуме с плотной крышкой, чтоб не разбредались. Были они красивыми, похожими на крупных бабочек и вызывали умиление, до тех пор, пока я не забыл задвинуть крышку на место, после кормления. Ловить их было трудно и, поэтому, поймал я не всех. Часть разбежалась по норам. Там их уже ждали и быстро всех пережинили. То есть, я хотел сказать, что даже против тараканов, если они красивые, я ничего против не имею. Пусть будут.

Хотя, нет, у меня же сейчас один дед есть. Он всю живность распугал вокруг. С ним — нестрашно.

При слове «болото» лично мне видится вода, перемешанная с глиной, коряги, пузыри средней степени вонючести, небольшие островки надежной земли, листья и ряска, заросли кусками, поросли ленточками, водоросли мочалками. Место, где квакают лягушки. На самом деле, болота бывают разные, что и доказательств не требует, потому что, вот оно, прямо перед глазами — Большое Болото. И оно реально стран-но-е.

То есть, поначалу я его даже не заметил. Тут трава, там трава, тут деревья и там деревья. И если бы не дед, на этом все бы и закончилось, потому что болото оказалось жизнелюбивым, и это не то слово, и торфо-травяным. Под слоем травы и торфа как раз и было то, что можно назвать болотом, в общепринятом смысле.

Палка, заброшенная дедом метров на двадцать, ударилась об землю без звука. Через два щелчка пальцами, из земли вылетела небольшая ракета, но вылетела невысоко, поэтому, под действием силы тяжести, также быстро, как вылетела, эта ракета вернулась обратно. Еще через три щелчка, из места падения ракеты потянуло неотработанными газами и сильновонючей химией. Через пять щелчков, в этом же месте вскипели травяные буруны и стали разбегаться кольцевые волны. Они преломлялись об естественные островки с деревьями, складывались, отражались. С расстояния в несколько метров от меня землю штормило и плющило, и насколько хватало глаз, все было ровно также. После того, как дед к следующей своей палке привязал кусок мясо и, с подшагом, запульнул это копье метров на тридцать, все стало еще хуже. Из земли стали выскакивать длинные ленты и обвиваться вокруг копья. Их становилось все больше, пока кто-то из-под земли не сдернул копьецо вниз. Прямо на глазах в этом месте стал образовываться шар извивающейся травы и зубастых ленточек. Шар медленно увеличивался в размерах, пока не достиг высоты строенного роста обычного человека. После этого раздался взрыв, шар развалился и исчез. Все это происходило почти в полной тишине и сильно меня впечатлило.

Вот это и называется «взбаламутить это болото».

А вот, когда запели местные лягушки, это было мощно и для меня оказалось неожиданно много.

— ГУУУ…

— ГАААК…

— Хорошо поют, сволочи, — произнес дед и улыбнулся, — до самых костей пробирает.

Иерихонская Роза! Знать не хочу, какие здесь лягушки на вкус и цвет! То, что просачивалось через испуг и неприятие, было чудовищным.

Всю дорогу дед подбирал коряги и с завидной регулярностью баламутил ими болото. А болото выло и это, действительно, пробирало. Все кости ныли. Ныли пальцы, ныли скулы, стреляло в зубы и виски, и проще сказать, что не вибрировало, потому что вибрировало все.

Я устал, как бродячая собака под градом в чистом поле, пока мы ползли по краю Большого Болота до нужного нам места. А нужное нам место оказалось на двести метров дальше от берега, чем мне бы хотелось. Как туда добираться через животрепещущее? Да они здесь на любую палку кидаются стаями. Корабль был похож на изломанную выветриванием и ветрами Скалу.

И я подумал, что здесь наверняка водятся плотоядные тигры, более того, я бы удивился, если бы здесь их было меньше, чем дофига. Чего это я? Людоедов здесь хватает. Достаточно.

— Хорошо упало, рядом совсем, — радостно оскалился дед и швырнул очередное самопальное копьецо в болото.

— И место хорошее, — внимательно и цепко осмотрев всю округу, добавил он.

— Зачем ты эти дрыны кидаешь, дед? До печенок уже достало это их вытье! Сволочи!!!

— Вон там, возле тех деревьев будем жить. Пойдем, обустраиваться будем. — Дед стремительно сорвался с места, но вдруг остановился, повернулся в пол-оборота ко мне и щелкнул пальцами:

— Да, давно хотел тебя спросить, да все как-то… ты почему этим не пользуешься?

На ладони другой его руки лежали серые горошины, которые он и стряхнул мне в мою протянутую руку. И пока я набирал в грудь воздуха, одновременно с этим рассматривая затычки для ушей, «да, ты, ля, ты, мя, ты-ы», дед усвистал от меня метров так на пятнадцать.

«Ах, ты ж, де-ду-жжж-ка… Ах, ты ж… боже мой…»

«Да, но красота-то вокруг какая, прямо, как в старом еврейском анекдоте про многодетного еврея с коровой, козой, собачкой и раввином».

А дед, реально двинулся на птичьих гнездах. Но, мастер, тут ничего не скажешь. Гнездо вышло на загляденье: круглое, с дыркой в полу и крышей над головой, да, из листьев, зато быстро. Так свить из подручных материалов домик на дереве надо суметь. Талант нужен.

Говорят, что не обремененный совестью человек спит, как младенец. Я еще по первому нашему гнезду заметил, что дед именно такой. Вот и сейчас, свернулся в клубочек и спит. А мне что-то не спится. Тяжело что-то. Не физически, хотя и физически, тоже. Насобирал я коряг этих, на трехдневный чемпионат по городкам бы хватило. Дед с утра обещал объяснить для чего. В принципе и так понятно.

На фига мы живем? Была работа, не особо денежная, но мне нравилась. Была семья, не особо дружная, но я как-то привык. Был дом. А теперь я здесь, у болота, палки собираю.

Ссу… ну что за жизнь-на?

Вообще-то, я тоже спал. Думал, будет неудобно на закругленном полу и ошибся. Было удобно. Но вот сон приснился, ничего такого, в общем-то, а придавило. Нет, понятно, что так, если говорить умными словами, стресс из организма выходит. Человек же не может все время жить во взведенном состоянии? Но, ссу…

«Намокший бумажный кораблик лежал на боку, в самом сердце большой, глубокой лужи, под крупными, бронированными каплями редкого дождя, вздрагивая как от попадания крупнокалиберного снаряда, заваливаясь набок, как от серьезной пробоины в днище. Картонный капитан, в шляпе и с бородой, весело улыбался. Его улыбка была похожа на оскал американской вежливости, намертво прикрученной к образу жизни. Раскрашенные вручную матросы свисали с бортов, словно вглядываясь в бездонные глубины. Время от времени полыхало, потом гремело и снова полыхало. Корабль раскачивало и болтало. С него все еще могли спустить бумажные лодки, все, всё еще, могли спастись с терпящего кораблекрушение корабля. Мимо этой разыгрывающейся трагедии шли обрезанные по пояс люди. Их было немного. Они спешили. Сзади громыхнуло как-то особенно сильно. Близко. Это было близко. Взгляд невольно сместился за спину, а потом вернулся. На поверхности воды качался одинокий спасательный круг, матрос спиной вверх и смятая напополам лодка. Нос утонувшего корабля медленно опускался в бурные воды».

Тут я и проснулся. Что за на?

Из воющего болота потянуло забористой сгнившей водой и мышами.

— Борись, мальчик, борись. Это — плохая смерть. Дюже поганая.

Этот тихий шепот неимоверно раздражал, так раздражал, что злоба пришла, сквозь всю эту тоску и невозможность, лютая.

Какой я тебе «мальчик», пенек?

— Не злись, мой мальчик, борись. Хозяину того и нужно, чтобы ты озлился, чтобы выл от тоски и ярости. Борись!

Отъя…сь. Фу.

«Еще в детстве, мне довелось слышать коровье мычание. В деревне, у бабушки. И у дедушки. Они там проживали и регулярно принимали меня, их внука и ребенка их ребенка, на всех каникулах. Так вот, там, в деревне, я и слышал то мычание, которое смог сейчас выдавить из своего нутра. Нутряное мычание, от переизбытка молока происходящее, вечернее, настойчивое и очень жалобное. И хотя, молока у меня отродясь не бывало, мычание все равно получилось жалостливое и настойчивое.

Люди ходят по улице, живут рядом с нами, жуют яблоки, если удается найти приличное, запатентованное яблоко, и выбрасывают огрызки, иногда — в мусорку, иногда рядом, иногда в пруд с утками.

А утки любят французские булки, а от яблочных огрызков у них изжога, поэтому утки ныряют в воду.

А в воде живут рыбы. Там их немного, они все мелкие и пахнут тиной, но они все равно там живут.

А по небу плывут облака.

Они, почему-то, всегда плывут поверху. Там. В небе.

И почему-то, я знаю, что всякая наша мысль становится облаком и показывается кому-то. Не нам. К нам приплывают несказанное и нерассказанное другими людьми.

Или сказанное не вовремя. Или не тому, кто готов был услышать и промолчать, потому что не услышал ничего нового. Мы для себя умные. Как деревья. Одной породы, а все разные. Даже качаемся не все вместе, только вздрагиваем одинаково и одинаково скрипим. Но не в такт. А каждый сам по себе.

А ветер — дует. И приносит с ветром чужие облака мыслей и желаний. А мы смотрим. Рисуем. Запоминаем. А облака летят себе все дальше и дальше, и превращаются в никогда уже не рассказанное нами. Для Других.

А когда наших мыслей становится много, когда они начинают толкаться лбами друг с другом, громоздятся друг на друга, и уже ничего не разобрать.

Тогда идет дождь, а иногда идет дождь с громом».

И тут пошел дождь. Настоящий, ливневый, из чистого неба, полного звезд. Шарахнуло молнией. И кто-то там, в темноте, дико завизжал и захлебнулся своим визгом. И сразу же ушла и тоска, и ярость.

У деда по вискам тек пот, а в глазах было какое-то странное непонимание и усталость.

— Что это было, дед? — спросил я, только потому, что хотел услышать свой собственный голос. Голос был совершенно обычным.

— Хозяева приходили. Рано. Не думал, что так рано заявятся.

— И кто они такие? — и опять же, мне это было совсем неинтересно, но я спросил, чтобы услышать голос. Еще раз.

— Жабы они. Крупные, рогатые, с большой головой. Сильные твари. Давай спать, завтра поговорим.

— Хорошо, дед, — сказал я ему тогда.

И теперь он спит. А мне — не спится.

Есть в графском парке темный пруд

В той норе, во тьме печальной,

Гроб качается хрустальный.

На цепях между столбов.

Не видать ничьих следов…

(1)

Утром я встал злой и не выспавшийся, зато без всяких признаков тоски-печали, и тут же был послан, но пошел за водой. Воду нужно было брать в колодце. Догадайтесь, кто его вчера выкопал. Там же, можно было и умыться, немного в стороне. Любые обратные действия были возможны совсем в другой от колодца стороне. И да, эту яму копал тоже я.

Когда вернулся, дед повторил вчерашний свой фокус, кинул шарик огня в темную приблуду, подвесил ее на веревку, свисающую с потолка, и налил туда, принесенной мной, воды. Через пару минут мы уже завтракали и я спросил:

— Дед, а как ты огонек делаешь? Ну, без щелчка?! Как?

— Какой щелчок? Ты о чем? — вместо ответа я щелкнул пальцами и сделал вид, что добыл шар огня, — ах, это… это я твое внимание привлечь хотел.

Я так и застыл с недонесенной до рта ложкой. Обалдеть, я значит все пальцы себе стер щелкая, потому что думал… А он… Ладно. Запомню.

Мы поели, потом дед ушел на охоту, а я пошел закидывать болото палками, по обе стороны от нашего лагеря, за двести шагов туда и за столько же, обратно. Занятие, мягко говоря, однообразно интересное. И творческое. Потому как, швыряться деревянными изделиями можно по-всякому. Швырнул и пошел на другую точку, там швырнул, и пошел обратно.

Чем я и занимался, пока дед не вернулся с добычей. Добычу он припер на волокуше. Четыре туши.

Пообедали, и дед стал готовиться, а я продолжил выполнять генеральный план. Для разнообразия, теперь я закидывал две хворостины, одну обычную, а другую с добычей. Каждый раз, проходя мимо нашего лагеря, я бросал взгляд на деда. Он что-то мастерил, но что именно — видно не было. А я, как маятник. Туда-сюда.

Когда ушел дед я не углядел. Но дед-то ушел, а задания никто не отменял.

Через несколько часов такого занятия, я стал сильно косить глазами в сторону болота и чуть не вляпался в какую-то яму. Яма была обитаема. Я это знаю, потому что, чисто автоматически, кинул туда палку. С этого момента я косил в две стороны, на болота и под ноги, что было жутко неудобно.

В какой-то момент до меня дошло, чем я занимаюсь здесь вообще-то. Я. Кидаю палки. Уже пару сотен раз кинул. Я — мужик-богатырь. Болото уже просто стонет беспрерывно, а я все кидаю и кидаю свои палки. Раз за разом.

Минут пять я катался и ржал, пока не успокоился. Также внезапно успокоился, как и подорвался до этого. Успокоил меня голос моего бугра, прозвучавший в моей многострадальной голове. Работал я по своей глупости одно время на заводе. Бугор всей моей бригады любил делиться со мной своей житейской мудростью. Кинуть палку, засолить червячка, запердолить кислого, в различных вариациях и в разное время суток. Места, куда все это требовалось закинуть и засолить постоянно менялись, но мест было немного. Не мог этот бугор без разговора долго обходится. А с молодым о чем можно поговорить? Чем поделиться? Правильно. Молодой должен знать, чем и сколько раз старший макнул в минувшие сутки, потом принять математически выверенную последовательность годовой ротационной машинерии, сложить, вычесть и удивится. Помог он мне тогда сильно. И сейчас в беде не оставил. Спасибо ему.

Короче, главное, чтобы палки не кончались. И было куда их кинуть.

Наконец, над скалой появился светлячок. Я бросил под ноги весь собранный своими руками хворост и побежал к лагерю, за волокушами. После чего я много бегал с этими волокушами и выкидывал еду. Выкидывал ее в болото. Подкармливал болотных гадов. А потом снова кидал палки. Мужская работа, че делать?

А потом дед вернулся.

— Ну? Что? Ты — как?

Дед ответил тремя жестами и двумя словами:

— Принеси воды.

И я помчался за водой, как вспугнутый олень. Вмиг влетел в гнездо, снял кожаное ведерко и практически спрыгнул назад, а потом со всех ног и вприпрыжку.

Ведерка хватило на все, и чтобы умыться, и чтобы чаек сварганить. Ну, так себе чай, цветочный, плиточный. Дары леса, короче. Дедушкины зелья.

Первую чашку мы пили молча.

— Ну не томи ты, дед! Что там?

Торжественно (и медленно!!!) отхлебнув свой чаек, этот невозмутимый индейский вождь изволил едва заметно кивнуть своей головой и произнести фразу, растягивая ее, чуть ли не по слогам:

— Кое-что есть. Считай, не зря ноги стаптывали, не зря. На-ка, — из небольшого мешочка этот старый… достал горошину, цвета салатных листьев. Я с подозрением ее оглядел. Она не выглядела, как что-то такое… Мгм. Молодой мозговой горошек?

— Ты уверен, что это именно Нака? Что с ней делать-то нужно? И… для чего она такая красивая?

— Не шебурши. — Выходить из образа дед не стал. Говорил все также медленно и степенно, но при этом усмехался, чуть-чуть. — Бери, да глотай, не жуя. Потом отваром запьешь.

Экспериментатор! Кроликов он здесь разводить вздумал.

— Дед! Что это, вообще такое? И не буду я… такое…

— Ладно. Пара золотых монет лишней не будет. Пригодица…

— Да, блин!!! — махнул я на все сразу рукой и взял эту чертову горошину. Дед придавил меня слегка взглядом и проследил, чтобы я проглотил эту наку, как есть, целиком, не жуя. Бяя.

— А какой взварчик хороший получился. Ты — пей, пей. Хороший взварчик.

— Да, пью я, пью! — передразнил я его, на что он только усмехнулся и с шумом втянул в себя очередной глоток взвара, как с блюдечка. Культур-мультур совсем плохой.

Минут пятнадцать мы так и сидели друг напротив друга. Пили. Масенькими глоточками. В тишине. А потом я и сам не заметил, как чашечка из рук моих тю-тю, и сам я того. Спать лег, ага. А как очнулся, так и… ничего не поменялось, солнце только село… почти. Как сидел дед, так и сидит, как пил этот свой чаек, так и пьет.

— О! Здоров ты спать. Будить уже хотел. Ужинать будешь, али как?

— Буду, — пробурчал я, старательно растирая уши и лицо.

— Это хорошо. За водой сбегай, пока еще ты у нас молодой… А то, я давно здесь сижу… Оголодал малость.

Очень смешно. Очень. Ладно. Сбегаю. И спрашивать ни о чем не буду. Сам сейчас все расскажет.

Во время ужина дед и стал рассказывать. Делая мелодраматические паузы и попивая свой чаек. Артист погорелых театров. Как Малых, так и Больших.

— Туда шел хорошо. На удивление. У протоки только и подзадержался. Она там одна такая, но глубокая, примерно на половине всей дорожки. Потом еще с люком провозился. Перекосило его. Но справился. Зашел внутрь, а там пусто. Это корыто еще на орбите кинули. Прижали их там, наверное. А они — автоматику настроили на прорыв к поверхности, а сами по спаскапсулам и привет.

— Контрабандисты это, больше некому. Я сначала расстроился, а потом стенки простучал, просканировал хорошо и нашел тайничок. А прятали хорошо.

— Вот в тайничке и прибарахлился. Не знаю, почему из него ничего не забрали? А может, просто не успели. И так бывает. А может и не знали ничего про этот тайник.

— А больше там и нет ничего. Так что, завтра в обратную сторону двинем.

Ага. Мы посовещались и дед решил.

— А. Ясно. Слушай, а вот — ты говоришь, что контрабандисты это были, да? А почему тогда у них груза нет? Ну, что это за контрабанда, если ничего нет, кроме того, что в тайнике есть, про который сами контрабандисты ничего не знают?

— Почему же нет? Есть там груз. Только не про нашу честь он, — дед сказал, как припечатал, и даже ладошкой по колену хлопнул.

— Тяжелый что ли? Нет? Ой, что-то темнишь ты, дед. Что там такое? Давай, колись, дед…

— Тьфу. Людей они перевозили, в таких же капсулах, как у тебя была. Всего семь штук их. Зачем они нам? — раздраженно бросил дед и отхлебнул из своей кружечки.

— Да, дед, ты что?! Там же люди! Люди! Давай их достанем из этих гро… капсул, и пусть идут себе, куда хотят. А, дед?! Чего ты молчишь? — Дед возмущенно таращил глаза, потом проглотил свой чаек и раздраженно стал вещать.

— Достанем, да? Ты себя-то помнишь, после того, как тебя достали? Много они находят тебе? Вот! Возись с ними потом. Да и потом, рано или поздно, придут сюда, за ними, вот и достанут. А нам это зачем? В капсулах аккумулятор на пять лет рассчитан, а рабы, чай, всем нужны. Тем более, такие…

— Какие — такие? — уцепился я за оговорку. И дед, нехотя, ответил, сердясь на себя, что язык не удержал.

— Гхм… фигуристые, стал быть. Девки там. Уже в ошейниках рабских. Подготовленные, значит…

Девчонки! На лицо сама по себе заползла улыбка. Есть все же справедливостьв этом мире. И иногда желания сбываются. С дедом, конечно, неплохо, но так — еще лучше будет. А что? Одно к одному…

— Де-ед, а Де-ед?! А ты как к женщинам относишься? Или ты к ним не относишься?

— Иии, тьфу. Хр-рр. Ыыыы. Хррр. Ыыы.

Разволновался что ли? Ой, нет, подавился, кажется.

— Ыыы… — сипло тянул дед.

Счаз. Как там? Кулак на солнышко, ладонь на кулак, резко на себя и вверх. Раз! Раз! Раз! Из деда вылетел кусок каши и, и хрустнуло что-то. Кажется…

— Ииии…. Фуууу… Ииии… Ты… мне-эээ… Иии… ребро сломал… Иии… — дед с сипением тянул в себя воздух, пытаясь раздышаться.

— Какое там ребро? Про ребро ничего не знаю. Я, между прочим, тебя спас, вообще-то. Ты бы сначала пищу прожевывал, как следует, а потом уже и говорить пытался. А не было бы меня рядом? Де-ед. Так бы и задохнулся бы. Точно, я тебе говорю…

— Если ыы, я ы, ваще б… — лицо у старого сильно покраснело, как бы это у него давление не поднялось. Где я здесь лекарства возьму? — Головой думать надо! Головой! А не…

— Да, ладно тебе, дед, девчонки — красивые хоть? Или, так себе? — дед зло зыркнул и отвернулся от меня. Только видно, как плечи у него поднимаются, когда он вдох делает, и опадают, когда выдыхает он.

— Вот же ж… Ведь чувствовал, чувствовал, что от тебя проблемы будут. Ты пойми, дурья твоя голова, девки уже в ошейниках, а на ошейниках — герб королевский. Забудь! Вот и все!

— Как это? Ты что? Предлагаешь их там оставить? Да ты что? Их нужно освободить, дед! Это ж девчонки? — охренеть, не нужны деду девчонки от слова «совсем». Беда-то, какая! Ишь, чего удумал…

— И что? — спросил меня дед.

Ну, да — «и что?». Это мне они, может быть сгодятся на что-то, а деду они зачем…

— А зачем королю столько рабынь? — спросил я его и сразу же прочел в его мудрых, но пока еще слезящихся, глазах ответ на все свои вопросы.

— Всех, что ли? — и прочел еще один ответ, а вот он мне совсем не понравился. Жадный какой-то этот их король. Хын ему в задницу! Освободим девчонок от сексуальной отработки. Пусть гвардейцев своих лучше обрабатывает.

— Так что, дед? Так и бросим devok, оставим их на поругание? Какие же мы после этого russkie? А как жить потом будем?

Полчаса дед разговаривал исключительно матом и, похоже, ему даже слушатель не нужен был. А потом он согласился.

— Ладно. Вытащим их с корабля, — и я улыбнулся, наконец-то, давно бы так.

— Вытащим и здесь где-нибудь прикопаем! — вот тут и я чуть не подавился, но уже не слюной, а возмущенным воплем разбитых надежд.

— Им без разницы, где лежать. Перестанут их искать, еще раз придем, да откопаем, может быть. Что ты на меня тута смотришь? Я тебе чего? Смотрит он! Не пойду я по лесу с этими… этим… тем… и другим… Точка.

Междулюдье

Два чела, сидящие друг напротив друга, сидели и молчали, глядя друг другу в глаза. Оба были напряжены и оба были настороже. В принципе, несмотря на некоторую схожесть телосложения и характера, братьями их бы не назвал никто. Серые глаза и тонкие губы, ямочка на подбородке и морщинка между бровей, отнюдь не повод делать какие-то выводы.

Разделяющий челов голографический экран мерцал, время от времени по нему пробегали полосы помех и некая рябь, но в целом, изображение оставалось выпуклым и зримым. При желании можно было пересчитать количество ресничек на набрякших веках, хотя я и не представляю, за каким четом это могло кому-нибудь понадобиться.

— Ну и? Где мои вагины?

— В последний раз, средствами технического контроля…

— Где. Мои. Куклы.

— Где-то в этом районе…

На голоэкран, вместо озабоченной и злой человеческой физиономии, наползла подробная карта местности, на которой, средним по размеру овалом, была выделена определенная зона, которая, одним из своих полюсов, накрывала район болот, а другим, захватывала многие сотни квадратных гыкхов реликтового леса. Бросив взгляд на карту и, дернув раздраженно щекой, чел довольно спокойным голосом бросил в пространство за экраном пару ледяных слов:

— Меня никогда не волновали чужие проблемы. Я заплатил. Ты не доставил.

— Товар уже на планете.

— Но не у меня. И ты за это заплатишь.

— Послушай. Мне до них не дотянуться. Мясо хорошо упаковано, взрыва не было. Отправь за ними своих археров. Я отработаю.

— Хорошо. Ты мне должен еще две поставки. Внеплановых. И вернешь деньги за эту поставку. Все деньги, — после небольшого раздумья сказал, чеканя каждую фразу, один человек другому.

— Договорились, — облегченно выдохнул провинившийся, старательно пряча ненависть, полыхнувшую в глубине его глаз, и разорвал соединение.

Эпизод во гневе

— Сука!!! — выкрикнул чел и стал лихорадочно подключать и отключать красивые коробочки и некрасивые приблуды.

— Че Ге Рой! Все три звена задействуй и достань мне этого ублюдка! План «Дождь». Конец связи.

Эпизод себе на уме

«- Ладно, посмотрим еще, кто сука…»

— Доброго дня, господин директор. Ваш протеже опять облажался, но теперь еще и зубы показывать изволит.

— Эксцесс исполнителей. Он отказался оплатить ваши хлопоты?

— Нет, не отказался. Просто, в этот раз, он потерял чересчур много. Заключил соглашение с «Лесными Братьями» на поставку нескольких комплектов диверсов. Состав комплекта я вам скинул. Мне без разницы, почему его подчиненные привели корабль с опозданием и не попали в подготовленный для них свободный коридор, просто боюсь, что ваш мальчик стал забываться, и не имея достаточно средств, для оплаты штрафа, так как, на корабле находились все закупленные им комплекты, может натворить глупостей. Вы, я думаю, знаете, что он подготовил три звена мясных мух для проведения разных мероприятий в пределах планеты. Но я счел своим долгом вас предупредить. Надеюсь, вы примете соответствующие меры?

— Приму.

— Благодарю вас, господин директор.

Еще один эпизод

— Лейтенант. Задействуй своих людей. Я разрешаю выполнение плана «Управление погодой». Проследи, чтобы с исполнителей было невозможно спросить. Действуй.

Долгие проводы

Вот в сочельник в самый, в ночь Бог дает царице дочь.

(1)

— А давай, старый, хоть одну разморозим? Вот эту, черненькую, можно. Смотри она какая. И фигурка, и лицо. Носик римский, губки коралловые. А? — провоцирую я деда уже минут пятнадцать. Все это время он отмалчивался, а тут, не выдержал.

— Какой крымский нос? Ты чаво городишь? В Крыме сроду таких не бывало. Там все курносые. И рыжие.

— Ладно. Не хочешь черненькую, давай вот эту. Тоже ничего. Нос картошкой, значить, повариха из нее хорошая будет. Будет нам с тобой кашу варить, нас кормить, гмм… Красота, короче!

— Не будет она кашу варить! — упирается дед. Но уже вяло.

— Почему?

— Потому что, в этом лесу будет лежать! Копай, давай! — и все-таки, есть слабинка, чувствуется.

Что делать, а? Девчонок чёт сильно жалко. Придумал тоже, neruss бородатая, живьем закапывать людей. А девчонки все, как на подбор. Заглядение.

Гадство какое-то сплошное! Ну, как так можно! Как?! Вот эта, например. Лицо сердечком, ямочки на щечках, реснички… и не худая…, но и не полная… в самый раз…

Курю. Стою. Размышляю.

«Эй, эй, я же не курю!»

Небо сизое, серое и свинцовое. В разных пропорциях. Перемешанное. И — туман, такой, словно катаракта внезапно развилась на оба глаза сразу и молочные зубы режутся. Все вместе.

«Откуда туман? Солнце шпарит, вы что — не видите?»

А я, значит, курю. Делать же больше нечего, мне, только размышлять. «Брось! Кака!» « Чем бы дитя…» «Нет, уж, позвольте…»…

Из тумана выплывает мужик. Прилично одет, среднего, статистического возраста, с умным, интеллигентным лицом. Лицо сосредоточенное, глаза строгие. Перед собой мужик держит большой цветочный горшок, привычного для таких горшков зеленоватого цвета. Из горшка торчит растение. Что-то лианообразное с большими, длинными листьями, но плоскими, то есть, довольно широкими. Как у лимона, если лимону удлинить его солнцеприемники. Примерно такое. Стволов у растения несколько, сами стволы тоненькие, тщательно перевязанные между собой красивой белой ленточкой. Мужик сосредоточенно держит двумя руками горшок и прет по дорожке в парк культуры. Ее, как бы, там валом.

Размеренно, надежно, уверенно.

С его плеча и спины свисают листья. Словно крылья или маховые перья Большого Орла. Листья пожухшие, разной степени пожухлости и созревания. Желтые, бледно-зеленые, бледно-бледно зеленые. Явно больные и осенние, какие-то. Со спины, кажется, что в сторону парка чешет вождь. Я плохо разбираюсь в племенах индейцев. На языке болтается сиу, сименола и апачи. И я тут же начинаю чихать. Апчхи. Апачи. Апчхи. Как заведенный. Долго. Пока не взмолился — «отпусти!» И как отшептало. Сдуло с неба тучи свинцовые, сдвинуло туман, мужик повернул к детскому садику, не дойдя до парка двух шагов, сигарета кончилась (не курю я!), телефон зазвонил, соседка вышла и поздоровалась. Два года не здоровалась или бурчала что-то сквозь зубы и мимо шмыгала. Отпустило. И подумалось мне, что магия сильнее науки. Сильно сильнее. Значительно.

— Да, твою же… Что ты делаешь? Что ты творишь, идол? — вдруг стал орать на меня дед.

Чего это он так разорался? Что не так? Стою, копаю. Могу копать, и наоборот, могу не копать. Ну, отвлекся, размечтался чего-то. Что орать-то сразу?

От гробов с девчонками, что лежали в тенечке большого дерева, прижимаясь к земле и расползаясь во все стороны, медленно растекался плотный туман. Молочный, сцуко. Там, в тумане что-то щелкало и мигало что-то, зелененькое, подцвечивая клубы этого дыма изнутри. А чё? Красиво, етить.

— Облачный певец, матьматьмать! Не меньше. И зачем я его вытащил? На хера мне все это? На-хе-ра? — волновался дед, размахивая руками и расхаживая вокруг этого, непонятно откуда взявшегося, тумана.

Знаете, что такое когнитивный диссонанс? Слова хорошие, но не понятные. А я вдруг понял.

Это, когда из морга, поочередно, выходят, друг за дружкой, семь молодых и прекрасных нимф в полном неглиже, с пустыми, как этот мир, глазами. Проходят мимо молодого гробокопателя, как мимо столба, не обращая на него никакого внимания, и, походочкой от бедра, потряхивая грудями на неровностях почвы, дружно, как по команде, проходят несколько метров вперед и присаживаются, чтобы сделать пи-пи, все вместе, одновременно. Потом, как ни в чем не бывало, поднимаются, тоже, дружно, и топают себе дальше, глядя прямо перед собой и ни на что более не отвлекаясь.

Зомби-на. Вот это бомбины.

— Дед! Надо что-то делать! Останови их! — истерю я немного, будучи под впечатлением от синхронного колыхания перевернутых сердец.

— На!!!

— Что это? — дед протянул мне палку и комок веревок.

— Это — палка, ей нужно семь раз дать по чужой голове. А это — веревка, чтобы ноги-руки вязать. Иди, воюй.

— А по-другому никак нельзя? — бить женщин, как-то оно того… сильно ударишь, помрут, а слабо ударишь — порвут нахрен.

— Можно! — почти спокойно проорал мне в ответ на мой вопрос дед.

— Пусть идут на… На них ошейники. Видишь, черные, бархатные повязки на шее? Это — они и есть. Ошейники. Они их от всего и защитят. Если, их не сожрут в лесу, то так они и до хозяина своего дойдут.

— Или можно еще попытаться их снять. Ошейники эти. — Как бы, раздумывая вслух произнес дед.

— Давай снимем?! — старый, ты как всегда, сразу надо было сказать про ошейники, а не совать палки с веревками.

— Давай, — согласился дед, с таким бодрым и довольным видом, что сразу я почувствовал — есть, есть подвох, — им голова все равно без надобности.

— В смысле?

— В смысле — мозги им повыжигает и все. Иди, снимай, мечтатель. Только, сначала все же палкой по голове приголубь, чтоб быстро и без мучений. Живые люди, все-таки…

По-моему, нет ничего хуже безмозглых баб, красивых или некрасивых, без разницы. Может, действительно, по голове им дать, да повязать, пока теплые? Какая-то часть мозгов пропадет, конечно, но будем надеяться на лучшее. Ведь возможно, что пропадет не самая нужная часть, без которой жизнь им покажется только краше. Опять же, бьет — значит любит! Эй, эй!!! Тормози.

Что-то я торможу. Надо с них ошейники снять. А как? Думай, башка дурная, уходят куколки.

Девичий батальон уходил в сторону от заката, стройными колонами размеренно шагая в неведомую даль. Оранжевые блики, уходящего за горизонт солнца, играли на их спинах и волосах, на их светлых, посверкивающих, как катафоты, ягодицах, рождая причудливые узоры и линии, сливаясь и растекаясь в произвольном порядке с зеленью трав и фиолетовым небом.

По океану умиления разбегались высокие, пенноголовые волны прозрачной, как слеза младенца, нежности. В этих волнах тонуло сердце, вяло подергивая сведенными жестокой судорогой частями и изредка бУхая разношенными сапогами в самую суть души. Хотелось плакать и стонать. Или выть, или дать кому-нибудь по морде. Руки сами по себе разжались. С глухим стуком, палка выпала и покатилась. Веревка упала, молча, не страдая, уверенная, что она еще пригодится.

«На необъятно широкой кровати, часто и ошибочно именуемой недалекими людьми траходромом, а, в действительности, являющейся, когда лежбищем утомленных котиков, а когда большим, колхозным полем с буряком, которое нужно обработать за один рабочий день, отделяя сорные и лекарственные травы от кормовой свеклы и базовой части среднезема, при помощи узловатой, мозолистой палки, с насаженной на нее, и видавшей все возможные виды, тяпкой, а также, мужественным и приученным к повседневному труду работником, в одну, две или три лошадиные силы.

Комната, в которой и было установлено это эпическое сооружение, соответствовала. Высокие потолки с лепниной и, с затаившимися по углам, умело нарисованными самобытными художниками амурами, люстрой, позолоченной бронзы, в хрустале и висюльках, особо ценным паркетом и основательной ажурной мебелью, в виде столика, заваленного всякой всячиной, комодика, похожего на татуированного резьбой бегемотика и, одновременно с этим, на лакированного носорога с распахнутой пастью и приоткрытой дверцей.

Под кроватью стоял массивный, но тонкостенный и широкий кувшин с ручкой, с притертой к горлу крышкой, а саму кровать держали мускулистые мраморные пупсики со спущенными штанами и загадочной улыбкой. Внутри кувшина в прозрачной воде плавала одинокая кувшинка с широко развернувшимися листьями.

Так вот, на этой самой кровати, под шелковым балдахином, в случайном порядке, лежала гора пухлых подушек. Часть из них была розового цвета, придавленного мощным букетом пионов, их лепестков, соцветий и листьев, а часть совсем белой, выражаясь техническим языком, цвета алебастра, Гост 125-79, под маркировкой ГИПС Строительный, для приготовления строительных изделий и сухих строительных смесей. Из-под горы подушек слышались странные звуки, похожие на хрипы и рычание, одновременно. Словно кого-то под этими подушками периодически душили, скомканными в неопознаваемый комок, кружевными трусами, но без особого успеха в этом деле.

Приглядевшись, сквозь кисею и марлю, сторонний наблюдатель мог бы с удивлением разглядеть, что на кровати лежит женщина и всего одна подушка, заботливо накрывающая ее голову. Сама же женщина лежит с широко разведенными в стороны ногами и вольготно раскинутыми руками, в сбившейся выше линии бедер шелковой комбинации. Между ее ног, тот же наблюдать мог бы обнаружить мелкую, лохматую собачонку, с вымазанной разными красками челкой и туго затянутым кремовым бантОм на шее.

Собачку звали Люсей, хотя она отзывалась на все имена подряд, лишь бы позвали. Собака была ухоженной, насколько только это было возможно. С яркими когтями, стриженная подо льва, эта Люся возбужденно принюхивалась, ежеминутно вскакивала на ноги, поднимала голову и оборачивалась в сторону единственной подушки, пыталась укусить себя за хвост и непрерывно дрожала, вся, от хвоста до ушей в крупных сиреневых клипсах.

Пахло хозяйкой, большим лесным муравейником и основательно подгоревшим розовым маслом.

Наконец, Люся не сдержалась, и нежно прикусив пухлую кисть, стала ее тянуть к краю кровати.

— Отвали…

Люся радостно облаяла этот голос из-под подушки и, включив весь свой невеликий арсенал собачьих хитростей, стала нетерпеливо подпрыгивать, скулить и размахивать хвостом.

— Отвали, я сказала…

— Ав, ав-ав, аввввввв….

— Люська, дуррра, дай поспать.

Вместо выполнения этой команды, Люся стала выполнять другую, под названием «перепрыгни хозяйку», упражнение оказалось сложным и, пару раз, Люся попадала не на другую сторону хозяйского тела, а в середину оного.

— Люська! Млять такая!!! Озверела что ли? — с этими словами, потирая, пострадавшее от подпиленных когтей Люси, место, женщина скинула с лица подушку и открыла глаза. Глаза — не сводились. Никак.

С усилием перевернувшись набок, женщина подперла пригорюнившуюся голову ручкой и сердито посмотрела на свою собаку, добиваясь четкости и сведения фокуса путем сосредоточения на цели. Ее лицо оказалось миловидным, с большим ртом и пухленькими губами, мягким двойным подбородком и короткой шеей с одрябшей кожей.

— Кокошка, ты что вытворяешь, а?

Собака приветливо облаяла свою хозяйку, припав на передние лапы и безостановочно крутя куцым хвостом.

— Кокошечка. Милая моя собачюшечка. Иди к мамочке.

Собака стала подвывать, не перестав лаять.

— Сколько раз, я тебе говорила, не буди меня по утрам! Не пей лишнего с вечера! Веди себя прилично! А ты? Растрепалась вся, как не знаю кто! И бант на бок сбила. Иди сюда!

— Кому я сказала?! Люська!

Собака послушно подползла к хозяйке. Хозяйка развязала бант. С трудом, но развязала. Люська на радостях вскочила, кинулась хозяйке на шею и стала ее умывать со всем своим прилежанием и старанием.

— Люська!!! Млять такая!!! Фу. Фу, дура. Фу.

Оторвав от себя собачонку, хозяйка ее оглядела, как говорится, по-хозяйски, чмокнула пару раз и отбросила ее от себя подальше. Дернув за шнурок, дождалась звука торопливых шагов, и разглаживая локоны, как только открылась дверь, произнесла, холодно и властно.

— Люську выгуляй. Мне умываться принеси. Быстро!!!»

Упал я сразу, как только ноги подогнулись, и тело повело вперед. Очнулся уже стоя на четырех мослах. Мослы дрожали. В носу хлюпало. Сквозь набитые ватой уши, слышал я, как кто-то кричит и визжит, и как хлопочет вокруг меня дед, и видел, как закручивает землю подо мной. А потом меня стало рвать и плющить.

— На. На. Нужно выпеть. Сдохнешь же. Пей, павлиан голозадый, пей! Сдохнешь.

Я выпил. Тут же меня вырвало. Прямо на деда. Дед выматерился и снова заставил меня выпить. Я выпил, но меня снова вырвало. В голове все плыло и звенело. Я устал, но еще раз выпил. Дед настоял. А потом меня вырубило, как статую в скале.

Еще в себя не пришел, а уже услышал, как рядом кричат и скандалят. Негромко, но яростно. Как-то сразу стало неохота глаза открывать.

Голосом деда кто-то яростно шипел:

— Чего вы столпились вокруг меня, дуры? Где я вам тут одежду возьму? Вона деревья, идите и собирайте листья. Ну, че вы тута встали?

— Пропердито омляйть, хе зе, — сказано это было презрительно, сказали, как плюнули. А голосок нежный, переливчатый.

— Éhes vagy? Jaj, bizony éhes én! — не понял нифига, но тоже красиво.

— Демо — нок ГИ мано Найк Gerek тэ? — один глаз я все-таки приоткрыл. Что происходит?

Вокруг деда (ну и меня, соответственно) стояли рассерженные девчонки. Кто-то прикрывал свои прелести руками, кто-то ничего не прикрывал, а наоборот, нога отведена в сторону, руки сложены под грудь, грудь и подбородок выдвинуты вперед, губы сжаты, глаза прищурены, на лице упрямство и непримиримость. Все они сверкали глазами и высказывались, и шипели, что твои змеюки, и плевались, что твои же жабы, и руками что-то показывали. Руки красивые. А дед стоял, широко расставив ноги и помахивая внушительного размера палкой.

— Не хотите собирать — топайте отсюда куда хотите. Буду я еще за всякими мокрощелками подтирать. Че-вы-встали? Уй*айте!!! — вставать пока не буду, ну его.

— Дед, — позвал я его слабым, умирающим голосом. Ну а че? Я в школьном театральном кружке участвовал. Зайца играл.

Хорошо, что здесь мир магический, как по волшебству скандал замерз, едва я слово вымолвил.

— Как ты? Болит что-то? — кинулся ко мне дед, зло зыркнув на девчонок. Девчонки отшатнулись, но далеко не убежали. Я бы убежал.

— Ничего, дед. Вроде, в порядке я, слабость только что-то. Дай им капсулы, что с корабля принес. Они же тебя не понимают совсем.

— А жить мы на что будем, если хабар станет раздавать всем подряд?

— Отдай мою долю.

— А где она, твоя доля, дундук? И где твоя голова? Я на тебя три дозы оживителя потратил. Три! Доля у него…

— Дед, отдай, а? И не гунди, пожалуйста, а то голова просто трещит от любого шума.

Зло зыркнув на девчонок, дед закопался в рюкзак, достал холщовый свой мешочек и тряпку какую-то, расправил на траве тряпку, раскрыл мешочек и высыпал все его содержимое. Отделил семь салатного цвета капсул, сгреб остальные горошины в мешочек, завязал его тесемкой и уложил обратно в рюкзак. После чего, еще раз сердито оглядел девчонок. Девчонки насторожено поглядывали на нас с дедом, каждая по своему характеру демонстрировала нам с ним свое недоверие, ну и любопытство, конечно.

— Ладно, разбирайте. И скажите спасибо этому придурку, — сказал дед и показал, какнужно взять горошинку и, закинув ее в рот, проглотить. Пантомима такая, любительская. Девчонки синхронно переглянулись и снова уставились на деда. Дед повторил свое лицедейство. Я заржал. Не сдержался. Хромой и горбатый старый верблюд учит молодых верблюдиц правильно саксаул жевать. Гы.

— Ну-ка, цыц, ты еще тута будешь нерв мне трепать!

— Я… саксаул… ха-ха… жрать не буду… хахаха!!! — ой, не могу, на меня с осуждением стали смотреть все, и девчонки, и дед, хихихи…

— Ты бы им воды хоть предложил… они же саксаула в глаза не видели… хаха…, а ты им про кулинарию… ой… хахаха…

С милым и рай шалаш

На него она взглянула, Тяжелешенько вздохнула, Восхищенья не снесла И к обедне умерла.

(1)

Дед, раздал по моей настоятельной просьбе запасные портянки, потеряв половину кожаных шнурков со своего костюма, обсудил с милыми дамами, какие именно точки, над какими собственно буквочками нужно ставить и первоочередность выполнения его команд и приказов, выковырнул из нежных подошв десяток колючек, полечил пару легких разрезов и один неглубокий, потратил весь! бутылёк той вонючей зелени, при помощи которой, местные ниньзюки и волшебники, прячутся от поисковых спутниковых систем, и которой, по меткому выражению деда, хватило бы на роту королевских гвардейцев. Навязав из тонких веток семь каркасных юбок и семь каркасных «миленьких шляпочек» от солнца, добыв тушу неведомого мне зверя, приготовив из него «классненькое жаркое», восемнадцать раз вскипятив воду для «божественного» напитка, быстро растратил весь неприкосновенный запас своего долготерпения и окончательно озверел.

Доставалось, естественно, мне.

Красивые девицы, как только научились говорить на «человеческом», показали, что их мамы успели им передать основы женского ремесла и тайны многочисленных женских хитростей. Наши дамочки троллили нас с огоньком и немалой выдумкой и очень умело пользовались своим «неопределенным уставом» положением.

Дед на весь этот бедлам только хмыкал и зло глядел на меня, тараща глаза.

А бедлам был знатным. Семь девиц, практически одинакового роста, но с совершенно разным (но все равно одинаково вредным) характером и особенными фигурами, (а где вы видели одинаковых женщин?) быстро превратили нашу с дедом жизнь в аттракцион. К сожалению, весь спектр женских характеров нам собрать не удалось. Не хватало простушек и жеманниц, несколько избыточным оказалось число голодных и злых вампиров, была одна пепельноволосая мышка без норки и одна Диана-охотница без лука. Остальные, после того как утолили свой первый голод, оказались очень даже милыми, смешливыми девицами.

Никто из них не испытывал мук совести и не пылал благодарностью к спасителям и освободителям, также, как никто не страдал особой уважительностью к старости или снисходительностью к сединам. Мне кажется, они даже не поняли, отчего их спасали и спасли. Хотя некоторые дамочки явно опознали бархатные тряпочки, но виду не показали.

Девочки старательно обсасывали вынутые из нас с дедом косточки, а потом захотели баиньки и, отогнав нас от нашего гнезда, чтобы дед не подсматривал, натащили туда листвы и с удобством расположились на наших с дедом местах, пошебуршились там немного и благополучно заснули.

— Ох, и дурак ты, парень, — в который непечатный раз произнес дед, а потом добавил, — редкостный, — и вздохнул. — Не вздумай кому-то из них глазки строить! Пришибу! Я — не шучу!

— Да, понял я, понял, — сказал я и тоже вздохнул. Перед глазами плавал образ серой мыши, строгой и серьезной, с серыми, внимательными глазами, ямочками на щечках, с красивой головой на красиво изогнутой шее. Я помотал головой. Мышь улыбнулась. В миру ее звали Мысей, и улыбнулась она, за все это время, всего один лишь раз, когда дед навернулся на палке, которая выпала из моих ослабевших рук, перед тем, как на меня накатило. Из своей половины портянок она сотворила себе топчик, украсила его бахромой и тонкими длинными листьями, соорудила себе браслеты на руки из палочек и кожаных ремешков. Здорово переплела. Еще и девчонок оделила, такими же.

Странная штука, кстати, эти мои приходы. Дед весь вечер пытался у меня вызнать, как мне удалось расстегнуть ошейники на всех! девчонках сразу. А я — знаю?

— Дурак.

— Что делать будем, дед?

— Спать будем, — сказал дед и добавил после паузы, — По-очереди. Я сплю первый. Как станет невмоготу — буди.

Да, мышь, кстати, классная.

Видимо я задремал, потому что очнулся и увидел перед собой темный силуэт, похожий на жопу с ушами.

— Де-ед, — тихонечко позвал я дрожащим голосом. Дед тихонечко зашипел в ответ, что-то типа «заткнись, придурок».

Мы сидели в полной темноте, точнее, я сидел, а дед как бы лежал, но именно дед, едва туша перед нами пошевелилась, метнул в нее свой многофункциональный шарик света. Сверкнуло ярко. Во время вспышки я разглядел рогатую бычью морду на вполне себе жабьем теле. Потом грохнуло, взвизгнуло, сильно потянуло паленым и завоняло чем-то тухлым и смердящим. Вверху испугано завозились, пошептались, подышали, но постепенно успокоились. Я стал задыхаться, а потом сообразил, что все, можно уже дышать и вдохнул. Бли-ин, какая вонь…

Жабу пришлось оттащить метров на сто от нашего лагеря. И только потом я лег спать, а дед остался караулить. Заснул я быстро, с пылающими от стыда щеками.

Утро — не задалось.

Все-таки удивительно, насколько какая-нибудь мелочь может испортить настроение. Она же, может поднять настроение окружающим. Но, тебе же, она его уже испортила?

Девчонкам хорошо. Одели, накормили, отрабатывать не заставляют, заботятся — красота. Все как в нарисованной жизни.

«Господин, прошу вас, позаботьтесь обо мне…».

«Сударь, я вверяю свою жизнь и свою честь в ваши руки!»

Нет, у женщин и своих заморочек хватает. Что с чем сочетается, как правильно навести феншуй и установить режим ахтунг в отдельно взятой квартире, кто и как посмотрел и на кого, и кому за это нужно отвернуть и что именно отвернуть, а главное, в какой последовательности отвернуть.

С детства меня все вокруг учили, как правильно себя вести. Но. Пацанам жить проще. Синяки, шишки, ссадины, стекла, мячи, шайбы, головы, карьеры, арматура и цепи. Проще, без вопросов. До тех пор, пока не появляется она или не появляются они.

А у девчонок — наоборот, все только начинается, когда появляется парень. Как подвести, как повести, как вести, какой корм и прикорм использовать, на что ловить. Одно дело закидушка, а другое электроудочка. Сейчас в моде, конечно же, электроудочка. На корм реакция у рыбы вялая. Рыба-то стала из частных прудов, перекормленная, сволочь. Поэтому, выбор современной женщины очевиден. Только электроудочка и сачок. Закинул и нажал. И нажал. И собирай урожай.

И тут все ровно также.

Вроде я спал, а вроде и не спал, а всю ночь пытался познакомиться поближе с сероглазкой. Шушушу, мурумурмур, ой, а что это у вас? Это? Это у меня жаба. Красивая, правда? А клыки какие? Вам нравятся жабы? Нет? Что вы, они такие милые, склизкие, холодные. А мозг как выносят, ммм? Сказочно!

И так всю ночь. Царевна 0 лягушка и опять царевна.

Как в молодости.

«ты так красиво поешь. А тебе нравится Джо Дассен? А мне он так нравится. Правда, он красивый?»

Ты определись, кто тебе нравится, для начала. А то, раздеваю тебя я, а ты признаешься в любви ему и наоборот. Самый классный вопрос, который я слышал, практически перед входом в «неземное блаженство». Конкретный, как электроудочка.

— Ты на мне женишься?

В общем, встал я с дубовой, квадратной головой и слишком рано. А дед… Дед, это песня «привыкли руки к топорам». Давай-давай.

Девчонки шушушу. Дед — быстрее шевелись. Девчонки хахаха. Дед — копай отсюда и до обеда. Девчонки глазками зыркзырк, дед — я на охоту, мусор собери, выбрось в болото, капсулы в землю зарой, землю в болото, гнездо разбери, веревки в… кучу, дерном укрой, водичкой полей и шевелись жабья прикормка!

Как тут шевелятся-то, вообще?

Ну, как-то шевелятся. Девчонки, те шевелятся весьма энергично, по двадцать раз мимо пройдут, по триста раз спросят о чем-нибудь важном, пока ты корячишься с этими капсулами. Пока тебе чего-то там не прищемит, не успокаиваются. А как прищемило, так и порядок.

Поэтому я и вляпался, что у меня с головой все было не в порядке. Чавкнуть под сапогом не успело, как вылетела ленточка на голову. Нет, сначала вокруг ноги обвилась, а уж потом и на голову полезла. Если бы к тому моменту дед не вернулся со своей охоты… хотя… не, девчонки бы не спасли… попытаться бы попытались, есть там…

Короче, дед меня и спас, капнув на эту дрянь из очередного глиняного кувшинчика. Та и сползла с меня. Еще орал, чтобы я ее не пытался с себя сдергивать. А как не сдергивать, когда она всю голову облепила, не вдохнуть, не наоборот…

Я и раньше не был красавцем… А теперь…

В чем сила, брат?

В морщинах, в язвах, в отеках или в седине?

Наверное…

И если, поначалу, меня все немного жалели, то потом стали тупо ржать. Натолкнутся взглядом на меня такого красивого и отворачиваются, губу прикусив. И то ли плачут, то ли смеются. Лишь бы не подавились слезами своими, стервы.

А знаете для чего дед на охоту ходил? Правильно, чтобы обуть наших красавиц и лесных нимф. Ножик у него зачетный, раскроил влет. А пошил знатные черевички кто, знаете?

Но,

Когда мы свалили с этого болота, мне стало значительно легче. Пусть нести дрянь, которая ко мне присасывалась, на сучковатой палке было не сильно удобно, зато можно было представлять, как эта дрянь будет корчится, когда я ее в костерок пристрою.

Дед сказал, что нельзя ее у болота оставлять. Сказал, что это симбиот, нет, сказал он не так, но смысл тот же.

Одновременно, и растение, и животное. Точнее, много животных. Колония животных. А почему нельзя оставлять у болота? Потому что разойдется животная часть по всей этой грязной луже и станет узнавать меня за сто метров. И кидаться.

Я подумал, да и хрен с ним, пусть кидается. Я все равно на болото ходить более не намерен. Но, есть мое слово, и есть слово главное, и это нифига не «пожалуйста».

Шли мы долго, как беременные тараканы на водопой: быстро и наоборот, осторожно.

Дед впереди, на лихом коне, за ним, цепочкой, друг за дружкой, рабыни из ауры, за ними я, замыкающий. Должны были идти «след в след», но оставляли после себя такую просеку, какой бы любое стадо кабанов позавидовало. Но замыкать мне все-таки понравилось.

Передо мной сначала шла наша Динка, ну, или Диана, если кому-то это имя больше нравится. Так-то, обозвалась она, как Диа Ох. Вообще, ОК, девочка, что надо, все на месте, имел возможность убедиться, пока она не поменялась с Нюрой. Представилась Нюра не Нюрой, а Нюа. У нее тоже все было очень даже неплохо. Но не так забавно.

Динка, та все время ведь оборачивалась, пока я за ней шел, плечиками зябко так пожимала, голову набок сворачивала, да и сама все время словно бочком шла, как-то подпрыгивая. А Нюре было мое разглядывание до того места, которое у любой дивчины привлекает мужское внимание в первую очередь. Это, если, идешь сзади. А я и шел сзади.

Каким местом каждая из них чувствует этот направленный и заинтересованный взгляд?

Это загадка. Но что-тоу меня сильное подозрение, что чуется это все копчиком.

Хотя, какая собственно разница? Чует и хорошо. Эта бесконечная игра между разными полами, была бы вполовину менее интересной, если бы не было этого: «я знаю, что ты знаешь, что и я знаю». И потом, ощущение свободного полета, которое мужчину посещает только тогда, когда его выламывает из обстоятельств, и он перестает быть «рабом лампы». Когда он летит в неизвестность, которая вполне известна, но… весь космос — твой, вся эта вселенная — твоя, пока ты летишь. А потом ты неизбежно попадаешь в кувшин, и начинается вторая часть балета с лебедями.

Нет, балет тоже нормально. Прудик, лебеди, все дела.

Сказать, что я не скучаю? Да? А кому здесь интересно, как я вру? Себе только разве что соврать? Можно. Но я скучаю. Аж, скулы сводит. Так бы взял и кэк…

Поэтому, лучше я буду изучать строение кувшина на практике и со стороны, чем задумываться о прошлом и будущем.

За день мы прошли половину расстояния, которое проходили обычно мы с дедом. Железный старикан. Дед нервничал, постоянно останавливался и, прикрыв глаза веками, сосредоточенно обнюхивал местность. Говорят, есть какой-то верхний нюх. Он, говорят, серьезно увеличивает расстояние обонятельной способности. Что-то такое я читал, но, кажется, это было про собак.

Гнездо сделали мы вместе с дедом большое. Он только один раз шикнул на девчонок, которым что-то не понравилась перспектива спать с нами в одном гнезде. Шикнул и они смирились. Вообще, я заметил, что женщина с готовностью и охотно готова подчиняться мужчине, если от ее подчинения зависит ее выживание. А вот, если, не зависит…

Перед сном старик заставил меня выпить еще три капсулы-горошины. Черную, белую и золотую. Я выпил и лег спать. Кстати, это реально приятнее, чем на голой листве и ветках. И тепло, и мягко, и терпко. Только вот, я устал и уснул сразу, без игрищ и фантазий.

Я не могу оторвать глаз От тебя.

— «Там, в лесу, стоит одна, - Отвечает ей она, — Крепко связаны ей локти; Попадется зверю в когти, Меньше будет ей терпеть, Легче будет умереть».

(1)

И опять я не выспался. И опять из-за фэнтезни всякой. На сей раз, из-за боевого фэнтези, а не из-за эротического, (кто их пишет, хотел бы я знать!), но сумма совсем не изменилась, не выспался. К тому же, за ночь расцарапал себе все. Ну, думаю, что сам себе расцарапал, но на всякий случай тщательно осмотрел пальчики у наших дам. Потому как, кто знает, с кем я там воевал, может как раз с амазонками. Но, нет, сам себя порезал. И съел.

Вы можете себе представить, чтобы утром, один мужик другому, про свой сон рассказывал? А тот — слушал, со вниманием. Бред же? Но ведь слушает? А я рассказываю.

«Кони, да какие еще кони! Здоровенные тварюги! Папа ящур, мама крокодил! Так вот, кони шли ходко, тем самым, экономичным, (мда?) ходом, который на земле назвали бы иноходью, (ой, я несу, ой, несу), а здесь называют „пошла-пошла“ (вообще-то, чу-пАшла). По две твари в ряд, по девять в колонну и по три колонны на отряд. Лошадки были неслабо бронированные и сильные. А может быть, и выносливые (может быть? Ну-ну, на них пахать можно!). Могучие или могутные. И несли они на себе таких же могучих всадников с железными седалищами. (Отряд стальных несунов). По виду, чистые десантники, но без тельняшек десантников не бывает, поэтому — не десантники. До рыцарей эти ребятишки тоже не дотягивали. Ну, не было у них, не было, копий и флагов. А без флага и копья, не герой ты ни… Но здоровые.

Во сне вся эта толпа как раз подъезжала к нашему месту у болота. Немного в стороне, но близко. Да, что я, места нашей стоянки не узнаю? Так-то, деревья только кажутся одинаковыми, а выбрать среди них родных не трудно, трудно не узнать.

Солнце практически село, от того и кони, и все всадники отбрасывали от себя длинные тени и как бы обрастали сумраком изнутри, от чего казались совсем уже страшными.

Вся эта толпа двигалась в полной тишине, не было слышно ни скрипа амуниции, ни грохота металла, ни криков из болота, ни разговоров или ржания. Хотя, эти кони ржать не будут. Эти кони будут жрать. Тяжелобронированная конница в полной тишине накатывала на край болота с одиноким утесом в глубине».

— Вляпались, — прошептал дед. После небольшой паузы, он вдруг встрепенулся и спросил:

— А эти, вот такие, тама были? — и создал на ладони типичного человекообразного робота. На ладони тот выглядел забавно, как детская игрушка. Бедные дети. И их небогатые родители.

— Нет, не было.

— А вот такие? — и как по волшебству, с его ладони исчезла одна игрушка, и тут же появилась другая, и тоже, робот, но шестилапый.

— Были, похожие…

— Вот такие? — ну, точно, игрушка, робот-трансформер. Фигурка робота неуловимо потекла и стала другой.

— Похоже… Вроде они… Только они не сразу появились. Дед, ты бы дослушал, а потом бы уже в куклы играл!

— Некогда тута! Что делали они, рассказывай и побыстрее! Времени совсем нет тута!

К нам потянулись проснувшиеся девчонки. Ну, как же, поели, поспали, теперь захотелось кина. Но его не будет. Сбил меня с мысли дед, а ведь так красиво было. Конная лава и тишина! А вдоль дороги мертвые деревья стоят… Ладно.

— Разбили они там лагерь. Шатры, палатки, все дела. Потом к ним подтянулися (сь) еще повозки. Они с повозок поснимали штыри металлические, раскатали рулон проволоки и огородили лагерь. А потом там какой-то vietnamets…

— Что за «веет-на-мейц»?

— Как тебе объяснить. Шапка такая, характерно конусообразная, халат uzbekski, морда злая, глаза большие, как у девчонки….

— Такой? — Не, ошибся я. Кино есть и немцы будут. А война, похоже, будет у них с вьетнамцами. Вот же они горемычные.

— Да. Такой. Знакомый твой, да?

— Иди ты… — дед оглянулся, заметил непорядок в танковых войсках, да кэээк рявкнет:

— Марш умываться! Быстро, сУчьи сучкИ, быстро! — и повернулся ко мне.

— Это Къя-гырз, вонючка, подстилка королевская! Ты одного видел?

— Двух, вроде…

Иногда, когда дед переходит на местный вариант латыни, я его совсем перестаю понимать. Хотя, чего там понимать? По ходу, эти къя-гырз хлопотные сильно, то есть, хлопот с ними — не оберешься.

Дед успокоился немного и высказался:

— Значит так, времени у тебя будет немного, собираешь своих девок… Заткнись! Меня слушай! И уматывайте. Чем дальше уйдете, тем больше шансов, что вас не найдут.

— А ты?

— А я пойду назад. И постараюсь задержать этих вонючек. Но ты учти, я тебе не бой-бой, поэтому пошевеливайтесь, как можете и еще быстрее… Я… рад был, когда ты появился. Жалко, что не успел тебя в люди вывести. В общем, бывай парень.

— Э… Дед? Ты помирать, что ли, удумал? Не вздумай!!!

— Дурак ты, парень, ох и дурак…

И вот тут меня накрыло…

«Осляба сидела в глубине, под слоем теплого ила, и отчаянно скучала. Странные мысли бродили в ее шипастой голове, наполовину разумные, наполовину плотоядные.

Разумные мысли ворочались о странном: о строении мира земного и теплого и о строении мира наружного, холодного и бессмысленного, о липкости и приставучести тварей мужских, и об озябшем одиночестве. Осляба жила замкнуто, но слышала мудрые мысли земного и теплого мира.

Плотоядные мысли были о странном: о том, как горчили все последние циклы, как вяло самцы отзывались на Зов, как были прохладны их липкие мысли и спокойна разрываемая плоть. Слишком вяло и спокойно, без ярости и возбуждения. Без радости.

Осляба перестала скучать, она перестала быть спокойна. Неужели она ослабла? Или рядом с ней устроила гнездо другая? Она раскинула мысли вокруг себя, потянула их, почувствовала теплый мир, поискала другую и не нашла. Она послала Зов и к ней пришли. Слишком мало, слишком медленно они приходили. Их липкие мысли зияли прорехами и снова были прохладны. Поймав самца, она его рассмотрела и увидела горчинку. Тогда она поймала другого. Другой был напуган. Осляба притянула его к себе, но этот другой вырвался и сбежал. Трус! В холодном бешенстве Оссляба разорвала того, что с горчинкой.

— Осля-яъа-а! — крикнула она и почувствовала желание проверить последнюю кладку. Что-то было не так. Знакомый теплый мир изменился.

— Смотри! — крикнул кто-то из мира холодного.

В холодном мире было много холодного. В нем было много злого. В нем затаилась горечь.

Осляба услышала возможность. Возможность сказала, что самцы перестанут быть липкими, перестанут приходить на зов и умрут. Что она станет пожирать свои кладки, а когда съест их все, она останется одна в этом теплом мире. Навсегда.

— Осля-яъа-а! — крикнула она и стала подниматься. Горечь холодного мира нужно было уничтожить. Сейчас же… Самцы должны быть липкими. Она не останется одна. Ни за что!»

Земля дымила. Куда ни посмотри. Дым стелился, как стланик по тундре, словно шевелились волосы-травы земли. Дым сливался прядь за прядью, наливался серым паром и полз. Из земли вылезали все новые и новые порции жирных серых гусениц, которые ползли, извивались и сливались друг с другом.

«С этими Облачными Певунами никогда не знаешь когда и чем… Да и не знаю я ничего про них, кроме того, что трепал тогда Икий. Да и того, что он трепал, я не помню. Плевать мне было и на него, и на певунов этих».

— Девки! А ну сюда все, живо!

Девчонки явно были напуганы, да и кто не испугается такого?

— Кому говорю? Хотите жить — бегом сюда! Да, брось ты его, ослепла что ли? Сюда беги, дура!

Из воздуха стали выпадать юркие белые мухи. Их становилось все больше, и они медленно кружились над жирными гусеницами. Землю тонким слоем накрыло туманное покрывало.

Мухи стали явно злее кружить вокруг парня и сбившихся в кучу девчонок. В воздухе повисло мельтешение и родилось жужжание. Появились шмели, и воздух загудел под их напором. Туман поднялся выше колена и пошел волнами. Из шмелей выпали крупные горошины, на глазах налились и превратились в шарики для пинг-понга. Весь горизонт затянуло белесой хмарью. С резким свистом шарики воткнулись в землю. С земли, из тумана, запищали птенцы, и бахнули сотни разрядов одновременно, выбив туман на пару метров вверх. Из тумана вылетели искрящиеся мыльные пузыри и зависли.

— Девки! Только не бегите! И не смотрите! В землю глаза, дуррры, в землю, — свистя от нехватки дыхания, злым, торопливым, испуганным, но сильным и громким шепотом просипел дед.

«Етическая сила…».

— Ой, мамочки…

— Цыц, лахырки… в землю, дуры…

«Парень, заканчивай с этим… А то — епанет…».

Словно бабочки, с полянки полетели разноцветные грозовые шары, обвиваясь вокруг себе подобных. Через пару минут они исчезли из виду. Рассеялся и туман, растворяя в себе траву и кусты, оставляя одну лишь высохшую до состояния камня землю.

— Дед! Я с Ослябой договорился! Не ходи к болоту!

— ыгм, гмн, кха… А кто это? — спросил осипший дед. Простудился что ли?

— Не знаю, дед. Здоровая такая, шипастая. В болоте живет. Я с ней разговаривал!

«Хозяйка. Почему-то я так и думал».

— Какого нао. chrena ты здесь все пожег, дед? — спросил я, оглядевшись.

Машка засмеялась. Нет, сначала она пару раз хмыкнула, а потом уже засмеялась. Остальные девчонки как-то странно смотрели на меня и переглядывались между собой.

— Че смешного? — спросил я обиженно.

Девчонки стали хмыкать и отворачиваться. Мышь звонко проговорила «ца-ца» и хлопнула в ладоши, надув щеки. Прикольно. Потом кивнула, ободряюще. И отвернулась. Диана прикрыла рот ладошкой, и сделал свои большие глаза просто огромными. Нет, все-таки она симпатичная. Остальные тоже пялились так, словно увидели в первый раз, меня, такого красивого. И хмыкали.

— Че вы пялитесь? — прикрикнул я на них сердито. Ну, накипело же.

И тут из них посыпалось. И дурак, и придурок, и болван. А Машка просто сложилась пополам, так ржала и каталась по земле. В воздух поднималась пыль и стоял раскатистый ой. Пыль была серая и безжизненная. И жирная. Через пару минут все мы были серые, пыльные, прибитые и невзрачные. И чумазые, как после пожара в богадельне.

Пока мы собирались…

Ну, разбирали гнездо, закапывали яму, подправляли смятую за ночь амуницию, дед мастерил лук и нарезал стрелы.

— Так, — сказал он, после того как построил нас всех. Ну, как бы, да, не совсем толпа туристов. — Пойдем мы тихо. Меня слушать, как родную маму! — я фыркнул «за бородатых матерей!». — Фыркать, смеяться и говорить — только по моей команде! Все прониклись? Ну и… пошли-пошли.

Вот интересно, эта «Чу-Пашла» вообще склоняется? Чу-пАшли, чу-пАслать… И все-таки… мы пошли, и тут я понял, что идем мы куда-то не туда. Нам в другую сторону идти нужно.

— Дед, нам в другую сторону, вообще-то.

— ?..

— Нас же в гости позвали. Ты не туда идешь! Туда нам надо, — я просто ощущал внутри себя этот вектор. Уверенно ощущал.

Дед встал, задрал голову вверх, что-то высмотрел там, лизнул большой палец на руке и тоже его вверх задрал, подняв над головой. Подержал его там, вернул ко рту, звонко щелкнул указательным пальцем по щеке. Что-то пошептал, опустив голову вниз, поднял голову и посмотрел мне прямо в глаза. Строго посмотрел.

— Многоглазые звали. — Сказал я.

Дед плюнул на землю перед собой, взбив облачко пыли в миниядерный взрыв. Из облачка выросла голограмма трехметрового многоглазого. Девчонки вздрогнули. Я нет, не дрогнул, просто испугался немного. Боюсь я такого деда.

— Этот? — спросил дед.

— Да, — сказал я. Чувствовал я, что сейчас нужно быть осторожным. Краткость — сестра осторожности и предтеча красноречия.

У многоглазого оказалось много глаз. Росли они, как нарциссы, на тоненьких стеблях. Стебли были подвижными, очень, ни мгновения эти стебли не оставались в спокойствии, извивались, наклонялись, изгибались. То все вместе, то каждый стебель по отдельности. Движение оказалось гипнотическим, трансовым, но впасть в транс ни у кого из нас не получилось.

Дед опять плюнул и попал в тоже место. На месте многоглазого, из той же пыли, вырос, обросший хитином, паукообразный мужик с двумя кривыми и зазубренными мечами. Вся эта голограмма немного подросла в высоту и сильно раздалась в ширину, обзавелась заодно мощными жвалами и крупными глазками на стебельках.

— Этот… звал? — скучным, невыразительным голосом спросил меня дед.

— Нет.

— Хорошо. Старый я уже… Рассказывай, как именно тебя позвали.

— Сказали, что рады приветствовать и ждут в гости…

— Так и сказали?

— Нет. Сказали, что рады приветствовать маложу тепломясых. Сказали, что давно ждали. Сказали, что они рады и ждут. Короче, в гости зазывали.

— Куда идти знаешь?

— Да.

— Как я уже сказал — старый я. Но… я еще спляшу на твоих похоронАх, маложа. Несколько раз спляшу. Веди, певун, показывай куда.

Междулюдье

У края болота, выйдя за пределы лагеря, стоял и задумчиво поглядывал в сторону от заката усталый мужик в помятом и заляпанном болотной грязью тяжелом доспехе. На тряпке поверх доспеха с трудом угадывалась крупная звериная морда с оскаленными клыками. В руке мужик сжимал тоненькую черную палочку. Вздохнув, мужик одним движением сломал палочку и привычно развел половинки, пристроив одну половину палочки ко рту, а другую к уху.

— Говори… — сказала половинка палки у уха, сказала обманчиво мягким, вкрадчивым голосом.

— Нам нужны подкрепления… — со вздохом произнес усталый мужчина.

— Почему? Почему ты не справился с таким простым заданием?

— Вы ошибаетесь. Я справился с заданием, — мужчина снова вздохнул, набрал воздуха в грудь и медленно произнес. — Просто там, где вы сказали, оказалось пусто. Нет там ничего — ни одного сэма. И ни одной упаковки с куколкой.

— Кто, — холодно и неэмоционально произнес голос прямо мужчине в ухо.

— Не знаю… Здесь отовсюду торчат уши гильдии…

— Что тебе нужно? — мужик поморщился, зажмурился и, вздохнув, сказал, стараясь говорить спокойно и размеренно:

— Еще две роты со всем усилением и с приданными к ним колдунами и лекарями.

— …?

— У меня большие потери в роте.

— Сколько?

— Пять убитых гвардейцев и один колдун…

— СкОлько?

— Пять и… один… И больше половины роты ранены…

— …?

— Что вы знаете о Хозяйке? — произнес тихо и тоскливо мужик и замолчал.

— Я надеюсь, что ты не станешь рассказывать мне сказки?

— Не стану. Просто она существует. Среди бела дня она вылезла из болота и остановила всех, несмотря на все наши амулеты и колдунов. А потом полезли эти рогатые жабы. Колдуны выложились полностью, и мы смогли двигаться. Все, кроме этих пятерых. Ей плевать на бластер, жабы от него умирают, а Хозяйка даже не замечает. Она успела убить одного колдуна и убила бы всех, но, у кого-то из наших, оказался шокер, и он со страху использовал его. Это ее проняло, не сразу, но ушла она.

— Всё?

— Нет, не всё! Потом с неба упали плазмоиды! Из пустого неба!!! Даже тяжелые доспехи, после второго попадания отказывают! Все, все амулеты сдохли! И это просто чудо, что больше никто не погиб. Теперь — у меня всё.

— Ясно!

— Дайте подкрепления. Они не могли далеко уйти. Реконструкция показала, что этих тварей всего двое… Я собственными руками буду резать из них ремни и, подсаливая, я заставлю их всё сожрать!!! До последнего кусочка!

— Если ты меня еще раз подведешь, я нарежу ремней из тебя. Ты понял?

— Да… Спасибо…

Мужик выдохнул, дрожащими пальцами убрал обломки палки в поясную сумку и, кому-то из живущих на болоте, с чувством, бросил:

— Сука!

Магазинная винтовка сэра Магазинникова

День за днем идет, мелькая, А царевна молодая Всё в лесу, не скучно ей

(1)

Не все, живущие в лесу, пахнут одинаково. Не всё, что там растет, съедобно и неопасно. Даже на Земле, с первого взгляда определить, что перед тобой: трава, дерево или куст, могут далеко не все. А это важно. Трава (не всякая) съедобна круглый год, дерево время от времени не съедобно, также как и кусты, не съедобны. Зверья мало, оно подвижно и бегает много быстрее каких-то там неполноценных обезьян. Хлебных деревьев днем с огнем не встретишь. Каши нет. Сублиматов нет. Витаминов нет. Ничего нет.

На третьи сутки мне захотелось кого-нибудь убить. На пятые, я стал смотреть с кровожадным интересом на любые симпатичные булочки. Да я, даже на деда стал смотреть с гастрономическим интересом. И с уважением. Единственный реальный добытчик на всю нашу эльфгруппу.

Девчонки осунулись и постройнели, глаза у них блестят и посматривают нехорошо, крайне нехорошо. И плюются знатно, что твои верблюдицы. Я, как только замечаю, что кто-то из них плюнул, тут же щелкаю пальцами. У меня уже стал получаться настоящий треск, сломанной под неосторожной ногой, ветки. Раньше, вначале нашей апупеи, девчонки реагировали крайне нервно, подпрыгивали, оглядывались, но в последнее время, даже оборачиваются лениво и далеко не всегда. Сейчас только губами слегка шевелят, да улыбаются криво, что их абсолютно не красит. Женщина должна оставаться милой в любых обстоятельствах.

Нет, я не слышу, что они там говорят, но явно различаю непроизнесенное слово «придурок», артикулирую его вполне уверенно и на любых языках.

Зато любую добычу они разделывают в один момент и едят теперь все подряд. Выкапывают корешки, срывают ягоды, рвут травку и тут же бегут к деду. Дед у нас — старейшина и его слово закон. Женщины — собирательницы, собирают все подряд. А я у всех на побегушках. Бесправное, в сущности, существо. Циклоп, охраняющий свою пещеру, в которую его же и не пускают разные «понаехавшие». После нас еды в лесу не остается.

С ностальгией вспоминаю, как все это начиналось. Два раза в день каша и цветочный настой, ммм.

Дамам пришлось менять черевички. Необработанная кожа, че там. Сколько не заталкивай в нее мха и благоухающих трав, все одно жестко и припахивает тухлятинкой.

А я наловчился копать быстро и хоть чем, хоть куском коры, хоть палкой, хоть руками, хоть котелком. Мы ж партизаним, не смотря ни на что. И следов за собой не оставляем. Как бы.

Через неделю Динка убила первую зверушку из подаренного ей дрянного лука. Стрелой с каменным наконечником. Вот радости-то было. И ни слезинки. Одна только деловитость и хозяйственность. Отличная жена кому-то достанется. Или наложница. А вот рабыня из нее уже не получится. Эта девица вкус крови почувствовала. А это никакими палками не вышибить. Пришибет и разделает.

Вычеркиваем.

Как вы понимаете, я усиленно формирую шорт-лист, благо все и так в листьях без шорт. Да, в условиях жесткого естественного отбора, выбор дело чрезвычайно простое.

После Динки отличилась уже Нюрка, эта простой корягой сшибла небольшого зверька с дерева. Он, бедный, сидел высоко и не думал, что палки на такую высоту прыгают. А Нюрка, подбежала к сшибленному, пристукнула его камнем по кумполу (где взяла?) и подвесила к поясу, за веревочку. Девчонки же из деда выклянчили много полезных в хозяйстве вещей. Дед — слабак, какой из него старейшина?

На десятые сутки мы все поняли, что расслабились совершенно зря.

Я подошел к одному кустику, на нем было много плодов и росло оно в центре небольшой полянки. Вообще, когда плодов много, это плохо. А когда еще и вокруг ничего не растет, совсем плохо. Значит не вкусное или несъедобное, но все равно нужно было проверить. И только я протянул руку, чтобы сорвать этот самый плод, похожий на половинку айвы, как из-за куста выкатилось два четырехногих самосвала.

И я застыл в этой вытянуто неудобной позе, чтобы не дай бог…

А самосвалы загудели и застрекотали, подкатываясь или подкрадываясь все ближе и ближе. Я не смотрел. Но я их явно интересовал. Я — интересный мужчина с расцарапанным лицом и синим глазом придурка. Но самосвалы мной раньше не интересовались. Никогда!

Больше всего я хотел бы, чтобы эти плоды оказались съедобными. Казалось, что если они недозрелые или несъедобные, то и погибать за это — какая-то страшная глупость, верхняя грань абсурда. За границей логики, вне поля познания Добра и Зла. Как-будто, добро принципиально познаваемо.

Откуда прилетела стрела, я не заметил, но что может сделать с половозрелым роботом кривая артефактная стрела, удовольствие имел. И вторую стрелу видел. Самосвал заваливался несколько картинно, медленно, как большая черепаха, соскользнувшая с отвесной скалы. Он успел пульнуть молнию куда-то в лес, и только.

— Молодец, Дианка! Я тебя поцелую! Ты — лучшая!!! — Негромко крикнул я и забеспокоился, не получив никакого ответа. Бросил, чертовы груши, и помчался примерно в ту сторону, куда улетела молния из поверженного Голиафа. Отчаянно надеясь.

Динка лежала с открытыми глазами и развороченной грудиной. Из дыры в ее теле, закручиваясь кольцами, все еще выходил дымок. Рядом с ней валялся сломанный лук. А в правой руке она сжимала обломок стрелы. Совершенно спокойное, расслабленно мягкое лицо, янтарные глаза с огромными зрачками, длинные пушистые ресницы, неподвижный взгляд. Вверху легкий ветерок вяло шевелил листвой, листва шептала, а внизу было сумрачно, влажно и душно.

Меня затрясло. И я завыл в полный голос, стоя на коленях перед телом Дианы-охотницы. Не хочу-у…

«Деревья живые существа. Разумные. Их мысли текут неторопливо, потому что спешить им некуда. Деревья — тугодумы. Деревья — великаны. Деревья — целлюлозные люди. Иные.

Вся эта деревоземляная культура живет отдельно, в своем потоке, испытывает боль, любит и негодует, раскачивается на ветру, тянется к солнцу, наблюдает за всякой тварью, что живет рядом с ней. Медленно живет, неторопливо наблюдает, спокойно негодует и также воюет за место под солнцем».

— Не тронь его, девица, не надо. Нельзя его сейчас трогать. Поплачь, поплачь. Слеза она сейчас чистая, справедливая. Поплачь…

Дед суетливо порылся в своем рюкзачке, вытащил флакон, вылил его в дырку на теле, сокрушенно покачивая головой. Вздохнул, пошептал что-то, еще раз вздохнул, кивнул чему-то своему и жестко проговорил, обращаясь к заплаканным девчонкам:

— Так, девоньки. Помогайте мне, попробуем спасти нашу охотницу. Хватайтесь за нее и потащили. Кому я сказал? Вытерли сопли, слезы и засунули свою влажную жалость, куда подальше, схватили и побежали. Быстро! Быстро, говорю! Времени совсем нет…

«Времени нет. Совсем. Пространства нет. Есть простор. Мы есть, внутри простора и ветра, безвременьем. Ты — не наш. Не наш. Не наш.

Ты сказал…

Ты сказал…

Ты сказал смерть…

Ты сказал, дряхлая мудрость…

Пусть…

Молодые…

Пусть…

Ты сказал…

Наш…».

— Ну, что, парень? Жив?

— Дед, я убил ее! Я убил нашу Дианку.! Я! Я ее вы-черк-нул, понимаешь?! — дед отвесил мне оплеуху, в ушах зазвенело, вылил с торбочки воду на голову.

— Очнулся? На меня смотри! Смерти — нет, понял? И Диа жива! Успели мы с девками… В самый последний момент, но успели. Через тридцать-сорок лет появится в этом лесу еще одна дриада. И это будет сильная дриада, защитница. Такая же сильная, как наша девочка, и такая же добрая. И я тебя прошу, заткнись и веди себя, как мужчина. Потом всех оплачем, потом. Понял? Ну и… сходи к ручью…

И я пошел, потому что дед прав. Прав! Потом оплачем! И за все сразу!!!

Я шел сквозь гудящий лес и давал бессмысленные клятвы и торжественные обещания. И прощался. И благодарил.

Где-то в лесу

Где трепещут осины,

Где с дубов-колдунов опадает листва

(2)

Тяжелый, наземный комплекс огневой поддержки десанта, несколько устаревший, но скорее в моральном отношении, медленно и осторожно передвигался сквозь редколесье в сторону, пропавших из тактсети, двух, из семи штатных, боевых единиц ротного разведкомплекса. Несмотря на все предосторожности, время от времени, рота теряла свои боевые единицы, а иногда и людей. Поначалу люди гибли чаще, да и основная масса потерянной техники относилась к самому началу этой «легкой» прогулки, когда все были уверены, что быстро переловят всё и вся в этом лесу и вернутся домой.

Последние потери в роте случились два дня назад, когда, неизвестно откуда выскочившая огромная стая хищных ящщиков, мгновенно повалила трех растерявшихся от неожиданности гвардейцев, отгрызла им их добронированные перчатки и через них, вгрызаясь, стала рвать теплое мясо и грызть мягкие косточки еще живых людей. Люди умерли от взбесившейся аптечки, которая заколола противошоковыми, кровоостанавливающими и регенерирующими растворами пополам с противоядиями и успокоительными с мозгомиметиками своих хозяев до потери пульса и соображения. Они умерли со счастливой улыбкой, в боевых скафандрах, с отгрызенными по локти руками и абсолютно счастливыми. Не позавидуешь.

Техники побило за это время тоже немало, но в основном выбило легкую, слабобронированную, высокоподвижную. Что-то было ремонтопригодно, но не в лесу, конечно. Вообще, этот чертов лес приучил всех к осторожности. Связь, даже артефактная, работала только время от времени, исчезая и появляясь, как по волшебству. Техническая связь забивалась помехами. Деревья в этом лесу аккумулировали просто гигантское количество магической субстанции, да и сами служили источником магических выбросов и возмущений.

За все время поиска трем ротам королевской гвардии удалось поймать двух живых охотников и знатно погонять еще пятерых, особо не усердствуя, потому что, это были случайные людишки, а не те, кто нужен. И вот сейчас, один из пропавших аппаратов, перед своим исчезновением успел передать данные на еще одного охотника. И похоже, на того, кто как раз и был нужен.

Что-то насторожило оператора тяжелого наземного комплекса, и пятиметровый робот замер на месте. Оператор привык доверять своему чутью, за эту декаду она его уже не раз выручала. Запустив углубленное сканированиеместности, оператор внимательно стал осматриваться. Голова робота медленно поворачивалась в попытке отыскать причину беспокойства своего оператора. Вроде, все в порядке, но… Робот медленно стал отступать назад, продолжая отслеживать всю переднюю полусферу, огромный массив поступивших и все еще поступающих данных подвергался многослойному анализу и делился успокоительными выводами с оператором, но…

«Опасность сзади» мелькнуло в голове пилота, но…

Робот попытался развернуться вокруг своей оси, но…

Непонятно откуда взявшиеся корни, заплели бронированные ноги человекоподобного робота и нарушили слаженную работу механизмов. Взвыли в чрезмерном усилии сервоприводы, в попытке удержать тяжелую машину в равновесии, и один за другим стали лопаться толстенные жгуты, вылезшие из-под земли, и казалось еще чуть-чуть и можно будет вздохнуть с облегчением, но…

Новые корни лезли из земли на смену лопнувшим, несколько деревьев сбросили с себя листву и, трясясь, как в нервном припадке, выдернули свои корни и сделали шаг, а потом еще шаг, и…

Пилот запаниковал и стал стрелять из всех доступных ему орудий по этим ожившим гигантам, из робота вылетели стаи мелких ракет, ударила мощная струя плазмы из основной установки, но…

Это было уже слишком, отдача тяжелого вооружения нарушила хрупкое равновесие, и робот стал заваливаться на бок, и…

Он упал, сотрясая все в округе, и тут же стал подниматься, но…

Подняться ему уже не дали. К двум ожившим большим бревнам присоединились еще несколько бревен. Они окружили упавшую машину и совместными усилиями забили усиленный, бронированный механизм в землю, вминая броню каждым ударом массивных ветвей вовнутрь, постепенно выводя из строя высокотехнологичные, а значит и довольно хрупкие, устройства. Оператор остался жив, но находился в шоковом состоянии, повторяя вслед за каждым ударом по корпусу сакраментальную фразу:

— Это пи*ц… Это просто пи*ц…

Когда его извлекли из бронекапсулы робота, он огляделся вокруг, увидел, стоящие в отдалении, деревья и сказал:

— Ну его, нах*, — после чего рассмеялся и смеялся до тех пор, пока ему не вкололи лошадиную дозу лекарства от страха. От чего он и уснул. Во сне его лицо выглядело спокойным и безмятежным. Он причмокивал губами и улыбался.

Другому оператору такого же тяжелого роботизированного комплекса огневой поддержки повезло меньше. Он в панике запустил выполнение команды самоуничтожения. Деревья сильно обгорели, но не погибли. И ушли. Окружили место взрыва и дождались спасательной команды с медиками и техниками, прибывшей на легкой авиетке. Из всей спасательной команды спасся только один, да и тот оказался условно здоровым.

За несколько часов, потеряв половину тяжелой техники и практически всю легкую, а также, несколько человек личного состава, отряд остановился.

На совещании старший колдун второй роты, после тяжелой паузы и короткого раздумья, сказал вслух то, что думали многие, но произнести не решались:

— Это Пьяный Лес…

С этим утверждением пришлось согласиться. Явление было известно, но случалось крайне редко. Но и про Хозяйку Болот раньше рассказывали исключительно сказки, и мало кто верил в ее существование. Если почти невозможное событие все-таки случилось, почему не могло произойти еще одно, крайне редко, но случающееся? Было известно, что это явление быстро проходящее, временное, и в течение ближайших суток лес должен был успокоиться. Но и этот прогноз не оправдался. Лес не успокоился, он остался все таким же, Пьяным и донельзя агрессивным.

Объединенному отряду пришлось обходить зону явления по очень широкой дуге, сберегая остатки техники и людей. Время шло, а приемлемых результатов все еще не было.

Сломав очередную волшебную палочку, командир этого объединенного отряда терпеливо ждал начала сеанса связи. Но сеанс связи по неизвестной причине не состоялся. Может и к лучшему, докладывать было особо не о чем. Не рассказывать же очередную сказочку, теперь уже о Пьяном Лесе. Да, он бы и сам не поверил, если бы ему кто-то стал бы рассказывать о таком. Если бы, он не сунулся, вслед за разведкой, если бы, не уворачивался от ветвей взбесившихся деревьев, если бы, до сих пор не звучали в его голове звуки тяжелых ударов по броне, если бы, его командирская броня, выдерживающая плазменный удар из среднего плазмогана, не развалилась от трех ударов деревянной дубины, если бы…

Хорошо, что связи нет, и обломки третьей волшебной палочки можно со вздохом облегчения убрать в напоясную сумку.

Много, много непокою

«Ты прекрасна, спору нет; Но царевна всех милее, Всех румяней и белее».

(1)

— Вот что, парень. Так у нас не пойдет… — сказал мне дед на второй день после гибели Дианки, остановился, огляделся вокруг и вдруг завел этот разговор.

— Ох, девоньки, хорошие вы мои, что же вы застыли, как древолап при случке? Вы же все знаете уже. Ручей там, глина, тоже там, взяли эти тушки, сполоснули в воде, обмазали глиной и сюда. — Девицы засуетились.

— А ты, парень, чего не копаешь? Копай. Девоньки, — девчонки обернулись, — воды принесите побольше, я тут травок-цветочков пособирал. Отдохнем по-человечески, когда еще придется. Посидим, потолкуем, — тут он бросил взгляд на меня, — поедим, настою попьем. Давайте, девоньки, не задерживайтесь.

Любит дед волны нагнать на пустом месте. Ну, да, бомбит меня не по-детски. И что? Начнет сейчас, заведет шарманку, так нельзя, жизнь на этом не заканчивается, нужно жить дальше. А я и сам знаю. Да толку-то?

Любил я ее? Не знаю, думаю, что нет, не любил, а вот, сидит заноза в сердце и все. А любовь — что? Любовь штука странная. Я, вот, женился не по любви, не чувствовал каких-то особенных чувств к своей барышне. И грудь ее мне не нравилась. И вообще, вся эта фантасмагория об интимных отношениях хороша в романах или бульварных фильмах, а в жизни не впечатляет. Да-да, ожидания нифига не сбываются. Причем, у всех так, что у женщин, что у мужчин. Как там у Пушкина? Или это не у него?

«Самое живейшее наше чувственное переживание заканчивается содроганием почти болезненным».

И он — прав. Кто бы он ни был…

Но. Когда на втором году совместной жизни внезапно пришла любовь. К жене, ага. Так вот, когда пришла любовь, вдруг оказалось, что говорил этот Пушкин о чисто технических моментах. Вот так. Однажды увидел я, разглядел человека, с которым регулярно занимался болезненным содроганием, сливался, так сказать, в экстазе. К сексу любовь относится как горячее к горячительным напиткам. Одно другому не мешает, хотя, когда как.

Ну, вот. Пока туда-сюда елозил мыслями, я и сделал все, что нужно, и умылся, и даже поел. Девчонки тоже пришибленные сидят и едят, как мыши. Грызут тихо-тихо, сосредоточенно, не поднимая глаз.

Когда женщина не демонстрирует свой характер, она на диво красива и желанна. Самое паскудное, что никакая любовь человека к человеку не вечна. Однажды, вы просыпаетесь и обнаруживаете в своей постели друга. Хорошего, настоящего, верного, но друга.

И к болезненному содроганию добавляется изрядное количество сочувствия и сожаления.

И, ну его нафиг, такое счастье.

Любовь ко мне приходила еще дважды, так что, не любил я Дианку. И это не было вожделением. Вожделение — это когда хочется человека трахнуть всеми способами, которые только придут в твою голову и насколько дозволяет тебе воспитание и фантазия. А любовь, когда тебе хочется человека любить, когда видишь в нем этого-самого человека таким, которым он никогда не был и не будет, даже в самых смелых своих фантазиях. А ты — видишь. И любишь. И ничего более не надо.

Ну, вот, теперь пришло время для увещеваний. Выпьем нектару цветочного, споем.

— Хорош чаек, хорош… Вы, девоньки, нам не мешайте, серьезный у нас разговор будет сейчас с этим красавцем. Но, если хотите, слушайте, а чего непонятно будет, потом спросите… Вот и…

— А тебе, парень, я кое-что расскажу теперь. Ты вот несколько дней назад спрашивал меня, зачем я землю спалил, пока ты общался с хозяйкой болотной? И, наверное, уже и сам понял, что это ты все сделал, без помощи, и с хозяйкой пообщался, и землю пожег. Ох, и натерпелись мы с девоньками тогда. Так, девоньки, а? Так. А почему? А потому, что ты у нас зверь редкий, певун! И на редкость опасный. — Дед вкусно втянул в себя цветочный отвар и продолжил.

— И что интересно — ты опасный для всех, и для друзей, и для врагов… Да-а… Конечно, бой-бой из тебя никакой, но… Певуны опасны не этим… Я про них не так уж много знаю, только то, что краем уха слыхал или байки, которые, на ночь глядя, рассказывают. Что в тех байках, правда, а что для интереса людьми придумано — не знаю… ты — пей, пей… пока горячий. Этот чаек дурные мысли хорошо гоняет.

— Всем нам жалко девоньку нашу, Дию, и мне, и вон девчатам, и тебе. Только, если нам можно погрустить, да поплакать, то тебе — никак нельзя. Потому как, когда тебя накроет, и чего ты творить станешь, сильно зависит от твоего настроения и желания, и заранее не угадаешь. Так-то… Что в этом больше — дара или проклятия, не знаю, — и опять он втянул чаек свой.

Дед, не тянул бы ты.

Девоньки слушали деда во все глаза. Шебуршились, шептались, без этого женщины не могут, но слушали, аж, дыхание задерживали. И поглядывали с интересом. Как на зверушку. Не на деда.

— Раньше, когда люди еще верили в богов, был среди них один такой интересный. Шутник и проказник. Та еще шкода. За небольшой поступок он, если награждал, то так, что смеялись все и до самой смерти.И есть у меня соображение, что певуны, как раз медиумы, для связи с этим шутником. Потому как, что они не сделают, всегда в этом есть своего рода шуточка, но такая… Захотелось тебе огонька, чтобы костерок запалить. И на тебе, сверху прилетает здоровенная такая раскаленная штука и как даст, чтоб огонь до небес, и пусть все горит и полыхает. Грейся.

— Так что, ты, парень, не грусти. От твоей грусти, если тебя накроет не ко времени, все в петлю сами добровольно полезут. Очнешься, а мы уже рядком висим над тобой. Или еще что случится такого, на что у меня выдумки и не хватит. Понял, нет? Не шути, потому как, шутки у тебя под стать тому богу получаются. Сумасшедшие.

— Говорят, жил в горах северных в небольшой деревеньке один пастух, которому при рождении ума не хватило. Известно, над каждым младенцем горох пересыпают. Горох у детячих красуль меченый, мешочков много. Так говорят. Потому и бывает так, что кому-то много перепадает, а кому-то может и не хватить. Так-то… Мешочков много, детей много, где за всем уследить? Вот за пастухом и не уследила одна из красуль, не додала ему ума, черпанула из мешочка с добротой, перепутала. Но доброму человеку всегда работа найдется. Так-то… Собирал этот пастух со всей деревни скотину, отводил на пастбище, пас до вечера, а вечером назад приводил. Для этого много ума не надоть.

— Однажды, пришел в ту деревню Листопадный Великан. И потребовал он от жителей деревни, чтобы каждый день ему скотину отдавали на прокорм. Сначала, значит, девиц себе требовал. А как же, мясо-то сладкое, но сговорились все же по-другому, на скотину. Надеялись жители той деревни, что уйдет Великан. Да, только, не ушел он. В три горла жрал, да спал вволю. А известно, что Листопадные Великаны создания крупные. Такого прокормить трудно. Да куда денешься? Великаны эти воздухом крутят, как хотят.

— У пастуха стадо день ото дня уменьшается. И осталась у него одна овцетелочка, самая любимая. Пришли к нему за ней, чтоб Великана кормить. А он говорит «не на» и не отдает. И уговаривали его, и стыдили, и просили, и умоляли. На все он отвечал одинаково «не на». Так что, побили его и любимицу его увели. Великана кормить. И заплакал пастух. Не знаю, что он там говорил, в голове своей, но услышал его сам Шур, да помог. Певуном сделал, этого безмозглого пастуха. Тот и запел. — Дед отхлебнул настоя и картинно так задумался.

Ага, паузу для раздумья взял. В нужном месте.

— И что? — спросили его дрожащим голоском. Дед встряхнулся, огляделся и сурово так, назидательно, завершил свой рассказ:

— Жители деревни той, окаменели, со скал окрестных сбежались к Великану каменные бараны и порвали его на лоскуты. С тех пор, ходит пастух с каменным своим стадом, с пастбища на пастбище переводит скотину каменную, приводит стадо свое в деревню, чтобы каменные мужики и гранитные бабы подоили свою скотину. Вся деревня теперь живет, каменное масло кушает, сметану каменную из каменного молока делает. Тем и живет. Так-то…

— По-моему, вранье это все, дед. С три короба наврали тебе, а ты и поверил.

— Был я в той деревне, был. Сам видел.

Да ну на…

Но задумался. А вдруг? Да не… Да, блин, какой нафиг Великан? Психолог лесной, видел он.

— Весточку я получил недавно. Обложили нас, крепко. Вот смотрите, — и дед стал быстро рисовать чуднЫе загогулины.

Мы внимательно следили за его руками. Не знаю, как девчонки, но лично я совсем не догонял, чего он нам хочет показать. Сначала подумал, что рисует он пентаграмму.

Показалось.

Потом, что хочет вызвать дух художника, чтобы тот по-быстрому все нарисовал. Потом засомневался. Больно эпичненькое полотно получается, один художник не справится, даже если всеми шестнадцатью фломастерами будет деду помогать, разукрашивать, как раскраску. Здесь нужна толпа маляров шестого разряда.

— Вот, видите? — спросил дед, удовлетворенно оглядывая полтора квадратных метра, разрисованных под хохлому.

Мы понимаем тебя, Ка…

— Не видите? — удивился дед, почесал зону формирования задней мысли. Почесал без всякой задней мысли, чисто автоматически.

— А так? — он что-то сделал, я это почувствовал, но…

Мы верим в тебя, Ка…

Глядя на наши одухотворенные лица, дед задумался. Дума у старика крепкая, как лобовая кость у кабана.

— Дед, ты чаю своего волшебного хлебни и не расстраивайся так. Вспомнишь еще, что показать нам хотел.

— Точно, — сказал дед, экспрессивно так, и плеснул из чашки в центр своего творения. Фокусник. Я тоже могу лужу налить. Для этого большого ума не надо. Это просто, как…

Я щелкнул привычно пальцами. Тоже, без задней мысли. И оба-на…

Интерактивная карта местности с тщательно прорисованными топографическими знаками с пояснениями и справкой для кретинов. Которые ее все равно не читают, потому что она для них же написана. Блин, получилось!!!

— Мы здесь, — дед деловито палкой ткнул почти в середину карты. Место рывком укрупнилось, как бы приблизилось, и я увидел себя и девчонок, деда и костер. Как натуральные, честное слово.

— А это что такое? — Спросил я и задрал голову вверх. Девчонки тоже задрали голову. И пока они рассматривали чистое небо, я опустил глаза на карту и увидел, как девчонки смотрят в небо.

Ух, ты! Вот это я щелкнул, так щелкнул.

Тут девчонки, все, одновременно перестали рассматривать небо и посмотрели на меня. Ну, один в один, не отличить. Переглянулись между собой и что-то прошептали. Тоже мне, бином Ньютона.

— А вот здесь, здесь и здесь — те ребята, которые за нами идут, королевские гвардейцы. — Девицы, как по команде посмотрели туда, куда показывал дед. Чтоб вы в командно-штабных учениях понимали, приближенных к боевым условиям.

— Благодаря нашему пастушку, им придется идти вокруг этого места, — дед палкой обозначил овал и стрелками (энергичное движение палки), движение неприятельских полков. В детстве я любил играть солдатиками, но у меня не было таких возможностей, были раненные пластмассовые бойцы, потерявшие в боях, кто руку, кто ногу, а кто и голову. Теперь есть возможность поиграть, но играть почему-то уже не хочется.

— Нам нужно сюда, — дед продолжал наносить тактическую обстановку на карту.

— А вот здесь, — он ткнул своей указкой в семь разных мест, — сборные отряды разной швали. Ума не приложу, как они вычислили то место, куда мы идем, но дорогу нам перекрыли. Свободным осталось одно направление, сюда. А здесь живут те, кто нас в гости не звал. Ведь не звал? — хмуро спросил меня дед.

Я молча помотал головой, на что он только вздохнул и бросил с сожалением, — А жаль…

— Деваться нам все равно больше некуда, постараемся проскользнуть вот здесь, и… — Дед резко задрал голову вверх и стал к чему-то прислушиваться. Я был лучшего мнения о тебе, дед.

— Разлетались… — сказал дед, я хмыкнул, но прислушался. И вдруг увидел, с большой высоты, покачивающийся лес и услышал легкое жужжание. У меня зачесалась спина между лопаток. Ну, елы-палы, терпежу же нет никакого, я протянул руку и попытался достать до нужного места. И не дотянулся. Тогда я попробовал дотянутся с боку и снизу. Вот столечко не хватает. Изогнулся, аж захрустело все и…

Голова закружилась, лес замелькал перед глазами и…

Очнулся, как всегда. Дед смотрит, бабы смотрят, я лежу.

— Красиво падал, парень, — сказал мне дед и добавил, — чем ты его достал?

— Да, что я сделал-то? — тупо спросил я, то есть, тупо спросил. — Всего-то спину почесал.

И тут девчонки стали смеяться. Опять!!! И дед стал смеяться. А я — смеяться не стал, мне не с чего.

Настроение у меня не улучшилось, более того стало еще хуже, надоело бегать по лесам, до не знаю чего. Надоело есть подножный корм, искать неведомых зверушекс непонятными целями. Собственно, с чего я решил, что нам нужно к этим многоглазым? Кто они мне? Никто они мне. Ну, так и чего, тогда? Дед на мои вопросы о целесообразности похода к многоглазым ничего не ответил, только посмотрел эдак выразительно, с прищуром.

Ну, да, я так сказал. И че? Кто вождь? Я вождь? Нет, я не вождь!

До вечера мы старательно бегали по лесу, как чокнутые рейнджеры из Алабамы. А потом устроились и легли спать. Как убитые чокнутые рейнджеры. Что-то вымотался я.

И проснулся я, как от пронзительного крика одной вредной тварюшки, но проснулся не от крика, а от энергичного шепота, словно выдернули меня и облили горячей водой.

Спали мы в этот раз на земле. Строить гнезда можно только на правильных деревьях. Искать — только правильных пчел. А в округе, таких, правильных деревьев не оказалось.

От той твари, что достала уже до печени своим еженошным ором, просыпаясь, покрываешься гусиной кожей и обливаешься холодным потом и прислушиваешься. А тут, кто-то, горячим, волнующе женским голосом, тихо и интимно, с придыханием таким неподалеку что-то вещает, и прислушиваться не надо. Обычно, где-то там, спит дед.

Это что, к деду пристают, что ли?

— Старый я уже для тебя… — выговаривал в темноте сдавленным голосом наш старейшина. Говорил и как бы сомневался. То ли действительно, старый, то ли старый, да, но у теплой стенки…

— Какой же ты старый? Не старый ты… — убеждение, одна из тех вещей, про которые говорить не нужно и которой, так умело пользуются все женщины. Все и всегда убеждают не словами. Словами только говорят, чтобы на них отвлекались и не сопротивлялись убеждению. Чувствуется, что здесь работает мастер. Как минимум. Даже я поверил, что дед еще ого-го.

— Твердый… — сказали в темноте и тихо засмеялись.

И у меня, хотел я сказать, этим…

— Ты сама не ведаешь, что творишь, ты же дите еще…ну, что ты делаешь? — хорош уже дрыгаться, дед. Прими уже свою судьбу.

— Ты бы лучше к певуну нашему шла с такими предложениями…

Ну, ничего себе, старый, днем бегать, скакать, нормы ГТО сдавать, чтобы по ночам еще и учиться любить, тихо и страстно? А спать когда? Хотя…

— За него девчонки и порвать могут, мы договаривались, чтоб… да и боюсь я его… — приплыли. Порвать, откуда слов таких нахваталась, рыбонька?

— А ты мне сразу понравился… — ой, девонька, сладки речи твои, медом пахнут волоса и руки, молоком текут слова, сияют и зовут в кущи глазки… Кущ здесь, как в лесополосе между колхозными полями, кучами и валом.

— А я — что я? Это ж… не по-людски это…

— А я? Что? Совсем тебе не нравлюсь? Да? — все… уже не сорвешься… подсекли…

— Ну… нра… ы… ви… вишь как, — сказал сам себе дед, удивляясь чему-то одному ему ведомому.

— Ты самый лучший! Добрый! Сильный! Ловкий. Без тебя бы мы все давно пропали… Я бы… пропала… Да? ой, а что это у тебя? Это — что, здесь? — ну, переигрывать не надо, дед, как любой лесной обитатель чуток.

— Что же ты творишь, а? Люди ж кругом… — мне показалось, что к сипению деда добавился легкий эротический испуг. Последний бастион? М?

Говорят, когда вампир уже прокусил тебе горло, к нему начинаешь испытывать симпатию и нежную привязанность.

— Спят они… Спят… хороший мой, спят… (мму… мму). — как же, спят они… Поспишь тут.

С той стороны, где обычно кучкуются на ночлег девчонки, раздался еще один страстный и убежденно свистящий женский шепот:

— Дед, хорош уже прибедняться, трахни эту озабоченную дуру и спать давайте … сил нет выслушивать всю эту вашу чушь… — со стороны деда послышалось шипение, со стороны девушек ответили таким же шипением и угрозой.

— Тебе помочь расстаться с невинностью, сестра?

— Да, дела, — озадачено прокомментировал все это уже дед и стал ерзать, словно поползать вдруг решил. В темноте. Дня ему мало.

— Сама справлюсь, без всяких…

— Ну ты чего? Ммырр, мму, ммыр… ох… о-ох…ммыр… — пошло дело. Да и чего ему не пойти? Листву даже задирать не надо, только повязку сдвинул и полный вперед. Назад поздно уже. Или рано. Еще. Да, и повязками и разными другими штучками наши девушки обязаны деду, надергал он корпию, нарвал мшистые папоротники.

— Охх, ох… — я уже и забыл, как это работает. Не, по ходу, не забыл. Помнят руки.

— Ыгы-ы-ы… — девушка, у вас спичек не будет? Ничего не видно!

Кошки, коровы, кони. Кони, коровы. Кошки. Блядь! Да, как так можно!

— Хр-роший… — скажи еще «еще», а потом скажи с мучительной радостью про фантастишь и как ты его любишь-любишь. Скажи?

— Еш-сче… Есчо… о… о… — не отвлекайся, блядь такая, долби его, долби.

Да, когда же это все кончится, блин!

«Мои мысли — мои скакуны»… Скакуны есть, мыслей — ноль. Я люблю тебя… жизнь…

Дело двигалось к финалу. Как я это понял? Шлепки чаще, стоны короче, дыхание тяжелее, слова совсем пропали.

шШш.

Есть вещи, явления, события, которые происходят из-за накопления и переполнения. Иногда это хорошо, потому что, неожиданность вносит в эту жизнь частичку своего многообразия. В общем, что-то накапливается, а потом складывается в причудливый орнамент, рождая зигзаг.

Тварь, про которую я вспоминал, когда вся эта порнуха только начиналась, внезапно заверещала прямо над нами, словно ее там режут и раздирают. Тварь мелкая, но жутко настырная. Девушка, от неожиданности впечатала деда в себя на всю глубину, да так и застыла. А потом заорала. Орала эта амазонка так, что зверек заткнулся на полувдохе. Просто не знал, чего ждать от такого существа, как женщина, сидящая верхом на мужчине. Странные, пипец просто насколько.

Ну и я помог. Невольно. Старательно подделываясь под красотку с голубизной, за несколько мгновений до этого слитного ора, я шептал в эту страстную темноту:

— Хорррошиииий моооой! Я уже вся искончалася! Ты такой, такооой, мррр?! — а потом нормальным голосом сказал этим любвеобильным лесным извращенцам:

— Кончай, дедушка, кончай ее, семмен… — и хлопнул по белому пятнышку, по лунному зайчику, что скакал перед моими глазками, радостно так, мельтешил, глупенький. Несильно. Легонько. Как перышком по сопатке провел. Честно, откуда я знал, что они, тварь и девушка, сделают в этот момент со старым, вместо того, чтобы помочь ему чихнуть?

Старый, только и успел выдохнуть через зубы плохо пережеванные звуки:

— Ска-а-ти-ы-и-наааааа….

И кончил.

Надеюсь, родовспоможение тоже числится, как один из его талантов.

Девчонки проснулись и стали переругиваться. После всего, что проорали тварюшка и женщина друг другу, почему-то все говорили шепотом. Дед в девушке затаился в темноте. Зайчик прижал ушки к попке, чтобы поцелуем скрепить скрепы. Что и сделал, но тихо-тихо, чтобы никто не заметил. Эх, где наша не пропадала.

— Девчонки! — я дождался от них возгласов и продолжил свой английский спич такими воодушевляющими всю лесную нашу братию словами:

— Месяцев через пять, когда скрывать нас в этих лесах, уже не будет никакой возможности, дед выведет нас отсюда, и мы его, в благодарность за все его хлопоты, женим. И давайте поздравим молодых, они старались!

Хихихи… хихихи…

Ночную тишину влажного и душного леса разорвала смехопанарама. И кентавр наш двуединый (или вдулединый?) тоже хихикал вместе со всеми, только не сразу, а как дошло. А потом мы все-таки уснули. А с утра дедушку побрили, и стал дедушка тем еще фруктом, гладким, морщинистым, румяным. Куда этот мир катится?

Кто-то яблочка еще хочет? Нет?

Листовидный папоротник и зигзагообразный пропил

Видит девица, что тут

Люди добрые живут;

Знать, не будет ей обидно.

Никого меж тем не видно.

(1)

Многие, кто никогда не видел леса, думают, что это такое поле, поросшее деревьями и кустами. Но это совсем не поле. Или поле, но после выборочной бомбежки, причем, бомбили изрядно и несколько столетий подряд, скидывали бомбы, как попало, на глазок. И если, что-то мы про этот лес уже знали, так это то, что незнакомое всегда опасно. И то, нарывались регулярно.

К тому же, девчонки… Они аккуратные, настороженные, умненькие, но такие — мягкие? Мягкие, все, как одна. Веткой хлестнет — синяк, наступит на край ямки — ой, растяжение.

Растения, животные опасны, просто потому, что незнакомые, с неизвестными свойствами и повадками, иногда настолько странными, что как такое могло уродиться, остается только догадываться. Пробежит, например, зверек недалеко от тебя, выше по тропе, нагадит. А ты знаешь, что это дерьмо взорвется, если рядом с ним пройти? Нет. А что облачком, оставшимся на месте, после взрыва дышать нельзя, знаешь? Опять нет.

И все в этом лесу — такое. Безобидное для своих, и очень опасное для всех остальных, особенно для гуманитариев от сохи.

В общем, мы шли, как сохатые по егозе, с гордо поднятой головой, но слегка пригнувшись. Цветы, прицельно плюющиеся кислотой метров на пять, кустарник с ядовитыми шипами, деревья с псевдоживой, но живенькой листвой. Всех нас время от времени удивлял этот удивительный лес.

Ну и надоело. Это, как разница между туристом и жителем. Живешь себе и тебе как-то до лампочки Третьяковская галерея или Триум@альная Арка. Сто лет тебе не нужен этот Версаль или Лувр. Зато ты отлично знаешь, где можно недорого и вкусно пообедать, выпить недорого вина или нормально приготовленного кофе. Одно дело приехал и поахал, а другое, живешь и живешь.

Наш партизанский отряд имени Катерины Матвеевны, после удачно проведенного экса, оторвался от погони и все пытался вырваться из кольца окружения. Обложили нас крепко.

— Дед, ты похож на Kotovskogo и sharpeia, одновременно. Зачем ты дал себя изуродовать? — решился я на поддержание разговора о погоде.

Будет или не будет. Даст или не даст. И когда есть выбор, то выбора, по сути, нет вовсе. Не даст. Ибо погода давит на мозг, а тот на мочевой пузырек, а тот снова на мозг. Это порочный круг, из него не выбраться.

Дед поморщился. Самому неприятно, но… Еще раз поморщился и произнес, как бы нехотя, через силу:

— Ты бы на человечьем языке говорил… Кот-вос-кый, шар-пьейе.

— Не отлынивай, дед. Зачем усы сбрил?

— Положено.

— Кем положено?

— Не кем, а почему. Женатому мужчине не положено бороду носить. Вот зачем… — сказано это было увесисто. Значительно, я бы сказал, но скажу иначе, напыщенно.

Женатый. Прикольная планета. Спортил — женись (а вот — не уверен!). Женился — брей. Сбрил — молодец, шарпеюшка.

— Че, дед, понравилось? — подстегнул я немного наш разговор.

— Ты языком-то не мели! — дед замер, оглянулся, никого не узрел и тихо проговорил:

— Понравилось, что вообще все с первого захода получилось. Я уже и забывать стал… какаво оно, эт самое…

Из кустов, недалеко от того места, где мы с дедом вели мужские разговоры, выглянул длинный нос, сделал круг в воздухе, раздувая рыжие ноздри, и спрятался обратно в кусты. Через минуту высунулся опять. Еще раз крутанулся и фыркнул. Из кустов, низенько, пригибаясь, вылезло узкое, длинное тело в колючках, а может, в тонких длинных листьях. За этим телом вылезло следующее, за ним еще одно, и еще одно.

Чем-то на ежиков все это было похоже. И на слоников, что у бабки моей на комоде стояли.

— Это кто такие, дед?

— Хр… Шмыга. — Даже не посмотрел на это чудо дед. Как он их увидел? Вот, что интересно. Надо посмотреть. Интересно как!

— Не лезь к ним. — Да, я как бы и не планировал. Только посмотреть.

— Не лезь, говорю. Мази целебной мало осталось. — Да, блин…

— Кусаются? Де-ед?

— Что? Не, не кусаются. Не лезь к ним. Видишь же, что мамка детей своих повела. Вот пусть и ведет спокойно, куда ей там надо. Не лезь.

— А если полезу? Что тогда?

— А если полезешь, то дуракам мази уже нет! — строго дед сказал мне, строго. И добавил.

— И не будет!

Ну, я так не играю. Месяц по лесам про… А шныгу так и не погладить. Куда это годится?

— Как думаешь, дед, тебе сегодня ночью еще раз обломится или уже все? — мази у него уже нет. Все на интимную смазку перевел. А я — страдай. И шныга без ласки — страдай. И девчонки — страдай. А он…

— Нууу… Не твоего ума это дело. Мы люди взрослые, сами разберемся, без всяких тут певунов!

Разберутся они. Ну и ладно.

Через десять минут я наткнулся на дерево. Дерево, как дерево. Листья как у папоротника, ствол широкий и плоский. И когда я говорю широкий, это действительно широкий, метра полтора, а плоский, это значит толщина у этой ширины сантиметров пятнадцать всего. Ну и заинтересовался, подошел ближе. Раньше таких деревьев же не видел я же в этом лесу же.

На высоте моего роста, прямо перед глазами, на широкой стороне этого странного папоротника, едва заметно шевелилось странное серое пятно с яркими, оранжевыми точками внутри себя и по всей поверхности. И только я сунулся еще ближе, как дед меня догнал и метров с пяти, тихо-тихо, крикнул, чтобы я не лез. Туда не лезь, сюда не лезь. Что я ему, мальчик какой? Поэтому я осторожно, медленно сунулся ближе, чтобы рассмотреть, что там такое шевелится.

— Стой, бестолочь… — просипел сзади дед. — Не…

Я успел разглядеть жуков. Мелкие такие, оранжевые точки оказались глазами насекомых, а на спинке у них несколько переливающихся синим пятен. Тело удлиненное, крылышки прозрачные, как слюдяные. И едва заметное шевеление. Броуновское движение. Еще в школе изучали его. Вот, очень похоже на движение типа Броуна. И все вблизи переливается и посверкивает неожиданными бликами.

— Какие же вы красивые, сволочи, — подумал я и сказал вслух, обращаясь кдеду:

— А это — кто такие?

В мультиках про пчел, часто встречается такой анимационный прием, спокойно висящие на чем-то пчелы, по тревоге, разлетаются в разные стороны, чтобы, быстро определив источник угрозы, мгновенно атаковать. То есть, туча правильных пчел, сначала рассеивается, а потом собирается, и горе тому, на ком она, эта туча, собирается. Думал, что это такое преувеличение, для наглядности и быстроты действия. У — ух. А дальше бег с препятствиями, крики-вопли, речка с водой и ничего себе, какие у вас рожи, ребята.

Так вот, это не прием, это подсмотрено у живой природы.

Эти жуки взлетели. Все, разом взлетели, рассыпались, а потом собрались на мне. Дед орет — замри! Насекомые гудят! Я ору! Дед орет — глаза закрой! Я ору! Насекомые гудят и жратеньки хотят! Я глаза закрываю и ору. Жуки грызут! Девчонки прискакали и не орут! Мыши! И тут — ффырх! И я стою в костре! Как ведьма!

Горю! Я же горю!!! Горю же, я…

Насекомые гудят и сгорают. И опадают, как лепестки с сакуры. Волосы прогорают быстро и тоже осыпаются пеплом моих надежд с моих же одежд.

И я так ору! Ё Так ору! Ё!

— Заткнись! — подбодрил меня добрым словом дед. — Сам виноват. Говорил же тебе…

— Аааа! — Тяну я воздух в себя.

— Уууу… — выталкиваю из себя вместе с воздухом все, что я думаю о лесе и его обитателях. Кажется, что так должно быть легче, но — не легче.

— Ы, ы, ы, — так я подвываю, но дед меня не жалеет, а что-то выстругивает, палочку какую-то. Потом он ее поджигает и…

Варвар, сцукентварь! О! Он ее втыкает в сгоревшее живое тело. МоЁ!

Дед еще раз советует мне помалкивать и продолжает выжигать на моем лице что-то своей горелой лучинкой.

— Раздевайся! — командует он мне и, под пристальным взглядом наших амазонок, я раздеваюсь, быстро, чтобы дед смог выжечь на моем теле все места укусов этих гадских жуков. Все триста штук. А! Что же так больно!

Критически осмотрев и проинспектировав свою (палаческую) работу, мне скомандовали одеться. Блиин, а мазь? У меня же все болит. Лицо горит, места укусов пылают.

— Дед, э, а ранки смазать нельзя? — произношу я.

Меня колотит и руки трясутся.

— Я видел много разных людей, — говорит мне этот дедушка, пережевывая траву из мешочка и время от времени прикладывая разжеванное к местам укусов на моем лице, — много.

Я понимаю, что смазывать мне никто ничего не будет. И пробую надеть на себя рубаху.

— Стой спокойно. — Девчонки мне начинают помогать одеваться. Уж, лучше бы не помогали. Я окончательно запутываюсь, и мы, все вместе, меня выпутываем. Все это время дед говорит.

— Среди них было много странных и глупых. Среди глупых, были такие, что их глупость люди друг другу пересказывали много раз. Много поколений пересказывали, учили молодых, рассказывали, как поучительные и забавные истории. Но я не встречал, ни одного человека, который бы сам, по собственному тупоумию, влипал бы в разные истории, так часто, как ты.

Девчонки хихикали. Я не знаю, кто из них первый начал забавную игру «поймай воробышка», но уверен, что все по разу поймали, пока помогали мне одеться. Озабоченные какие-то. И только одна Мышь ласково и нежно терла свои лапки о мои ягодицы. И это меня возбуждало. А «поймай воробушка» пугало и остужало.

— Пока не встретил тебя, я был уверен, что стать самкой спиногрызов человек не может, потому что человек, даже самый недалекий, обойдет спинокрызов по большой дуге и к ширдереву близко не подойдет никогда. Но ты… — дед поймал свой урок жизни и старательно передал. Мне. Весь. Свой урок!

— Красавец! — оглядев, перемазанную травяной кашей мою рожицу и потыкав лучиной в ее обгоревшую кожу, восхищенно констатировал дед. И все засмеялись. Обидно засмеялись. Надо мной откровенно ржали. А вот мне совсем не смешно.

— Мог бы и предупредить! Вместо того, чтобы ржать! — возмущенно сказал я им.

— А кому я кричал — стой, бестолочь? (вопрос риторический)

— Ты не кричал! — обвинил его я. Справедливо обвинил, потому что, он не кричал, а почти шептал.

— А я, в отличие от тебя, самкой спиногрызов стать не хотел. Потому и кричать не стал.

— И я — не хотел! — выкрикнул я в запале.

— Да? А зачем ты им сказал — этоктотаки-е? — издевательским тоном дед передразнил мои слова.

— Ну и сказал, и что?

— Ну и тебя услышали… мда, и захотели… и скажи, спасибо, что я оказался рядом…

— Спасибо, — я буркнул. Ладно. Сам виноват.

— А что это за ширдерево?

— Тебе мало? Ты еще что-то хочешь?

— Да я, же, только спросил! Что и спросить уже ничего нельзя? — на меня посмотрели укоризненно, все посмотрели, ладно дед, но и девчонки эдак головой стали покачивать, и я вздохнул. Горько. Горько мне. Ну, нельзя так, так нельзя. Я же теперь тоже шарпей и Котовский, только без удовлетворения, поневоле. Не удовлетворенный я. Поэтому…

— А из ширдерева вытяжку берут. И рабам ее дают. Чтобы работали лучше. И они работают. А потом помирают. Но, если делать перерывы, то работают потом опять. Только без вытяжки ширдерева не могут. Таким, ошейники снимают и в охранники определяют. Ох, и лютые охранники получаются из них. А тому, кто нашел ширдерево, много денег обещают. Редкие они, потому что.

И здесь ширяются. Не, нам такое не нужно.

А потом дед объявил, что дальше сегодня мы уже не пойдем. По причине раненного и укушенного бойца. И пока искали подходящее дерево и устраивали гнездо, меня конкретно вштырило. И к месту ночлега меня уже несли.

Задним умом я подумал (а там мозжечок и думать там нечем, но), что эти спиногрызы питаются широй, поэтому там и сидели, на ширдереве.

За мной ухаживали, меня обтирали, на меня укладывали пережеванное дедом, поили меня, меня поили и снова меня поили.

А я все летало, а я все так и знало, что покусали меня мало, малолымлало-мало.

Когда стемнело и все стали устраиваться на ночлег, мне немного стало легче. И я стал осматриваться. Энергия в теле прям бурлила, но и тело ломало тоже будь здоров. Тут я понял, что деда прокинули и обломали. Его девушка технично свалила на девичью половину костра и жизни. В гнездо. Не знаю зачем, пока вроде рано еще. И дед устроился возле меня, трагически вздыхая и сокрушенно бормоча. Не, так не пойдет. Я так до утра не доживу.

— Дед…

— Чего тебе? Пить хочешь?

— Нет. Скажи, дед, а сколько жен может быть у мужчины? — в гнезде затихли.

Только что шебуршились и шептались, а теперь тихо. Такое ощущение, что… прислушиваются там. К чему бы это? Лишь бы дождя не было.

— Насильно, сколько хочешь, а добровольно, только одна. — В гнезде выдохнули. А слышно было потому, что выдохнули все, разом.

— Одна в пятнадцать лет, еще одна в тридцать два года, и еще одна в пятьдесят пять.

— А насильно это как? — слышно как жужжат насекомые. Зачем их только придумали?

— Насильно — это, скольких возьмешь, столько и твои… — наверху выдохнули возмущенно. Вот так вот!

— А добровольно? — просто интересно стало. Что это за…

— А добровольно — это, когда тебя выбрали. И ты уходишь к женщине, в ее род.

— А отказаться от такого доброволья нельзя?

— Отказ — война между родами. Это смертельная обида, — ишь, как оживились девоньки наши. Каждая прикинула шикарную возможность выйти замуж за кого хочется, прикинула на себя, как платьице померила. И согласилась — ничего так, неплохо, пойдет.

— Выбирает же род, а не человек.

Я чуть в голос не заржал, когда услышал, как недовольно заворошкались наши девчонки.

— А рода у вас только женские бывают? Или есть и мужские? — дед долго молчал, обдумывал, что сказать. Или просто пытался уразуметь, о чем его спросили. Не знаю.

— У Короля мужской род. И у двух Герцогов, а больше ни у кого. — Сердито проговорил дед.

— Получается, что лучше всего быть королем. Или одним из двух герцогов. А как стать королем, дед? — не знаю, может это все шир от дерева и выделения от спиногрызов, но я просто услышал, как задохнулся от удивления дед.

— Никак. Королями рождаются. — Логично. Но на любую логику, мы ответим нашим бездумием.

— А если, допустим, я вашего короля, того, свергну? Могу вместо него стать королем? — а вот задыхаться, дедушка, не надо. Дыши.

— Король может быть только из рода Хыргиков. А ты вообще безродный. — Вот только хамить не надо, дедушка.

— Значит нужно весь род Хыргиков (хы) вывести в расход. А потом стать королем.

— Да, ты, думай, что несешь! — ой, блин, какой ты, дедушка, замшелый, не современный и махровый монархист.

— Да, ладно, нет и нет. Тогда будем жениться насильно. У меня уже есть кандидатки на примете. Их Род, слова против не скажет. — Теперь задохнулись наверху. Девушки, дышите, вы нам с дедом еще пригодитесь.

— А вот еще, дед, скажи, а это как, в пятнадцать одна, в тридцать одна и в пятьдесят одна? Это же три, а не одна? Это как?

— В тридцать два и в пятьдесят пять…

— Ну и… не велика разница. А по сути — как?

— Не знаю как по сути… Просто. В тридцать два тебя могут передать в другой род, а последний раз в пятьдесят пять могут в другой род отдать. Если найдется невеста, которая возьмет замуж тебя.

— Дед, ты не путай. Это я беру замуж. Мужчина берет замуж, а женщина замуж выходит.

— Это ты не путай. Мужчина женится. А женщина берет замуж. За мужика берет к себе в род.

— А просто нельзя выйти замуж ей? Только брать в род за мужика?

— Просто — нельзя. За ней весь род. Она — род. Она может. Ты — нет.

— А тебя, в какой род забирали?

— Меня не забирали. Я из рода Герцога. Это теперь я безродный. И меня можно забрать. — Кое-кто ахнул и там, в вышних сферах активно зашептались. Повезло дуре, герцога отхватила. Безродного.

Но дед, да. Поможем. Ибо — нефиг.

— Девчонки! Никому на ночь безродный и обездоленный герцог не нужен?

И в ответ понеслось. И дурак. И придурок. И вообще.

А потом я уснул. Почти счастливый.

Вода-фода. Цветы-цфеты

Братья милую девицу Полюбили. К ней в светлицу Раз, лишь только рассвело, Всех их семеро вошло.

(1)

Мне снилось море.

Пенные волны накатывались и убегали вдаль. Солнце висело низко над водой, как перекормленный розовый фламинго. Оно было красным, а воды было много. От края и до края. А я словно висел над водой и встречал каждую волну. Она прокатывалась подо мной и пряталась за спиной, а я встречал следующую за ней, и еще одну, и так без конца. И было удивительно хорошо. Спокойно. Радостно.

А потом появился звук. Такой — пссы, пссы, пауза, пссы… И снова.

Что за?

В небе возникла большая эмалированная кружка, объемом на пару тонн, сама по себе черпанула из моря, как из кастрюли с компотом, вознеслась в небо и стала переворачиваться. Под ней, опять же сама по себе, появилась еще одна кружка. Морская вода совершенно бесшумно перелилась через наклоненный край верхней кружки в нижнюю эмалированную кружку. Затем, нижняя кружка вознеслась, а верхняя упала. И действие повторилось. Пока вода переливалась из одной кружки в другую, и возникал во всем объеме звук пссы, а когда кружки возносились и падали, звук исчезал.

Вот это… Третье, определяющее слово я произнести не успел.

Из края в край, имитируя радугу, стремительным росчерком проявилась надпись на староэльфийском.

Если бы я не знал, что сплю, я бы задумался.

Надпись гласила «неведомая хрень» и была выполнена в свободной художественной манере на дикой смеси арабского и грузинского алфавитов. Но читалась легко.

Третье, не прозвучавшее слово, изменило стиль надписи и язык, на котором все это было написано. Все стало посконным и знакомым. Как и должно было быть.

Над морем появилась стрелка, направленная в глубину. Сбоку стрелки появилась табличка. На табличке было написано «море».

Я огляделся. Моря было много. Океан воды. Табличка не успела поменяться, как разлетелась в мелкую пыль. Новая табличка уверено подтверждала правильность предыдущего выбора «море». Стрелка вверх с табличкой «небо» лично у меня сомнений не вызывала. Солнце осталось неподписанным. Исчезла нижняя кружка, верхняя продолжала лить воду в море. Вода вроде бы падала, но неведомым образом оставалась в подвешенном состоянии, между небом и землей. Точнее, между эмалированной кружкой и морем. Рядом с ней появилась еще одна табличка и еще одна стрелка. Стрелка была горизонтальной относительно моря. Табличка гласила «столб воды».

— Ну-ну, — сказал я и дунул.

Фууурх. И возник столб воздуха. И появилась новая стрелка и надпись.

Чего бы еще сделать?

Но ничего делать не пришлось. Само как-то.

Столб воды отрастил себе пьедестал и руки, голова-грудь налилась размером и потекла. Появилась женщина. Столб воздуха раздался вширь, отрастил плечи, втянул пьедестал в бочкообразную грудь. И стал суровым мужчиной. Свирепым. А женщина осталась строгой и величественной. И естественным образом они решили помериться силой.

Нет, ребята, так не пойдет. Женщину бить слабым человеческим кулаком нельзя. Где ваши палки-копалки-ковырялки? Ну, эти… серпы, мечи, боевые мотыги. Где?

Боевая мотыга не подошла никому.

Меч подошел воздуху. Так и написали на табличке — звуковой меч «Лезвие зари». И «щит Грома».

Воде подошел серп на веревочке «Водяная плеть». И «Зеркало Венеры», ромбической формы. На ручке. Со стразиками. Красивыми.

И что они не поделили? Оба молодые, здоровые, особенно воздух. Ой, уже смерч. А, уже Воительница Вод. Дальше, так и пошло. Дарц. Тудумц. На-на-на. Где-то вместе, где-то рядом. Дудуду.

Дарц. Тудумц. На-на-на.

А потом все кончилось. Абз.

Море потемнело, как при третьем желании Золотой рыбки.

Александр Сергеевич, солнце ты наше. Люблю тебя, но странною любовью.

Тучи черные, валы воды большие, солнце спряталось, как при татарах, и лика не кажет. И по центру всего этого безобразия Большая воронка. Фиолетовая.

Вот это Любовь Настоящая, а не то что там случилось у некоторых безродных с лесным герцогом.

На самом интересном месте выдернуло из сна, а ведь я хотел досмотреть, что там у них вышло, что за детки. Буря получилась, что надо. Конкретная.

Выдернули меня из сна утренние позывы. Внизу живота резало, как ножом кто засадил, а член стоял, как кол в изгороди. Строго в зенит. Я только и успел, что хмыкнуть «проще умыться, чем слить соляру». Так припекало, что я быстренько соскочил и… обломался. И с быстренько, и с соскочить.

Крехтя и стеная, в тот самый момент, когда нужно было бы лететь аки птица. Так поневоле начнешь задумываться, как там это старичье выживает с таким набором ржавого железа. Реально же все скрипит и не гнется, даже член.

В молодости часто такое случается. Да и ладно. У всех свои проблемы. У мужчин свои, у женщин свои, у старости свои. У молодости проблем не бывает.

У юных денег нет, а потребностей выше крыши китайской пагоды. Помню, читал в инете, кто-то предлагал юным гражданам от государства дать пенсию, чтобы могли выучиться, стать полезными обществу, квартиру получить, то-сё. Чтобы потом, в возрасте все эти блага отработать. Еще подумал, что человек писал сильно неумный. Все бы пропили и на девчонок спустили. До последнего пенни. Что я не помню, что ли? Главное было — подешевле надраться и поиметь все то, что от тебя не убегает по причине природной слабости или некоторой склонности к экспериментам на живых людях.

Да-ну, никакое государство на такое не пойдет. Разорится вчистую, или его завоюют юные не пенсионеры и тут же пропьют, на радость врагам отечества.

От желаний, только разные глупости происходят.

Пацаны рассказывали. Узнали где-то, что геморройные свечи можно курить и ловить от этого кейф. И кейф ниче так, с дурниной, но в пределах допустимого. Только, одно побочное действие у всего этого было. Пережимало что-то в организме, и как бы ты не старался, чтобы не пробовал, не отжималось. Проще сказать, ситуация сродни моей, только хуже. Очень хочется сходить, но ничего из организма не выходит. Цистерна соляры, а шланг каменный и кран советский, старый, сорванный. Не откручивается.

Яму, понятное дело, никто не копал. Потому я отбежал метров на десять в сторону. Ну, скорее в полуприсяде и скособенившись, приставными, зато бегом. И только я отвязал завязки и спустил штаны, как увидел ширдерево. Ровно такое же, как и то, где меня погрызли. Я сначала подумал, что как раз то самое дерево, но нет, другое оказалось. И дерево не пустовало. Вот они, оранжевенькие глазки, шевелятся.

Тьфу, сука.

И я так бочком и спиной отступаю. И сам не знаю почему, как дернул кто, оглянулся. А там, за спиной, такое же ширдерево со спиногрызами. Как бы, не ближе первого. И внизу уже все печет, словно сидишь голой задницей на печке. Как я его не заметил, пролетел и все. Я в бок отползаю, а там еще одно. Я так и ползал, мимо этих широко-узких деревьев по биссектрисе со спущенными штанами и торчащим членом, не разгибаясь.

А дед говорил, что они — «очень редкие». Сука, как кто их на меня понараставил в этом лесу. Плюнуть некуда, обязательно в ширдерево попадешь.

Вот так, я мимо места нашей ночевки и прошел на другую сторону, придерживая штаны и поскуливая. Вы когда-нибудь видели кита-полосатика? Говорят, что его отличает высота фонтана. Не до небес, конечно, но до низколетящих туч добивает. А удовольствия сколько, не передать. Но, это ладно. Кто сливал солярку, тот поймет. А кто не сливал, тому и не надо ничего понимать, не мальчик.

И конечно же, все всё заметили, а то как же. И проехаться не преминули. А то. Такое развлечение, да с утра. Кого это наш воин своим копьем пронзить хотел, а? Да, какое же это копье, это — сучок на ширдереве, чтобы спиногрызы слетались?! Развлекались на всю катушку.

Я им говорю — девоньки, вы туда не ходите, там такой ширдерев большой и страшный, оглянуться не успеете, как мамой спиногрызов сделает. А они смеются, медовушки стоялые, с банными листиками на попе. Только дед хмурится. Плюнул, выразил свое отношение к нашим игрищам бесовским, поднялся и сходил на разведку.

— Ты мне ничего не хочешь сказать? — так он меня спросил, после того, как вернулся хмурый и недовольный какой-то.

— Нет, дед, ничего… Ты чего такой сердитый? В род не берут? — дед зыркнул и сплюнул на сторону.

Нет, все-таки лесная культура — культура особенная, практически кочевая, но не до конца.

— Хыз мыркын, шалап… С вечера смотрел я вокруг лагеря — не было этих дерев, хыев дун. Признавайся, ты наделал? Что снилось тебе, быяр (помет недополовозрелой летучей мыши)?

— Море мне снилось, дед, море. Большое и такое широкое, что краев не видно…, а над ним — небо золотое…

— Еще что?!

— Прозрачные ворота с яркою звездой, сад, все-все травы, цветы там, и…

— Еще что?!

— Еще… Кружки большие, темно-синие, ими море пытались вычерпать. Да не получилось. А получилась баба мокрая, водянистая, да, мужик с ветром в голове. А потом они пытались выяснить про меж себя, кто в доме хозяин…

— И что? Выяснили?

— Дед, вот ты, как условно принятый в мужья, как настоящий мужик из рода герцога, скажи, ты не знаешь, кто в доме настоящий хозяин? Чье слово закон? Кто сказал раз, как отрезал горбушку от ситного? Не знаешь?

— Мужчина, понятное дело…

— А вот тут ты ошибаешься, дед. Мужчина! У него ветер в голове, сегодня он есть, завтра в поле, а послезавтра в лесу, среди ширдеревьев. Да — сила дурная, да — много, да — сознание делится на две головы, но ведь всего одно, сознание-то. Поэтому, главный хозяин в доме — женщина, потому что цельная. Как она сказала, так и будет, даже если сказала в полголоса. Так и тут. Проиграл ей во всем этот могутный воин, слился. И поверь, дед, это еще не самый плохой результат.

— И все? Больше ничего не снилось?

— И все, дед. Больше — ничего.

— Тьфу, чумыраз! — в сердцах произнес дед. — Ладно. Слушай сюды. Сегодня к полдню, выйдем мы к высеркам…

— Куда мы выйдем? — спросил я, сдерживая ржание.

— К Высеркам. — Жестко уточнил дед, специально для меня, пресекая весь возможный юмор с моей стороны. — Сэры в последнее время часто стали людей со своей земли выгонять, а оброк выполнять все равно заставляют, вот люди и отселяются. Вот к такому поселению и выйдем. Понял?

Дед смотрел строго и говорил твердо, отчетливо, как для тупого и недалекого менеджера. Что, в принципе, не так далеко от истины.

— Ясно, — кивнул я ему своей распухшей головушкой.

— Ты один сходишь туда. Я с девчонками тут побуду, а ты пойдешь. Денег немного у меня есть, кто же знал, что… Тьфу!

— А чё сразу я? Я могу с девчонками остаться. А ты — сходи…

— Вокруг высерок много разного народа бродит. Всякой твари хватает. Обнаружат нас, и что ты сделаешь? Попросишь подождать, пока я не вернусь? Или что? Потом ты им споешь, это к гайяне не ходи, если тебя живым оставят. И отомстишь, если успеешь, да. Только, девок, если найдут… так что… идешь — ты! Тем более, что рожа у тебя самая подходящая для этого. Чистый беглый ширяй. Там таких много. Вот я набрал для обмена листьев и веток. Попробуешь их продать. Смотри сам, по обстоятельствам…

И тут я не утерпел, перебил его.

— Покажи, чего ты там набрал? Это из этой ботвы ширево делают? А как? Как делают? — дед оторопел от неожиданности, но ответил:

— Да обычно, как… перетирают в кашицу, добавляют воду и соль, на огне доводят до кипения. А потом настаивают и пьют.

— Пьют? Просто пьют? Не ширяются?

— Сколько раз тебе говорить, по-человечьи говори! Что значит «shiriautsia»?

— Ну, набирают в шприц и в вену вводят…

— Чего?

— Ну, вот так, а потом так, а потом так… — я изобразил, как именно все это происходит, через пантомиму, чтобы дошло.

— Тьфу. Ты про такое забудь, понял? Видел я такие машинки, оттуда привозили, — дед показал пальцем откуда, и по всему вышло, что с неба падало, — и тоже, с дрянью какой-то. И не приведи Матушка-заступница, чтобы… Людей не останется. Короче, еще раз услышу про такое от тебя, язык вырву! Я не шучу!

И я понял, что дед не шутит.

— Все, все, дед, забыли.

Пусть прогресс постоит на месте. И пусть, даже, откатится. Не будем смешивать варварские технологии с наукой будущего. Ибо — нефиг и нафиг.

— А почему бы нам не продать добычу с корабля?

— Там это не продать. Увидит кто, и ты оттуда не выйдешь. Пропадешь.

И опять дед прав. Трудно продавать телевизоры в деревнях с керосиновым освещением. Там даже граммофонные пластинки покупают неохотно.

Ладно. Поели. Траву подножную, бээ. И пошли.

Через полчаса движения к неведомым Высеркам, лес стал мокрым. Пока не наступишь — не видно. Вода сочится из земли и поверху, на пару сантиметров над землей, течет. Хорошо, что корни растений не дают разъезжаться земле под весом туристов. Но — странно. Идешь как по большой луже. И идти сразу стало сложно. Все эти лощинки, распадки, ямы, ямки, рытвины, овраги, расщелины только и ждут, чтобы на них вступили или наступили, или прошли. Короче, где низинка, там воды с ручками, много.

Дед, как увидел, куда мы пришли и во что вляпались, только зыркнул зло на меня. А я че? Я ниче. Спал я.

А дед нарезал палок из особого какого-то дерева и раздал их нам. И пошли мы петлять по пригоркам длинной муравьиной цепочкой.

Уже практически перед Высерками на нас напали.

Длинные тела на тоненьких ножках стремительно скользили по земле к нам, застывшим посреди луж на узенькой тропе. Их было много, и были они страшные.

— Откуда-а… Делай как я, — крикнул дед и воткнул палку перед собой и тут же отошел от нее в глубь нашего строя.

Девчонки замешкались. Я шел сзади, замыкающим, то есть, как обычно. И тоже замкнул сначала. Дед выхватывал палки у девчонок и строил изгородь вокруг нас. Я, когда отморозился, ему помогал. Девчонки тоже зашевелились.

— В кучу, давайте. Плотнее прижмитесь, — крикнул дед, когда твари практически добрались до нашего хлипкого забора.

Крикнул и застыл. Побелел весь, словно гипсом облили. А потом шарахнуло так, как никогда раньше. Словно молния в воду упала вместе с проводом высоковольтным. А я, дурак, смотрел. Девчонки те зажмурились (не все), а я ослеп.

— Дурак старый… С кем связался на старости лет… Море он видел, град небесный… Тебя по голове нужно бить, каждый раз, по голове, чтобы ниче-го, никог-да тебе не виделось и не снилось…

У меня мелькают в глазах разноцветные зайчики, слезы текут, не переставая, а он еще меня и облаивает.

— Дед, а чем ты их шандарахнул? И кто это такие были? Я не вижу ничего совсем. Де-ед?

— Пауки это были, водяные. Здесь они не водятся, певун. И Леса Мокрого здесь не бывало никогда. Пока ты сюда вместе со мной, дураком старым, не пришел.

— А где они водятся?

— Та-ам…

Блин, да где там, я же не вижу ничего!

— Дней десять идти туда надо. А с тобой — никуда ходить не нужно, все и так есть. И не угадаешь, чем и как, вот же, ни в жизнь не угадаешь! Хорошо, догадался в этот раз слеги из железного дерева сделать. Подумал еще, пусть будет, мало ли… Ну-ка, девки, отвернулись все! Отвернулись, я сказал!!! Мне штаны поменять нужно… Саоагын промок… По голове, перед сном… Сильно…

А вы, сэр?!

И подмигивать глазами, И прищелкивать перстами, И вертеться подбочась, Гордо в зеркальце глядясь.

(1)

Поселение оказалось большим, обширным и непривычным. Само поселение огорожено кустарником. Кустарник, естественно, отродясь был колючим и густым. Ближе пяти метров подойти к нему без последствий можно было только с башенным щитом или имея навыки уворота запредельного для обычного человека уровня.

Жителями этого поселения оказались, как ни странно, люди, чем-то похожие на деда. Нет, ни строением лицевых костей черепа, все чуть сложнее. Прищур у них и основательность в них какая-то есть.

Сама же деревня располагалась на ветвях деревьев. Те самые гнезда, что всю дорогу вил дед, когда находил нужное для этого дела дерево. Оказывается, с успехом используются и для строительства постоянного жилья. Здесь, в деревне, деревья росли в избытке, стройно-хаотичными рядами. Гнезда располагались на разных уровнях и связывались между собой подвесными мостиками и подвешенными между деревьев дорожками, лестницами, где основательными, где веревочными, а где и просто обычной веревкой с узлами. Гнезда отличались друг от друга размером, количеством и качеством застройки, свисали гроздьями, практически до земли.

Вот ведь странность. Наши бы посрубали деревья, понастроили бы срубов, а потом бы деревья и кустарники вокруг этих срубов посадили бы. Или, рыли бы землянки, понаделали бы их, а потом в них бы и жили. А здесь вьют гнезда.

На воротах звероватый мужик с вот такими плечами в самопальном доспехе и шеломе, подошел ко мне и сунул под нос огромного размера кулак, обильно заросший жестким черным волосом на пальцах и тыле ладони. Поднес и спросил:

— Чуешь, чем пахнет?

— Нет, — сказал я, — чем? (и про себя подумал, что навозом каким-то)

Кулак стража разжался и легонько, ладонью, вдарил меня в лоб. Я сел там, где стоял. И сел — ровно.

— Шутник, значить. Я тоже шутковать люблю. Значить, так, если на тебя кто пожалуется или украдешь что, или еще чем, я с тобой шутить стану, люблю я такое, понял? У меня не забалуешь. Понял?

— Понял, не дурак, дурак бы, не понял…

— Ну-ну… — сказал медведь с алебардой.

Вот так, кстати, и появились гербы разные. Ставили на ворота таких вот, лучше поставили бы дев красивых и совсем другие гербы были б. Совсем другие. И, может, жизнь была бы другой…

— Оружие — есть?

— Не, уважаемый, я оружие не ем.

— При себе держи язык, отвечай на вопрос, хыйкун! — гаркнул на меня стражник.

А другой заржал. Специально так, наверное, подбирают. В пару. Медведя к коню.

— Есть, — сказал я.

— Давай сюды, обратно заберешь.

Я пожал плечами и снял повязку с глаза. Дед наказывал не снимать ее, но видишь как, не пускают.

— Матушка-заступница! Придурок! Уже третий!

— Что делать собираешься в поселении? — подключился конь к нашему разговору.

Я снова пожал плечами, натянул на глаз повязку и сказал:

— Торговать, покупать. Где тут у вас одежду можно купить справную?

— Купить? Хых. А деньги у тебя есть?

— Деньги были, уважаемый, но я их съел.

— Веселый ты… А зачем тебе одежда, — снова в разговоре поучаствовала лошадка, оглядела меня с ног до головы и… спросила. — Чем тебя та, что на тебе не устраивает. Зачем тебе еще одежда?

— Одевать, — сказал я.

Увидел в глазах у стражи недоумение и некоторое подозрение, поэтому, мысль свою, немного пояснил:

— Боюсь я, уважаемые. Единственная одежда. А вы сами знаете, лес голозадых не любит, так и норовит запердолить по самое-самое. Опять же, водяные пауки повадились по окрестностям скользить. Как бы чего…

— Эт, да. Времена пошли странные. Ладно. Иди отсюдова.

И мне подробно объяснили куда идти, как идти, как быстро идти и кого спросить, чтобы ответили на вопрос.

Я и пошел.

Вот иду и любуюсь. Мне, вообще, здесь нравится. Люди доброжелательные…

— Куда прёшь, деревня? Вон же, тротуары, видишь–нет? Понаехали, увальни, пройти не дают…

Так вот, люди доброжелательные, дети энергичные…

Над головой пролетела очередная тушка ребенка, как положено, с визгом и воплем. Шишнадцатая. Я — считал. Я бы не отказался детство провести в этой высерне, раздолье здесь. Правда, жить в этом месте скорее всего немного опасно. В пятый раз, когда мимо меня пролетало дитятко под тридцать кило весом, оно сорвалось и сшибло меня, как спичку выстрелом из пневматики. Потом оказалось, что это такое у них, у детей, развлечение, охота на заезжих. А я его еще ловил, н-да.

Денег было мало. Ни на что не хватало. Цены на текстиль конские. И текстиль, так себе, плохо окрашенный. И сырье под ширево не берут. Уже четвертый час пытаюсь сбыть, чтобы мечты сбылись.

— Эй, стой! Это ты зеленку продаешь?

Мля, братья мои. Недоматки спигорызов. Рожи отвратные, просто отвратные, глаза наглые и жилистые, хотя казалось бы такое невозможно. И, похоже, что меня хотят подержать за нежное вымя. Не за бесплатно, понятное дело. Все такие, как на пружинках, вихлястые и худощавые, прям, даже не знаю. Нарики, однозначно.

— Ребята, а хотите, я вам ширдерево подарю… каждому… хотите?

— Ты чего-то попутал, мы зеленку хотим… купить…

Ребята не поверили в мой альтруизм и продолжали подступать. И я их опасаюсь чего-то. Врут, поди, не похожи они на покупателей.

— Ребята, я понимаю, что вы любите пожестче, как со спиногрызами…

Вот не знаю, что делать, убежать, что ли. Опа, и со спины братья подходят. Еще двое. Я картинно щелкнул пальцами, хуже не будет. И обломался. Ни искры, ни дымка, ничего. Может рука не та? Переложил мешочек с плеча на плечо и щелкнул другой рукой, не так красиво, как в первый раз. И странно, но сработало.

На братьев вылилось по паре ведер воды.

— Ты чё творишь? — возмущенно спросил самый вертлявый.

Ребята, остановившиеся было, снова рванули ко мне. Я еще раз щелкнул. Снова вылилось по паре ведер на каждого. Плюс, самому вертлявому досталось рыбой по голове. Смачно хвостом по лысине прилетело.

— Ты че смотришь, Порево? Он же нас всех так замочит. Дай ему!

Порево дал. Хлыстом по моей руке. По правильной руке, по щелкающей. И дернул к себе. Но я успел щелкнуть еще раз, хоть и упал на колено. И рядом со мной появилась Радужная Дива, которая стала хохотать, запрокинув голову, перед этим она порезала хлыст своим серпом на веревочке. Фу. А больно было.

Мне — больно!

Этот беззвучный смех сильно напряг братьев-шириков. Когда женщина смеется, это напрягает, по себе знаю. А когда смеется такая женщина, не до смеху. Тут бы ноги унести. Но… мне — больно!

Вот так смеясь, Дива, не оглядываясь, щелкнула серпом по братве, заходящей ко мне со спины. И штаны с них упали. Не держатся. Потом щелкнула еще раз. Все замерли, как в классическом балете, на высокой ноте, боясь, даже пошевельнуться. Вертлявый, так тот, вообще, застыл с раскрытым ртом и серпом между ног.

Весьма интересное ощущение возникает, когда по позвоночному столбу тихо скользит змейка воды, мягко и нежно стекает между ягодиц в поисках ягодки и трепетно теребит острым жалом подтянутую, как у солдат на плацу, мошонку.

— Так сколько вам зеленки нужно, братья? И это… деньги у вас есть или как?

Сразу признаюсь, я очень удивился, когда мое пощелкивание пальцами сработало. Я всего лишь хотел отвлечь внимание этой гопоты, чтобы поймать нужный момент. Он, этот момент, всегда есть, но его еще и подготовить можно. От того и щелкал картинно, рисуясь. У противника всегда нужно создавать определенное впечатление о себе любимом. Либо страшное, но это сложнее, либо беспомощное, это тоже сложно, но вполне выполнимо. Главное, чтобы тебя не сумели просчитать.

Вообще, я одно время увлекался такими вещами. Смотрел определенным образом за спину человеку, например, вынуждая его оглянуться. Либо играл на его страхах и предпочтениях. Словами. Как и во всяком деле, здесь нужна определенная сноровка, но это работает.

Как-то меня в ментовку загребли. И как обычно там делают — давай, думай, где ты был такого-то числа и что делал в пять минут второго. Через несколько месяцев после события. Ага. Якобы, на меня кто-то там указал. Нет, я был не в теме. И скорее всего, это был ментовской развод, но… Хотелось что-то сделать им в ответ. И тут привели паренька какого-то, который отжал у кого-то там мобилу.

У парня воспаленная рожа, прыщи, пубертат. Где-то гной течет. Где-то мазь какая-то. Короче, красавченг.

Да. Я ментов убедил, что это пипец заразно, что это грибок и что он любит селиться на роже, на подошвах ног, под подмышками и в паховой области. Что нужен спиртовосодовый раствор. Как я ржал над их озабоченными рожами. Противные…

Главное во всем этом — верить нужно и самому. Я и верил. Но, в данном случае, готовился к махачу и бегу. Ну, побежал, остановился, дал, побежал дальше. Набегающий в азарте, редко когда к такому готов. Он, охотник, он гонится за добычей. А тут — на… Ладно, бокс — не драка, а способ довести до сведения.

Мне — больно!!!

Я укоризненно посмотрел на мрачного Порево, покачал головой, видя, как он напрягается, перед тем, как что-то сделать такое неожиданное, то ли сбежать, то ли схватить меня, не знаю. Я картинно взялся за свой кадык и выпучил глаза. И Порево сдулся.

Отлично! Я стянул повязку с глаза. Местные странно реагируют на мой синий глаз, грех этим не воспользоваться. Слитный выдох братвы, подтвердил мои предположения. Кто-то закатил глаза, кто-то сплюнул, неважно, есть контакт.

— Братья! Я здесь недалеко видел таких забавных паучков. Пойдемте, я вас с ними познакомлю. Такие милые. Пойдемте? Или вы не хотите?

Ребята явно не хотели.

— А хотите ширдерево со спиногрызами обнять? Хотите?

Да, что же это такое!!! Отмороженные какие-то!

— Чё? Чё вы ничего не хотите-то? Скучные совсем! Порево! Хочешь хлыст в *опу? Чё? Тоже нет? А чё ты хочешь, Порево?

Парни стали ему выговаривать, мол, соглашайся, чего ты…

— Да вы чего? Не, не хочу я…

— Да, Порево, у него же протекает… Это же Придурок, ты что не видишь? Он же заширенный!

— И чё? Вам надо — вы и соглашайтесь. А я — не хочу!

— Ладно, не хотите, как хотите. Хотел, как лучше. А вы… деньги где?

В общем, собрали денег и текстиля, отдал я зелень и прикупил разного питательного, рюкзак купил, большой, литров на восемьдесят и потопал. Радужная Дива со мной была все это время. Только отошел от поселения, скрылся в кустах и меня вырубило. Очнулся — все в крови, из носа натекло. И слабость какая-то бешенная.

Поднимался я тяжело. Штормило. Стоя на карачках и раскачиваясь на подрагивающих конечностях, невольно думаешь о жизни, в голову лезут мрачные мысли и слетаются неуверенные, а вокруг кружат матерные птицы. И тут ты замечаешь почерневшую лужу крови перед глазами, а на земле красную траву с красными листьями и метелками, красного муравья с ноготь указательного пальца, основательно увязшего в твоей свернувшейся крови, но замечаешь это все без раздумий, фоном. Замечаешь и подтягиваешь ногу к себе, замечаешь и подтягиваешь другую. Дышишь через рот, потому что нос забит, дышишь тяжело, потому что, тяжело что-то подтягивать и тяжело просто сидеть, а еще нужно и подняться. Как-то так.

Да, давненько мне так паршиво не было. Да, однажды я нарвался на гоп-стип-топ, после которого меня плющило похожим образом. Это было давно. И я не верю, что это было, но помнить помню.

А всего-то хотели отнять сумку и по ходу вывернуть карманы. А в сумке были инструменты, а в кармане деньги за только что выполненную работу. Поэтому, я сопротивлялся, и поэтому, меня всемером метелили. Я поднимался раз за разом, и сумку — не отпускал. Наловил я тогда до умопомрачения. А сейчас-то что?

И вот странность, про то, что было, я помню. А кто я, что я — ни в одном глазу. Смутно вспоминается какая-то женщина или не совсем женщина, какой-то мордоворот в доспехе и какие-то страхолюдные рожи. Вот стою, качаюсь, держусь за кустарник, оглядываюсь. За спиной рюкзак.

Точно! Рюкзак! Это я поднимался вместе с рюкзаком!

Кожу головы стянуло коркой, скорее всего коркой крови. Большое мокрое пятно неизвестной природы рядом с местом моего падения. На месте падения лужа крови. На груди у меня манишка из той же жидкости. Что делать? Куда идти? Непонятно.

— Что я здесь делаю?

— Стой! (стрелять буду)

— Стою…

— Может рюкзак скинуть?

— Нет, я его потом не одену (надену).

— Может, нос прочистить? Попробуем.

— Не. Не катит, тут вода нужна, чтобы нос промыть. А так, на сухую, больно. И время нужно. Чтоб крепко стоялось.

— А может лечь?

— А второй раз встанешь?

— Конечно, встанешь. Надо лечь.

— Иди ты. Стой, короче.

— Стою… (стреляю)

— Долго?

— Что — долго?

— Стоять думаешь.

— Не знаю.

— Двигаться надо, что стоять?

— Куда?

— Туда.

— А что там?

— Там дед…

От же! Дед же! Вспомнил! Деда вспомнил. А зачем мне к нему — не помню.

— Зачем мне к деду?

— За надом. К нему, к мыши…

— К мыши?

— Да. Мышь и ее подруги.

— А зачем мне к мышам?

— Не к мышам, а к Мыши, баба такая, Мышь.

Какая баба, чё ты гонишь? Не знаю я никаких баб! Девчонок помню… О… И Мышь…помню. О…

— А зачем мне к ним? И кто я?

— Ты — парень.

Ну, ты и тормоз. Знаю я, что я — парень.

— Как зовут меня, скажи.

— А тебе не все равно? Тебя по имени никто и не зовет. Так, придурок, зовут, еще — эй ты, певун… Зачем тебе имя?

— Да, ладно, это я так спросил, для интереса. Ладно, тронулись понемногу.

Штормило.

Я шел через буераки туда, куда подсказывал идти внутренний голос. Это похоже на шизофрению, но именно что похоже. Регулярно мутило, в голове кружились птицы, поэтому я подолгу останавливался и отдыхал. Но все-таки двигался, и приблизительно в нужную мне сторону. Со временем творилась сильное колдовство — чехарда. Оно, то бежало, то спотыкалось, то совсем замирало. А я шел и шел. В какой-то момент, вылез из очередных кустов и увидел прямо перед собой Железного Дровосека.

Он был большой, дровосек этот. Раза в два выше меня. Вышел я к нему неожиданно и замер. Пару раз у меня уже были глюки. Видел я ящерицу большую, зубастую, и видел змею с ногу толщиной, розовую. Постоял чуть-чуть и они, глюки эти, прошли. Точнее, проползли. Теперь это.

Это повернуло ко мне голову и поманило пальчиком. Не эротично поманило, а как всегда, требовательно. Я сделал вид, что тупой. Мне сейчас этот образ, как родной. Я показал пальцем себе на грудь и сделал вид, что удивлен. Вся эта махина развернулась ко мне. Двигалась она плавно, мягко, практически бесшумно. По идее, должно скрипеть и завывать сервоприводами. Но, то по идее. Повернулось и ладонью так к себе зовет.

Я вздохнул и пошел. Трубка у него в руках была крупнокалиберная, да и ствол смотрел пристально. Куда мне рыпаться, я на ногах еле стою.

Вблизи эта штука подавляла.

— Ты кто? — громыхнуло надо мной.

Я задрал голову и сказал:

— Я это, Порево я, из Высерок я, спросите любого, господин, там, меня все там знают…

— Что ты здесь делаешь?

— Так это… Наводку мне дали. Здесь ширдеревья, сказали, есть. Так я и ищу. Деревья.

— Почему ты весь в крови?

— Я? Да отбивался я, от ящерицы… еще я змею видел, здоровенную… и нос разбил…

— Не видел здесь старика-охотника, парня молодого с целками молодыми?

— Нет, господин… (вот уверен, что нужно прогибаться) Видел старика одного часа три назад, воон тама. Только, вряд ли он тот, кто вам нужен, из него охотник, как из меня волшебник.

После долгого молчания, надо мной снова громыхнуло:

— Топай отсюда. Иди обратно в деревню свою. Понял, мясо? Еще раз тебя здесь увижу — без головы останешься.

— Конечно, господин. Как скажете. Уже ушел. Простите меня, господин, простите.

Развернулся и пошел. Вот же.

Стоило только немного отойти от этого господина в металлических штанах, как навалилась усталость и апатия. Какое-то странное состояние полной опустошенности и равнодушия. Пофиг что и как. Главное идти, двигать, передвигать. И не падать. Состояние похожее чем-то на состояние после передоза алкоголя, когда головной мозг уже отрубился, а спинной все еще функционирует. Рыбья боковая линия, угадывающая направление по степени давления. Логика прямолинейного (ну, примерно) движения. Весь мир умещается в точке назначения, и на этом месте сконцентрированы остатки сосредоточенности и ошметки характера.

Место, куда я забурился, было тихим до ужаса и лесистым до безобразия. Большая рожа от крупной, ящероподобной фигуры с хвостом, появилась из-за пышноцветущих кустов, открыла на меня пасть и что-то проорала. Крупные желтые глаза, прорезанные строго посередине, длинный шершавый язык, по той же середине разрезанный на две дольки, крупнозернистая чешуя.

Мама, это ты? Не похожа, конечно. Ой, только вот не надо, не надо меня вылизывать и прилизывать, пусть останется грязь и кровь, грязная рубаха и штаны, траур под ногтями и в душе, и окривевшая моя синеглазая рожа, как есть, без ретуши и волос. Я так выгляжу лучше всего. Мужественность нужно доказывать кровью, а с потом выходит только вода, не самого лучшего качества.

Ну, хватит, хватит, говорю!

Хорошая, хррр, хорошая, киса! Да-да-да, хорошая! Пусти меня, ждут меня, там… Хорошая. Фу. Как мокрым антибактериальным, махровым полотенцем отскребли. Запашисто. Ладно, где штаны, ладно, где куртка, но и вообще всюду, всего не надо было. В какой-то момент показалось, что все-таки упаду, но, спасибо, придержали сзади за рюкзачок, не дали упасть маленькому.

Когда идешь на автопилоте, идти проще. Знай себе, ноги переставляй, да руками помахивай, лови баланс. Было ощущение, что лес передо мной раздвигается, что деревья, мимо которых прохожу, как-то поджимают-ся и замолкают, зверушки в стороны кидают-ся, трава стелит-ся. Но, может быть, показалось. Вот так, шажочек, еще шажочек. За папу, за маму, за бабу…

Стой. Раз-два.

Я пришел!

— ДеееееееееееЭэээээээд!!! Я пришел! А где все?

Гнездо было на месте, Яма тоже на месте, проверил. Нет, наклоняться не стал — не встану. Потерплю чуть-чуть.

Ну и где? Где вы все?

И тут я заметил в правильных местах неправильно смятую траву, ветки обломанные. А когда поднял взгляд и проследил неправильные заломы в светлую даль, увидел и проплешины горелые.

Вот чувствовал, что не надо нам в эти Высерки заходить. Что специально нас туда подманивают, оставляют такую возможность. Ну, ведь чувствовал?!

С досады плюнул и плюхнулся мягким местом на траву. Пропади все пропадом. Откинулся на рюкзак и заснул.

Обдрузях

Час обеда приближался,

Топот по двору раздался:

Входят семь богатырей,

Семь румяных усачей.

Старший молвил: «Что за диво!

Просыпаться лучше всего дома и в собственной кровати. И лучше всего, если просыпаешься с ощущением праздника. Каким человеком человек проснется, определяется тем, кто и как его будит. Лучше всего будит мама. Она знает, как тебя нужно будить и что лучше всего поможет тебя выбраться из сна с улыбкой. Жена или муж будят хуже, но и у них есть достаточно привлекательные для сновидящего способы побудки. Дети будят эгоистично, жестко и энергично, ни на что не смотрят.

— Папа вставай.

— Мама, вставай.

Но это, если им нужно, чтобы вы проснулись. А если не нужно, дети сидят тихо и даже в громкие игры играют тихо-тихо, и разговаривают шепотом.

— Что ты, папа? Спи, спи…

Товарищи будят по-товарищески справедливо.

Хуже всего будят незнакомые люди. Эти никакого удержа не имеют. И совести ни на грамм.

— Вставай, давай, разлегся, пьянь подзаборная.

Я хотел бы, чтобы меня будила мама, всегда. Хотел бы просыпаться от запаха блинов, свежей сметаны, спокойной и деловитой атмосферы праздника, который вот-вот начнется. Вот-вот, как только ты проснешься, так сразу и начнется. Потому, что вместе с тобой — это и есть праздник.

Показалось, что не успел заснуть, только глаза закрыл и сразу же пришлось открывать.

Разбудили совершенно незнакомые люди, несколько раз чувствительно приложившись чем-то ребристым к морде лица и ребрам.

Помните мягкие складочки от подушки? От сбитой в комок простыни? Мягкие руки, гладящие ваши волосы? Солнце из окошка? Светотени на потолке? Вот.

Поэтому, встал я — злой. Точнее, открыл глаза, уже находясь на взводе. Мотанул пару раз головой, туда-сюда, энергично протер глазные щели отекшими руками, и уже после всего этого, открыл, глаза.

— Ты кто такой, мать твою? — Спросил меня старший Железный Дровосек.

Громосеков. Громко спросил, тварь бронястая.

— Я же докладывал вам, сержант. Это — Порево из Высерок.

— Заткнись! — сказал этот сержант дровосеков своему солдату.

— Кто ты такой, сволочь? Я Порево знаю! Дружбан он мне. Ты — не Порево! — это уже мне сказано.

И как быть?

— Сержант! Я — Порево! Вы что, не видите? У меня просто был тяжелый день. Сначала меня спиногрызы покусали, — стал я перечислять свои достижения.

А сам крутил головой, рассматривал и пытался что-то такое придумать. Гвардейцев-громосеков было трое. Сержанта страховали с двух сторон, сам сержант, по всему видно, тот еще волчара позорный.

— Потом я дрался со змеей, она мне в глаз плюнула и хвостом нос разбила… потом я…

— Ты! Заткнись, пока я тебя не уе*л. Какого (члена-кореспондента) тебе здесь нужно было? Кто ты такой, твою мать?

— Вы бы, сержант, про мою маму не говорили ничего лишнего. Вы же не всю оставшуюся жизнь в броне будете, снимете ее однажды и оп, восемь сбоку и все перо в подушке.

— Ах, ты ж, падаль, — сказал мне сержант и наотмашь хлестнул рукой в бронированной перчатке по лицу.

Попал по уху и по щеке попал, сволочь. Зубы с той стороны, куда попало, заныли, в ухе что-то лопнуло.

— Каждый шырхан еще будет меня учить правильному разговору! Да я тебя прямо здесь поставлю в позу и напялю. Ты у меня просить будешь разрешения, чтобы сдохнуть, понял, тварь?

— Ой, сержант, простите… Вы же тоже Маугли ищете, да? А ведь я говорил ему, чтобы он не терялся больше… говорил…

— Шизанутый какой-то… Но ничего, мы это легко поправим! — с этими словами, сержант схватил меня за верхнюю часть костюма и рюкзак и без каких-то видимых усилий швырнул меня своему солдатику.

— Проверь, что у него в рюкзаке, — сказал он ему.

Тот поймал меня за ногу и тряхнул, пока я свисал из его руки вниз головой, на манер летучей мыши.

— Если ничего нет такого, оттащишь мозгоправу.

Сержант развернулся и с еще одним солдатиком пошел куда-то. Чтоб ты заржавел! Я вытянул руку пистолетиком и сымитировал звук выстрела. В спину пальнул, падлюке. И щелкнул пальцами. Хрясь.

Меня уронили головой об землю. Хорошо, что не высоко было, и упал я на рюкзак и плечи, но головой приложился неплохо. Да и то…

В какой раз мои щелчки срабатывают. Так и поверишь, что колдовать научился. Не зря старался…

«Ветер, ветер, ты могуч…».

Спасибо, Александр. Главное, вы как всегда вовремя.

Сориентировался сержант на удивление быстро, но все равно, он — не успел, разрубило его мечом напополам.

Остались, в одной стороне ноги в стальных ботинках, а в другой, упало усеченное обезноженное тело сержанта. Ветер только-только стал надуваться силой, а в него уже с двух сторон палили. Из крупнокалиберных дур вылетали раскаленные шарики для пинг-понга длинными очередями. Какие же гвардейские солдатики быстрые. Мой ветерок принимал на щит эти плазматические (плазмические, протоплазменные) сгустки. Они, встретившись с Щитом Грома гасли сами по себе и как-будто впитывались в него, пропадали.

Но тот солдатик, что уронил меня на землю, стрелял в спину. А спина у Ветра была ничем не защищена, он успел среагировать, развернулся и Лезвием Зари отрубил гвардейцу его буйную голову. Другому гвардейцу, в этот момент, удалось прошить спину Ветра очередью плазмоидов. Громыхнуло так, что дыхание у меня перехватило. Ветер швырнул свой меч в противника и тот умер. Ветер тоже упал, как подрубленный. На земле лежала легкая, вращающаяся дымка, не выходящая за границы силуэта тела упавшего Ветра. Дымка медленно таяла. Я понимал, что как только дымка исчезнет, исчезнет и Ветер. Навсегда. Мне почудилась, что Ветер смеется. И прощается.

С тихим хлопком, возле тела умирающего, материализовалась Дева Вод. Одним взглядом оглядела все вокруг себя и ожгла меня такой яростью, что я невольно двинулся от нее в сторону. Так и пополз попой назад. В следующее мгновение, Дева легко подхватила тело Ветра, еще раз, зло и многообещающе посмотрела на меня и с тихим хлопком исчезла. Сразу вся, мгновенно, только воздух сдвинулся, занимая освободившееся место.

Мда. Ветра мне было жалко. Вот странно, но погибших гвардейцев жалко не было. Да, я их убил, но… Нет, я их убил. И все же. Так получилось. Выхода не было. Или я, дед, девчонки, или они, гвардейцы и их гребанный король. Или кто там ими командует? Развели здесь Гулаг, твари.

Если ваша собака порвет соседа, виноваты в этом будете только вы. Не собака.

Но этим собакам собачья же и смерть. Хотя, именно они — ни в чем таком не виноваты. Но, выполняя чужую волю, будь готов, что кому-то это не понравится, и он попытается этот факт довести до сведения, с вынесением тела в морг. Ладно…

Тут, совершенно некстати, вспомнился мне Достоевский, Федор Михайлович.

Вошь я собачья или права имею?

И вспомнился он мне, только потому, что любой русский интеллигент всегда в таких обстоятельствах, как у меня, связанных с жизнью и смертью, поминает Великого Федора. А я диагноз этому Расскольникову сразу поставил, не читая книгу. Потому что, если ты пошел на мокрое дело с ограблением, переживать уже нечего. Все. Право ты уже имеешь, а право имеет тебя. Вы это делаете друг с другом попеременно, потому что, к людям оба уже не относитесь. Вы — другие.

И вот, пока я размышлял о вечном и ничтожном, тело сержанта стало двигаться. Вместе с ним стала двигаться и его пушка. Стал двигаться и я, сдвигаясь в сторону противоположную положению ствола. Рассуждать, что к чему стало просто некогда. Эта сука не сдохла!

Сержант стал стрелять, а я упал на четыре мосла, поскользнулся. И уже на четырех стал убегать от этих неприятных во всех отношениях шариков. Со стороны, наверное, это было смешно. Перебирал ногами я быстро, высоко поднимая зад, рюкзак съезжал на шею, а я за счет движения пытался вернуть его на место.

«На шею — не дави. Не дави, говорю».

И вот, вроде успел спрятаться за корпус безголового дровосека, и рука у сержанта потеряла как бы прицел и могла стрелять только как бы вверх. Но, эта сука, как-то так хитро извернулась, что села ко мне лицом. И я физически почувствовал усмешку и злорадство, рассматривая дырку, из которой вот-вот должна была прилететь моя смерть.

Жаль, что тебе отрубили только ноги, козел!

Так я думал, отталкиваясь от земли и уходя в кувырок, понимая и предчувствуя, что не успеваю…

Этот человеческий обрубок, что был сержантом гвардейцев, смахнуло в сторону, а там впечатало в разросшееся дерево. А меня приголубило влажным и махровым антибактериальным полотенцем по затылку. К дереву метнулась Высокая Хищная Тень. А от неожиданности я больно упал на живот, так и не завершив свой акробатический идиотизм. Возле дерева пинали и утрамбовывали в землю тело сержанта.

Большая ящерица, с ярко красным гребнем на голове и багровым пятном на груди, мощными, задними лапами, совершенно по куриному разгребала мусор, время от времени наклоняясь и что-то там высматривая. Она еще и слепая. Делала она это энергично, по-деловому. И даже квохтала неправдоподобно громко. Из-под ее ног регулярно вылетали куски брони.

Все. Теперь я могу снова немного попереживать. Спросить себя, кто из нас тварь дрожащая, а кто просто тварь.

И именно в этот момент, в мир вернулись звуки, которые до этого момента были плоскими и пустыми. Теперь они наполнились смыслом. В стороне от разборок на местном уровне сильно шумело. С разных сторон, с треском и грохотом, что-то пыталось сблизиться с нами, перло напролом. И почему я подумал, что это Лесорубы и Дровосеки?

И мы с дедом, так свободно и легко гуляли по этому огромному курятнику, заросшему лесом?

Ну, ладно я. Я этот мир в первый раз увидел из элитного гроба, и было это пять алок (декад) назад. Приблизительно. Но дед… Хотя, что я знаю-то? Ничего. Может, как раз, дед и знал, что делать и кто что делает.

Большая и хищная курица, в очередной раз наклонилась, рассмотрела кровавое пятно у дерева, вдруг выпрямилась и прислушалась, поводя головой из стороны в сторону. Мне показалось, что она чем-то обеспокоена. Ну, так-то и я переживаю немного.

Она тихо курлыкнула, как-то тоненько и нежно присвистнула, и из кустов вылетела пятерка красноголовых птенцов в полтора моих роста. Заботливая Мамаша курлыкнула еще раз и повернула голову в мою сторону.

Эй, я — свой. Я не буду трогать твоих детей.

Мамаша заверещала и стремительно кинулась ко мне. Я прикрыл глаза, чтобы было не так страшно, и замер. Меня как-то мягко подхватило хвостом и перенесло куда-то. Я открыл глаза и увидел пять пар глаз, с любопытством меня осматривающих. Их мамаша в это время в полный голос проорала на весь лес.

«Меня здесь обижа-ют».

Ей из трех мест откликнулись обеспокоенные этим обстоятельством голоса. Она проорала еще раз.

«Помогите. Убивают».

Ну, это как посмотреть, но…

Голоса подтвердили, что помощь уже в пути.

Заботливая полукурица, полуящерица и почти полный, мифический дракон, мат-героин, но по совместительству, затолкала нас всех, и меня, и птенцов, обратно в колючий куст, шикнула, чтобы сидели тихо, и убежала куда-то.

Мама, я боюсь твоих детей.

Дети, мама просила не шуметь.

Дети, я невкусный.

Деточки, поиграйте здесь сами, хорошо?

Ай, ты что, дурак?

Ой, ну, пожалуйста, мне же больно, ну не надо, деточки, не-не не-э…

Ой-ой-ой…

На полянку вывалились два крупных робота, и расшалившиеся птенцы сразу присели на траву и стали внимательно их рассматривать, словно впервые увидели творения сумрачного тефлонового гения. Какая-то падла и меня усадила вместе со всеми, стукнув клювом по голове, определила в центр построения. То ли, чтобы не сбежал, то ли, чтобы защитить самого слабого. Так нечестно. Мне отсюда ничего не видно.

Мне тут же уступили место в первом ряду, синхронно, словно одно живое существо, птенцы сделали полшага в сторону, чтобы мне открылась полянка. Не понимаю, они что, еще и разумные? Эмпаты, что ли?

Мы сидели тихо, как мыши, пока на полянку выскакивали гвардейцы, и вываливалась из леса вся их могутная техника, поочередно. Первые два робота контролировали кромку леса. Среди самих гвардейцев сновал вьетнамец, что-то вынюхивая, рядом с ним ходил кто-то весь из себя в зеленом. Его лицо скрывал капюшон, и он мне не нравился больше всего. Больше всех остальных людей, включая и вьетнамца. Потому, что он — посматривал в нашу сторону, но не напрямую, а так, боком. И мне его интерес не нравился. Особенно, когда он повернулся спиной к нам и что-то сказал вьетнамцу. Это стало понятно, после того, как чувак в шляпе бросил быстрый взгляд на наш куст. По спине пробежал холодок, птенцы практически распластались по земле. В этот момент все и завертелось.

Стремительные тени скользнули к роботам. Как такие большие существа умудряются быть такими малозаметными, как они могут скользить своими тушами, словно змеи, мне не понять. Но могут. Факт.

Двумя ударами хвостов они уронили роботов на землю. Но пилоты внутри роботов оказались опытными, поэтому они перевели падение многотонной машины в перекат. Одновременно с этим, гвардейцы стали смещаться, перестраиваться и стрелять, прикрывая друг друга от внезапной атаки. Вьетнамец напрягся и остался стоять возле трупов, которые осматривал. Рядом с ним остался и зеленый человек. Он только выхватил два клинка из-за спины и замер неподвижно.

Я не заметил, когда и как именно все это произошло, но количество гвардейцев стало сокращаться. Из глубины леса выскакивала тень и пряталась обратно вместе с украденным телом. Потом тень появлялась снова, но уже одна и все повторялось.

Солдаты встали спина к спине, чтобы контролировать пространство, встали вокруг чувака, и когда тень выскочила, чтобы забрать очередную жертву, ее встретила сталь зеленого человечка. Он был быстр и ловок, этот зеленый. А тень, странным образом замедлилась, и ее стало видно. После небольшого сражения, тень сбежала в лес, оставив перед солдатским строем небольшую лужицу своей крови.

Я боялся щелкать и вызывать подмогу, боялся, что мне вместо помощи оторвут голову, боялся, что победят гвардейцы…

Вдруг, из леса, на сгрудившихся на небольшом пятачке людей, стали падать стволы деревьев и трупы украденных солдат. Далеко не все смогли вовремя уйти в сторону. Быстрый росчерк летящего бревна сдувал зазевавшихся из строя. После бревна встать может далеко не каждый. По себе знаю. Зеленый кинулся в лес с мечами наперевес. Он умудрился уклониться от всего, что в него летело и нырнуть в зеленку.

Вьетнамец вдруг застыл, держа руки перед собой. От него побежала едва видимая волна, а между ладоней появилась слабо мерцающая сфера. Сфера стала разбухать, постепенно набирая скорость и увеличиваясь в размерах. Это, хоть и не логично, но почему-то так. Я сообразил поздно, что именно здесь происходит, только, когда увидел, как сфера выпихнула остатки разломанного робота. И стало понятно, что это какая-то защита, сквозь которую и птица не пролетит, и мышь не проскочит, и комар нос не всунет. А это значит, что как только накроет всю эту полянку, так сразу же займутся нами. И куст нас не спасет.

Я стал выпихивать птенцов, тянуть их за собой. Потому что, я хоть и люблю гриль, но люблю, когда он не в собственном соку и желательно приготовленный не на мне. То есть, не со мной. Меня пристукнули, на меня зашипели, меня ущипнули.

Дети, вы — тупые! Из-за вас мы все зажаримся до румяной корочки!

Тем временем, сфера накрыла всю полянку. Вьетнамец был сосредоточен и напряжен. Это ему не помешало отдать приказ оставшимся гвардейцам. Осталось их не так и много, человек десять, в броне и обвесе. Вот тут в нас и стали стрелять.

Я опять закрыл глаза. Не хочу это видеть.

Услышал, как возле куста стало бабахать, и снова открыл их, глаза свои.

Куст! Куст отстреливался от плазменных шаров. Колючками, метко и прицельно сбивал эти шары на подлете. Самый маленький из птенцов, после меня конечно, гордо поднял голову и снисходительно меня оглядел. Ага, молодец, победил. Рано радуешься, несмышленыш, сейчас просто подойдут ближе и расстреляют как в тире. Или колючки закончатся.

Гвардейцы, словно меня услышали, быстро стали приближаться к кусту, не забывая его обстреливать. Только один остался рядом с колдуном. По лицу колдуна было видно, что ему трудно. Через барьер пытались пробиться смутные тени. Они прыгали с разных сторон и из разных мест, но барьер пока держался. Как только гвардейцы приблизились ближе, куст стал пропускать голы в наши ворота.

Уже три ноль. Ох, и насуют нам сейчас.

Земля в центре поляны вспухла горбом. Из земли появилась крупная тень с красным гребешком.

«Мама», — пропищали мы с братьями-птенцами.

«Мама пришла», — сказали мы друг другу.

«Мама нас спасет», — уверили мы себя и других.

И да, мама себя показала во всей красе. Она работала сенокосилкой, сбривая вместе с пучками травы и буйные головы, отбрасывая тела от куста, распинывая их подальше от своих птенцов. Она работала зернодробилкой, с успехом дробила броню и кости людей, покусившихся на ее потомство. Колдун бросил барьер, отпустил его, и то место, где бесновалась курица-мама, и где пытались спастись несколько гвардейцев от ее гнева, накрыло огнем. В огне дико закричали на несколько голосов.

Из леса вылетела тень и, пробегая мимо колдуна, смахнула ему голову и утащила гвардейца, который его охранял. Из огня выскочила черная машина смерти. Все ее тело было покрыто запекшейся коркой и волдырями, словно за секунду на ней выросли все бородавки этого леса.

Птенцы попытались выскочить к ней. Испугались. Я на них заорал. Не пустил. Их мать стояла и покачивалась. В лесу шел бой. На полянку выпрыгнул зеленый. Мечи у него были по гарду в крови. Он постоял, внимательно все оглядел, каждое тело гвардейцев и безголовое тело колдуна, нашу черную мать и частично подгоревший куст. После чего развернулся и ушел.

Через некоторое время бой в лесу затих. Слышно было, как человеческая техника отступает с места боя. На полянку выпрыгнули низкие и быстрые тени. Почерневшая ящерица вздохнула и тяжело завалилась набок. Тени ее обнюхали, несколько раз лизнули, подошли к голове, посмотрели в тускнеющие глаза.

И вдруг я почувствовал горе. Большое, нечеловеческое горе. И ничем не оправданную тоску.

Люди — самые большие и самые хитрые сволочи во всех обитаемых мирах и вселенных. Единственное, что хоть как-то оправдывает наше существование, это умение сочувствовать и любить всем сердцем.

Тени ящериц растворились в воздухе, ушли.

А я остался внутри куста вместе с сиротами. Детьми той наседки, что защищала меня до последнего, как собственного детеныша.

Огонь трубы

Засветила богу свечку, Затопила жарко печку, На полати взобралась И тихонько улеглась.

«Мы хотим есть».

— Ешьте!

«Мы хотим есть».

— Ну и ешьте! Вы что, от меня разрешения на все всегда выспрашиваете? Тем более, я вам его дал уже — ешьте. Ешьте, пейте, захотите пи-сеть или пи-сать, ка-кать или ска-кать, пить или погулять пойти — идите и делайте, не ждите моего одобрения. Я вам заранее все это разрешаю.

Никогда не верил в карму, считал таким махровым бредом, что даже говорить не о чем. Но теперь, когда стал многодетным отцом, вдруг осознал, что благополучно избавившись от спиногрызов ширдерева, ничего в своей судьбе не поменял.

Карма, закон повторения, том четвертый, пятнадцатая сноска.

А если вспомнить о девицах, то эта сноска и доказательств не требует, потому что это — судьба такая, подбирать слабых и чё-то с ними делать, чтобы они стали сильными.

Ну, хорошо, один ребеночек, пусть. Даже прикольно. Два, немного много уже, но ладно, перетерпеть можно. Тем более это компенсируется самими детьми. С ними можно играть, их можно тискать, поагукать в охотку, а не только памперсы менять, да попочку подмывать, да животики массировать, да зубы заговаривать.

Дети прикольные создания, чем всегда и пользуются.

Но, уже начиная с трех ребетёнков, обычные методы родительского контроля и опеки не проходят… Это бесконечные обиды и ревность. Здесь должны работать совершенно другие методы.

Делай, как он, я на тебя надеюсь. Объясни младшим, заодно и сам запомнишь.

«Еды нет».

— Что? Еды нет? В лесу полно еды!

«Хорошая еда. Быстро бегает».

— Поймайте плохую еду и ешьте. Потом подумаем, как наловить хорошую.

«Мы не можем поймать. Плохая еда. Она прячется от нас».

— Ловите любую.

«Мама сказала. Что ты — Старший. Что ты позаботишься».

Вот, о чем я говорил!

Дети — это проблемы и заботы. Чаще приятные, но иногда… Мама, действительно, подсуропила. Передала свое потомство. Назначила старшим по детсаду. Эти дети выше меня в полтора раза и массивнее в два с половиной. А я — не дед. Я в лесу месяц всего. И вот, кстати, грушеподобное дерево, плоды невкусные, но заглушить голод можно.

— Вон, дерево. Ешьте плоды, они питательные.

«Мама говорила. Плоды, если ели. Ели было много мясо. Если мясо не выходит. Чтоб вышло. Мяса нет. Мы не ели. Плоды кака».

Тяжелый случай. В рюкзаке еда есть, но ее этим детям даже на перекус не хватит. Лечиться от запоров эти дети не хотят, требуют заботы и мяса. И теперь не отстанут.

— Давайте все сюда…

Один, два… три… Так. Вроде все…

— Вот это — ваш хвост! — сказал им я.

«Это — палка».

— Нет, это хвост, щучий хвост!

Что за манера все подвергать сомнению? Что за дети пошли такие?

«Эта палка „су-ча-хо“».

— Ладно, пойдет. Теперь смотрите, размахиваетесь вот так и кидаете, в то мясо, которое быстрое.

«Зачем».

— За деревьями… Чтобы догнать упавшее быстрое мясо. Или выгнать медленное мясо из кустов. Понятно?

«Да. Су-ча-хо для кустов и для мясо».

— Правильно. Вы теперь все будете гурками.

«Гу-хи. Это кто».

— Это самые быстрые и ловкие охотники. Все их бояться.

«Да».

— Что «да»? Вы охотники или кто?

«Мы гу-хи. Нас боят-ца. Мы стах».

Да. Стах и ужа.

Ну, одной палки им будет мало. Нужно еще игрушку какую-то дать. Как же эта ерунда называется, которая два камня перевязанных веревкой для метания? А, без разницы. Кроме меня, это никому не будет интересно. Так, вот — два булыжника, а веревку я в Высерках брал. Счаз, заварганим.

«Это. Что. Это».

— Это называется колобаса.

«Кы-лы-бы-сы. Для чего?».

— Кылыбысу нужно раскрутить. Сейчас доделаю и покажу.

После того, как туго накрутил веревки на камни и затянул узлы, взял Су-ча-хо и воткнул в землю, отошел от нее шагов на десять, раскрутил Кы-лы-бы-сы и отпустил. Кы-лы-бы-сы самым краем зацепила Су-ча-хо, позорище, а не бросок. Зацепила и туго обматало Су-ча-хо. Вот!

«Су-ча-хо для мясо».

— Эта Су-ча-хо показывает, что будет с быстрым мясом, если в него попадет Кы-лы-бы-са. Оно станет медленным, но останется вкусным. Гухи подбегут и ударят мясо Сучахомом. Мясо совсем станет медленным и гухи легко его смогут съесть. Понятно?

«Да».

— Отлично. Теперь, скажите мне свои имена.

«Мы».

— Мы — это, когда вы все вместе, а когда по отдельности, то, как вас зовут?

«Мы. Мы вместе. Не по… дельность».

— Так… Ты будешь Один. Ты будешь Второй. Ты — Третий. Ты — Четвертый, а ты — Пятый. Запомнили?

Зачем плодить сущности, когда можно их не оплодотворять?

«Онили. Одн. Вто. Трет. Чет. Пы. Онили».

— Ну, вот. Теперь сложнее будет. Какое мясо поймать проще? То, которое бежит к вам или то, которое от вас убегает?

«Быстрое».

— Да, быстрое. Так какое из этих двух быстрых мяс?

«Убегает».

— Правильно. Чет — ты умный. Поэтому, нужно чтобы от одного из вас убегало быстрое мясо, но при этом бежало к остальным. Понятно?

«Нет».

— Один пойдет вперед, но не прямо, а в сторону, пройдет, пройдет, а потом повернет к нам и станет выгонять быстрое мясо на нас. А мы его поймаем. Станем кидать Кы-лы-бы-сы и бить Су-ча-хо по голове. Понятно?

«Одн. Почему?»

— Я — старший. Мама так сказала. Ясно? Отлично. Ищем камни и приносим мне. Ломаем Су-ча-хо. Пока Один будет искать быстрое мясо и гнать его к нам. Что встали? Камни ищите.

Так вот — о проблемах. У меня их — мальчик, мальчик и еще один мальчик. И две девочки. Вот девочки, самые проблемы и есть. Они любопытные. И осторожные. Сами не лезут, а мальчиков на слабо пробивают только так. Увидели они шмыгу.

Как я деда понимаю.

Ну, увидели и что, пусть себе топает, куда там ей надо. Я им так и сказал. Это — шмыга. Не трогайте. У меня мази для вас нету. И все сказали «хырысо». А потом что? А потом Вто и Пы мимоходом сказали, что настоящие охотники ничего не бояться, тем более, какую-то Шмы. И Чет с Третом полезли к Шмы. А у Шмы пасть распахивается в два раза больше, чем сама Шмы, и зубов там, как у акулы. И прыгает она, как мяч, и скачет. И колючки у нее стальные. Вот честно, стальные. А нос место чувствительное у всех. И что?

«Ты — Старший. Мама сказала».

Нажевал травы, да измазал моську, надеясь, что это поможет. Вроде легче, отек меньше у Чета стал. А то была голова, как дыня.

Дети. Цветы. Шмыги.

Сделал еще два Кы-лы-бы-са. Забраковал три из восьми Су-ча-хо, как ненадежные или большие. Потом учил ими пользоваться. Пока ждали гыху Один. А тот, что-то не сильно торопился. Потом слышу шум, говорю, давайте туда идем. Идут в развалочку, голову наклоняют низко и все вместе. Говорю, ты — туда, ты — сюда, ты тама, ты здеся, рядом со мной. Первый зверь был мелким.

— Не тронь! Мало мясо.

Потом выбежал лошара какой-то.

— Не тронь, — кричу, — много мясо!!!

И все равно кто-то кинул Су-ча-хо. Хорошо, ты кинул Су-ча-хо, так попади! Охотник, блин.

Зато потом набежало много быстрого мясо. И что удивительно, двух мясо мои гухи завалили. И быстрое мясо, действительно оказалось вкусным. Хотели сырым съесть, еле отбил.

Дети, сырое есть вредно. Ешьте немного подгоревшее и полусырое, это — полезнее. Всё слопали и захотели спать. Нашел я им куст, пристроил. И сам прилег.

Ох, и намаюсь я с этими охотниками, чую.

С самого начала так подумал.

Вообще, я ищу деда, но ищу его вместе с детьми. Дети сказали — там огонь. Я сказал, да, там огонь, но там родственники. Они мне сказали, что там их нет, что они здесь. А там — огнем пахнет. И мама говорила, что — где пахнет огнем, туда нельзя. Я сказал, что я старший, мама так сказала. И что там, где огонь, сестры и дядя. Тогда мне сказали, что дядя — это плохо. Потому что, мама говорила, что дядя может съесть маленьких и не нужно ему на глаза попадаться. И сестры — это плохо, потому что и так — есть нечего.

Я сказал, что этот дядя нас не съест, что он хороший и будет нас защищать. Что это — мой дядя. А я — старший и особенный. И раз мама так сказала, что я — Старший, то и нужно делать так, как говорю я, потому что, маме — лучше знать, кто Старший, а мне — лучше знать, кто кому дядя и кто кого съест. Вот!

Ох, они и ныли. Пришлось совсем горелые куски леса обходить стороной. Ну, ни в какую туда их было не загнать. Ладно. Сейчас покемарю. И там будет видно.

Межлюдье. Где-то в лесу

Мужчина, с сильной проседью на голове, рублеными чертами лица и такими же, словно нарезанными кривыми ножами, глубокими морщинами, повторяющими крой головы и подчеркивающими характер, немного бульдожий и немного богомольский. Так вот, этот мужчина — стоял. И стоял он, опираясь спиной на правый голеностоп наземного роботизированного комплекса огневой поддержки десанта ДОЛБИ.

Аббревиатура содержала много цифр и некоторое количество букв, но десантура, несколько поколений ее, пока этот комплекс не списали и не перепродали в колониальные войска и частные армии корпораций, ласково называла этот комплекс Долбонушкой.

В трех случаях из 106, этот комплекс накрывал огнем не цель, а некоторую местность, по принципу «на кого бог пошлет». Сказывалась относительная дешевизна этой могучей техники и относительная доступность. Мозги Долбонушки с редкостным упорством переклинивало. Опытные механики-водятлы всегда давали пристрелочную очередь. И только после нее, начинали вести настоящий огонь на уничтожение цели.

Электромагнитное оружие этого комплекса в принципе считалось надежным, но вот эти пристрелочные пуски, почему-то недолюбливало, иногда давая отказы сразу же после них. Комплекс пытались модернизировать, добавляя к аббревиатуре букву м и букву у, заменяя чипы памяти и ЦПУ более современными модулями.

Частично, проблема, таким образом, действительно решалась. И накрытие посторонней местности огнем случалось на порядок реже, чем в не модернизированном комплексе, но… участились отказы всей электроники с последующей перезагрузкой программной оболочки, что приводило к сбросу всех настроек на заводские.

Заводские настройки очень удобны при транспортировке комплекса. В реальных боевых условиях они никуда не годятся. Поэтому, десант, славный своими боевыми традициями и юмором, называл эти усовершенствованные комплексы исключительно МУдаками, и не любил их с лютым упорством.

Возможно, поэтому, начальство вздохнуло с облегчением, когда смогло перевооружить своих орлов-десантников на следующее поколение роботехники. Новый комплекс огневой поддержки по своим тактико-техническим характеристикам превосходил старый почти в два раза. Скорость полета снаряда, количество снарядов в минуту, дальность полета снарядов, количество переносимого боекомплекта, все было существенно выше. Разработчики учли боевой опыт применения предыдущего поколения и встроили оборонительный пояс.

Десант этот комплекс возненавидел очень быстро. Сам комплекс получил наименование СКОРОСТРЕЛ и ТРИ РОЗы. Прозвище отражало фактическое положение дел. При высокой скорострельности точность попадания по ларечному или иному наведению, была высокой. Меньше 0,1 процента на тысячу выстрелов был и разброс снарядов. Но, при такой скорострельности, боекомплект заканчивался почти сразу, и комплекс получался одноразовым. Это явление получило свое название, как ОПД. Самое интересное, оказалось, что при снижении скорострельности до скорострельности Долбонушки, у новой техники вылезали те же проблемы, что и раньше. Кроме того, частота отказов была выше в полтора раза и со временем еще и нарастала.

Еще одной проблемой для десантников стал комплекс непосредственной обороны этого артробота. Строенные пусковые установки ракет сверхмалой дальности располагались чуть ниже пояса и имели дурное стремление к самоотстрелу при любом подозрении на атаку. Любая попытка оставить комплекс обороны без ракет жестко пресекалась самим роботом. Робот отказывался функционировать и начинал истерить. Ракеты, снабженные чипом самоиндентификации, были высокотехнологичными и одноразовыми, то есть, разборке не подлежали. Болванки вместо ракет приводили к блокировке робота до приезда специалистов с завода-изготовителя.

Десантура шутила, что к этому комплексу лучше всего не подходить, особенно сзади, чтобы чего не вышло.Ну, смысл этого высказывания понятен и без перевода с армейского языка на общечеловеческий слэнг.

Бравые военные попробовали выкупить Долбонушек обратно, но не смогли эту идею отстоять в финансовых организациях армии и перешли на следующее поколение комплексов с комплексами.

Именно поэтому, седой мужчина совершенно спокойно стоял, упираясь спиной в голеностоп. Он держал две палочки, одну с боковой стороны головы, вторую по центральной линии у рта. Выражение лица у этого лихого ветерана было хищным и каким-то по-детски яростным. Одновременно с яростью на лице можно было разглядеть что-то заискивающее, как и сдерживаемую, задавленную ненависть к самой необходимости что-то из себя изображать.

Вокруг его тела мерцала пленка защиты от прослушивания. Обычным глазом — неразличимая. Губы мужчины шевелились сквозь рябь, искажающую человеческую артикуляцию до неузнаваемости.

— … Как вы и сказали. Да. Мы их и обнаружили. Благодаря вам. Да.

— Лизнуть и повилять.

— Что?

— По делу давай. Не надо подмахивать мне, понял? Мне интересен результат!

— Понял, господин, — на миг выражение лица у Седого поменялось.

Из мелькнувшей тени выглянула Смерть. С таким выражением лица убивать, в половине случаев, уже не нужно. Некого. В другой половине случаев, смерть является своего рода благом и милосердием. К побежденному.

— Ну? Поймали, наконец?

— Почти…

— Что значит это твое почти?

— Этот старик, следопыт который, если и не бой-бой, то не далеко от него ушел. Спалил двух колдунов, сквозь все их артефакты и щиты, и еще пять гвардейцев до кучи зажарил. Хорошо, что те успели координаты передать, перед тем как сунуться к ним. Выслужиться хотели, раз сами полезли. Вот и получили.

— Ты по делу говори! А как ты командуешь подчиненными, мы потом как-нибудь обсудим!

— Я и говорю! Ни хрена эти ваши колдуны меня не слушают. Пока подтянулись остальные, этот старый хрен чуть опять не ушел. Если бы не ваши Лесники, ушел бы. Отлично Лес знает, ловушек понатыкал кругом, на них мы еще трех гвардейцев потеряли, но догнали.

— И?

— И бой был. И прорвался этот хрен старый, ушел, правда руку потерял, нашли мы его руку, и девку одну поймать успели, без сознания была. А остальные ушли. Но мы их окружили, со всех сторон держим, сейчас остальных колдунов и ваших Зеленых подтянем, и возьмем.

— А что техника?

— Техника там не проходит. Мокрый Лес там. Пауков до черта. Ям до черта. Ловушек. И еще, бабы эти, они тоже того, ведьмы, короче. А еще, анализ крови и тканей с руки этого хрыча сделали. И получается, что это Старая Кровь Багра, Старший род.

— Данные анализа у кого?

— У ваших Лесников.

— Забудь про Старшую Кровь Рода. Навсегда забудь. И сутки тебе даю, чтоб решить задачу. Кто у тебя в замах? Вырх? Хорошо! Сутки!

Седой с хрустом сложил две половинки переговорного устройства, с недоумением их оглядел и отшвырнул от себя. Осмотрел все вокруг себя. Обшарил каждый куст и каждое дерево налитыми, с кровью, глазами, сжал губы в ниточку, дернул квадратным подбородком и крепко зажмурился.

Глаза под веками закатились в подбровье, на орбиту ушло зашифрованное, краткое сообщение:

«Уймите Графа».

Маложа

Женихи ей поклонились, Потихоньку удалились, И согласно все опять Стали жить да поживать.

(1)

«Ящеры. Хищные и Большие.

Но туча больше.

Лес длинный и густой.

Но туча длиннее и гуще.

Брюхо свисает у кормящей тучи, отвисают соски, сваливается шерсть и взгляд тяжелеет, наливается желтизной и холодом. Ломит.

Бессчетное количество мелких капель переливается в туче. Никто их не считает. Никому это и в голову не приходит. Капли сливаются друг с другом, дробятся, дрожат, смещаются, перетекают, впитывают в себя пыль серебра и пыль дороги, пыльцу цветочную и пыльцу волшебную, пока…

В какой-то момент появляется Туча, и капли приобретают форму и заполняются цветом, и куча капель начинает бормотать о своем, простреливать накопленным светом, сочиться самой жутью, возвращать память, запоминать и чувствовать. И смотреть на этот мир.

Мне снилось, что я Туча. Я осматривался миллионами глаз, слышал не слушая, обонял и запоминал, и помнил. Ощущение было, что я разбился. Разбился крепко, вдрызг, не собрать-не склеить. Я! Насекомое-Туча! Я Туча Жужжилиц! Я! Желтое брюхо Пчелы! Я! Многоглазая Маложа Капель! Я! Чудовище!

Нет, я от слова Чудо! Чудное создание и чудесное явление. Да, я — такой!

Захотел и увидел. Сотни мелких деталей постепенно сливались вместе, дополняя друг друга, заполняясь информацией и, рождая смутную эмоцию, и формируя не проявленное желание, я осознал себя. Я! Сота! Я — Я! Я — Мы!

Лес внизу был угрюм и весь в проплешинах. Старый, зеленый, плешивый и мокрый. Я жил в каждой вибрирующей капле и в нем, в этом лесу. Дрожал на листе травы, нависал над каждой ягодой, бежал по стеблю, стекал на землю. Множество моего я тихо переливалось из одного места леса в другое, запоминало и помнило, впитывало и текло. И туча текла и все в ней переливалось. Каждой каплей.

Выпадал из тучи и, замирая от восторга, летел к земле. Разбивался в пыль и впитывался в тяжелые, грузные земляные капли. Толпа моих капель толкалась и двигалась, падала и разбивалась.

Смешные твари ползали внизу, прятались друг от друга. Играли и бежали, плодились и умирали, внизу. В них жили капли моего тела. В них была моя сила и мой свет. Моя боль и моя радость. Сила Маложи. Мощь желтой тучи. Память воды. Песнь ветра.

И чужие песни. Все откликались на зов. Все, кроме этих.

Туча потемнела и налилась багровым сумраком, а потом потекла. Тугие струи огненного дождя и желтые потоки воды, тусклые раскаты грома и яркие, ветвистые молнии, не разбирающие своих и чужих, молотили эту плешивую голову, ломали деревья, роняли и поднимали вихри. Гневались…»

Проснулся я от запаха свежей крови. И чавканья.

Рывком выдернул себя из сладкой дремы и огляделся. Возле куста, где я спал, сидели гухи и быстро подъедали сырого быстромяса. А если у них животики заболят, я заставлю каждого объесть по одному грушеподобному дереву. А если мне быстромяса не оставили, заставлю это делать сразу же, для профилактики.

— Ну-с, и кого мы тут едим? — поинтересовался я, выползая из кустарника.

Краем глаза зацепил непорядок какой-то, то есть, вроде как заметил то, чего не должно быть в принципе. Мужчине Бог не додал отчетливости бокового зрения, посчитал ненужной тратой духовной энергии. Не в коня корм. Не для него.

Но мужчине достаточно различить угрозу, смутно различить, чтобы прореагировать. В моем случае, просто повернуться всем корпусом к кусту, из которого я в данный момент и выползал. Чтобы ясно увидеть.

Повернулся и застыл. Вокруг куста шел неровный, неглубокий и не сильно широкий ров. Но сам факт! Куст, на высоте чуть выше моего роста, представлял из себя деревоземляное укрепление типа насест с противопулевым бронированием верхней полусферы. Неизвестное количество слоев веток, иногда вместе с вырастившим их деревом, перемешанное с землей изо рва в произвольной форме, впечатляло. Я оглянулся на своих птенцов, внимательно осмотрел их и ехидненько хмыкнул. Трудяги…

Еще раз осмотрел насест, отметил массовые конструктивные недочеты и еще раз хмыкнул. Вернемся к насущному.

Кого едим?

Гухи заметно активизировались.

— Кого едим? — спросил я их в спину.

Чуть громче, чем хотел, потому что, если честно, стал опасаться, что не успею урвать для себя свою законную долю добычи. С такими-то темпами.

«Кто не охотится, тот не ест».

— Кто думает, тот и решает, — прореагировал я на этот по-куринному слепой социализм. — Я — Старший. Где моя доля?

«Кто не охотится…»

— Тот думает! Где моя еда?

«Одн».

«Одн? Нет. Вто!»

«Я съел».

— А я — нет. Где?

Путем сложных взаимозачетов и расчетов, нашелся скромный кусок мяса быстронога для Старшего, самого Старшего в этой Большой Семье. Скромный и сырой кусочек. Пришлось организовывать шампуры и костер. Неожиданно с костром мне помог Чет. Выдул тоненькую и жиденькую струю пламени. Смутился, но смутился с нескрываемой долей гордости.

Я одобрительно его похлопал по плечу. Ну, как бы, насколько достал. Пока на углях доходило до кондиции мое мясо, я занимался тем, что оттирал наглые физиономии и красные манишки от подтеков крови и жира, учил разжевывать веточки, чтобы таким образом почистить зубки птенчиков. Эти чумазики на месте сидеть не хотят, зубы чистить не хотят и, вообще, крайне не опрятные какие-то. Крайне.

А потом я сидел у пепелища костра и ел горячие кусочки божественного мяса, а вокруг меня сидели голодающие и, страдая, смотрели на то, как исчезают поочередно вкусные кусочки с тоненькой веточки.

— Ну, — сказал я, обглодав первый шампур, — кто строил насест? И для чего строил?

«Маложа был».

«Строгий».

«Злой».

«Сильный».

«Я описалась».

«А я испугался».

«А я не испугался».

«Мы бояса».

«Строили».

«Копали».

«И…»

«Я пописал вокруг куста».

— Какая Маложа? Маложа спал.

«Маложа приходи-и-ил», — сказали мне с осуждением моего неверия в силу Маложи.

«Смотрел на нас».

«Сказал, чтобы мы хорошо себя вели, не шалили».

«Смотрел на нас».

«На всех смотрел».

«Я описалась».

— Да, подожди ты, Вто… Ну, описалась и описалась. Ничего такого. Бывает. Вы же гухи? Нет? Стах и ужа этого леса?

«Мы — да. Маложа — нет».

«И мы — не шалили».

«Маложа».

— Дело ясное, что дело такое, неясное, — подвел я итог обсуждению.

Как раз доел предпоследний шашлык. Последнюю палочку пришлось раздать. И так, считай, весь обед волю тренировал.

В лесу безобразий хватало.

Разломанные деревья, окаменевшие и выжженные лужайки, листва деревьев ажурная, как кислотой, кто прожег. То там, то тут, взгляд выхватывал земляные норы и разного рода убежища.

Из нор иногда рычало. И тогда в норы рычали гухи. По очереди. Иногда из норы после этого выходил амбре, а иногда выходил такой амбре, что нам приходилось в спешном порядке перебираться в другое место. В конце концов, я не выдержал и запретил гукать в норы и ямы. Тогда гухи стали играть в прятки и догонялки. Эту игру я тоже попробовал запретить, но у меня ничего не получилось, но, вскоре, игра сама по себе сошла на нет. Как только стали попадаться абстрактные произведения искусства. Из пластика, керамики и металла.

От этих горелых куч несло жутью. Современное искусство все построено на неприятии. Не важно, чего ты не принимаешь, важен посыл, который ты отдаешь. И чем сильнее посыл, а в отдельных случаях, чем он глубже, тем сильнее и современнее искусство. И тем жестче воздействие на неокрепшую психику. Гухи примолкли и стали обходить кучи неопознаваемой техники далеко стороной.

Из нас постепенно складывалась неплохая команда следопытов. Я приспособился к манере передвижения гухов и к их реакциям на опасность. Задавая траекторию движения, всегда ориентировался на них. У них потрясающая чуйка.

Только к вечеру, мы, наконец, добрались до наших. Ходить по лесу, где погуляла Маложа, было непросто. Очень непросто.

Из дыры в земле вылезли перемазанные девушки и уставились, по-другому не скажешь. А потом, почему-то стали визжать диким шепотом и кидаться. То ли глазки пощупать хотели, то ли задушить ненаглядного, я не понял, потому что, из кустов высунулась голова Чета и с любопытством оглядела новоявленных сестер. Этот Чет, вообще-то, очень улыбчивый парень. Я с начала тоже пугался, а потом привык. А девушки стали играть в «море волнуется раз».

Застывали их фигуры с повернутой головой и напряженно расставленными пальцами на согнутых руках, чуть присев на ноги. Это жутко неудобная поза, если с такой позой заставали в «море волнуется раз», можно было сразу размораживаться, а не терпеть пару минут, чтобы потом проиграть. А девушки как-то держались.

«Чет, сгинь».

Чет улыбнулся и пропал. Но появилась Вто. Из других кустов. Эта — не улыбалась. Я ее с улыбкой сроду не видел. Эта скалилась и язык высовывала. Хр-хр-хр… Так, со скрипом, повернулись у девушек головы.

«Вто. Это не мясо».

«Мы — стах!»

«И ужа… Не надо пугать сестер».

Вто исчезла внутри куста. Девушки заскрипели шеями в мою сторону, заскрипели, не разгибаясь и не меняя положение тела. А я — что? Я — ничё.

— Дед — где?

Все девушки заговорили быстрым, свистящим шепотом, отчаянно жестикулируя. И показывая на вход в дыру. В дыре было темно и сильно пахло горелым человеческим мясом, болью и страданием. Воздух был застоявшимся и влажным. Из дыры смердело. Я вылез обратно и оглядел девушек. Их было всего две. А остальные?

— А где остальные, а? — спросил я, хотя уже понял, что все остальные там, в дыре.

И там же, в дыре, дед. И что, вот эти, замордованные, отчаявшиеся девушки, все, кто более или менее, но здоров. Что тут же и подтвердилось.

— Как дед? Сильно досталось? — и сразу же понял, что сильно, понял до того, как закончил формулировать свой вопрос.

— Ладно, понятно. Деда потащу сам, а вы, по-возможности, вытаскивайте подруг, а я вам помогу, как с дедом закончу.

Мне дали один раз по морде, а потом поплакали на плече. В три ручья, на разные лады, задавая, в сущности, нелепейший вопрос:

— Где ты был, сволочь? Где ты был?!

В стриптиз-клубе застрял, девочки, простите.

Я их гладил по головам и спинам, и приговаривал, и успокаивал, и увещевал. А потом мы вытаскивали тела, но мне было не до этого, я крутился возле деда. Дед был в конкретном ауте. В полном. Половина тела обожжена, поллица сожжено, чуть ниже левого плеча болтается запекшийся огрызок руки, с той же стороны дырка, через которую видны белая кость. Видно через нее и красную мышцу, и багровую синеву запекшейся крови, и розовую пену, и белесую ткань тонкой пленки вокруг легкого.

— Слышишь, дед, мы тебя вытащим, дед, слышишь?

— Слыш…

— Обязательно тебя вытащим. И вылечим тебя, слышишь, дед?

— Слыш… ты… мозг мне… не *би… мне…

— Ладно, дед, выкрутимся, слышишь?

— Де-вок вы-та-щи… слышь, ты? Оши-бся я…

— Ты молчи, дед, тебе нельзя разговаривать, всех вытащим…

— Сам… ткнись… прдрок… Не уй-дем…

— Дед, у тебя же живица была, где она? — включилась моя соображалка, ну, та часть ее, которая отвечает за быстроту принимаемых решений.

— … на врхнй плке… — просипел дед, — самткнись… трррр флакн был… не-ту…

— Ясно! Так, давайте, девчонки, ставьте котелок, где дедов рюкзак?

Рюкзак выглядел неважно, потрепано и обгорело. Когда я его раскрыл, расстроился. Слипшийся комок каких-то листьев и черепков от горшочков, труха и слизь. Но я настойчиво рылся во всем этом, вытряхнул все, что там было, на землю и руками перебирал, на что-то надеясь. За что меня вознаградили двумя целыми горшками и тремя частично уцелевшими, без горлышка, на донышке. Я сунулся с этим к деду, дед отрубился.

«Гухи».

Мысленно позвал я ребят.

«Они больные», — сказал мне Одн.

«Я — Старший», — напомнил ему я. — «Вот, найдите в лесу похожее по запаху и тащите сюда».

«Можно съесть».

«Нельзя. Ищите».

Дед, когда появились гухи, встрепенулся и посмотрел на них. Мне показалось, что мысленно он сплюнул и выругался, перед тем, как снова их, глаза, закрыть.

Эх, дед…

Девчонки тоже были не вполне здоровы, особенно Лиа, у которой оказалась вся спина сожженная. Но и Машка со сломанной рукой легкой не была. Ожоги были у всех. Я этих… жалеть не буду. А… где?

— Девчонки, а где Мышь?

Девчонки стали отворачиваться. Да, елки…

— Где? — спросил я тихо, но сквозь зубы.

Сжались челюсти, а толку что? Хоть все зубы перетри в порошок, что… толку…

— Ее поймали, она не успела убежать… — сказала мне Маша.

Говорила она очень тихо, но и вокруг было так оглушительно, что прозрачно до синевы. Переспрашивать не понадобилось. Я прикрыл глаза и сел. Так и сидел, раскачиваясь. Туда-сюда. Сюда-отсюда. Странно. Нигде ничего не болит, а хочется сдохнуть.

Дед в забытье. Девочки готовят, шебуршатся в моем рюкзаке, постанывают больные и ждут здоровые, поглядывая. А я качаюсь, пока все остальные спят, стонут и посматривают. Гухи бегают по лесу. Пикник на опушке, да и только. Мышь у гвардейцев…

«Ткнись!!!»

«Ладно, про Мышь пока не будем. Совсем. Спасем. Потом… Сейчас важно инвалидную команду поднять и свалить от гвардейцев».

Потом стали прибегать гухи с разными частями растений. Такое ощущение, что тащили все подряд, увидели корень, тащат, увидели цветочек, сорвали, увидели листик, оторвали со стеблем.

Деду совсем никак. Забылся он. Что делать с этим гербарием дальше, вот в чем вопрос.

«Да, в чем вопрос? Ты певун или где? Давай, работай, синеглазый шырхун!»

Попробовал отрешиться от всего. И попробовал поверить, что я могу. Ничего не получается. Попробуй уверовать, когда… Ткнись, с… Ткнись… Заново…

В какой-то момент я поймал ритм. Каким-то странным местом почувствовал все вокруг себя. Девчонок, что поели горячего и опасаются лезть ко мне. Увидел, что дед на самом деле почти мертв, что он прямо сейчас умирает. Увидел, что Лии недолго осталось, может, пару дней еще.

Вокруг меня лежала куча листьев и кореньев. От них пахло разноцветьем, скольким мылом, скользящей призрачностью, тленом, искрами, жаром и холодом, небом и землей. И вся эта куча травы была бесполезна. Вся, куча. Вся.

В глазах, в висках и все вокруг стало пульсировать. В такт сердцу. Появился гул водопада. Гул шел откуда-то сверху. И уходил в землю. Земля дрожала.

А потом я потерялся среди звуков, смыслов, запахов и света…

А когда очнулся, знал, что и как нужно сделать и в какой последовательности.

«Поймайте мне шмыгу», — мысленно приказал я своим гухам.

«Он — Старший».

«Да».

«Шмыга — злая».

«Ы. ы. ы.».

Шмыга выглядела потрясенной. Ее держали за разведенные в разные стороны лапки спиной вниз, в ее пасти оказалось целое бревно, которое она, Шмыга, пыталась яростно прожевать. Но бревно было толстым и жевалось исключительно плохо. Я подошел к ней. Шмыга что-то почувствовала и перестала проедать бревно, и стала жалобно скулить. Не бойся, Шмыга. Я — мягко.

Я отломал у нее двадцать иголок. Шмыга билась сначала в истерике, а потом просто обмякла, так и не прожевав бревно.

«Все. Можете отпустить Шмыгу».

Гухи осторожно, опасливо отпустили лапы, положили Шмыгу на землю и вытащили из ее пасти бревно. Шмыга никуда уже не спешила. И что сопротивлялась? Странный зверь.

Я совершенно бездумно втыкал иголки в деда, как бы отстранился от процесса. Дед дважды умирал, и дважды возвращался в этот безумный мир, мир все еще живых. Я жевал листья, складывал их в горшочек, заливал водой.

Гухи сбегали по моей подсказке за лианой и колючками от фырги, кустарник такой, меткий, с*ка.

А потом я прокалывал вены у девушек и у деда. И смешивал капли на листочке одном, широком, как моя душа. Все капли дали пену и лохмотья. Я вздохнул и проколол свою вену, и снова смешал капли крови. И получилось. При помощи полой лианы и колючек фырги соорудил переходник из одной вены в другую и стал переливать свою кровь деду. Одновременно с этим я усиленно жевал траву. Много и разнообразно.

Случайно снова попал в ритм. Поймал свет и пульсацию. Увидел обратную сторону радуги. Жевал листья и, пережеванное, укладывал на дыру в теле и на обожженные места кожи, оно само по себе впитывало мыльную пленку воздуха, неба, земли и приставало к коже, как бы приклеиваясь к ней. И к краям раны на теле деда.

А потом, повторил процедуру с Лией. Ей подошла кровь Машки. Но Машка не жевала траву. Просто отдавала свою кровь, пока я возился с ее рукой. Странно, но я чувствовал, как именно нужно сложить переломанное. А еще притянул несколько мелких обломков кости к самой кости за мыльные концы радуги. Это было легко, но легким это не было. Главное было удержать все обломки вместе, соединить ритм и звук с цветом, и окунуть это все в то, что здесь зовется магией. А это, такая же составляющая любой материи мироздания. Все состоит из нее, и во всем она есть. Энергия жизни и смерти.

Радужная форель

На него она взглянула, Тяжелешенько вздохнула, Восхищенья не снесла И к обедне умерла.

(1)

Красивой девушкой никого в Великом Лесу не удивить. Кто там на нее, скажите, пожалуйста, будет любоваться? Не заметят ее, а потому и не удивятся. Лес — большой, не окультуренный. Хватает в нем темных мест и подозрительных пятен, хватает. Но и девушка, казалось, не задумывалась ни о чем, и ни на что не обращала внимания, шла себе и шла, гуляла.

Но странная, да. Босыми ногами и в легком платьице гулять по этому лесу удовольствие не для каждого, так себе, удовольствие. И плести из местных лесных цветочков веночек себе на голову, тоже, редкостная дурь. Тем более, если это цветочки синей лозы, которые, сами по себе, весьма и весьма симпатичные и, даже, красивые. Бледно-голубые лепесточки в форме бабочки, однодневной, крупной и безобидной, сами по себе, были далеко не так безобидны, потому что, не бабочки.

Медовый аромат этих цветоносов, с легким фруктовым оттенком запаха и едва заметной горчинкой, нежный окрас лепестков, под стать небесно-голубому, был привлекателен и для насекомых, и для представителей животного царства. Но в комплекте к аромату и цвету шла и умеренная ядовитость и насильственное осеменение в пору созревания семян.

Яд этой лианы был мягким по своему действию, постепенно и незаметно оказывал свое действие, и противоядие необходимо было применять вовремя, во избежание тяжелых последствий. Мало кому нравится внезапно синеть и задыхаться при ясной погоде.

Сама лиана цветет постоянно, практически круглый год. Часть ее цветов только-только распускается, а другая часть в это время уже осыпается семенами. Семена легкие, мелкие, а потому на землю не падают, а висят легкой дымкой неподалеку от места произрастания лианы. Вдохнуть их легче легкого, а выдохнуть практически невозможно, поэтому, семена синей лианы прорастают исключительно внутри здорового и живого организма. Убивая надежнее лошадиной дозы шыра или топора палача. Вырастая, в буквальном смысле, на костях своих жертв.

Девушка, бродившая по лесу, бродила с венком синих бабочек на голове и собирала цветы, составляя из них букет. Красивый и смертоносный. Девушка напевала в полголоса что-то простое и незамысловатое, подбирала очередной цветочек, осматривала его и укладывала в букет, а потом перекладывала, добиваясь гармонии части в целом и целого в части. Иногда она наклонялась к цветку и что-то ему объясняла. Иногда разговаривала и иногда улыбалась.

Я знал эту девушку. Ее звали Мышкой. Я обрадовался и удивился ее появлению, потому и окликнул. Обрадовался, потому что, она же вроде в плену у гвардейцев оставалась, а она — вот она, здесь, цветочки собирает.

— Мышь! Привет! Ты как, здесь?

— Кто здесь? Ты? Я? Здравствуй… — произнесла она, растягивая гласные, едва бросив быстрый взгляд в мою сторону и определив, что я — это я. И вернулась к своему букету, что-то ему прошептав, успокоительным тоном. Этого языка я не знал.

— Откуда ты здесь?

— Я не знаю, — сказала она, пожимая плечами, — я как-то не задумывалась над таким. Откуда? Наверное, оттуда. Да, я оттуда. А смотри какой, я букетик собрала! Красивый, да?

— Да. Наверное. Мне… мне сказали… сказали, что ты в плену у гвардейцев. Я увидел тебя и обрадовался. Ты сбежала? Да?

— Кто? Гвардейцы? А, эти… Они — там. — Мышь махнула рукой неопределенно, себе за спину.

— Там? А это там где? Ты сбежала?

— Там — это там. Где еще? Там! И ниоткуда я не сбегала. Просто ушла. Они… Ты знаешь, они… Они ужасные. Замучили меня они. Там. Я терпела. Честно, я терпела. Думала, что не может так быть, чтобы было так плохо и так долго. Но оно все не заканчивалось, все длилось и длилось. Ты меня понимаешь, да?

Я кивнул, просто мотанул головой, живо представляя себе все то, через что прошла эта девочка.

— Вот. Никак не заканчивалось. И я тогда ушла. Просто не смогла я больше там оставаться. Тело оставила, пусть делают, что хотят, раз иначе не могут. А сама ушла. Понимаешь?

Я снова кивнул.

— А здесь, здесь мне хорошо. Здесь цветы есть. А я люблю, когда красиво вокруг. Я и работать пошла, тогда, давно уже, в цветочный, потому что, мне же в радость было, возиться с цветами. Цветов тогда было очень много. Я букеты составляла, оформляла. Это сложно, так говорят. А я не знаю, но мне всегда было легко. Они же, как дети. Поговоришь с ними и самой легче, их послушаешь, расставишь их, как им самим хорошо. И все. Ничего сложного. За это еще и платили, представляешь?

Я мотанул головой и спросил:

— Пойдешь со мной?

— Куда? Нет! Здесь — хорошо! нет.

— К девчонкам, к деду… пойдем к ним? Они тебе обрадуются. Пойдем?!

— Нет. Зачем я им? Им без меня лучше. Нет…

— А я? А как я без тебя?

— Ты?! — Мышь на секунду задумалась. — А что — ты? Я не знаю… Зачем?

— Я тебя люблю. Слышишь? Люблю! Пойдем? Мне без тебя плохо…

— Любишь? А это как? Любишь…, а я тебя — люблю?!

— Любишь? Любить просто. Обычно любить. Любишь и все. Это просто. Ты меня любишь, Мышка? Скажи?!

— Я — не знаю… Понимаешь, я тебя ждала. Сильно. Ждала, ждала. А потом, перестала. Понимаешь? И теперь — я не знаю… хочешь, я тебе веночек сплету из красивых цветочков, как у меня, хочешь?

— Хочу! Но не сейчас, Мышка. Потом, ладно? А сейчас… пойдем со мной… пожалуйста…

— Нет… я не пойду… зачем… здесь же хорошо?!

— Пойдем…

— Понимаешь, я не могу… Это туда нужно вернуться. А там — гвардейцы. Поэтому я не могу пойти с тобой. Это больно, понимаешь? Очень-очень больно. И стыдно. И ты просто не представляешь, как это… жутко. Уходи один!

— Мышка, Мышка ты моя! Ну, куда я пойду? Один, без тебя? Куда мне? Родная, не оставляй меня, пойдем со мной, пойдем…

— Нет! Не люблю тебя! Уходи!

— Мышь, не бросай меня одного, пожалуйста…

— Ты просто не понимаешь! То, о чем ты просишь — не существует! Ты любишь меня? Если любишь — уходи!

— Нет, мышь. Не могу я без тебя. Не уйду.

— Как ты? Как ты можешь? После всего, что со мной сделали… как? Меня там, на куски рвали. Понимаешь? На куски! Как дикие звери, рвали и смеялись, рвали и жрали. Живую меня объедали. И все внутри вырвали и растоптали. И нет у меня ничего больше внутри! Уходи! Любишь — уходи! Дурак синеглазый!

— Мышь! Я найду тебя, где бы, ты не была! Найду! Всех поубиваю, сволочей, но найду! Слышишь? Не бросай меня одного. Прошу, верь мне, верь…

— Я. Не. Могу.

— Мышь!

— Что это за любовь такая?! Что это такое?! Как ты можешь? Как ты можешь меня любить? Я — не целая! Никакая! Нет меня больше! И никогда больше не будет!

— Мышь. Я. Тебя. Люблю. Я. Без. Тебя. Не. Могу.

— Да? Ну и дурак! Дурак ты! И я — дура! — она вдруг выбросила букет цветов, зашвырнула его в кусты, резко повернулась ко мне, сняла с себя венок синей лозы, сделала два шага и одела его мне на голову.

— Ладно! Носи! Пойду я с тобой! Только… дурак ты, не знаешь сам, чего на самом деле хочешь. Дурак и все. Пошли! — она взяла меня за руку и мы пошли…

Я — к деду и девчонкам…

Она к гвардейским мужикам…

Твари…

Я не знаю, что и как, не знаю, что делали и что сделают. Я знаю, что сделаю. С каждым.

Очнулся я в соплях и слезах, под дедовское бормотанье и нудьё. Мужчины не плачут, они, млять — такие, огорчаются только.

Межлюдье

Когда наблюдаешь со стороны за тем, как бережно и неловко квадратный, двухметровый мужик держит в руках у хрупкие палочки, всегда возникает желание улыбнуться, потому что выглядит это весьма комично. До тех пор, пока мужик не повернется. Как повернулся, так сразу и улыбка уважает, и сама ситуация перестаёт казаться смешной. Бывают такие мужчины, про которых как-то сразу понимаешь, что в юмор они не выезжают, но по чужой морде могут въехать запросто.

Поэтому, ничего смешного я во всем этом не вижу. Ну, стоит, ну, палочки держит со зверским выражением лица, ну, напряженно этим палочками чего-то объясняет. И не такое бывает.

Это… Я же по делу… Э, по какому! По поводу того, что наваляли нам, опять…То другое… Нет, другое…Нет, полуроту уничтожили чиличики… да-нет, вась…, а кто употребляет? Никто не употребляет. Нет, я вообще…Так, я же и говорю… третья обнаружила одного типа подозрительного… так и попытались… я же и говорю — чиличики. Набежали и стали всех рвать…Да вы… хоть у крово… э… у зеленой братвы спросите… были они…Не знаю… тута я не в курсах…Не-не-не… не надо, вась-сиясь… у меня образования нет, сами знаете… Не потяну я…Фу…Нет, потом Маложа пришел… Вась-Сиясь, ну, что я могу? Это же етическая сила! Стихия, мать ее…Не сказать, что сильно здоровая, но живая…Да, а что тута такого? Наших тоже понять можно… ну и попользовали, маленько…Нет, здорова… так, мозгами чуток поехала, а так — здорова… ну, почти…Распоряжусь. Эта… Вась-Сиясь, не надо меня на командира… Я же… не потому я…Спасибо… От души, прям, отлегло, Вась-Сиясь… Спасибо…

Комары выли, заходя на посадку, и яростно барражировали над головой, накручивать круги и мёртвые петли. В утреннем сумраке, на фоне, наливающегося светом, неба, отчётливо выделялись их удлиненные тела. В этом мельтешении, легко угадывалась отличная скоординированность совместных действий и отработанность тактики массированного налета.

На мгновение показалось, что я сижу не в странном лесу неизвестно где и непонятно зачем, а сижу, пусть и в лесу, но на белорусской земле в конце июля одна тысяча девятьсот сорок первого года, чуть в стороне от колонны беженцев, длинной, пыльный и опустошенной. Безразлично и монотонно двигающейся на восток, упрямой и отчаявшейся.

Чего только со сна не померещится.

Дед сидел, обнаженный по пояс, в полоборота ко мне. Перёд ним, на земле, стояла тренога. Внутри этой тревоги, в специальном гнезде, сиял маленький шарик огня, подогревая котелок с водой. Котелок парил.

Напротив деда сидела Машка. Сидела, склонив голову, старательно зашивая сильно пострадавшую во время столкновения с гвардейцами одежду деда. Над её головой висел ещё один шарик, яркий, белый и большой. Вокруг этого шарика висела крупная комариная стая.

Утро только-только начинается, а я уже хочу кого-нибудь убить. Это — нормально? Нет, это никуда не годиться. Но факт.

Нифига я не высыпаюсь с этими своими сновидениях. Сколько бы не спал, все равно, каждый раз, ощущение, что не столько сплю, сколько фуры разгружаю. За странные преференции и, вообще, по сути — за копейки. И платят за эту работнику, все меньше, а отдавать приходится все больше.

Надо у деда узнать, есть ли способ избавиться от ночных отработок. Ну, не надо нам такого счастья, все бабло ведь не заработаешь, а крыша уехать может запросто. Встану, вот так вот, однажды, да и убью кого-нибудь. Вот так, шлепну по шее и нет самки. Шлепну еще раз, и еще раз… Шлепну… зараза…

Я звонко шлепнул пятерней по щеке и, разумеется, попал по уху. В ухе зазвенело. Оглушительно звонко, брат, жить…

Дед прервал свой матерно интонированный скетч, не блистающий, как по мне, народной мудростью, нудный и ни о чем, и повернулся ко мне.

— Привет, старый, — сказал я ему и кивнул Маше, которая вскинула свое заплаканное лицо на меня, оторвавшись от тришкинова кафтана. Она странно дернула плечом и вернулась к зашиванию лохмотьев.

— Комары в этом году крупные, а яблоки что-то не уродились как думаешь, дед, это что-то серьёзное или пронесёт?

Слово, за которым нужно лезть в карман, это заранее заготовленный перл. Его и выговорить сложно и прочесть нелегко.

Машка даже головы не подняла, просто пропустила мой трек мимо своих прелестный ушек, и все. А дед соизволил, сверкнул глазом, а потом и вымолвил слово, свое сказал, да.

— И тебе не хворать. Больной ты на всю голову, хлопчик.

— А чего так резко, дед? Не выспался?

— А ты чего со мной натворил, а? Сучий ты потрох! Ну-ка, иди сюда, глянь чего намудрил. Иди, иди, резко ему. — Пробурчал в мою сторону дед и отвернулся, закашлявшись. Говорил он сердито, но, безусловно, любя, так сказать.

Ох, старый, есть одна хорошая новость. Ты живой, и это главное. А что там тебе не так, не суть. С тобой все ясненько. Это твоё — не так стоишь, не так свистишь, оно от счастья. Бухти, на здоровье.

Медленно поднимаясь с травяной кучи, энергично расправляясь с наглыми кровососами, я неспешно встал и не спеша подошёл к биваку. Комиссарское тело затекло и зудело, но двигалось. Что тоже, хорошо.

— Ну и с чего бухтеж? Показывай, чего тут не так, — добродушно произнёс я, старательно похлопывая деда по спине. Чтоб не кашлял, лучшее средство, если кто не в курсе. Да-да, я добродушен, оттого и страдаю. Отзывчивость, она такая, нужная, но не удобная. Хотя, безусловно, вещь!

— Кха, кха, смотри! Хватит! Хватит меня обслуживать, зубы повылетают. Смотри, это чего? Что это такое, я тебя спрашиваю? Кха, скотина, это что?

Упс. Ужас, что.

Вся левая сторона груди, вместе с обрубком, оставшимся от руки, была покрыта темно зелёной кожей, местами бугристой, а местами — чешуйчатой. Чешуя была мелкой и казалась влажной. Когда дед начинал двигаться, эта, с позволения сказать, кожа, явственно потрескивала.

Ну, упс, ещё раз. Извиняюся.

— Ну и чего тут такого? Крепкая крокодиловая кожа. Вполне себе зелененькая и симпопотная. Где бы я тебе нашёл другую? Дед, отличная кожа. Что тебе не нравится?

— Мне? Мне, цвет. Почему не голубой, а? — дед подпустил в голос тонкий намёк на интеллект и яд, соответствующий этому интеллекту. Слабенький, такой, на интеллигентов только и рассчитанный.

— И что? Цвет не маркий, практичный. Крепкая кожа ещё никому не помешала.

— Да? А это, как это объяснить? — дед совершенно не культурно сунул мне под нос обрубок своей руки.

С культи свисала небольшая опухоль. При внимательно рассмотрении, опухоль оказалась состоящей из четырёх отростков. С когтями, с длинными и фиолетовыми, загнутыми, но, на вид, мягкими.

— Ух, ты! Дед, похоже, у тебя рука отрастает! Радость то, какая. Настоящая рука?!

— Не рука, придурок, а лапа. Как отрастёть, так и буду бегать вместе с твоими оторвами. Лапа у меня, благодаря тебе отрастеть. И сам я обрастю, чешуей зелёной, гребанный ты, лекарь.

— Ладно тебе, рука или лапа, не велика разница, главное конечности будут, хватательные и живые. Две, а это — всяко лучше, чем одна рука.

— Ты оглох, что ли? Я, обрастаю, чешуей! Когда встал, чешуи было — здесь и здесь, а теперь? Все заросло ею. Я тебе кто? Я тебе — рыба? Ты чего со мной сотворил, певец сраный?

— Прости меня, старый. Не со зла я, а пользы для. Помирал ты вчера, а горшки твои, с лекарствами, все побитыми оказались. Пришлось думать. Вот и сделал, что смог. Придумал. На скорую руку.

— Да? И что же ты сделал, позволь тебя спросить?

Вот ведь! Откуда я знаю, что сделал? Главное, сделал же.

— Дед, не бухти. Живой. Остальное до свадьбы заживет.

Дед скрипнул зубами. Явственно. Хы, так вот, что тебя беспокоит…

«Старший!!! »

Да, какого ж… Голова словно взорвалась, от эмоций, от этого их крика. Дети, цветы, ссс… Злость, ненависть, страх, ярость и жажда крови, пополам с неуверенностью. Все вместе. На пять голосов. Нафиг орать! Всём хором — в голову! Да, ну вас, на хрен, ребята.

— ТИХО! — Сказал! Внутри все трясется, руки, ноги, сердце.

Всё-таки, у ментальной магии, есть и недостатки. Связь. Без регулировки.

— Давайте кто-то один. И тихо. Один!

«Здесь. Зелёный».

— Кто?

«Зеленый».

«Страшный».

«Убей».

— Да, блин с малиной! Не говорите все вместе. Кто это такой, зелёный?

«Тот, кто, ушел».

Перёд глазами мелькнула полянка, частично сгоревший куст, обугленное тело мамы этих орунов, и фигура человека в зелёном плаще с капюшоном. Два меча в его руках, с которых капала кровь и оставляла горечь полынную на языке, вместе с запахом паленой плоти, от которой слезятся глаза, и раздирает на кусочки лёгкие внутри груди.

Я энергично потряс головой, пытаясь вытрясти из неё чужие эмоции. Обращаясь к деду, сказал:

— Дед. Похоже, гости к нам, по нашу душу, незваные.

Дед, прикрыл на мгновение свои зенки, фыркнул и посмотрел на меня, эдак со значением. Кивнул головой, сделал пару глубоких вдохов и проговорил:

— Да. Один.

Дед повернулся в сторону заката и стал ждать дорогого гостя. Прям, волшебник. Я посмотрел на Машу. Маша умница, заскочила за спину и притихла.

— Скажи своим ящеркам, чтоб не лезли. Хвосты повыдираю.

Я кивнул сам себе и у себя в голове распорядился. Волнение схлынуло. Благодать. В голове стало тихо, но отнюдь не спокойно.

Заря, как и положено, медленно разгоралась. Из утренней дымки, из кустов, на которые пристально пялился дед, вылезла мешковатая фигура человека.

А я говорил, утро ещё толком не началось, а убить уже хочется.

Дед плюнул, в незнакомца не попал, но не огорчился и спокойно произнёс, умудряясь в одну фразу вместить презрение и жалость, ненависть и уважение. А это — надо суметь.

— Ыльфей, ты зря пришёл один. Уходи.

— Я мог бы тебя убить.

Голос у Ыльфея оказался по-мальчишечьи звонким и ясным. Говорил он радостно, без угрозы, но жутью какой-то несло, будь здоров.

— Мог бы убить, убил бы. — Отбрил гостя дед. В руке у него сам собой возник яркий шарик. Дед стал его подбрасывать и ловить.

— Я могу тебя убить, однорукий старик.

Понятия не имею, что это за тварь такая, этот Ыльфей, но он очень быстрый. Казалось, лук сам по себе прыгнул в его руку, глазом я не успел моргнуть, как стрела стала дрожать на оттянутой тетиве. Опасная тварь пришла к нам на огонёк.

— Можешь, делай. Не можешь, уходи.

Вокруг деда завертелась карусель. Из ярких, горячих шариков для пингпонга. Они двигались по сложным, замысловатым траекториям. Врешь, сволочь, нас на понт не возьмешь.

— Лорду вы нужны живыми, старик.

Дед пожал плечами и покачал головой.

— Лорд готов вас простить. И принять. С почестями.

Дед несколько принужденно и зло рассмеялся.

— Не отказывайся от чести служить моему лорду, старый жельмень.

— Нет.

— Лорд согласен дать свободу своим рабыням. И готов обеспечить их нужды. Любые нужды.

Сука, знаю я, какой у них будет выбор. Мышь, свидетель.

— Нет, — сказал дед. — Уходи.

— Ты не подумал, старый…

Дед, вместо ответа, улыбнулся и махнул рукой. Шарики, радостно гудя, полетели в сторону Ыльфея. А этот гад — умудрился их расстрелять из лука. При попадании шарики взрывались. Раз, и всё, все шарики кончились. За одно длинное мгновение.

Не знаю, что меня заставило сложить пальчики в пистолетик и навести это ручное оружие на гостя незваного, но я это сделал. И стрельнул. И не попал.

Оба спортсмена посмотрели на меня. Дед укоризненно, Ыльфей настороженно. Пришлось сделать вид, что все так и задумывалось, а потом пожать плечами и смущенно улыбнуться.

Ну, не получилось. Хз. Бывает.

Улыбаясь, я на всякий случай щёлкнул пальцами.

Воздух вокруг Ыльфея уплотнился и задрожал. Оптическая иллюзия, такая. Но тетива на луке — лопнула. Бывает.

Ыльфей отбросил лук себе под ноги и одним слитным движением выхватил клинки. За его спиной облетела листва с кустарника. Сильный порыв ветра сорвал с его головы капюшон. Под капюшоном скрывала лысая, уродливае голова. Голова была бугристой, без ушей, но с огромными глазами. Вместо ушей, по боковым поверхностях, от висков к темени, шли продольные борозды, внутри этих борозд открывались и закрывались щели. Глаза у него оказались совсем красными, почти алыми, словно кто плеснул в них свежей артериальной крови. Форма головы оказалась лошадиной и сильно вытянутой. Тонкие, бледно-розовые губы на его лице, подчеркивались сверкающей лысиной. Все лицо было в ямах и, неприятного вида, буграх, но сияло.

— От же, ты, страшненький, — не удержал я от комментария внутри себя, — Образина натуральная, образно говоря. Бросил бы ты режики свои, поранишься ещё.

Ыльфей напружинился. Натурально, как гашишин в одноимённой игрушке земного происхождения.

— Мой лорд предлагал вам службу, — произнесла вслух эта лысая тварь.

— У лжеца семь языков и все червивые, — отреагировал дед. Кино, блин.

В тот же миг Ыльфея странным образом выгнуло. На землю упала его рука, крепко сжимающая меч. Из обрезка брызнула кровь. Ыльфей закинул оставшийся меч за спину, выхватил чёрный шнур и перетянул рану. Все это было сделано настолько быстро, что отдельных движений Ыльфея было не разглядеть. После чего — он исчез. Раз и все. Ни одна веточка не дрогнул и листик не шелохнулся.

Ну, я так не играю. А где последние слова? Где, типа, вы пожалеете, черви, или я вас на куски порежу. Всю драматургию момента смазал, такой блокбастер испортил, тварь лысая. И страшная, притом… Продюсера на тебя, гада, направить бы надо.

«Ушел».

В моей голове опять хор обиженных динозавриков. Пять смыслов и все оскорбительны.

— Ага. Акелла промахнулся.

«Почему».

— Потому что не гладиолус.

«Ты мог».

Меня обвинили в трусости. Писец.

— Да, я мог. А нужно, чтобы смогли вы.

«Мы маленькие. Мы не можем».

— Когда сможете, тогда и будем охотиться на эту шныгу.

«Не шныга»

— Шныга, только большая и опасная. Идите пока, проследите за ним. И окрестности разведайте.

«Ты… »

— Я. СТАРШИЙ.

«…?!!»

Это последнее выражение имеет множество смысловые оттенков, хотя и не несёт в себе внятного словесного обозначения. Я уже столько раз встречался с чем-то подобным, что совершенно не обеспокоился. Привык, что ли.

— Мальчик мой, ты просто настоящий придурок, — сказал мне дед, — Если бы у тебя сейчас не получилось, а я даже примерно не знаю, как ты сделал то, что ты сделал, он бы нас всех на лоскуты порезал.

Сказал и стек на землю. Хорошо, что я рядом стоял, подхватил.

Нора (Норильск)

Там за речкой тихоструйной

Есть высокая гора,

В ней глубокая нора;

В той норе, во тьме печальной,

(1)

«Старший».

Я-я… Чтобы чувствовать себя счастливым, нужно время от времени спать, время от времени есть, и пить, и никогда, никому, не позволять пользоваться своей собственной головой. Звучит странно. Но так оно и есть…

— Аюшки, зверюшки…

«Мы — гухи! Не зушки! Гухи!»

— Ухи, ухи… гыргыргыр…

«Гухи!»

Вот твердолобые!

— Ну, гухи и гухи… Чего хотели, гухи?

«Мы не нашли».

— Кого?

«Зеленого».

Утипути. А я уже и забыл. Вот так всегда, поешь, попьешь и только откинешься на «подремать и переварить», как бац тебе и «папа, завяжи мне бантик». А ведь это сложно, вот так — резко, перескакивать из одного состояния в другое. Завязывать спросонья бантик, подтирать сопельки, готовить кашку. Элементарно сосредоточиться и то время нужно. Мужчина, вообще, для такого не предназначен. Он должен сначала в себя прийти, понять, кому в тыкву дать, что отнести и куда, поймать и освежевать добычу, если она есть и если ее кто-то там заметил, задуматься, чтобы из ушей дымок пошел и пошел собственно мыслительный процесс… И прочая. Прочая, прочая.

А девочки любят, когда бантики им завязывает именно папа, потому что, когда папа завязывает, это прикольно. Папу можно учить, наставлять, объяснять. Над ним можно подхихикивать и удивляться его бестолковости и беспомощности. Много чего можно. А с мамой — не забалуешь.

— Ну и ладно. Пусть поживет пока еще. Он может и сам помрет скоро. От стыда.

И вот спрашивается: какой папа лучше, практичнее? Тот, что может дать в тыкву или тот, что способен в полуобморочном состоянии завязать бантик на детской голове? По-моему, ответ очевиден.

«Мы нашли дырку».

«Нору».

«Дырку. Но большую. Как нора».

«Как очень большая нора».

Дырка, нора, какая разница? Что за…

— Стоп! Ну-ка, что там за нора?

«Дырка».

— Да хоть… Мне без разницы! Что за дырка?

«Нора».

«Дырка! Большая. В земле».

— Нда? И что? Хотя, интересно, конечно…

«Мы — гухи. Разведали».

«И нашли».

— В смысле?

«Ты. Старший».

Я вас умоляю. Нашли время. Тьфу на…

— Я — Старший! И что?

«Нора. Есть. Большая».

«В земле. И дырка».

— Это просто очуметь какая отличная новость, ребята! Просто замечательная новость! Все?

«Нет. Мы туда еще кричали».

«Долго. Шмыгу кричали».

«Да. Звали. Звали».

«Я не кричал. Я умный. Шныга в дырке жить не станет».

«Это — нора!»

«Это — дырка! Шмыги нет. Значит не нора, а дырка».

«Сама ты…»

— Так! Хватит собачиться. Вы — гухи, а не собаки. Без перехода на личности обойдемся. Я — Старший!

«Нора».

«Дырка».

— Задрали! Что дальше?

«Мы. Кричали. Кричали. Много раз кричали».

— Я понял, что вы кричали-кричали. И никто не вышел. Так? Дальше что?

«Мы — гухи. Разведку делали».

«Залезли в дырку».

В голове у меня прозвучал совместный вздох. Такой, раскаявшийся вздох. И сама собой наползла на лоб опаска, а улыбка пропала.

Дети, че… И Большая… Нора без Шмыги. Очень-очень Большая. Это понятно. Но, В Большой Норе, или дырке, могут жить и Большие Шмыги. Хотя и маленькие не подарок, но…

Как же хорошо быть ребенком. Без разницы чьим. Золотое время. Можно ни о чем не думать, бегай себе, в дырки заглядывай. Максимум. Что может тебе слегка портить жизнь, так это взрослые. Все эти нравоучения. Туда не ходи. Здесь не сиди. Стекла не бей. Ну, пожурят, не без того, а так…

— Та-ак!!! Почему не спросили? Я вам разрешал? Нет! В Большой дыре могут быть Конкретные Бормоглоты! Это — опасно! Ясно, нет?

«Старший. Прости».

«Да. Мы не знали. Не будем больше».

Вот о чем я и говорил недавно. Эх, золотое времячко было…

— Ладно. Ладно, но чтоб такое было в последний раз! Андестенд? Понятно?

Молчание — знак согласия. Будем надеяться, что знак именно такой. Так, что там, в дыре этой такое?

— Так, что там, в дыре этой такое?

«В Норе».

— Мне без разницы. Что! Там! В этой норе!

«Там. Дырка. Не Нора».

«Нора».

— Что! Там!

«Мы — гухи. Мы бежали. Бежали».

— Ага. Ясно. Вы бежали. И что?

«Большая нора. Очень. И еще норы. Норы в Норе».

«Дырки в Дырке. Много».

— Конкретней!

Не знаю, как это назвать. Мысль, образ, оттиск памяти, ментальный слепок, голоизо чего-то там… Что-то такое, из этого ряда. Увидел я эту дыру-не дыру. Тоннель такой, темный, извилистый и длинный, и все качается, стены и потолок, изображение дергается, как пьяный под электрошокером. То есть, пробежался я по тоннелю и выбежал в пещеру. Большую, не то слово. Огромную. Пробежался вдоль ее стен. Дырок — очень много. Больших, маленьких, узких, странных. Уловил, как из некоторых дует задувает. Из нескольких, так вообще дуло-выносило. И оттуда сильно пахло. Несло запахом. Запах такой, непонятный, незнакомый. Была дырка и с очень неприятным запахом. Мерзким, таким, да…

— Все понял. Уловил. Что там за запах?

«Пчелы».

— Что?

«А меня укусили… Больно. Пчелы».

«И меня кусали».

«А меня нет».

«Потому что, ты — дура!»

«Сам ты…».

— Прекратить! Устроили тут ромашку. Нора-дырка. Дырка-нора. Кусали-не кусали. Марш отсюда. На разведку. Найдите мне нору без шмелей разных! Большую! Давайте, двигайте!

«Дура!»

— Ну-у, кому я сказал?

«Дурак!»

— Умники! Кому чего непонятно?

Пришлось трансмикшировать по ментальной связи брачный крик североамериканского медведя-грызли. Ну, достали, потому что… Само как-то… На канале Дискавэри видел в прошлой жизни, помню, впечатление произвело большое. Да! Сейчас тоже! Иез!!! Вырвалось! Крутая штука!

— И найдите мне Шмыгу!

«Ы»

«… Я описа…».

«Ты. Старший».

Фу. Никаких нервов с этими чебурашками… Кстати…

— Дед! Вот ты у нас сторожил же? В смысле, живешь давно, многое знаешь, так же? — дед на меня фунт невнимания, типа, занят. Ну, хорошо, без преамбулы, так без преамбулы.

— Так вот! Что это за пчелы такие, в земле живут, мед собирают, а мед кислый и вонюченький. А? А размером те пчелы — с нас с тобой, примерно. Или чуть больше, где-то… Как их зовут-то? А?

— Эти пчелы тебя не звали! И ты — не зови! И мед их тебе не нужен! И без меда… И не лезь к ним, чтобы худо не было! — дед пожевал губами, как бы словечки разжевывая или что, и…

— Лучше скажи, зачем тебе Шмыга понадобилась. И что это за страшилище такое, которым ты своих спиногрызов пугал. Жуткая тварь!

Нормально!

— Дед, ты зачем в мозги ко мне лезешь? Там и так уже не протолкнуться, тебя еще не хватало.

— А ты не ори! И этим своим скажи, чтоб орали поменьше. Ишь, повадились! Старший он!!! Ты прислушайся, слышишь?

Я сосредоточился. И чего? Тихо все, спокойно. В лесу, я бы сказал, все спят. Ветки деревьев застыли, звери схоронились. Что не так?

— Не, дед, спокойно все, тихо, вроде…

— Это сейчас — тихо, певун. После того, как ты зверюку свою всему лесу дал послушать. А до этого лес дышал и жил своей жизнью. А теперь что? Теперь все тихо! Как на кладбище, только тише. Понял?

— Ладно, дед. Понял я, осознал. Так что там с пчелами?

Дед плюнул. Картинно и с настроением. В том месте, куда упал плевок, появилась голограмма большого трехметрового жука. Ну, или таракана. Или муравья. Маточного и конкретно большого. Я помню, дед как-то показывал таких тварей. Это что — пчелы? Да ну на…

— Дед! Не хочу тебя расстраивать, но вот это вот, явно не пчела… По моему…

— Нет, мальчик, это как раз она и есть. Боевая Пчела Роя, етить-колотить. В натуральную величину. Еще медку хочешь или уже передумал?

— А… А поменьше пчелы бывают?

— Нет. Это самые маленькие. Есть крупнее.

— Ага. Понял.

Жаль… Кстати… Если из норы дует ветер, то, по идее, из этой норы есть как минимум еще один выход. Или вход. И кстати, может это и есть выход из нашего безвыходного положения?

— Дед. Как думаешь, нас в покое оставят или нет? Давай разведаем Дырку, что мои архаровцы нашли. Давай, а? Может это выход, а?

— Сколько раз тебе нужно сказать? Тебя — не звали! А это что значит? А это значит, что если ты сунешься к этим пчелам, то тебя будут считать врагом или вором. А это… Это — Рой. Не многоглазые, стал быть, а Рой. И с ним лучше не пробовать, и лучше вообще к нему не лезть. Понял? Попа слипнется от медку ихнего…

— Рой, не Рой. Сколько не рой, все одно — дырка. Гвардейцы с этими, с ыльфеями что, лучше?

— Лучше!!!

— Де-е-ед…

— Иди ты… Я тебе уже все сказал. Хочешь? Иди. Разведывальщик! Вона, подругу мою возьми с собой, надоела, и топайте, по-холодку.

— Де-е-ед…

— Хватит соплей, певун. Решил идти — иди. Может и правда… Все! Иди отсюда, карашир!!! Разведывай…

Вот же…

Тоннель оказался длинным, как кишка. И таким же запутанным. Уже полчаса идем и конца края не видно. Дедова подруга в руках держит факел. Ну, типа, Данко. Вообще, с девчонками нам повезло, спокойные попались. Как в начале дед их построил, так строем и ходят теперь. Между собой тырпырдыр, а к мужчинам — только по делу. Уважают, стал быть. А как не уважать нас с дедом? Мы ж огого какие. Спасатели.

Несколько веток, связанных между собой, чадили и потрескивали, света давали немного. Хорошо, что внутри факела, дед разместил свой многофункциональный источник света, шарик, который, собственно говоря, и светил. От факела по сторонам туннеля плясали жутковатые тени, а что впереди, что сзади было темно. Света хватало на несколько шагов вокруг факелоносцев. И все. Тоннель шел с приличным уклоном, в основном вниз, но мог и вверх, а потом вниз, и вбок, а потом еще раз вбок. Идти было тяжело. И пол неровный, и стены в изразцах, и за потолком следить нужно, чтобы не вписаться головой в камень. Пространство то расширялось, то наоборот сжималось. Попадались каменюки, которые перекрывали тоннель, чуть ли не полностью. Но пока, ничего особо сложного нам не встретилось. Много пыли, да следы. Следов немного и все знакомые, куриные. Не заблудимся.

Минут еще через двадцать, добрались мы и до пещеры. Вместе с ручьем, который недалеко от пещеры встретился и практически сразу превратился в небольшую речку. Неожиданность такая, ага.

— Как здесь краси-иво-о!

Ну, дык, мы ж за этим сюда и пришли, на красоту любоваться. Зачем же еще? Хотя, да, зрелище феерическое. Пещера просто огроменная, гулкая, свет до потолка не долетает, умирает раньше. А внутри холмы земли какой-то, скалы, расщелины и трещины. Не асфальт. И столбы стоят. И материал такой, с искрой. Короче, все блестит и переливается. И формы у всего этого причудливые, интересные. Воображение шалит и подкидывает всякие картиночки. Сюда бы еще пол мраморный и вообще был бы Дворец. А так, пещера и пещера. Я вздохнул:

— Пойдем, посмотрим, что там за дырки. Чего время зря терять?

— Да ты посмотри — какая красота вокруг! Успеем мы дырки проверить.

Дедова подружайка оглянулась вокруг, нашла подходящую расщелину и воткнула туда свой факел, чтобы руки освободить. Скинула она с плечей рюкзачок, вытащила из него одеяло и расстелила его. Все делала неторопливо и изящно. Только, что-то я не пойму, зачем ей одеяло понадобилось. Вообще, зачем она его с собой взяла? Чтобы сидеть на одеяле в красивой пещере, что ли?

Тем временем, из того же рюкзочка, стали появляться мешочки. К ним добавилась фляжка с водой. Да у нас тут пикничек намечается!!!

— Что ты встал, как пень лесной? Сюда иди, — сказала эта девушка и стала хихикать. Вибрировать. Всей грудью.

Очень смешно. И что-то, терзают меня предчувствия разные нехорошие. Вот нафиг? Ага, а сам послушно подошел к дастархану и сел рядышком с этой девушкой. Женщины! Страшные существа, если что. И кажутся страшно привлекательными, когда это им нужно. И притворяются самыми обычными в повседневной жизни. Бытовая мимикрия у них.

Девушка, вы бы ко мне не жались, голову бы на плечо не складывали, коленку бы не трогали, не поглаживали бы. Чтоб чего не вышло.

Ага, так она и послушала. Счаз. Уже поглаживает не только коленку, и губами тянется не только к лицу.

— Ты что? Ты что делаешь?

— Ну, что ты, как маленький? На что это похоже, а? Мррр…

— Прекращай, подруга. Я тебе не коврик.

— А если не прекращу, а? Что тогда, а? Мррр…

— Подожди, а дед как?

— А что дед? Дед — нормально. Он — классный. Но мы же, здесь, одни? Разве тебе не хочется? Мрыы? Я же заметила, как ты на меня смотрел тогда…

— Чего?

— Дед — нормально. Дед это дед. А ты — это ты. Ты мне сразу понравился. Такой мужественный. Но там было никак нельзя, нам с тобой. А здесь, здесь никого нет, понимаешь? Здесь только мы… Мррр… Иди ко мне, ну… Иди, глупенький, иди…

Тело мягкое, податливое, молодое, гибкое. Кожа бархатная, прохладная, в цыпочках. Глаза шалые. Губы пухлые и сочные. Дыхание тяжелое и прерывистое. Голос хриплый, тянущий. Так русалки в омут тянут. В голове кисель, перед глазами тело. Тело, скачущей на дедушке, девушки. Запах молока и меда. И шепот, от которого пробирает до прямой кишки. И от любого прикосновения пробивает. Да так пробивает и тянет, что про все на свете забываешь. И гори оно все, синим огнем. Неважно что, все гори.

А ведь не так, не так, другое важно.

— Погоди, погоди. Слушай, а ты часом от дедушки нашего не залетела?

— Че-го?

— Да, точно. Поздравляю. Дед обрадуется.

— Че-го?

— Ничего. Я первый скажу: у вас будет ребенок. Тарам! Малыш будет! Тарарара-рам!

— Чего ты несешь? Дурак! У нас и было-то всего…

— Кто-кто, а я — знаю. Я ж певун. Так что — поздравляю! У вас бу…

— Да, заткнись ты уже. Точно? Точно или ты все придумал сейчас?

— Точно! Не переживай. Будет! Фирма гарантирует, — сказал я уверенно и рассмеялся, видя, как скисло, лицо барышни. — А ты любишь детей? А кого хочешь? Мальчика или девочку? — Вот и пригодился земной опыт просмотра телевизора. Никогда не знаешь, что и когда пригодится в жизни.

«У вас… будет ребенок… лалала… у вас…».

— Я ж певун, девонька. Я все знаю.

Не. Ну его, такие потрах ушки. Хотя, жалко. Зато — перед дедом стыдно не будет! И то, мясо…

«Старший»

— Че?

«Где? Мясо. Где?»

— Уже все. Кончилось.

«Старший?! Дровосеки есть. Не кончились».

— Птицы Огня?

«Зеленые. Не кончились».

— Началось веселье в клубе! Понятно.

И действительно, понятно. Потому что, пришел мнемообраз лемма.

Лес сильно изменился. Мелькнули образы больших, прямоходящих штуковин, те самые дровосеки, мелькнули и зеленые, век бы их не видеть, ниньзюков поганых. Сверху падали предметы, после которых лес вспыхивал. И горел. Немного не туда, куда нужно, не на стоянку. Вокруг стоянки мерцало поле силы. Дед, красавчик, умудрялся и щит силовой держать и шариками закидывать округу. Девчонки суетливо собирали лагерь и боязливо косились по сторонам. Со страхом они глядели только в небо.

И вся эта фантасмагория — с пяти разных мест одновременно, наслаиваясь друг на друга. Голова ощутимо подрагивала, пытаясь впихнуть невпихуемое. Кости черепа трещали. Я тер затылок. И сам себя спрашивал: что делать? Все строго по Герцену. Хотя…

— Покажитесь деду и тащите всех в эту нору-дыру. И Быстро. Как поняли? Прием…

«Старший».

Понял я, понял. И надо, надо. Мама сказала…

— Так, подруга. Наверху бой идет. Собирай свой дастархан обратно. А пока ты его собираешь, я пробегусь по окрестностям, прикину что к чему. Поняла? Не бойся. Все будет хорошо…

Ага. Все будет. Ладно. Неважно.

Девчонка вдруг расплакалась. Ну, вовремя, че? Молодец.

— Ты чего? Слушай, хорошая моя, все будет хорошо. Не время слезу лить. Девчонки скоро придут. С дедом. Вот… А мы подготовим путь отхода. И все будет хорошо. Отбились, считай. Поняла? Не плачь. Веришь мне? Вот и молодец. Хорошо все будет. Я быстро. Собирайся, лады? А я пойду. Все. Береги красоту. От слез морщины бывают.

Беги, лесной олень…

И я, действительно, понесся. Вдоль стеночки, заглядывая в каждую встреченную по дороге дырочку. В пещере было и влажно, и душно, и стремно, и неудобно, и пыльно. И бегать пришлось много. Весь измазался и устал. В дополнение к этому, сверху стали сыпаться камни. И маленькие, и большие. И как-то все стало дрожать в пещере и немного гудеть. А потом, как садануло. Не знаю. Словно ломом по ведру на голове. Наверное. И снова посыпались камни. Но, как-то я, стал к этому, спокойнее относится. Вроде понятно, что и к чему, так чего переживать? Беги, певун, беги…

Практически успел вернуться к месту, где подругу оставил, когда случилось это… Из прохода, по которому мы с дедовской подружкой в пещеру и попали, вылетели мои встрепанные птенчики. Одновременно с этим, сильно ударило по ушам перепадом давления и звука. И, кажется, я оглох.

Птенчики выглядели испуганными и чумазыми. Девушка выглядела испуганной конкретно и открывала рот, как рыба. На лице у девушки огромные глаза уживались с чудными подтеками, размазанной грязи и пыли, волосы стояли дыбом, как не у всякой ведьмы с макияжем бывает.

В общем, та еще красавица. Если б она, хотя бы молчала, но нет. Девица визжала как резанная, как плохоструганная доска под циркуляркой. А потом она увидела меня, и звук поднялся еще на октаву, хотя, куда еще?

— Ты-ы-ы… Мыня-я-я… Бро-о-о… ссси-и-ил. О-о-о-дну-у-у… Ты-ы-ы-ы-ы… Где-э-э-э… бы-ы-ыл…

Пещерное эхо от души откликнулось на этот вопль души.

— У-у-у-ы-ы-ы-е-е-е…

Из тоннеля вылетело, усиливаясь с каждым мгновением:

-Да-а-да-а-аДА-А-А –ДАХ-Х-Х-Х.

Девушка не выдержала, свалившихся на нее несчастий и заорала во весь голос:

— А-А-А…

Пещера радостно размножила этот тоскливый вой, тоннель согласился и добавил оттенков, а я оглох нафиг уже и окончательно. Как отрезало. Сверху, на расстоянии вытянутой руки от меня, неслышно упал большой камень, только тень мелькнула. Мои ящерицы забежали за большой камень, плюхнулись грудью и животом на лапы, и пригнули головы, распластавшись телами. Замаскировались, стал быть. Ну-ну. Прикол в том, что сделано это было практически синхронно и без звука.

— Что ты так орешь. Замолчи. Потолок рухнет, дура. — Надеюсь, что так я крикнул, но не факт, что получилось. В любой ситуации нужно оставаться джентльменом. Ну, или по-возможности, джентльменом. Главное, девушку я вижу со спины, а не слышу совсем, в принципе. Та с напряжением всматривается в тоннель, из которого валит густой поток пыли. По спине видно. Факелы горят, но скорее угадываются, чем видны. Сумрак. Вампиры. Ужас-с-с.

Ждем-с.

Пещерный попугай

Ветер, ветер, ты могуч,

Ты гоняешь стаи туч…

(1)

Ля МУР.

Ту Жур.

Думаю, семейство лемуров дядюшки Ло могло бы гордиться своей дальней родственницей. А что? Мордочка в полоску, глаза большие, выдающиеся, шерсть на загривке ухоженная, дыбом, все как полагается. Да и мне есть, чем гордится. Давно такого не видел. Один раз обнял, несколько слов в утешение сказал и вот он, результат. Суслик получился.

Две минуты пялиться в темноту, на языки пыли, дыма, воздуха, которые толчками выталкивает изи зева тоннеля, когда вокруг тебя падают камни, дрожат стены и завывают дикие животные, это нужно уметь. Такое не каждый сможет. Рупь за сто, это генетика.

Когда она, этот лемур, повернулась ко мне, я ее не узнал. Она смотрела на меня и кивала головой, зажимая рот ладошками и распахнув глаза. Не думал, что произвожу такое впечатление на барышень. Я в этот момент, вообще, не думал ни о чем. Так. Вспоминал.

Как вот этот суслик в первый день нашего похода упал на землю и заявил, что все, дальше не пойдет. И почему-то было видно, что силы у нее еще есть, и нужно немного поуговаривать, чтобы продолжить движение. Дед не стал. Девчонок погнал дальше, и те пошли, оглядываясь, но пошли. А дед спросил у остающихся, как им хочется умереть, как человеку или как бы от счастья? Если, как человеку, то он, дед, может помочь, свернув шею быстро и безболезненно. А если, как от большого счастья, то просто оставит все как есть. Потому, что те, кто идет за нами, умереть, как человеку такой симпатичной девушке не дадут. Только от счастья. Большого и многогранного. Суслик тогда поплакал, но побежал.

С тех пор мы все бегаем, что суслики, что лемуры, что остальные.

Внутри моей головы что-то противно выло не переставая. И не меньше этого вытья противно подвывало. Когда это звучит сквозь вату, это звучит терпимо. Неприятно, да, но терпеть можно. Я посмотрел вверх. Так, на всякий случай.

Из сумрака, клубящегося под сводами пещеры, медленно падали снежинки. Не такие, которые снег, а такие, как если снежинки нарезаны своими руками, крупные, странные, праздничные, из бумаги и разноцветной золотинки.

— Э-э-э… — глубокомысленно сказал я. Просто так сказал, увидев чудо. А снежинок становилось все больше, они выстраивались в хоровод и парили. Опускались величественно на нас и в тоже время парили.

Лемуры тоже оценили чудо и волшебство. Смотрели своими огроменными глазами на внезапный снежок и выражали восторг звуком ы. Звук ы множился и дробился, свободно перемешиваясь с другими звуками. С движением воздуха, с ударами лома по жестяному ведру, с языками пыли, с тусклым светом факелов.

— Бубубу. БАХ! БАХ! БАХ! — прогудело из тоннеля. И снежинок стало еще больше. И снежинки стали крупнее. И все они парили у нас над головой, на границе света и тени. Темно было, как в безлунную новогоднюю ночь. И было тихо, как в эпицентре урагана, когда вокруг все взрывается и улетает вверх, как ракета, и рассыпается разноцветными огоньками, как качественный китайский фейерверк.

— Бубух!!! БАХ! БАХ!

В этот момент мне пришло в голову, что это, возможно, не снежинки. А что это, если это не снежинки, — спросил я себя.

Куски паутины, тополиный пух, народное творчество, ажурные кружева, гагачий подшерсток. Что-то мягенькое и невесомо нежное. Сияющее-ся и переливающее-ся.

В тоннеле все время бухало и бухало. Снежинок становилось все больше и больше. Они склеивались между собой, рождая удивительные пещерные облака кружев и сияния.

Это было завараживающе прекрасно, но чувствовался привкус идиотизма. Может быть, мешало это бесконечное вытье в голове, а может быть, что-то другое.

Подумалось вдруг, что дед бы давно всех астрономов и снегурочек определил в правильную позицию.

Точно. А что с дедом? А? Гухи! С дедом что!

Если вы пытались, когда-нибудь, что-нибудь, узнать у перепуганных до спонтанного подвывания детей, то вы уже поняли, что у меня ничего вразумительного не получилось. Как я не пытался. Не идет. А я пытался. Все эти двадцать минут парения снежинок и буханья из тоннеля, пока из него не вылетела со свистом пробка воздуха. Вслед за ней повалила такая черная и густая пыль, что вопрос, а кто это сделал, у меня так и не проявился. Не до того было. Нужно было спасаться.

Из тьмы появились черные фигуры.

Фигуры кашляли, как заведенные, и тащили черный-черный предмет. Предмет ругался матом и тоже кашлял. Я кинулся к девчонкам и деду, чтобы помочь. И тоже стал кашлять. Пока не перетащил все эти загадочные фигуры подальше от зева тоннеля. В пояснице хрустнуло, когда тащил деда, и заболело.

Дед сидел на заднице, с широко раскрытыми глазами и беззвучно раскрывал рот. Он сипел и кхекал. Девчонок рвало кашлем и чем-то еще. Но они сидели на коленях и кланялись, прижимая руки к груди. Все они выглядели, как новогодние подарки на антресолях. Старинные такие.

Я не знал, что с этим всем делать и просто наблюдал. Тупо смотрел на выворачивающихся людей и на плавное скольжение снежинок. Одновременно.

Девчонки повалились на пол пещеры и стали расползаться, как старые штаны на попе. Во все стороны сразу. Как обработанные дихлофосом осы. Одна, так даже назад полезла.

Пока я бегал и собирал тушки, перед дедовой невестой упал большой конгломерат снега. Не сугроб, но такой плотный, слипшийся в одно целое, ком снежинок. Внутри кома забегали и замерцали огоньки. Ком снежинок стал расти, как на дрожжах, прямо на глазах увеличиваясь в объеме.

Невеста внезапно отмерла и завизжала от счастья. Девчонки сначала замерли, а потом рванули кто куда. В голове, словно взорвалось что-то. Светошумовая граната, возможно, а возможно самая обычная, осколочная.

Я озверел. Не, ну ведь только что всех собрал в кучу. Подскочил к этой, к невесте, схватил ее за плечи, да встряхнул хорошенько. Взбылтыхал у нее там что-то, как в миксере, сильно, так, что только зубы лязгнули. Нет, сам от себя не ожидал такого, но… Да, психанул.

Обхватил ее голову, притянул руками эту голову к своей и, глядя в перепуганные глаза, прошипел сквозь зубы:

— Заткнись! Поняла? Заткнись, дура.

Честно, если бы она не замолчала, огребла бы. Я бы ее по-любому заткнул. Озверел совсем. Кинулся к девчонкам, стал их по очереди таскать, оттаскивать. Снова всех в одну кучу сложил. Как слепые все, очумевшие. Еще и отбивались некоторые, а тут спина и так, ноет. Пришлось, и цыкать, и успокаивать. Та еще работенка. Гухов тоже в кучу согнал, пинками под зад. Я всегда говорил, что нижние полушария — третий мозг, потому что, второй — это желудок.

Сверху по-прежнему барражировали снежинки. Иногда они падали и раздувались, вспыхивая при ударе разноцветными огоньками. Но падали они не часто.

— Да, ну на… — сказал я, но как бы про себя, мысленно, когда заметил, что ранее упавший кусок пуха, стал подниматься в воздух, сияя, как новогодняя игрушка. Здравствуй, оппа, новый год. Дед Мороз из ваты.

«Старши-и-ий».

-Да! Чего вам?

«Шмыга-а. Сбежа-ала-а.»

— И что?

«Шмыга. Нет. Прости-и».

— Плохо, — сказал я на автомате. — Паршивые охотники.

«Прости. Шмыги. Они разбежали-ись».

Какая досада. Тут снег валит, девки визжат, дед в отрубоне. А шныги нет.

— Давайте, помогайте.

«А деду-шка. Где?»

— Какой, нафиг, деду-шка?! — ляпнул я, споткнувшись о какой-то выступ, и больно приложившись коленом об какую-то хрень. Кто, кто ее сюда притащил? Пришибу, с…

«Наш».

Уверенно, хором. Это проблема.

«А он… Он не сердится?»

— Нет, он не сердится. Спит наш дедушка. Спит. Аки младенчик. — позволил я себе сыронизировать.

И тут же, упал, снова споткнувшись. Об тот же самый выступ. И коснулся руками кома со снежинками.

— Су… Су… — орал я и молотил руками по камням и выступам, пытаясь стряхнуть с кожи эту жгучую дрянь.

Су… — орал я внутри своей головы. — Е-й ведьмин пух. Сучий потрох. — потому что мне было плохо и наоборот хорошо.

«Я. Я могу. Найти Шмыгу.»

«И я могу».

«Много нор. Здесь».

— Су… — выл я, пытаясь выплюнуть тугую молочную железу, что влезла в мой рот. — Су… Мать! Идите вы на… Су… — причитал я, ползая по дну пещеры.

Рука горела нестерпимо. Горела, когда я ползал, горела, когда я стоял на карачках, горела всегда. И я поднялся, чтобы поискать реку. С водой.

— Су…

«Мы в норы кричать. Да?»

— Нет! Су… Нет!!! А! А… фу…

Ладонь, которой я вляпался в студень, раздуло больше чем в два раза. В проточной воде ручья, боль чуть отступила. Я сидел у реки и силился собрать мозги в кучу, но как я их не собирал, получалась всегда, одна и та же, куча дерьма. И я сидел в этой куче и слезящимися глазами смотрел на воду и по сторонам.

Дед где-то там. И девчонки где-то там, за этим здоровенным камнем. И ящерицы где-то там. Где все остальные. А я где-то здесь.

— Эй, — крикнул я от избытка чувств, и вспугнутое резким звуком эхо, заметалось под сводами пещеры и закружило снежинки в воздухе. — Где вы там все?

— Э… э… э.

— Ей… эй… ой… — крикнули мне из-за камня.

— Снежинки руками не трогайте! Следите за ними. Чтоб на вас не упали! Девчонки! Слышите, что говорю? Следите! Это больно! Су…

— Ой… эй… оой…

Мать! Не слышно ничего!!!

— Младшие! Огонь выдыхать все умеют?

«Нет»

«Я»

«Нет»

— Давайте, кто умеет, жгите эту долбанную паутину ко всем … Жгите, короче. Су…

«Э»

«О»

«Я Шныга нашел!»

И они тут же устроили соревнование, тут же. И первым делом, чуть не спалили длинные волосы у Машки. Та только взвизгнула, но отскочить успела.

— Накажу! Су… Сестер не жечь! И дедушку! Тоже! Су…

Вняли. Послушались. Как же… больно-о… мне…э…

Фу… пошел и достал факел из стены. Шел и приглядывался. Су… Вернулся с факелом, а все, как лежали, так и лежат. Под толстым слоем пыли. А вокруг насаются быстрые гухи и жгут долбанный снег. А у меня сил — никаких. Хорошо, что пыль не горит. Вот был бы праздник.

Потом собрался с духом и потелепался за вещами, собрал их и перетащил. Эпический подвиг. Спина болит, рука горит, глаза слезятся. Су…

Зато потом, каждой ящерице по девушке, каждой девушке по курочке, а мне, разумеется дед. А руку уже раздуло до локтя. И что-то не похоже, что на этом все закончится.

Шли мы до перспективного участка долго. Я успел раз надцать перечитать свой богатый сборник слов и выражений, особо матерных и особо ценных обценных, излишне эмоциональных высказываний.

Но ведь дошли. И что теперь дальше, я не знаю. Да и как-то насрать мне на это. Не интересно.

— Идите. Ищите шмыгу. И это, охраняйте, что ли… Су…

Солнце светит на Кавказ,

Если смотришь в третий глаз.

Если солнышко не светит,

Значит, ты уже приехал

И приехал не туда.

(4)

Подняли меня поздно, дали выспаться. Сначала я не спал, но хотел. Потом хотел спать, но не мог. Это странно, но если у тебя что-то болит, то именно этим местом ты и думаешь, и именно это место каждый раз тревожишь. Чуть повернешься, пустишь газы или вздохнешь, даже просто задумаешься, и на тебе. На. На. Дед полечил, спасибо ему великому, и я заснул. И даже поспал немного.

Дыра, к которой я привел всю нашу команду беженцев-переселенцев, вела в целую систему разветвленных ходов и разномастных пещер, связанных друг с другом и заселенных странной жизнью.

Хорошо, что не снежинками. Снежинки это тот еще эндемик. Им повезло, что мы пошли дальше и глубже, а там, куда мы пошли, этих медуз нет. С такими свойствами, как у них, легко стать исчезающим видом. Су…

Мы шли, как военный отряд, с мобильными группами разведки, большой толпой некомбатантов и арьергардом. Шли медленно, на всякий случай, пригибаясь и всматриваясь. Встреченная флора и фауна вела себя депрессивно. Некоторые виды нагло и нахраписто. Деревья с угольно черными и интенсивно багровыми листьями провожали нас равнодушными взглядами. Мох ползал, кустарник втягивался в щели между камнями, бабочки порхали, муравьи трудились, и где-то здесь должны жить пчелы. Пока мы их не нашли. Или, они нас не нашли. А может, они уже благополучно вымерли и заменились более устойчивыми и менее агрессивными формами жизни. Но, это вряд ли…

В старых, фантастических фильмах встречаются удивительные задники, но пол чаще всего ровный. И в старых добрых сказках такое бывает. Но жизнь не сказка. Нету такого. Задники, как им и положено, просто фантастика какая-то, а пол — нет, не ровный, корявый какой-то.

И вот по этому, не совсем полу, мы здесь и ползаем уже третий день. Как красные конники. Шаг вперед, три назад, два в бок, а там еще, разное. Реки, горы, заросли, камни, животные.

На свет в этих пещерах сбегаются все, все — от мала до велика. Отбиваться от этого садома надоело удивительно быстро, сразу же надоело. Хорошо, что когда убегали в дыру, девчонки умудрились собрать со стоянки все, вплоть до силоса. Вот из этих травок и мертвых листьев, дед и сварил настоящее волшебное зелье. Для увеличения зрачков и повышенного восприятия инфракрасных лучей добра. И оказалось, что источников света в этих коридорах, норах и пещерах полным полно. Камни светятся, живность излучает, растения испускают.

Вечный сумрак, в котором хоть что-то видно. Дед замакерил шариков своих, но таких, не совсем обычных. Без зелья этих шариков не видно, а с зельем эти шарики сияют, словно факелы в ночи. Ночь, правда, темная, без изысков. Но лучше так, чем никак. В полной темноте мы бы ползали здесь до скончания века. Все, кроме гухов. Тем — нормально.

Дау… Фу-ух… Дау-у… Фу-у-ух… Тарц.

«Ыыыы»

Дау…

— Ребята, да вы задрали уже со своим футболом!

«Гол».

«Нет. Мимо. Ты в ворота не попала».

«Нет. Попала. Гол. Два — ноль».

— Вы слышали, что я вам сказал? Вы мне мешаете!

«Старший».

— Ну, чего?

«Скажи Чету».

«Дура».

— Что?

«Скажи ему. Что. Он. Дурак. Слепой. Раз. Ворота. Не видит».

— Чего?

«Хюзда».

«Сам такой».

— Объявляю ничью. Боевую.

«…»

«Нет. Я. Выиграла. Или один ноль. Или два ноль».

— Один ноль, это когда ты одна играешь. А два ноль — это ничья. Потому что, один ноль и еще один, тоже, ноль. Получается два ноль. Ничья. Ясно?

«Глупо».

«Нечестно».

— Идите отсюда. Глупо им, нечестно им. Валите. И мяч свой заберите.

Курицы.

Забрали мяч, и ушли в соседнюю пещеру. Ругались, но так, тихо. Достали.

Дау-у… Фууууух… Дау-у… Фу-у-ух… Тарц.

На второй день нашего пути, нашел я большую улитку. По стене ползла. На самом деле, я не знаю, что это такое. Панцирь есть, склизкий низ есть, значит, улитка. Но глаз нет, ушей нет, виброусов нет, значит, не совсем улитка.

Короче, ползла эта круглая штуковина или просто сидела, не знаю. Я ее нашел. Гухи повадились орать в дыры и удержу в этом уже не знали. Ну, понимаю, скучно без Шмыги, но какая может быть разведка в таком тарараме? Только, разве что, разведка боем. Ну.

А тут, вещь. Круглая. Большая. Скользкая. В панцире.

Я ее стал тянуть, отрывать от стены. Счаз. Оторвалась она. Вцепилась, как в последний раз. Я и так ее, и по-другому, ну, никак. Ну, камней здесь хватает. Я ее пару раз и двинул. Пару, потому как, сообразить не успел, что зря я так. Гудела эта штука, как колокол.

Откуда ни возьмись, налетели гухи.

« А че это вы здесь делаете, а?»

— Улитку от стены отрываем… Ага.

«А зачем?»

За футболом. Нет, ляпнул, конечно. Улитка не отрывается, а тут эти. Короче, подлезли по руку, я и ляпнул. А потом и рассказал. Двадцать раз и подробно, подробно.

Оправдываю прозвище. Прозвища просто так не бывает.

Мало того. Меня еще и играть заставили, показывать на собственном примере. Но ладно, играть, объяснять правила, вот это жесть полная. Гухов не корми, у них все свое. Честно, зарекся.

Что такое ворота, зачем ворота, почему в руки брать можно, почему в руки брать нельзя, почему подножки нельзя, почему толкаться нельзя, почему кричать нельзя, почему ничего нельзя и что можно.

Улитку оторвали легче легкого. Улитка прекрасно летает. Если по ней хвостом ударить, она и летает и от стены отрывается, и вообще, классная.

Дау… Фыррр… Дау… Дау… Фррррр…

Улитка килограмм на десять. Пять хвостов. Десять ног. Пять гухов. Свои правила. Свои расклады. Свои терки. Любимая игра, че. Каждую свободную минуточку только и слышно, как по улитке бьют, и как она, бедная летает. Все летает и летает. Уже на пилота первого класса налетала. И на удары хвостом не реагирует, привыкла что ли. Или может совсем безмозглая. Она теперь даже не уползает, сначала пыталась, а теперь тупо сидит на стене и ждет. Футбола.

Если она не летает, значит, она катится по поверхности и по жизни. И отбивает себе мозги, и нам заодно, отбивает. Уж, больно звонкий и суетливый у гухов футбол получился. Особенно, когда правила вдруг меняются. Или улитка. Эта уже шестая. Зато, теперь все футболисты в шлемах бегают. Нет, сначала эти шлемы регулярно падали с тупых голов, но дед психанул и нарезал им ремней к шлемам, и дырки в шлемах провертел, и закрепил надежно звонкое на тупом.

Теперь на каждой дракокуриной голове есть шлем, а по воздуху летает еще один, запасной.

В полной темноте. Ладно, не совсем полной, но ведь реально темно. И разборки. Кто когда куда чем зачем и почему. В моей голове.

Беспредельщики…

Я так и не научился закрываться. И фильтровать, не научился. С учебой у меня глухо.

Кстати, я зря думал, что дед за собой тоннель обвалил, когда убегал в пещеру. Нет.Это не он. Он, может, и хотел, но не понадобилось. Как я понял, гвардейцы нашли дыру быстро и ломанулись за дедом и вкусным девственным мяском.

И зря.

Дед ловушек понаставил. Те и огребли, и назад побежали, и пожаловались, что их там, в дыре не любят и обижают. И тут начальство их высокое, которому, как я понимаю, потери личного состава и так поперек всего были, озверело окончательно. Не знаю с кем и как оно договорилось, но, как уверяет меня дед, дыру стали ковырять с орбиты. А чего мелочиться? Расстрелять к едрене-ефеме и вся недолга. Так что, да, дед — красавченг.

Нашлись!!!

Анализ стихотворения «Ветер, ветер, ты могуч» Пушкина

Произведение «Ветер, ветер, ты могуч» Александра Сергеевича Пушкина — часть «Сказки о мертвой царевне и о семи богатырях» писанной хореем.

Вот идёт, и поднялась Перед ним гора крутая; Вкруг неё страна пустая; Под горою тёмный вход. Он туда скорей идёт.

(1)

Как говорится — не пей, если не г (р)ей.

«Ты слишком недавно стал Высшим, чтобы пить».

Мы шли, шли и на… конец нашли. И все. Обратного хода нет. Паршивые у деда голограммы, я считаю, никакой достоверности. Вон он, мороз по коже. Настоящий. Два мороза. Один на коже, другой на роже. Оба — достоверные. А вон там, проходит красная линия. Тоже, достоверная. Чуть ближе подходишь, и достоверные морозы — возбуждаются. Отойдешь и нормально. Подойдешь и возбуждаются.

Гухи так и играют.

Впятером, одного мороза они запинают. Без вариантов. Два мороза запинают пятерых гухов. И тоже без вариантов. Дед одного-двух. Может, и я кого-то. Может и девоньки кого-то. Отвлекут. Но. Это же пчелы, их реально должно быть много. Два дня назад мы с муравьями боролись. Те — маленькие, всего и росточком по колено, а как мы от них бежали, и как нам было страшно? И опять, гухи… отняли кусок трухлявого гриба у маленького…, а как мы потом все… бежали и бежали…, а за нами гнались и гнались… маленькие… зато шустрые и с вот такенными челюстями…

Нужно быстрее выбираться из этих пещер. Задолбался я здесь.

Дед говорит — сиди, певун, не кипишуй, певун, спи, певун, ешь, певун, пей, певун, не лезь к этим пчелам. Он, вообще, стал хмурым, как перестало сверху долбакать. Высказался — коротко и ясно, и с тех пор ходит хмурый. Все разглядывает свою новую руку, называя ее соплей зеленой. Понятно, что вся королевская конница уже здесь, в этих пещерах нас ищет. Но здесь — хэша лысого можно спрятать так, что с собаками не найдешь. Ыльфеи найдут, конечно, рано или поздно, но чего раскисать? Двигаться нужно, вот и все. Шевелиться.

И вот мы пришли. Назад — хода нет, вперед — морозно. Пчелки крупненькие и бронированные, как танки. Крупные тела не всегда медлительные, бывают и шустрые. Это, как раз, наш случай. Шустрые и морозные.

Из дыры — дуло. Здесь из многих дыр дует. Сквозняки, так и летают. Подхватить насморк легче легкого. Мы все простужены и устали. И это оказалось неожиданностью. По идее, чем глубже вниз, тем теплее. А нет, не так все. Холодно и сыро.

А из этой дыры дуло теплом и жильем. Как в анекдоте про Штирлица. Я бы не отказался от длинного, черного, кожаного плаща и фуражки с красной звездой на лбу. И паек — очень даже не помешал бы…

— Здравствуйте, здравствуйте… — проскрипела эта тварь, вылезая из дыры имениШтирлица. Небольшого роста, чуть больше двух метров, вполне себе гуманоидная на первый взгляд. Но это на первый. Две ноги, две руки, одна голова, жесткие хитиновые крылья с отливом, сложенные за спиной, большие, выпуклые глаза на толстых и коротких ножках, во рту полно зубов, зубы острые и осиная талия, тонкая. Общий вид мухи це-це, с оторванной парой лап, а потому сердитой.

Двигался он, ммм, элегантно. Легко, как профессиональный танцор-убийца. И чувствовалось, что этот танцор может двигаться очень быстро. Очень-очень быстро.

— Такая-я приятная-я неожиданность-о! Очень… очень рады… Позвольте представить нас… Мы-ы — Лорд-с, Страж Фирлетовой Грибницы-ы. Будьте добррры, назовите-е себя-я… Спасибо-о…

«Рррр…»,

«Бррр…»,

«Гыррр…».

Мля-я… Их еще и не один… Или — не одна…

— Это — наши разведчики, гухи…

— Н-да? В пору нашей юности, на-ам кажется-я, что их звали немного по-другому. Но… все течет… все меняется… рады-ы! Счастлив тот создатель, что может лицезреть результаты-ы своих трудов… после стольких ле-эт… Рады-ы!

А уж мы как рады…

У меня от этого чувака… этих… чуваков… чувих… реально все дыбом. Это мы — попали. Определенно. Очко.

— Вы — можете-э не-э представляться-я. Мы-ы — видим! Рады-ы!!! Старое-е доброе-е волшебство-о… Нам нрави-ится-я ваша-а новая-я рука-а… Красива-а-я! Рады-ы… Рады предлож-жить вам свое-е гостеприимство-о… Прошу-у…

И что? Мы полезем туда? Правда, что ли?

Это была плохая идея, искать пчел, очень-очень плохая идея.

И да, мы все-таки полезли…

Я ждал чего-то необычного? Ну, ждал. Скажу честно, я не любитель быстрой езды, особенно, когда за рулем не я и дорога не знакома. Давишь на тапочку, а скорость только растет, и это меня нервирует. Поэтому, поездка на ездовых тараканах, не входит в список моих любимых занятий. И никогда не входила. Это очень быстро, очень страшно и ничего интересного. Бегают они, будь здоров, что по стенам, что по потолку, а пассажиры надежно зафиксированы и в интимных впечатлениях.

Пару раз по дороге я блеванул. Каюсь, не удержался. Это расшаренный вариант «Камикадзэ», сильно расшаренный и совмещенный с американскими гонками в пещерах ужаса. Кто угодно блевать будет. Пока не попробуешь, не узнаешь.

И никакой тебе охраны. Да и зачем? И так страшно до одури. Единственно, что меня действительно впечатлило, это пещеры, в которых пчелы выращивают Фирлетовую Грибницу. Или, чего они там выращивают…

У нас на севере есть такие каменные лабиринты с двойными спиралями камней. И считается, что для счастья, нужно просто пройти по всем этим завиткам. Вы скажете, это слишком просто для счастья. Это — не просто. Пещера полная насекомых, которые двигаются в одном им понятном порядке. Наклоняются, чтобы чего-то сделать, чего-то собирают, чего-то высаживают. И двигаются они по всему объему этой пещерищи. И у всех светятся глаза и брюшко. А пещера такая здоровая, что таракан ее минут пятнадцать пробегал. И вся она в пчелах, эта пещера.

Мне на секунду показалось, что я на стадионе во время рокконцерта. Когда все уже зажгли свечи и качаются в такт. Кто был, тот понимает, что такое единение. Я тоже понимаю, но куда в меньших масштабах, чем пчелы.

На конечной, у всех был бледный вид и одуревшее выражение лица. Из-за расстройства мозжечковых извилин, ноги не держали. Их всего две, а плоскость определяют три точки, как меня уверяли еще в школе, и меньше — никак нельзя. Гухи всю дорогу выли, как собаки. И вот их — я очень даже понимаю.

— Рады-ы! Мы — рады-ы! Проходите-э, сейчас рэбы накроют на стол… Будем куша-ать, ням-ням, будет вкусно-о… хрр…

Будут кушать! Кто кого?

— А где у вас удобства? Надо бы облегчиться с дороги…

— Туда-а… Та-аммм… Таммм можно-а. Все лишние биотка-ани и жидко-ости… Настоятельно-о сове-ету-ую сдерживать свои-и позывы-ы и вести себя-а сообразно-о!

Охренеть! Что и поср… нельзя? А если давит? Или жмет? А может быть можно, ну, так, потихонечку или помаленечку, дробно и в укромном месте, чтоб хозяева не заметили? А если заметят? Будут кушать или будут блевать?

Ну, пошли знакомиться с достижениями цивилизации. Я уже как-то привык к странным вещам, к странностям и существам странным, но орал, как резанный, когда эта байда, в которую я пытался сходить по кусочкам, облепила мою задницу и как бы стала втягивать содержимое моего организма в себя. И девчонки орали, я знаю, все слышали.

А я-то ржал, когда моя подруга села на унитаз пописать, а крыса, которая там в этот момент принимала ванну, возмутилась творящимся беспределом и поинтересовалась, чем пахнет то, что перекрыло ей доступ воздуха. Они меня тогда обе повеселили. Совершенно одинаковыми выражениями на лице и морде. Да и на языке, сколько я понимаю, выражения были одинаковыми.

Ладно, дали оправиться и хорошо.

Теперь за столом сидим, который накрыли рэбы. Как понимаю, это рабочие «пчелы», типа, поди туда, принеси это, сделай так. И их не жалко, как нам наглядно продемонстрировали недавно. Этот лорд, когда одна рэба, то ли близко к нему подошла, то ли даже задела его превосходительство, так вот, этот лорд ее разделал за пару секунд. Лапки, ушки, хвостик. И голова, и головогрудь, и все остальное. Бэээ.

— Кушайте…

Ага. Спасибо. Терпеть ненавижу это плебейское «кушайте». Еду нужно есть, точка. Но дело не в этом, этот Лорд, он, очень опасный. И кусок в горло — не лезет. Тем более, что, чем нас подчуют, ясно не вполне.

— Пока вы кушаете-э, мы вам расскажем ма-аленькую историю, а потом скажем, что вам нужно будет сделать для Вящей Славы Роя. Попробуйте-э вот это блюдо. Очень вкусно. Очень.

— Нам? Нужно — нам?

— Да-да, именно вам. Вы же не хотите, чтобы мы вас обменяли? Не-эт? За вас дают вполне приличные вещи… много-много приличных вещей… но, мы надеемся, что вы…, а мы кое-что о вас знаем… да-да…, но надеемся… что вы… сможете кое-что особенное для нас сделать. Мы можем рассчитывать на это, ведь, правда? Да, вы кушайте-э, кушайте-э…

— Рой, знаете ли, это как семья. Семьи объединяются в рода, рода в кланы. Пока все понятно, да? Кланами управляет Высший Совет Матерей Роя. Семьей — Мать Роя. 327 лет назад Высший Совет приказал клану, в который входила наша семья и род, провести разведку одной интересной звездной системы. Название, как я понимаю, вам ничего не даст. Вот эти грибочки попробуйте…

— Оказалось, что это ловушка. Знаете, все эти подковерные игры, это всегда такая грязь… Коварство… Наш клан очень старый, он пользовался определенным… ммм… влиянием на Совете Всех Матерей… Многим это не нравилось. Да-да, дела давно минувших дней…

— Система оказалась хорошо укреплена. Четыре человеческих крепости класса Разрушитель Звезд. Два флота. Два больших флота. Управляемые минные объемы и множество управляемых вооруженных платформ… Наш клан оказался к такому не готов. Увы, но количество семей в клане всегда было весьма небольшим. Был бой. Было сделано все, что только возможно было сделать, но… вырваться удалось только нашему Рою. Математическая вероятность того, что уцелел еще кто-нибудь, крайне невелика.

— Так вот… Рой лишился практически всего, но вырвался. Его преследовали. Было еще несколько сражений. Жестоких сражений. Материнский Корабль Роя он очень крепкий, но и его можно уничтожить. Наш корабль оказался серьезно поврежден, и было решено попробовать его починить, заодно восполнить био и мат ресурсы. Сбросили десант.

— Как вы понимаете, десантников у Роя осталось совсем немного, а воспроизводство из-за разного рода поломок было крайне незначительным, поэтому в десантировании и добычи ресурсов участвовали квалифицированные специалисты, все, кто осталось у Роя к тому моменту. Понимаете, в обычном случае, никто бы не отправил на черную работу элиту Роя. Лордов, Дочерей, Ученых.

— Пока мы добывали ресурсы, там, наверху, Материнский Корабль снова атаковали. И, как вы понимаете-э, победить в этот раз не удалось. Все, кто был на орбите, погибли. Ужасно-о, вы не находите-э? Что-то вы совсем ничего не кушаете-э? Не нравится-а угощение?

— А зачем вы нам все это рассказываете? — рискнул я спросить напрямую. Ну, нудятина же, это ведь их история, мне-то оно зачем?

— Нам… нам приходится терпеть ваше присутствие… Наша Мать… Она была Солнцем, горячим песком, воздухом, самой жизнью, всем… Сердцем нашего общества… А вы… каждый из вас… убили ЕЕ!!! Вырвали наше сердце и растоптали!!! А мы… мы можем… вырвать сердце… из вас… из всех. Вырвем и вставим вместо него насос! Прямо сейчас! И вы… вы будете жить! Долго будете жить… до тех пор, пока вам не захочется сдохнуть! А мы… мы вам… продлим вашу глупую жизнь… еще и еще… — хитиновые пластинки на головогруди встопорщились с противным скрежетом, увеличивая зрительный объем и так не маленького тела Лорда, а потом, вдруг, вернулись на свое законное место.

— Вот что мы хотим. Но разумные существа могут договариваться друг с другом. Как вы думаете, могут? Вы же — разумные-э? Или нет?

Мне пришлось усиленно показывать, что все мы здесь нормальные и разумные существа. Думал голова отвалиться. Девчонки таращились, дед смотрел в тарелку, словно надеялся, что густая коричневая масса, лежавшая в ней, вдруг сорвется и сбежит. Для гухов накрыли отдельно, но я чувствовал — они беспокоятся…

— Хорошо-о… Мы — рады-ы… Тогда слушайте и запоминайте.

Да он — псих совсем, этот Лорд. Больной на всю свою хитиновую голову! И я — не совсем здоровый, если разговоры разговариваю с этой страхолюдной тварью, только имитирующей человека. Здесь нужны опытные специалисты, ксенопсихиатры, а не я. Земные ученые писались бы кипятком, чтобы пообщаться с этой тварью, а меня увольте. Я не понимаю, что ему в голову придет в следующий раз. И не знаю, как это можно вылечить.

— Рою, всем нам, пришлось приспосабливаться-а. Вы знаете-э, конечно, вы — знаете-э, вы же здесь родились… ваша планета очень активная. Жизнь здесь молодая и энергичная. Лезет. Рою пришлось прятаться. Вы видели наше-э рабочее-э тело, рэба? В любом Рое, таких рэбов больше всего. Они основа Роя, довольно безмозглая-а, но основа. Здесь, на поверхности, у них, у рэбов, стал просыпаться разум. Работник не должен думать, он должен выполнять работу. Во Славу Роя. А рэбы нашего улья — думают, что они могут думать.

— Без Матери, держать их в подчиненном состоянии очень трудно. У них не большой срок службы, они расходуются Роем для результата. А те, кто думает, расходуется еще быстрее. А их воспроизводство затрудненно. И это — одна из проблем, но не самая главная, которую вам нужно будет решить.

— Вторая проблема… У Нашей Матери было шесть Лордов-консортов. Они управляли отдельными направлениями. На планету высадились трое из них. Сегодня, именно они — Рой, их решения самые приоритетные. Но они — не Мать! И заменить ее не могут!

— Заменить Мать может Дочь Матери. Обычно так и происходит, когда приходит время. Все Дочери Матери проходят сложные стадии трансформации, и если этот процесс завершается, Рой получает Новую Мать. Без управляющего и направляющего внимания Матери Роя это невозможно. И это — ваша третья задача. Самая важная.

— У Роя осталась всего одна Дочь. Все предыдущие попытки пройти трансформацию результата не дали. Точнее, трансформация доходит до последнего рубежа и замерзает. И Рой получает сильное и безмозглое создание, вместо Матери Роя. Есть мнение, что помочь в окончательной трансформации может нахождение куколки Матери в космическом пространстве. И ваша задача — обеспечить нам доступ в космическое пространство.

Всего-то. Да легко. Сейчас свистнем и прилетит шатл, мы на него погрузимся, и все. Дело сделано. Раз плюнуть, в общем. Разумеется — раз плюнуть деду. Мне придется плевать чаще.

— У Роя есть Падчерицы, это Дочери других Матерей, которыми Матери меняются, чтобы обеспечить генетическое разнообразие, но проводить трансформацию с ними мы не можем. Мы — последние из клана. Если одна из них станет Матерью — это будет другой Рой, а не наш. Такая опасность существует. Двое Лордов-консортов хотят это сделать. Вы должны этому помешать.

Такое ощущение, что сидение под землей сильно притупляет интеллект. Неважно, почему едет крыша, важно, что крыша едет.

И чем больше я слушал этого Мечтателя Фиолетовых Гробниц, тем больше охреневал. Потому что, этот дятел на полном серьезе требовал от нас Чуда в восемнадцатой степени. Рой — это самовоспроизводство. Мать — направляющая сила. Ее связь с Роем, похожа на мою связь с гухами, только, скорее всего, более всеоблемлюща, более глубокая и более многогранная.

Все эти консорты и дочки, в подметки Матери не годятся, но эта ее элита, элита этого Роя многоосебедумающих насекомых. Думающая, интеллектуальная и активная. Мать Роя — Кормчий. Они — администраторы, выполняющие волю Кормчего. Наш лордик — это среднее звено, надеющееся на возвышение в будущем. Карьерист, короче. Вся их цивилизация держится на ментальном воздействии и отличном знании биологии, генетики, инженерии и прочая, прочая, прочая. Без Матери они не в состоянии обновлять юнитов высоких рангов. А без этого обновления, варятся в собственном соку. Ну и вырождаются. Что вполне себе очевидно.

И чем, позвольте спросить, мы можем им помочь? Тем более, что единого руководства нет, есть разные группы со своими интересами, есть рабочая скотинка, которая должна пахать, чтобы элита себе ни в чем не отказывала. В принципе, все, как у нас. Но мы-то здесь причем?

А вот, если бы, чисто теоретически, мы смогли бы захватить шатл?

Ну, захватили и че?

Собьют с орбиты, и проследят, куда именно упала эта комета. И поисковую группу отправят, на всякий пожарный случай. То есть, мало захватить, мало разобраться каким образом эта штуковина летает, мало взлететь, нужно еще, чтобы все отвернулись и смотрели в другую сторону. Ну, опять же, допустим. Взлетели. Вылетели на орбиту. А там куда? К разбитому кораблю Роя? А зачем? Там же все давным давно сдохло. Это же очевидно. Или нет?

Вот же…

Песчаные розы, горькие слезы

Ветер, ветер! Ты могуч, Ты гоняешь стаи туч, Ты волнуешь сине море, Всюду веешь на просторе, Не боишься никого,

(1)

«Я сидел в прозекторской и размышлял о том, что я здесь делаю. Пахло перемолотой пыльной кукурузой с поля. Зеленую мякоть листьев и молочную спелость раздавленных початков кукурузы дополняла вонь полупереваренного человеческого дерьма и свернувшейся человеческой крови. , Как куриный белок на сковородке. Мой собственный желудок прыгал выше горла и запускал волну радости по пищеводу.

Я сглатывал скопившуюся слюну и размышлял о насущном.

Делать ли трепанацию черепа, если причина смерти очевидна или очевидность, наступившей смерти, не отменяет трепанации черепа.

Или лучше размышлять о вечном?

Какие на вкус трепанги? И можно ли их сравнивать с морскими гребешками?

Какого цвета счастье?

Почему кактусы такие колючие?

Во всем городе пылал июль. И за окном — тоже. Пыль тонким слоем лежала на листьях, на асфальте, на крышах, на машинах, на людях. Пыль поднималась в воздух и оседала на землю, скапливалась в каждой складке и перетекала из одного пространство в другое. И ни одного облачка. Ни единого дуновения ветра. Никакого просвета.

Нахрен так жить?

Человеческое тело некрасиво. Как только человек умирает, так сразу из него уходит красота. Все эти старухи, что на поминках обсуждают, кто и как выглядел в гробу, правы в одном. Смерть корежит всех по-разному. Но всех уравнивает. Всех, до единого.

В траве звенели полоумные кузнечики и сверчки. Гудели машины. Вяло переругивались между собой птицы. И пылал июль.

Можно сходить попить газировки или выпить чаю.

Можно не ходить.

Пыль, сука, кругом эта пыль».

Проснулся я в полной темноте, от того, что мне не хватило воздуха. Грудь давило, сердце сжимало, по вискам тек холодный, липкий пот, левая рука затекла по самую шею, в глазах –темнота. Темно, то темно, но старуху с косой я разглядел отчетливо. На Машку похожа была. Волосы длинные, сама стройная, с большой крестьянской косой и смотрит на меня в упор.

— А-а-а-а-а!!! — Заорал я ей прямо в лицо.

Старуха отпрянула от меня и мерзко завизжала. Голос противный такой и такой, пробирающий до костей мозга. Наверное, страшная… Да, точно, страшная… В темноте, из углов стали подниматься тени ушедших и добавлять децибел к воплям старухи. Что-то куда-то покатилось по полу, кто-то выругался матом, но шепотом и как-то неразборчиво. В голову из ниоткуда воткнулись пять восклицательных знаков.

«!», «», «», «», «»…

В этот момент какая-то падла отоварила меня чем-то мягким, но тяжелым по голове и я улетел в темноту, где и встретился со стеной. Головой боднул ее. Крепкая, зараза. И твердая. В глазах мелькнуло что-то разноцветное, и посыпались синие искры.

— Фу, мля… — сказал я и потряс головой. Искры посыпались бодрее, а меня куда-то повело и в итоге завалило. Пол был прохладным и шершавым, как наждачная бумага. Он жадно и ласково протер всю левую сторону моего лица.

— Да, твою же мать… — проговорил я, осторожно прикасаясь к пострадавшим частям своего организма. — Больно…

Темнота выла, стонала, подвывала, завывала и неразборчиво материлась. Что-то было не так.

— А ну, тихо все! Мать вашу, — не, теперь все в порядке, деда не забрали, значит, еще повоюем, — глаза зажмурьте…

Я тут же плотно сжал веки. И все равно резануло, как серпом… гм… по траве. Глаза заслезились и я заплакал. Слезы катились по щекам, капали с подбородка, затекали на кожу груди и шеи. Слишком много влаги и света. Что-то яркое светило там, в пространстве, и пробивалось сквозь веки, как жидкий огонь сквозь перегородки.

— Так что, мать вашу, случилось со всеми вами? — спрашивал раздраженный дед у жидкого огня за веками. Девчонки, фу, тоже живые, заговорили сбивчиво, подробно и все разом. — А ну, цыц, я сказал! Говори ты, Маша…

— Я подошла к нему, а он… как вдруг вскочет, как заорет… Я испугалась просто и… вот…

— Певун, ты где, подай голос. Ты там живой или как?

— Здесь я, здесь. Живой. Пока еще.

— Ясно. Машка, а ты чего к певуну полезла? — дед продолжил допрос очевидцев по горячим следам, оставив пострадавших на потом.

— Так он же во сне, так стонал. Так страшно было. А я его чуть-чуть потрясу, он и перестанет. А потом… снова стонет… стонет и стонет… я и пошла… ну, потрясти, чтобы… вот…

— Певун, а ты чего орал?

— А я проснулся, а тут смотрю девка с косой надо мной склонилась… Я и испугался…

— И чего ты испугался? Машка — девуля хорошая, чего ее бояться?

— Вам не понять… Испугался и все.

Буду я им про поверья разные разговоры разговаривать. Тут и так, лицо горит, голова гудит, глаза режет. Еще и во сне стал стонать. С другой стороны, сны снились неприятные, с тараканами. Воевал я с ними не по-детски. Все норовили они в меня забежать и спрятаться во мне. А я их ловил и вытаскивал. Они вытаскивались таким паровозиком, цепляясь друг за дружку. И я их давил, но набегали новые, и все повторялось. Пока одних давишь, другие забегают. Ну и другие сны снились. Те, вообще жуть. И вообще, из сонника тети Сони, я знаю, что когда тараканы это плохо. Это к болезни. Вот забегали они ко мне в нос, и пожалуйста, нос забит. Забегали в ухо, и все гудит в ухе, забегали в… Короче… Тараканы во сне — это плохо. А остальное — еще хуже.

Да, а кто это меня так качественно приложил, а? Не, не признаются, в отказ пойдут. Ну и ладно, запомним. Кстати, а вставать уже можно или еще ночь? В этих пещерах тьму со светом перепутать легче легкого. Вроде свет есть. Пойду-ка я в этот странный биотуалет схожу. Ой, штормит… Значит, все равно пойду, но аккуратно, держась за стеночку. Долбанные тараканы… Неужели и сюда залезли? Поубиваю гадов!

Сидел я на удивительном цветочном горшке и размышлял. Был я злым и расстроенным, а еще — грустным и вымотанным. Из угла этого помещения мне подмигивало одинокое ламповое дерево. Света оно давало немного, но на вид, его грушеподобные плоды казались вполне съедобными. А вот, интересно, если потянуть за эту помесь лампочки с фруктом, током долбанет или нет? Чем больше я сидел, тем сильнее мне хотелось проверить. Снизу ощутимо потягивало. На редкость мерзкое ощущение. Крайне неприятное.

Вдруг я ощутил направленное на меня внимание. Огляделся и заметил, как из отдушины, под потолком сего странного заведения, на меня пялятся глаза с усами. И здесь свои тараканы. Счаз я тебя, тапком мочить буду. Существо заметило проявленный к нему интерес и стало выбираться ко мне из этой дырки. Многоногое, многолапое, все в тычинках и шетинках. Сейчас и пестик вылезет. А я тебя — тапком. По пестику. Чтобы только мокрое место…

«Приходи-ы».

Да, достали вы… Я вам что? Станция ретрансляции? 18 G +?

«Прыходы-и. Погаварым».

— Тебе надо — ты и приходи.

«Я нэ-е могу. Ты-ы прыхады-ы».

— Ты — кто? Куда прыхадыт?

О! Одинокое многоглазое дерево! О! Моя бедная голова! А!

«Прыдиеж?»

А як же… Прямо сейчас и прибегу. Млять буду.

Иногда, просто не знаешь, за что хвататься и хватаешься за все подряд без разбору. Где этот Лорд? Счаз я его… Тапком.

Нашел я его, за дверью стоял, подслушивал. «Рады-ы». И мы, и мы…

Первым делом спросил, нашел ли я способ и выбрал ли метод… Есть ли у меня план. Нету. Был бы у меня план… я бы…

— А вы уже нашли пилота, — спросил я его. — Из наших, никто пилотировать не умеет. Я — спрашивал.

— Мы… пока не нашли-ы. — ответил он мне и смотрит эдак вопросительно, челюстными пластинками пощелкивая. Что у них у всех за манера, завывать?

— Жаль, — сказал я ему. — Уважаемый Лорд, нам бы к многоглазому как-то сходить надо?! Звали… они… — добавил я. И…, а ничего. Смотрит, нижняя челюсть из стороны в сторону ходит. Смотрит и молчит. И я — смотрю. И молчу. До чего же тварь… жуткая…

— Мы — рады-ы… Хорош-шо. Идем.

И пошли они до многоглазого… Опять туннели, опять полеты во сне и наяву, те же ездовые жуки-переростки, та же впечатляющая скорость и очень похожие ощущения от поездки. Бэээ… Вэ… Гэ…

И вот, я стою перед многоглазым кустом, как есть. А че? А ниче! Уютная, благоустроенная пещера, сталинка. Потолок высоченный, повсеместно лепнина, мхи, лишайники-лишенцы, водичка в отдельно взятом ручейке, водопадик, странные рэбы, чуть крупнее обычных и белесенькие такие, бабочки с размахом крыльев, как у орла. Похожих мы уже встречали, когда до Пчел дорогу торили. Как они любят садиться на голову и облапывать ее своими крыльями. Башка после них болит сильно. Извращенцы.

Само это многоглазое — это здоровенное существо, с разноцветными глазами. Интересно, что основная часть глаз, которые я успел рассмотреть, с синим белком. Есть с черным, есть с красным, есть с желтым отливом. Стебли длинные, толстые, но гибкие. Листья тонкие и тоже длинные. На волосы похожи, но не волосы. Я потрогал незаметно. Чуть не загрызли меня рэбы эти странные.

Все это растение-животное-птица все время двигается. Все его части в непрерывном движении. От этого в глазах начинает рябить быстро и кружится голова. Вообще, сознание начинает плыть, как в бурной горной реке при рафтинге, моментально.

«Смотри…»

Огромная яма со спекшимися до стеклянной корки краями. Гигантский карьер, на дне которого копошатся мелкие, словно игрушечные, фигурки людей и елозят разнообразные машины. Вокруг карьера на десятки километров красивый лунный пейзаж и черные деревья, бриллиантовые кусты со звенящими на ветру листьями и пепел, лежащий плотными слоями в каждой ямке и в каждом овраге.

Время от времени, раздается легкий хрустальный перезвон. Он разлетается на сотню шагов, и длится минуту, другую, постепенно истончаясь до комариного писка, затем умирает. Над карьером парят крупные и мелкие механические птицы. Птиц очень много и они тихо жжужат и словно переговариваются между собой, застывая в одной и той же, заранее заданной и навсегда определенной для каждой птицы, точке неба. По небу скользят рваные облака неприятного, грязно-желтого цвета с фиолетовым отливом. Скользят лениво и низко над горизонтом. За горизонт закатывается темно-вишневое солнце.

Яма освещена ярко, так, что машины и люди отбрасывают резкие тени сразу в несколько сторон. Местность вокруг ямы залита густым вишневым вареньем и темным светом, уходящего за горизонт светила.

На востоке, на границе живого леса и лунного безмолвия, в лучах заходящего солнца светится цветок. Крупный и чем-то похожий на гигантскую розу. Одновременно с этим, цветок немного похож и на пион или на кувшинку. Его немного качает и он покачивается из стороны в сторону. На его лепестках видны бриллиантовые слезы. Некоторые из них, исчезают бесследно, словно испаряясь в лучах солнца, другие же, медленно скатываются вниз или поднимаются вверх, иногда, они срываются с поверхности алого лепестка на белесую землю, выбивая миниатюрный смерч из мертвого праха, оставшегося от погибшей травы. После падения каждой бриллиантовой слезы, в пепле остается глубокая дыра. Дыра тихонько пищит. Цветок тихонько качается и едва заметно пульсирует, увеличивая или ослабляя свое свечение. Так, словно внутри этой гигантской розы бьется горячее сердце.

Это единственное место, где лес устоял, вдаваясь крупным языком вовнутрь, выжженного до самой земли, лунного овала охранного периметра, и единственное место, где под слоем пепла, есть многометровый слой песка и жизни. И куда ни посмотри, здесь кругом видны, пульсирующие светом, песчаные, плачущие крупными бриллиантами, розы. Символ любви и скорби, но где-то далеко отсюда. Где-то там, на неизвестной никому Земле. А здесь — это просто цветы, женские особи хищных сухопутных скатов, что притаились в толще песка и сходят с ума от боли.

«Смотри еще…»

Из земли торчит и упирается в небо колонноподобный столб света, вокруг этого столба падают крупные и яркие капли огня. Там, куда падает такая капля, лес вспыхивает и жарко горит. Вокруг охваченных огнем деревьев носятся обезумевшие животные. Они сбиваются в разношерстные стаи. Иногда, на такие скопления животных попадает огненная капля дождя, падающего с неба. Выжившие бросаются во все стороны, летят словно брызги, отлетающие от места падения при столкновении с землей.

В стороне от этого буйства красок и предопределенности жадной до жизни смерти, лес встревожено шумит и раскачивается. Горячий воздух, словно бешеный, перекручивает огонь, втягивает его в себя и выплевывает обратно, в небо. Воздух, который, то гудит, то стонет, нагревается до температуры плавления стали и дрожит, размазывая любые изображения и смешивая краски, как безумный художник. На палитре остается только одна краска. Черная. И она — продолжает гореть, как смола и растекаться вокруг. В этом аду мелькают быстрые тени. Урожай созрел на корню.

«Еще…»

Над планетой в черном безмолвии висит, застывший в пустоте, хорошо поношенный, черный башмак угловатого и некрасивого корабля. Словно протыкая его, из башмака торчит яркая спица света. Острие спицы направлено на планету. Из космоса видно, как на планете, в месте падения сияющей спицы, свет вспыхивает и разбухает так ярко, что глазам становится больно. Но корабль неподвижен. Он откладывает свои яйца, сбрасывая их в место, подготовленное для кладки тонким щупом, светом, которым корабль ощупывает планету, нащупывая свое гнездо.

«Смотри и слушай…»

Два каких-то мужика. Их изображение накладывается друг на друга, а звук плывет. Отчетливо лиц не разглядеть, но я всматриваюсь. Звук плохого качества, чтобы что-то услышать, нужно напрягаться, но я слушаю.

— Все. Я сделал, как договаривались. Лично я — сваливаю. Мне и так уже вопросы задают «а с кем это я воюю…». И пришлось им сказать, что с «независимыми». Сказал, что эти самые «независимые» в конец обнаглели. Отстали. Но, сам понимаешь, долго прикрываться — не получится. Так что — все.

— Хорошо. Остаток — я перевел.

— Вижу. Это, конечно, не мое дело, мы с тобой давно вместе дела делаем, и я к тебе не лезу, но… с кем ты там схлестнулся? Ты знаешь, что кое-кто тобой не доволен? Как-то в одном разговоре, сказал, что ты можешь потерять лицо и что дело нужно ставить выше эмоций. А ты знаешь, что за этим может последовать. Не хотелось, бы, потерять такого хорошего компаньона, за просто так. Ты бы осторожнее был, что ли. По-моему, не стоят эти куклы…

— Да причем здесь куклы?! Это… другое…

— А что — другое? Все уверены, что это из-за того, что тебя прокинули…

— Нет. Здесь другое. С куклами, идет молодой парень. И он — Маложа.

— Фью… и что? Настолько крут, что требуется орбитальная бомбардировка и использование 40 мегатонного лазера, чтобы его придавить?

— Он крут, но… с ним еще и дед, который почти бой-бой. К тому же… герцог он… из старых еще… как-то выжил, тварь. И теперь они к Рою пошли через пещеры. Этот хрыч старый, ловушек там понаставил. Не пробиться. А ведь был момент, когда я их почти поймал. Загнал в ловушку. Но не срослось. Вывернулись. И ушли. И знаешь, бой-бой с Маложей — это, оказывается, очень большая неприятность. У меня треть полка выбита. Техники столько угрохано, что я даже не знаю, когда смогу восстановить все потери. Собственными руками бы придушил эту верткую сволочь.

— Ясно. Ты знаешь, следующий контракт с тобой, я сделаю на треть дороже… И это — справедливая цена.

— Почему?

— Потому что, чувствую я, что это будет Рой. Твои проблемы уже у него, у Роя. А Рой — это тот еще Геморрой, ахаха. Отзови своих из пещер и попробуй договориться с их триумвиратом. Дешевле выйдет. Много дешевле… Ахаха.

— Да, вышел я на них. Молчат, твари.

— Ну, как знаешь. Если что, зови. Я всегда за, но за твои деньги, разумеется. Ахаха. Отбой.

— Отбой.

Большая пещера, набитая разнообразной и разнокалиберной, шагающей техникой. Вокруг техники суетятся люди. Время от времени, от этого скопления техники и людей, отделяется небольшая группа, тут же ныряющая в один из отнорков и пропадающая без следа. Иногда, небольшие группы техники и людей, ее сопровождающих, выныривает обратно. Создается впечатление хорошо отлаженной работы некоего большого армейского организма. Не всегда техника возвращается неповрежденной. Когда такое происходит, вокруг техники и людей собирается толпа, которая что-то энергично обсуждает и также, энергично, чинит.

Внезапно одна из стен пещеры рассыпается и из пыли к технике и людям выходят стройные ряды крабообразных существ, в красной и черной расцветке. Существа просто нереально здоровые, по размеру их можно соотнести с самым крупным двуногим роботом, из тех, что находятся в пещер. Каждое такое существо держит в конечностях футуристического дизайна предметы.

За этими здоровяками в пещеру заходит два трехметровых существа гуманоидного типа, но с четырьмя верхними конечностями. Это Лорды. Один из лордов прыгает и отрезает головы нескольким робокомплексам. Делает это быстро, на счет три.

— Мы — не рады-ы… — говорит стоящий неподвижно Лорд. Другой Лорд в этот момент молча швыряет только что отрезанную металлическую голову в самого крупного робота. Голова летит, как снаряд и попадает. Робот начинает медленно заваливаться назад. Люди испуганно отбегают от падающего на них робота. С громким грохотом робот падает и застывает неподвижно. Вокруг падения в воздух поднимается пыль.

— Не рады-ы… Мы… — усмехается Лорд.

В пещере висит напряжение, ощущаемое каждым человеком чисто физически.

— Зачем вы здесь-ссссссс? — Спрашивает неподвижно стоящий Лорд.

— Э, — вперед пробирается человеческий командир. — Мы пришли за ними, — говорит он и нажимает кнопку на каком-то устройстве. Появляется голограмма человека. Изображение прыгает из стороны в сторону, но человека легко опознать. Человек складывает пальцы пистолетиком и производит выстрел. Изображение меняется на изображение старого человека с зеленой соплей вместо одной руки.

— Здесь их не-эт… — тихо и угрожающе произносит неподвижный Лорд.

— Они ушли к вам через вот это место, — говорит командир человеков. На голограмме появляется легко узнаваемое место. Именно через него мы и прошли на территорию Ферлитовых Пещер.

Лорд долго смотрит на голограмму. Второй Лорд тоже осматривает голограмму, но мельком.

— Хорошо, — говорит живчик. — Мы узнае-эм. Уходите-э.

— Мы хотим узнать ваши услови…

— Кыссы…ссс… кы-ы… Узнае-эм… Сообщим.

Люди начинают эвакуацию. Лорды молчат и наблюдают. Крабы тупо стоят, переминаясь с ноги на ногу.

«Я вижу твой путь. Берегись мышей. Я сделаю тебе подарок…»

На одной из веток расцветает цветок с красивыми лепестками, которые моментально облетают, оставляя на виду плод. Ветка изгибается и приближается ко мне, плод падает мне прямо в руки.

«Уходи…»

— О нас узнали, — говорю я Лорду-Стражу. — Нам нужно уходить.

Погорельцы и погорельщики

Ах ты, мерзкое стекло!

Это врешь ты мне назло.

Как тягаться ей со мною?

Я в ней дурь-то успокою.

(1)

Чего не отнять у этих псевдопчел, так это скорости принятия решения. От момента поступления вводных, до реализации прошло всего ничего. Нет, может, у них все давно было запланировано и подготовлено, я не знаю, но нас очень быстро собрали и быстро вывезли из Фирлетовой Грибницы, куда следует. Я говорил, что Лорд Страж — псих ненормальный? Зря, это я настоящих психов еще не видел. Теперь видел. Вон он, передо мной, как конь перед травой.

И типаж у него, обрыдаться. Маньяк-ученый.

Самое первое, что он сделал, когда мы встретились, это предложил улучшить девчонок. Ну, щитки им вмонтировать, хребет нарастить, чтоб спину обезопасить, железу дополнительную вставить в челюсть, зубы укрупнить, еще одну железу вставить, чтоб скорость движений увеличить, колючки вместо волос интегрировать, мышечные волокна модернизировать в стальные канаты, ну и так, много чего еще, по-мелочи. Девчонки обалдели, но я решил, что их модернизировать мы пока не будем. Пусть остаются такими, как есть. Дед поддержал.

Так этот маньячила, тут же переключился на моих милых зверушек. А гухи, хищные и опасные, только скулили, как щеночки, жалобно. Только Чет, единственный, шепотом ко-ко-ко говорил и посматривал нехорошо на профессора. Но неубедительно. И вот, когда я и от этого щедрого предложения отказался, и началось самое то. Этот высоколобый консорт, этот жирный деятель от науки, всем нарезал задач, быстренько перезнакомил нас со своими помощниками, и стал тварить. И это не ошибка, потому как, к творчеству это никакого отношения не имеет, а ксозданию тварей, имеет.

По ходу дела он нас просвещал, погружал, так сказать, в подробности. И пещера эта его, длинная, как червеобразный отросток у маргиналов и травоядных, вся она, представляла собой одну большую кунсткамеру, заполненную жуткими биомеханизмами и приспособами для тварчества.

— Видите ли, коллега… здесь придержите, будьте любезны… хорошо, так и держите… так вот… обе наши цивилизации существуют в одном пространстве-времени, но движутся в оных — параллельными курсами, каждая — к своему Воплощению.

— Милочка, вон из того шкафчика достаньте, пожалуйста контейнер, помеченный сине-желто-фиолетовым маркером и передайте его за пятый стол. Он самый дальний от вас. Благодарю… вы очень привлекательны… так вот… на чем мы остановились? Ах, да, на цивилизации…

— Обе наших цивилизации построены на принципах иерархической пирамиды, но реализована эта конструкция, у нас и у вас, разными способами.

— Простите, что я прерываю, но мне хотелось бы узнать, что мы сейчас делаем?

— Мы? Ммм… Мы с вами производим замену манипуляторов у рэбов. Дело в том, что рэбов у нашего Роя критически мало. Рэб — это существо с ограниченными возможностями. У него все по минимуму. Способностей, сил, мозгов, если хотите. Строго ограниченный функционал. В вашей цивилизации реализовано саморазмножение рэбов. Их численность вы регулируете снаружи, внешними механизмами, социальными, экономическими, политическими, психологическими. Больше бесплатного мяса, хлеба и зрелищ, больше рэбов, меньше, соответственно, меньше. Это я утрирую, но примерно так оно у вас и есть. Доступ к образованию и питанию определяет функционал. В этом есть свои преимущества, но и недостатков хватает. Например, поддержка рэбов не способных у воспроизводству и функционалу. На заре вашей цивилизации это давало свои преимущества. Старые рэбы обучали молодых, прививали им необходимые навыки. Но, в современных условиях, старые рэбы ничему научить не могут, просто проедают ресурсы…

— И так! Закончили! Прекрасно… Коллега, возьмитесь за этот отросток и залейте весь поддон готовым составом. А когда смесь впитается, можно будет и поднимать. Готовьте следующего…

— Да, в нашей цивилизации воспроизводство рэбов решено значительно проще. Берется простая личинка, укладывается в множитель, обрабатывается в нужном для Роя варианте. И все. Рой получает нужное количество рэбов, с нужными свойствами. После выполнения задачи, остатки рэбов утилизируются, пополняются резервуары биомассы, и производство запускается на новый цикл.

— Но… мы сидим на планете… и множителя у нас здесь нет. И тут мы подходим к тому, чем мы с вами сейчас занимаемся. При недостатке исходного сырья и нужного количества простых личинок, мы используем уже произведенных рэбов в следующем цикле воспроизводства. Путем замены манипуляторов, при соответствующей обработке, мы получаем необходимое количество рэбов с нужными нам свойствами. Заодно, продлеваем срок службы. Я горжусь этой идеей! Все гениальное — просто!

— Для чего же предназначены рэбы, которых мы… переделываем? Они похожи на солдат…

— Верно… Производство многофункциональных существ, в нашем обществе, сопряжено с целым рядом сложностей. Так, десантники Роя, при своем производстве требуют трех последовательных превращений. Это все — необходимость дублирования жизненноважных систем и органов, как вы понимаете. Такого Воина очень сложно уничтожить, поэтому он эффективен. Да…

— Давайте следующего…

— Скажите, вам понятна разница между S органикой и Vi органикой?

— Думаю, что нет.

Хрень неведомая. По-моему, кто-то уводит разговор в сторону.

— Жаль. Мне казалось, что такие элементарные знания в вашем обществе более распространены. Ну, хорошо… Зайдем с другой стороны. Принципиальная разница между нашими цивилизациями заключена в способе передачи информации. Обе наши цивилизации наработали огромный массив знаний. Каждое следующее поколение увеличивает этот массив все больше и больше. Вы используете неэффективный способ транслирования, но делаете его массовым, чтобы в результате получить единицы интеллектуалов, которые и осуществляют собственно развитие, за счет новых подходов и идей. Это происходит потому, что ваша цивилизация идет по пути технического совершенствования и технологического развития.

— Еще одного, будьте добры…

— Мы же… избрали другой путь… чуть-чуть передвиньте, пожалуйста, мне не совсем удобно… вот так… Хорошо. И так путь генетического самосовершенствования и создания нового вида Роя. Самые примитивные создания получают минимум знаний. Обычная самка производи простую личинку и так далее… Личинка, произведенная Матерью Роя, куда более совершенна. Для ее производства идет более качественный материал, обработанный соответствующим образом при участии тех же Консортов. Это может быть один Консорт. Или несколько, передающих генетическую информацию от слабого, к более сильному. В любом случае, получается Форма. Форма проходит несколько стадий развития. Максимум, который на сегодняшний день возможен, это двенадцать превращений. Это — совершенное существо. Далеко не все личинки способны пройти эти этапы взросления, но выбраковка не так велика.

— Голубчик, не надо так сильно раскрывать рот. Заливайте, не стойте столбом. Так, кажется, у вас говорят?

— Современная Мать Роя это совершенное существо. Куда более совершенное, чем двадцать тысяч лет назад. Такими же, совершенными, являются и Кормчий Роя, и Преобразователь Пространства, и Большой Репликационный Комплекс. Консорты, куда менее совершенные существа, но и их уровень несравним с уровнем ваших генералов или ученых. На вершине вашей пирамиды стоят самые беспощадные и беспринципные существа. У нас, самые совершенные.

— Вернемся к форме. К форме передачи информации.

— Нервная ткань, как вы наверное знаете, состоит из высокоспециализированных клеток, их отростков, проводящих возбуждение и клеток осуществляющих функцию кормления и очищения высокоспециализированных клеток. Сами нейроклетки к такому не способны. Скорость передачи информации фиксирована. Ее можно измерить. Развитие общества приводит к тому, что скорость накопления информации существенно превышает скорость ее обработки и запоминания. Проблема серьезная. И здесь, снова возникает разница в подходах. Вы создаете искусственные нейронные сети, разных форм и возможностей, пытаетесь интегрировать эти искусственные образования с мозгом человеческого существа. И надо признать, добились в этом определенных успехов. Вы наращиваете мощность самих сетей, присоединяете к ним дополнительные центры обработки иныормации, но это все равно всего лишь временное решение, своего рода костыль. Да, этот костыль может многое, он довольно адаптивен. Но это все равно — костыль.

— Мы создали новый тип нервной ткани. Теперь наши нервные клетки могут делиться и питаться самостоятельно. Более того, они могут мигрировать и формировать новые центры обработки и хранения информации, формировать резервные, спящие, поддерживающие и так далее. Более того, скорость проведения нервного импульса нами увеличена в разы. Она больше не зависит от взаимодействия разного рода молекул внутри нервного волокна.

— К сожалению, наш Рой, не может больше продуцировать совершенных существ. Выше определенного уровня — это невозможно. А именно, два мутационных изменения и самые простые личинки. И это все. На планете много биоматериалов, но они нам, к сожалению, не подходят. Да, мы можем перерабатывать и этот материал, но потери огромны.

— Поэтому, нам пришлось временно перейти на ваш путь развития. Мы совершенствуем то, что имеем. А имеем мы возможность создавать практически любые биомеханизмы. Таким образом, мы можем усилить имеющихся у нас рэбов, доразвить их до Бойцов, скоординировать их в боевые звенья.

— К сожалению, эта идея не встретила понимания у других совершенных существ Роя. Ни у Консортов, ни у этих недоматерей. Я тоже Лорд-Консорт, но я не Воин, а ученый. У меня нет остатков совершенных Воинов, нет и Гвардии. Но есть рэбы и есть нужные материалы, чтобы спасти Рой. И вы мне в этом поможете.

— Так, коллега… прервемся ненадолго. Вы пока отдохните, а я пойду, распоряжусь этой партией. Не скучайте.

Это же пипец. Мечта всех наших де-генералов. Солдаты со сменными манипуляторами. Нужна пушка, отрезаешь руку, вставляешь на ее место пушку, делаешь пару инъекций и вуаля, готово. Потом можно отрезать ногу и поставить гусеницу. Или лазер поставить вместо члена. А вместо головы — антенну. Простое солдатское счастье. А можно, ничего не отрезать, воткнуть чип и все. Послушный, дисциплинированный, с наработанными рефлексами и бесстрашный.

Рэбы, черные, зеленые, серые, после обработки по методу этого ученого становятся белыми. И при небольшом своем росте, в полтора метра, это готовые убийцы. Рой, это такой Рой…

И ведь, он во многом прав, этот профессор.

Захотелось солнца. Вот так, вдруг, захотелось и все. Прямо в край. Пещеры — надоели. Солнце садится, облака, похожие на рыбок, плывут себе, там, далеко. Лучи их подкрашивают оранжевым. Брюшко светлое-светлое, а спинка темная. И небо, где фиолетовое, где синее, где оранжевое, а где и багровое. А внизу стелется туман. Вылизывает языками дымки, неровности. И — тишина звенящая. И мошка вьется. И солнце садится на песок, как раненная птица, распластывая крылья по земле. И бьется. И хочется жить. Так же красиво, как-то, что ты видишь вокруг.

Смешно. А хочется. Особенно сильно, когда оглядываясь вокруг, замечаешь подтеки плесени, что ползет с потолка, жутко зеленый мох, что цветет серебристым инеем по углам, большие каменные столы, на которых ты только что собирал конструктор из живых существ, усталые глаза девчонок, у которых под глазами тени размером с панду и деда, у которого кожа жизнерадостно землистого цвета и вид смертельно уставшего человека.

Живы будем — не помрем, как говаривали мне, пацану, потертые и битые жизнью дядьки, смахивая жесткой, как башмак, ладонью, случайно блеснувшую у края глаза слезу. Может и так. Устал я что-то сегодня.

Но все эти мысли вымело из головы, как поганой метлой, когда непонятно откуда набежавшие, белые как снег, рэбы, стали сгонять нас всех в одну кучу и весьма жестко подталкивать в сторону одного из потаенных выходов из пещеры. И вот, пока я пытался определиться с тем, что это может быть такое, нас всех успели загнать в какой-то отнорок. После чего, рэбы, которые занимались конвоированием, буквально растворились, попрятавшись в разных укромным местах. Кто на потолке засел, кто по стенам, кто остался рядом с нами. Но, удивительным образом, они моментально слились с фоном и словно пропали из глаз.

Что, млять, вообще, происходит?

По сравнению с Лордами и их гвардией, эти полутораметровые создания выглядели и слабыми, и смешными. Но их способность к мимикрии впечатляла. И скорее всего они способны на многое другое. Другое дело, хватит ли всего этого, чтобы нам выжить. Надеюсь, что хватит.

Судя по всему, нас загнали в самое надежное помещение и таким образом теперь охраняют. И это наводит на мысль о неприятностях, связанных с Лордами. То ли уже нашли, то ли вот-вот найдут. Зло берет, что сам себе не принадлежишь. Ожидание неизвестно откуда грядущей подляны, натягивало нервы и наматывало их на кулак. Так продолжалось довольно долго. Личные ощущения говорили, что ожидание тянулось, может час, а может и все два. И когда боковая стена рассыпалась с тихим шорохом в пыль, я вздохнул с облегчением.

В образовавшийся проем стали забегать здоровые, накаченные Крабы. Вблизи и вживую, они впечатляли куда сильнее, чем на картинке. Когда приходится задирать голову, чтобы рассмотреть уродливую голову этого создания, это впечатляет не в пример больше обычного.

На этих монстров с потолка ссыпались рэбы, с боков к ним тоже подбирались, они же. В отверстие, в которое мы недавно входили стали вливаться волны все тех же рэбов. И вот, что удивительно, все эти существа сражались друг с другом в тишине. Никаких тебе воплей или стонов, просто ожесточенный махач, на каждом метре пространства перед нами. Скрипов и обычного шума хватало, но кроме всего этого, никаких других звуков не было.

Нас оттеснили в сторону, почти к самому входу-выходу из этого отнорка. Помещение, казавшееся ранее пустым и просторным, оказалось маленьким и тесным. Глазами я выхватывал отдельные фрагменты из этой эпической битвы карликов и великанов. Ситуация менялась так быстро, что я просто не поспевал за событиями.

Рэбы забирались на спины и со скрежетом выламывали со спины крабообразных монстров пластины брони, подсекали ноги в суставах, вгрызались в живот и головогрудь, походя смахивали антенны с головы, вырывали из гнезд огромные глаза. Великаны их топтали, рвали на части, смахивали с себя и с чудовищной силой шмякали ими о стены и потолок, падали на спину и перекатывались, пытаясь раздавить этих жутко шустрых короедов. В стороны от этой толпы летели брызги и куски брони, конечности и сами тела рэбов. С грохотом заваливались огромные тела Великанов, с шумом пролетали перерезанные половинки белых рэбов. И вся эта вакханалия сливалась в едва различимое пятно, из которого на мгновение выпадала какая-нибудь странным образом изломанная конечность или налитый кровью глаз или перекошенная от удара челюсть. Каждая отрезанная клешня Краба падала с грохотом, словно молот на наковальню. С двух сторон непрерывно поступали подкрепления. С одной стороны новые Крабы в красно-черной расцветке, с другой рэбы, белые, как снег. Вся эта толпа перемешивалась между собой, как в гигантском миксере. И смешиваясь, отдавала бордовым и густозеленым, выстреливая внезапными языками насыщенного цвета то в одну сторону, то в другую.

Пещера наполнилась низким гулов едва заметно мерцающих щитов и яркими вспышками выстрелов. Красные и черные медленно теснили белых к выходу из этой мясорубки. В какой-то момент я заметил, что в пещеру проникли и Лорды. Они стояли в середине, свободного от других существ, пространства, по колено, в мешанине из останков погибших, их внутренностей, остатков хитина и пузырящихся луж зеленой крови. Через секунду белое воинство расступилось, образуя коридор, по которому, медленно и неспешно, к неподвижно стоящим Лордам, прошествовал Профессор. Сражение само собой замерло.

Чавкая подошвами, прямо по трупам и внутренностям, профессор подошел к Лордам и встал напротив них. Прошла секунда. Потом еще одна.

Внезапно Профессор-Лорд раздулся в стороны, увеличиваясь в объеме раза в два. Из него выскочили непонятные отростки и самые разнообразные, выглядящие весьма угрожающе, штуки, а за спиной распахнулись, сложенные до этого, самые настоящие крылья.

В полной тишине, я смотрел на этих жутких ребят и думал, что похоже к нам пришел Северный Полярный Медведь. Большой и толстый. Не, думал я, из этого мы не выберемся.

Время текло медленно, как патока. Ничего не происходило. Лорды стояли друг напротив друга, раздувшийся, словно жаба с крыльями, профессор и трехметровые, невозмутимые Черные Лорды.

Прошло еще немного времени.

Вдруг Лорды развернулись и ушли обратно, в то отверстие, что недавно образовалось в этой пещерке. Вслед за лордами ушли и Крабы. Хорошо прореженные отряды белых рэбов потянулись в противоположную сторону. Профессор сдулся. Он повернулся и медленно двинулся к нашей скульптурной группе.

И что сейчас произошло? И… что теперь будет… со всеми нами.

Пещера освободилась от рэбов. И снова стала большой и просторной. Просто теперь еще и засыпанной разнообразным биологическим мусором и с дыркой, вместо дальней стены. Профессор подошел к нам, оглядел каждого и проговорил:

— Пойдемте отсюда, у нас с вами еще очень много работы…

— Вернемся к Формам…

О, нет! Может не надо к формам? Ага. Кто бы меня послушал.

— Формы бывают простые, открытые, закрытые, сложные и многослойные…

Обратная сторона зеркала

С ним одним она была

Днобродушна, весела,

С. ним приветливо шутила

И, красуясь, говорила:

«Свет мои, зеркальце! скажи…

(1)

Ну, не знаю. Третий день я слушаю занудные объяснения Профа и пытаюсь научиться пользоваться всеми теми странными штуковинами, которых у Роя чуть больше, чем рыбы в пруду.

И не понимаю — зачем все это нужно.

Нет, Проф с самого начала предложил модифицировать мой организм, чтоб не страдать от насильственного образования. Но я лучше так, по старинке.

За это время я научился с грехом пополам пользоваться малым репликационным комплексом, проводить хирургические операции без наркоза и на глазок, различать простые и сложные личинки, запомнил виды пчел и стадии их взросления, разобрался, более или менее, с формами.

Формы это вещь.

Берется многослойная форма, обрабатывается раствором, в котором намешано столько всего намешано, что учить это бесполезно, проще запомнить названия и научиться в нужной последовательности применять его составные части. Короче, эту многослойную форму нужно наполнить содержанием, и тоже послойно. Каждый слой — это определенный базис знаний и умений детерминированных генетически. То есть, после перестройки нужного нам организма, мы сразу же получаем готовое к свершениям и трудовым будням существо. Следующая перестройка, новый организм и новые возможности. И так, пока не получим последнее, совершенное существо.

Проф почему-то решил, что я местный. В смысле, из Содружества. А я про него ни ухом, ни рылом. Но, именно в Содружестве разработали и применяют симбиоты нервной ткани. Нейросети, если по-простому. Там же, существуют, так называемые, базы знаний. Это какая-то сильно сложная штука, но незаменимая для таких, как я. Ставишь ее в считыватель, считываешь, распаковываешь и учишь. Фишка в том, что учишь в фоновом режиме. Спишь, ешь, чёрт знает, чем занимаешься и одновременно с этим учишься. Мне бы такое на Земле, я бы — ух, как…

С органикой этой, не разобрался пока. Ну, не интересовало меня это. Ни в школе, ни в институте. А термины все на иностранном. Да, я его, вроде как, ферштейн. Но, слова знаю, а что они означают — нет. А Проф со мной в терминах именно этого языка и общается. Это просто лютый дурдом, в котором только самые тяжелые ранбольные обитают. С трудом разобрался, что строение тканей у Пчелок другое, в основе своей. Дело не изометрии, хотя и она, еще та мутотень. Дело в элементах, составляющих разные вещества и участвующих в обмене внутри клеток и между ними. Фу…

Кароче. Мы — разные. Мы даже жрать одно и то же не можем. Пчелам нужны другие продукты. Не такие, а какие изогнутые. Поэтому, здесь, на планете, Пчелы производяь разные вещества и обменивают их на то, что им нужно. Это руда какая-то и какие-то соли, разные. Ну их, и так голова пухнет.

Пока Пчелы решают, где им найти или украсть пилота для пилотирования корабля, я должен придумать, где его взять, этот корабль, во временное пользование. Вот так, ты Маложа, ты и придумывай. Наше дело научить тебя как из Дочери сделать Мать. Блин, а то я и сам не знаю… Хотя, здесь есть свои секретные тонкости. Не все, так просто, оказывается. Девчонки отсыпаются, дед гундит, гухов выпустили погулять, и они радостно шугают флору и фауну заповедных пещер. А я — учусь, как проклятый.

Я, было, предложил на болото сгонять, за челноком. Но дед отсоветовал, сказал, что не взлетит эта штука. Вообще, он стал странным, молчит целыми днями, зыркает.

Сны мне снятся убойные. Маложа не активируется ни по трезвому расчету, ни в бессознательном состоянии. В чем причина — неизвестно.

Межлюдье седьмое

— Что?

— Ты был прав.

— Ахаха-хах-ха… ах… х. Понял. Новые расценки ты уже знаешь. Ставь задачу. Что нужно сделать на этот раз?

— Напомнить о себе. А то они там не чешутся. Вот карта. По координатам, что там отмечены и долби.

— Сделаю. Отбой.

Пещеру тряхнуло. Моя рука дернулась, и я отрезал самое нужное от самого дорогого, у почти готового экземпляра, над которым я корплю уже пару часов как. Опыт номер 2031 закончился неудачно. Запорол всю серию положительных результатов, не добрав до сотни трех единиц. И пошло, и поехало. Весь лабораторный комплекс стало трясти, как в припадке. Строго по часам. Пчелы возбудились умеренно. Я время от времени возбуждался сильно, но терпел, пока чуть палец себе не отрезал при очередном сотрясении. Работать не дают, падлы. Только-только получаться что-то началось…

Вдруг я погрузился в то самое состояние.

Когда появляется Туча, и капли приобретают форму и заполняются цветом, и куча отдельных капель начинает бормотать о чем-то своем, простреливать воздух и влагу накопленным светом и тьмой, сочиться проблесками разума, возвращать прожитое и накапливать память о будущем, запоминать и множить отражения, чувствовать общее и страдать от потери единственного.

Я хочу увидеть этот мир.

Я — туча. Я помню. Я хочу увидеть.

С востока, с запада, с юга и севера набегали на большой пустырь в центре Леса тяжелые, хмурые тучи. Они накатывались волнами, встречались, соединялись друг с другом, набухали грозой и электричеством. Сверкали молнии, гремел гром, пахло озоном и сыростью. И угрозой.

Из поднебесья на землю упала толстая спица. Проткнув низкую облачность, она воткнулась в холм, сдула его в разные стороны, вскипятила гранитную подложку и исчезла, словно оборвалась нить, в один миг, оставив после себя дымящуюся яму и горячую лужу лавы. Кипящее озеро расплавленных камней.

А тучи начинает закручиваться спиралью над этим озером, перемешивая их разноцветье в один глубокий и почти черный цвет. Все эти желтые, синие, зеленые и красные тучи. Скорость вращения медленно, очень медленно увеличивается, все плотнее прижимая цвета и оттенки друг к другу, до тех пор, пока… В бесцветном столбе воздуха, в самой середине родившегося урагана не вспыхивает мохноногая и многорукая, ослепительно белая молния-шар. Как судорога по ее телу пробегает дрожь. Свечение чуть гаснет, чтобы вспыхнуть с новой силой. С каждой минутой пульсация родившегося в буре сердца Маложи нарастает. Хвосты туч вращаются с бешеной скоростью. Тучи сжимает вокруг сердца. Пульсация растет и вокруг сердце нарастает плотное и гибкое тело Маложи, грациозное и хищное. Тело отращивает конечности и голову, внутри головы вспыхивают два солнца и Маложа оглядывается. От ее тела отваливаются смешные разноцветные комочки и льнут к ее телу.

Брюхо у кормящей тучи свисает, отвисают соски, сваливается шерсть и взгляд тяжелеет, наливается желтизной и холодом.

Я помню. Я хочу увидеть…

Белая, раскаленная, толстая спица пронзает тело Маложи. И Маложа воет и выдирает зубами из брюха горячую спицу. Ее тело покрывается серебристой чешуей, очертания оплывают, голова запрокидывается и Маложа воет еще раз. Маложа смотрит. И она видит. И помнит. Ее глаза краснеют. Тело Маложи начинает трансформироваться. Она уменьшается в размере, она приобретает плотность и очертания Зверя. Зверь оскаливается. Зверь рычит. Из глаз зверя вырывается рубиновый свет и летит в сторону от планеты. Там, далеко, ярко вспыхивает старый башмак и пропадает бесследно, словно его и не было никогда. Зверь торжествует. Зверь воет. Зверь осматривает мир. Зверь проснулся.

Очнулся я от голосов гухов в своей голове. Голова раскалывалась. Хотелось пить, а не выслушивать, успокаивать, решать, командовать и хвалить. Но гухи были безжалостно настойчивы.

«Старший», «Старший», «Старший»…

И снова…

«Старший», «Старший», «Старший»…

— Ну чего вам?

«Маложа приходил?»

— Да…

«Мы не шалили?»

— Откуда я знаю… наверное нет…

«Мы не будем шалить!»

— Хорошо!

«Маложа ушел?»

— Нет.

«А когда уйдет?»

— Не знаю. Отстаньте. Голова трещит.

«А можно мы поиграем? Маложа нас не будет есть?»

— Не будет. Он добрый. Сейчас воды попьет и спать, наверное, пойдет… Не бойтесь, гухи… Кыш из головы! Кыш. Кыш.

«Хорошо. Мы не будем шалить. Мы будем играть. Тихо».

Фу… Мне бы ваши заботы.

Немного ранее, но в этот же временной отрезок, где-то в глубине живого Леса…

Большая темно-зеленая кошка лениво развалилась на земле, недалеко от входа в устроенное ею логово. Небольшая травоядная ящерица, слегка придушенная, чтобы не брыкалась, была оставлена на попечение котят немного в стороне от логова. Котята рычали и нападали на добычу. Теперь, можно было и отдохнуть.

Кошка нервно подергивала кончиком своего длинного хвоста с рыжей подпалиной на конце. По ее телу пробегали волны мышечных сокращений, отгоняя мошкару. Кошка дремала, греясь на солнце. Внезапно, кошка грациозно вскочила и, вытянув голову в сторону грозового фронта, принюхалась к чему-то. Шерсть на загривке вздыбилась, уши прижались к голове, кошка оскалила зубы и угрожающе зарычала. Затем она требовательно и строго мяукнула, призывая к себе свой молодняк. Котята бросили мертвую ящерицу и примчались на ее зов.

Мягко шлепая по смешно подпрыгивающим задницам, кошка быстро загнала свой выводок в логово, сделала круг вокруг него, тщательно помочилась в нескольких местах, и зло рыкнув напоследок, уже сама спряталась в логово с котятами.

Там она улеглась и стала тщательно вылизывать окровавленные, симпатичные мордочки своего выводка. Котята дрожали, как листья под холодным ветром. Кошка время от времени взрыкивала и скалилась. После вылизывания, котята пристроились на животе у большой и сильной матери и стали вовсю ее дудонить. Молока у кошки не было, но кошка не мешала детям. Через десять минут у кошки неожиданно пришло молоко, и котята наелись до отвала. Счастливые они отвалились и уснули. Задремала и успокоенная мать. Брюхо кормящей тучи пролетело над убежищем и унесло с собою свои заботы куда-то дальше.

В тоже время. Небольшой прудик и сад камней в японском стиле.

В небольшой, но высокой пещере было светло, почти как ясным солнечным днем где-то в скалистых горах. Откуда-то сверху, из-под купола, лениво падали тонкие струи воды, часть из них скатывалась по щербатой стене, а часть подала почти отвесно, чтобы разбиться о мокрые камни у подножия той стены, что нависала над поверхностью пещеры, как скала. Там, куда падал этот водопад, начинался скромный ручей. Он быстро скатывался в небольшой, но глубокий пруд. Вода в пруду казалась кристально чистой, а поверхность у воды, казалось, была отшлифована временем до зеркальной безмятежности.

По всей пещере, по ее стенам и своду, медленно ползали белые пчелы. Они сталкивались друг с другом, падали со стен, вяло шевеля лапами, переворачивались и снова ползли. Без какой-то понятной цели и без видимого невооруженным взглядом смысла.

У Многоглазого облетели листья, и оно плакало, роняя капли из многочисленных своих глаз. Безглазые рыбы, живущие в пруду, жадно рвали длинные желтые нити и сразу проглатывали только что оторванные куски. В месте, куда упала листва Многоглазого, вода кипела, взабаламученная сотнями быстрых, безглазых, гибких тел. В стороне от этого кипения, на воде покачивались крупные оранжевые цветы и их широкие листья, распластавшие свою мякоть и распластавшиеся во все стороны от цветка.

Часть многочисленных стволов Многоглазого почернела, часть клонилась к поверхности пруда, словно под напором незримого ветра. Крупные, разноцветные бабочки порхали под куполом пещеры, лениво взмахивая крыльями над поникшим растением, словно обдувая его. Они кружились и оседали, как хлопья, устилая подножие Многоглазого своими хрупкими телами с раскрашенными, как губы помадой, большими и невесомыми крыльями.

Их давили лапами белые пчелы, и тогда слышался хруст, а у подножия Многоглазого становилось на одно цветное пятно больше. От разноцветья пятен рябило в глазах. Пахло чем-то мятным и прогорклым, терпким и душистым, чем-то сладким и горьким одновременно. Звонко падали капли. И разбивались вдребезги. Покачивались купальницы. А время текло, как патока, переливаясь через края вечности. Неторопливо.

Время — тоже.

Площадь, мощенная груботесанным камнем, перед высоким и помпезным зданием городской Ратуши, внезапно провалилась. Точнее, провалилась не вся площадь, а часть ее мостовой. Яма, образовавшаяся на месте провала, оказалась глубокой, но небольшой. Примерно три на три метра. Еще ссыпались отдельные булыжники, вываливаясь из разломанного края мостовой, а из ямы уже вылезла белая голова небольшого насекомого. Вся голова этого существа была в небольших наростах и щетинках, что делало эту голову крайне уродливой. Голова неспешно огляделась, напугав праздошатающихся людей этого небольшого городка до крайней степени. Люди с криками и шумом побежали прочь от площади и небольшого сквера, что располагался недалеко от этой самой площади. Сквер был любимым местом отдыха и веселого времяпрепровождения. День был будничный. Народу было немного.

Вслед за головой, из ямы появилось и туловище. Твердо став на все конечности, насекомое задрало голову и словно принюхалось к чему-то. Через небольшой промежуток времени из ямы вылезло ярко-красное чудовище с клешнями. Оно бодро потопало в сторону здания Ратуши. Через мгновение из дыры, как черти из табакерки, посыпались белые пчелы и редкие, красные крабы. Каждое такое существо двигалось быстро и целеустремленно, каждое — к своей цели. Поток насекомых казался бесконечным и выглядел мощным, но все закончилось быстро. Отряд за отрядами насекомые расползались по городу.

Там, куда целеустремленно двигались все эти разноцветные пчелы, нарастал ор. Крики и вопли, стоны и плач, грохот обрушившегося здания или треск разламываемого на куски дерева. Нескончаемый ор испуганных и отчаявшихся людей висел над городком, словно пыль. Пахло пролитой кровью и душистым цветочным нектаром. А потом ор смолк, и над городом повисла тишина. Гулкая и мертвая.

С узких улочек на площадь выскакивали отряды насекомых и сваливались в дыру. Последним в дыру спрыгнул белый и хромой. Его уродливо выглядящая голова стала еще уродливей, лишившись части выступов и щетинок. Он спрыгнул, не оглядываясь и не прощаясь, просто спрыгнул. В городе не осталось никого, кто мог бы ему платочком помахать вслед или проклясть, во веки вечные, со всей той силой ненависти, которая одна только и остается глубоко несчастному человеку.

Земля вскипела, и на месте дыры появился невысокий холм хорошо взрыхленной земли. Где-то в городе визгливо скрипела петля, на которой болтался наполовину оторванный ставень, и выло, чудом уцелевшее, животное.

Позднее.

Разговор между двумя мужчинами, разделенными большим куском пространства, имеющих общие интересы.

Разговор начинается с молчания. Один мужчина размышляет, анализирует данные и хочет принять взвешенное решение. Другой мысленно выстраивает линию поведения, оценивает потенциальные риски и возможности. Оба заняты делом и не обращают друг на друга внимания.

«…»

— Смотрю на тебя и думаю, где я ошибся? Ведь ты — моя ошибка. Ты всегда делом доказывал, что умеешь принимать правильные решения и умеешь эти решения выполнять. А я тебя всегда поддерживал. Всегда. Что пошло не так?

— Я… думаю…

— Ах, думаешь! О чем? О чем ты думаешь? Ты думаешь, что я не знаю о твоих делах, наверное. Нет, огорчу, знаю.

— Я делаю…

— Ты? Вряд ли. Бизнес нужно делать тихо! Молчи!!! А ты с Роем связался! Скажи, ты ферлитовую пыльцу делать умеешь? Нет. Не умеешь. Может, ты знаешь, как ее получить? Нет. Не знаешь. В чем мой интерес?

— Я не связывался с Роем. У них, похоже, роение началось. И я, если помните, предупреждал вас, что Рой нужно ограничивать в поставках им руды. И что? Теперь, когда мы насытили их нужным им материалом, они сбрендили… А вы спрашиваете за это — с меня.

— Да. Я спрашиваю именно с тебя. Кто устроил орбитальную бомбардировку территории Роя? Что ты передо мной крутишь? Тебе только в куклы играть, дегенерат! А не дело делать!!! В чем я не прав?

— Нет. Мне, то есть нам всем, нужен Маложа. А он сейчас у Роя. Что они натворить могут, имея Маложу, никто вам не рассчитает. Но то, что происходит, как раз и доказы…

— Мне плевать на эту Маложу! Мне нужен товар Роя, мне нужны поставки с планеты. И тишина, чтобы никто не лез в мои дела! Никто! Ты не справляешься…

— Я справлюсь. Сложности есть, но ничего не поправи…

— Три города вырезаны подчистую… Три… Твоего друга на атомы распылило. Прямо на орбите. Тебе мало? Поставки уже сорваны. А ты сидишь здесь и что-то там такое лепечешь?

— Я все исправлю…

— Я дам тебе последнюю возможность все это безобразие прекратить. Последнюю, понял? Декаду тебе дам. И хоть высиживай свои яйца, хоть хреном расстреливай своих подчиненных, мне без разницы, как ты это будешь делать, но пыльцу мне — дай. Серьезные люди ее ждут. Не сделаешь, я — обижусь. Ты понял?

— Понял…

— Отбой.

« — На какой стадии сейчас находится план операции „Управление погодой“?

— На завершающей.

— Через декаду я хочу услышать о результатах. Успеете? До дождя…

— Да.

— Проследи, чтобы все прошло нормально.

— Есть».

*

«- Мне нужна небольшая десантная операция Флота. Не безвозмездно, конечно…

— Цель? Я не могу просто так взять и устроить боевую операцию!

— Уничтожение планетарных остатков Роя. Вот координаты и вся доступная мне информация.

— Ох! Ну, ниче се… Здесь нужна будет санкция от командования… Как минимум!

— Сколько?

— Обсуждаемо… Пусть аналитики проработают твою информации, подсчитают потери и затраты, сколько и чего пойдет под списание. Я пока пообщаюсь с Командующим. Как что-то станет более-менее понятным — свяжусь с тобой. Еще не факт, что санкцию дадут.

— Я рассчитываю на тебя. Делать нужно быстро. Этот Рой нужно уничтожить в течении этой декады.

— За срочность, как я понимаю, у тебя будет, что показать? Или как?

— Будет…

— Тады ой. И отбой».

Тёплые глаза мустанга

А приданое готово:

Семь торговых городов

Да сто сорок теремов.

(1)

Утро началось паршиво.

В пещерах, такого рода понятия, как утро, день, вечер — весьма приблизительны и мало о чем могут сказать. Так, по привычке, чтобы определиться во времени, их и произносишь. Хотя, дед чувствует восход солнца, как слепой яму. У него можно спрашивать, что там, на поверхности, пошел дождь или пока еще нет. А я ничего такого не чувствую. Зато хорошо ощущаю временные отрезки, как часовой механизм остаток батарейки.

Пчелам, по-моему, все равно, день или ночь, они живут по своему алгоритму, могут по трое циклов не спать, а когда спят, сном их сноподобное состояние как-то не назовешь. Скорее анабиоз какой-то. У них многое делается по внутреннему щелчку. Насмотрелся я на такое уже. Однажды видел, как пара десятков рабочих особей одновременно вышли из состояния «сна» и все вместе, как по команде, побежали в одну сторону, крайне резво.

Когда просто разговариваешь с совершенными существами, как-то забываешь о том, что они все-таки другие. И логика у них, вполне себе нечеловеческая, хотя этого и не видно. Но, когда ты об этой разнице вдруг забываешь, жизнь легко и непринужденно окунает тебя с головой, в случайно оставленное на видном месте помойное ведро.

Так и случилось, когда Проф в очередной раз отправил своих белых бодигардов за мной. Я уже стал с подозрением относится к любому белому цвету. Благодаря ежесуточному конвоированию к местам проведения работ, у меня возникла легкая идиосинкразия. Крэзи.

Было самое-самое раннее утро. Когда в небе уже есть легкое свечение приближающегося рассвета, и ночь становится белой и прозрачной, как пыльное стекло после зимы. «Серебро Господа моего». Я бежал между рэбами, как зайчик между волчьим конвоем и ругался матом внутри головы, и шумно дышал. В пещерах воздух сырой и тяжелый, что утром, что вечером, как раз для легкоатлетических тренировок.

В лаборатории у Профа, я привычно попробовал отбрехаться от дежурного вопроса: «Есть ли у вас план приватизации космического корабля по сходной цене?», встречным вопросом, о наличии у Роя сертифицированного пилота космических кораблей. Не тут-то было.

Проф радостно потер верхние лапы, изобразил смех из своей кофемашины, и тоном превосходства заметил, что этот вопрос Они решили.

— Да? — сказал я удивленно. — Получилось? Ну, здорово, если так.

Потом, после секундной паузы до меня что-то такое дошло, и я спросил:

— А кто? Или что… Это точно сможет поднять корабль с планеты? Уверены?

— Конечно, мы всегда уверены. Все проверено. Мы сейчас поставим вам нейросеть пилотского образца, потом дадим выучить базы знаний производства Содружества, и когда вы их освоите, у нас появится пилот космических кораблей. Великолепное решение проблемы. Мы — рады-ы. Кстати, мы можем приступить к процессу прямо сейчас. Вы как, готовы?

— Я? А почему я? Да и как вы себе это все представляете? А если не получится, что тогда? Как я вам корабль достану, если что-то пойдет не так?

— Вы зря опасаетесь. Это довольно примитивная технология. Я уже во всем разобрался и гарантирую сто процентный результат. Сто. Процентов. Что. Будет. Успех. Давайте. Чем скорее начнем, тем быстрее у нас появится настоящий пилот.

— Ну, нет, я, пожалуй, откажусь…

— А мы, пожалуйста, ваш отказ на этот раз не примем. Нам нужен пилот, а вы, единственный, кто подходит. Хр… хр…крссс…

Рэбы меня подхватили, брызнули в лицо какой-то дрянью и я благополучно улетел в темноту.

А когда вынырнул из темноты, первым, что я увидел, оказался грязный, заляпанный, докторский халат на рэбе. Мгновение спустя появилась голова Профессора и, проявляя заботу, поинтересовалась:

— Ну-ссс, как мы-ы себя чувствуем? Чувствуете в себе что-то новое? Необычное? А? Хр… хр…крссс…

Сука!

— Что-то вы молчите и молчите. Беспокоит что-то, да? Может укольчик? У меня есть замечательный коктейльчик! Просто замечательный! Мертвого поднимает! Будете?

— Нет! Не буду! И отпустите меня. Нормально я себя уже чувствую. Отпустите…

— Отлично! Давайте проверим двигательные функции конечностей. Сначала нижних. Дерните ножкой, будьте любезны. Хорошо! Теперь другой. Еще лучше. Теперь верхними подергайте. Ага. Головой покачайте. Вот так, вот так. Ну? А кто сомневался? А? Хорошо же получилось! Ведь — хорошо, так? Замечательный результат! Отличная работа! А кто не хотел становиться более совершенным существом, а? Вставайте…

И я встал. Меня всего трясло и знобило. Не столько от холода, в лаборатории всегда было прохладнее, чем в остальных пещерах, сколько от унижения. Сука гребанная! Крысу себе нашел! Я тебе дам, крысу… Я — человек, тварь!

Но сколько бы я внутри себя не кипел, я понимал, что ничего сделать со всем этим не могу. Ни-че-го…

Меня долго тестировали, щупали, заставляли делать разнообразные движения, приседать, подпрыгивать, бегать, прыгать, стоять неподвижно с расставленными руками. Я был послушен, как собака, и терпелив, как крокодил в засаде. Твари!!! Ни че, ниче…

В общем, меня долго обследовали, как хотели. Но все, рано или поздно, заканчивается, закончилось и это издевательство. Мне дали в руки один прибор, и я по очереди загрузил в него кристаллы. Это как раз и были пресловутые базы данных. Пользоваться сетью было, проще не придумаешь. Любой, кто хоть немного знаком с компьютерной техникой, каких-то сложностей с нейросетью иметь не должен. Тупо, перед глазами висит монитор. На мониторе, рабочий стол. На рабочем столе значки. Вместо мышки, желание нажать. При нажатии раскрывается перечень. В настройках, да, нужно копаться и копаться, а так, ничуть не сложнее винды или андроида.

А потом, меня загрузили учебой и работой. Проф читал лекцию, а сам я проводил очередной опыт под его присмотром. Так все и тянулось, час за часом. А потом меня отпустили. Мол, на сегодня — все, план выполнен. И я потащил свой последний неудавшийся опыт в утилизатор. Из контейнера для биоотходов на меня смотрели блеклые глаза человека. Сам человек был основательно раскурочен. Его голова залита кровью и зеленой пеной, позвоночный столб обнажен до самого хвоста. В том же контейнере я обнаружил еще двух человек, в подобном первому, мной увиденному, человеку.

И вот тогда, мне и стало по-настоящему хреново.

Много ума не надо, чтобы получить четыре, сложив два раза по два. Где еще они могли взять пилотскую сеть? Только у людей. И вот не думаю, что таких людей здесь много. И не думаю, что у них есть надежный способ отделить человека нужного от остальных, не нужных. А вот остальных возможностей у этих тварей хватает.

Я далеко не Ангел. И людей убивал, пусть и не своими руками. И планета эта не моя, но… Мы, люди, сами должны разбираться друг с другом, а не тараканы. Тараканы пусть разбираются друг с другом. Это, вообще, мерзко… И как подвели-то, то, сё, помоги. Чувствую себя полицаем. Вроде всего и сделал, что повязку надел, да продукты собирал. Но, как выясняется, пока собираешь продукты, другие, с такими же повязками, людей убивают. И так получается, у тебя руки в крови этих невинно убиенных. И ты — палач. И даже, если есть за что… твари…

И ведь сам пришел! Сам! И девчонок привел! И деда!

Ну, твари, сами напросились… помогу я вам… еще как помогу…

Отнес использованный контейнер куда нужно, развернулся и пошел. Не показывая вида, подошел к Профу, чтобы отпустил меня. Проф сказал, что да, иди, и что он уже вызвал рэбов, отведут. А потом стал рассуждать вслух, философию разводить…

— Мы сделали все, что смогли. И мы — рады-ы. Ваша подготовка завершена. На следующем этапе, вам нужно сделать многое…

И понес какую-то пургу о разного рода возможностях и необходимостях. И чем дольше я его слушал, тем меньше понимал, оч ем, вообще, идет речь. В какой-то момент я совсем поплыл и выпал из разговора…

По моим внутренним часам прошло минут пятнадцать, прежде чем я очнулся. Проф продолжал говорить, словно и не выпал из моего сознания пятнадцатиминутный отрезок. Чуть не так располагалось тело передо мной, чуть не там стоял я сам. Словно два куска кинопленки склеили между собой. Грубо и как попало. Твари…

Проф теперь казался мне вполне себе симпатичным интеллектуалом. Мне было жаль, что Рой попал в ловушку и не мог нормально развиваться. Мне хотелось помочь Рою обрести свободу. Я чувствовал, что различия между нашими цивилизациями весьма условны.

В то же самое время, я их ненавидел всеми фибрами души. Профа, Лордов, рэбов — всех. Знал, что меня использовали. Хладнокровно и до одури логично. И ничего не мог сделать, потому что, мне хотелось им помочь, и было их искренне жаль.

У меня сильно кружилась голова. Но вот Проф закончил толкать речь, прибежали белые рэбы, и мы побежали «домой», к деду и девчонкам. Бежали долго, пока я не услышал…

«Быстрее».

« Да, вы офигели! Я и так устал, нехрен меня поторапливать!»

«У нас приказ».

«Похрен на ваш приказ».

И тут меня подтолкнули. Как обычно, меня регулярно подталкивали, но тут я вспылил.

«Еще раз так сделаешь — сдохнешь».

Меня подтолкнули еще раз, сильнее, так, что я чуть не упал. И я в ярости крикнул:

«Умри, тварь!»

Рэб, который меня подталкивал, упал на спину, поджал к туловищу лапы и умер.

«Почему. Он. Не жив».

«Так нужно было. Во славу Роя!»

Нет, это не было похоже на разговор с гухами. Там слова звучали, и образы звучали, и эмоции чувствовались. А здесь, слов не было, была волна. А внутри волны звучала форма. Форма, отделенная от слов и, вообще, смыслов. Наверное, эту волну можно сравнить со звучанием иероглифов, когда есть отдельный звук и некоторая последовательность раскрывающихся, как цветок, форм. Не знаю. Иероглиф не отдельное слово, а определенная форма, которая приобретает тот или иной смысл, когда взаимодействует с другой формой в еще одном иероглифе. Я не знаю, как я это понимал и понимал ли я это вообще. Но рэбы приняли безоговорочно. И я теперь мог отдавать им приказания, и уверен, они бы его выполнили.

Ощущалось это, как есть я, и есть мои рэбы, словно у меня выросли дополнительные тела, которыми можно управлять и которые нужно направлять. Во Славу Роя… И мы побежали в пещеру к деду и девчонкам. И почти добежали до них, когда стены тоннеля и нас тряхануло. Потом пришел звук, словно кошку раздирают наживую. А потом пришел свет, от чего все сопровождавшие меня рэбы окочурились. Все и сразу. И мне стало нехорошо.

Я вдруг почувствовал весь Рой, всех тварей, которые его составляют. Почувствовал, как мое собственное тело умирает с каждой умирающей тварью Роя. А твари — умирали. Стены тряслись, кошек раздирали на части, приходил свет и убивал во мне части Роя и уничтожал сам Рой. Рой покидал верхние анфилады пещер и переходов между ними, в буквальном смысле, закапываясь в землю. За эти четыре сотни лет, Рой накопал много, очень много, куда больше, чем я мог себе вообразить. Проф умер.

«Мы — это Рой, брат».

Пора было делать ноги из этого Улья и нам. И я пошел к деду. Здесь осталось всего ничего.

Я шел по берегу моря. Морю не хватало таблички с недвусмысленной надписью «море». Берегу не хватало песка. Надо мной висело яркое полуденное солнце. Местные небесные бараны бежали дружной толпой на северо-восток. Были они избыточно кудрявыми и толстыми. Время от времени, вся эта толпа мериносов закрывала солнце, висящее над головой, и ему приходилось пробиваться сквозь облака. Волны набегали и с громким шипением умирали у моих ног, оставляя после себя много мелких пластмассовых шариков. Вся поверхность этого моря была усыпана ими, вспыхивая яркими бликами, когда солнцу ничего не мешало светить и, играя изломанными линиями, когда набегали тучи.

Я шел по берегу моря и считал длинные волны. Шел к одинокой скале. И скала становилась все ближе. С головой у меня было все непросто. Сквозь берег просвечивал тоннель, а сквозь камень стен — море и объемная карта пещер Роя.

Уже перед самым входом в пещеру, где меня ждали дед с девчонками и гухи, в море посыпались красные шарики. Там, куда они падали, море приобретало красивый красный цвет, словно на его поверхности плавали большие лужи, а над лужами — шел редкий дождь из ярких шариков.

В правом нижнем углу мерцала, привлекая мое внимание к себе, небольшая пиктограмма сообщения. Я открыл ее, просто сконцентрировав на ней каплю своего внимания. Теперь, сквозь стены я видел еще и текст, в котором меня поздравляли списком с выученными базами и настоятельно просили, как появится возможность, сертифицировать свои знания.

И я подумал, неужели все так просто? Поставил сеть, загрузил пакеты данных, и за полчаса их выучил. Или я чего-то не догоняю? Наверное, все-таки, не догоняю. Но тут, наконец, я добрался до своих и цигель-цигель, ай-лю-лю. Нынче ветрено, легко может и продуть до самого геморроя.

Междулюдье

— Ты что творишь, ушлепок?

— Я не совсем…

— Ты! Совсем! Совсем — ты! Зачем ты Флот позвал? Зачем? Дебил!

— Вы же сами сказали — делай что хочешь! И декаду дали! И я — делаю!!! Будет у вас пыльца!

— Ты! Сто лет! Сто лет на этой планете было тихо и спокойно. Аборигены трудились и отдавали нам наработанное, за мелочевку и всякую ерунду. Вся их элита была прикормлена и послушна. А несогласные — уходили в леса, и тоже работали, на нас. И неплохо работали. И Рой сидел тихо и тоже работал. И все работало, как надо. И мы зарабатывали. Пока я, дурак старый, не дал тебе волю. А ты не позвал Флот. А Флот не стал бомбить Рой своими сранными мю-бомбами. Все! П*ц тебе! Дебил… Свали нахрен. Разговор закончен.

*

Сбрасывать десант при помощи Д-модулей командование посчитало избыточно расточительным. Во-первых, потому что имело полный контроль над поверхностью, а во-вторых, предполагало, что новые десантные модули, взамен сброшенных, получит еще не скоро, если вообще получит. К тому же, если обстановка позволяет, почему бы в боевой обстановке не отработать десантирование при помощи многоразовых кораблей типа КЗК? Это и тренировка пилотов, и само по себе звучит неплохо.

Ничего, как говорится, не предвещало. И высадка началась.

Первая волна челноков добралась до поверхности планеты без проблем, и без проблем взлетела. Хорошо вооруженные штурмовики-десантники совместно с усилением вошли в пещеры, не встречая сопротивления. А дальше все пошло не по плану, разработанному командованием.

Вторую волну челноков встретили монструозные орудия Роя и до земли добрались считанные единицы. Артиллеристы отстрелялись на «отлично», уничтожив все выявленные огневые точки, но… Никакой гарантии, что это были все орудия Роя, и огромные потери, которых никто не ожидал, привели к тому, что третья волна десанта пошла с задержкой и в Д-модулях, отстреливая разнообразные обманки и активно маневрируя. К этому моменту от первой волны десантников осталось немного.

Несколько верхних уровней десант прошел быстро, а потом началось…

— А… Сбросьте с меня кто-нибудь эту тварь! Она мне сейчас охладитель левой ноги перережет! Десантники!!! На! На! Вашу мать! Да, сделайте же что-нибудь!

— Быр! Заряжай на двенадцать…

— Это последний…

— Плевать! Делай!

Очередной мю-заряд сработал через три секунды.

— Ноги в руки, смертники… и бегом, бегом!!!

— А мне, что делать? У меня треть охладителя вытекла уже…

— Бросай нахрен свою железяку! Поставь на самоуничтожение через… три минуты и давай, бегом! Бегом, я сказал! Бегом!

Они еще дважды вступали в короткие схватки, но все-таки выбрались наружу. Все семь смертельно уставших человек. Из трех десятков. Выбрались совершенно в другом месте. До оставленного корабля было далеко. Эти километры пути еще только предстояло пройти.

— Гребанные долбо*бы!

— Это ты сейчас кому сказал? Нам? Или им?

— Подняли свои ж*ы, десант! Оправились! И побежали! Давайте, пацаны, сдохнуть еще успеем… Бегом, бегом!

Командование отдало приказ на эвакуацию всех, кто выжил, едва последняя группа десантников выбралась из пещерного лабиринта Роя. Сильно поредевшие группы десантников стягивались к кораблям КЗК. Командование успело спланировать мощный ответный удар, выделив три сверхмощных планетарных заряда для гарантированного уничтожения, засевших под землей остатков Роя. Едва последние корабли КЗК поднялись с поверхности планеты, командование отдало приказ и технические службы приступили к его выполнению.

— А это еще что такое?

— А это — п*ц… Торпеды это, капитан…

— Щиты на максимум, задействовать постановщик помех и средства непосредственно защиты корабля. Запустить маршевые двигатели, выполнить маневр уклонения. Приказываю…

— Есть!

«Дебил! Генераторы на холоде… Раньше надо было, раньше».

Сверхмощные заряды ушли к планете и через три минуты взорвались, оставив три четырехкилометровых кратера, общей площадью в сорок тысяч квадратных километров. Чуть раньше этого события, до кораблей Флота дотянулись неизвестно откуда взявшиеся торпеды Роя. Два десантных корабля, средний носитель и легкий крейсер были уничтожены подчистую, тяжелый крейсер получил значительные повреждения, но уцелел.

Планету трясло три дня. В атмосферу поднялись огромные массы пыли, закрывая солнце, лес вокруг кратера повалило, земля трескалась и расходилась в самых неожиданных местах. Тайфуны, смерчи, ураганы, землетрясения и провалы в земле, извержения вулканов и просто извержения магмы. Дома рассыпались, как карточные домики, замки разваливались, как сделанные из мокрого песка. Все и каждый выживали, но выжили не все.

Из атмосферы планеты выскочили корабли КЗК, перевозящие остатки десанта. Немного покрутившись вокруг разбитого Флота, по команде, эти корабли полетели в направлении старой корпоративной станции. Операция «Возмездие» завершилась неоднозначно.

Сколько селедки в банке

Поднялася на крыльцо

И взялася за кольцо;

Дверь тихонько отворилась

(1)

СБ Корпорации Ниатом очень не любила флотских. Во-первых, у них, у флотских, все свое, и суды, и командование. Во-вторых, они сами себе устанавливают законы и подчиняются только им, а не служебным циркулярам и распоряжениям. И, в-третьих, эти ребята и в кред не ставят корпоратов всех мастей и уровней. Наглые, короче, и борзые до невозможности. А наглость должна быть наказуема.

На станции с максимальной вместимостью порядка ста двадцати тысяч проживало чуть менее 32 тысяч разумных. И до недавнего времени, все эти проживающие были исключительно служащими Ниатома. Пусть свою СБ они и не любили, мало кто любит службу, которая занимается безопасностью по своему усмотрению, не забывая и про себя, родимую, но боялись и уважали, практически все. Техперсонал через одного стучал на своих товарищей и соседей. Руководители всех рангов, кроме самых высоких, охотно сотрудничали. Работяги, те жили своей компанией и их к сотрудничеству привлекали разве что разово, по мере необходимости. Необходимость возникала редко, да и кому они нужны, такие красивые.

После эпической «победы» четырнадцатого Флота над остатками планетарного Роя, на станции скопилось больше двадцати тысяч лишних и неудобных людей. Учитывая слабые возможности корпоративной рембазы, в ближайшее время избавиться от всех этих наглых и борзых условно разумных не выйдет ни у кого. А жаль. Особенно было бы неплохо избавиться от десантников. Понабрали всякой сволочи. В конце концов, понятно, что Четырнадцатый Флот, это далеко не Первый, и даже не Второй. Но, чтоб настолько…

В первые циклы, когда по всей станции носились толпы и была полная неразбериха, СБ чисто технически сделать ничего не могла. И без того дел было выше крыши. А потом, потом тем более. Люди, прошедшие через бои с Жуками или боровшиеся за живучесть корабля, после обстрела с поверхности планеты, или те, кого вынимали из спасательных капсул или просто из скафандров, считали, что теперь им и сам хырг слова плохого сказать не может. Поэтому, не было на станции ни одного дня без поножовщины, без разнообразных разборок со стрельбой и трупами, без ограблений и других правонарушений. Руководство корпорации требовало навести порядок. Флот требовал особого отношения к своим бойцам и командирам. И виноватыми и в том, и в другом случае оказывались именно органы правопорядка.

Дед договорился по поводу продажи своей алхимии. Правда, за корпоративные фантики, но их давали в этот раз довольно много. К тому же, на станции их легко можно было превратить в нужные вещи или продукты. Услуги тоже можно было купить, пусть и низкого качества и задорого, но можно. А услуги нам были нужны.

Вообще-то, задача стояла другая, нам нужно было продать триста килограмм ферлитовой пудры. Или обменять, на какой-нибудь вместительный каботажник. С доплатой. Но, кому продавать и как продавать, было не совсем ясно. Нужны были «надежные» партнеры. Поиском этих партнеров мы с дедом и занимались. И пока не особо в этом преуспели.

В тот самый день, нам несколько раз и по-крупному повезло. Нереально повезло, если честно. Я до сих пор не понимаю, как все так удачно тогда сложилось.

Имея перед глазами подробную карту подземного комплекса Роя, я тащил за собой всю нашу толпу, как по Бродвею в период пандемии. Легко. Пару раз вдалеке звучали выстрелы, и что-то взрывалось, но мы эти участки пробегали быстро, а не отстреливаясь. Вообще, я тащил всех в сторону Леса. А остальные не знали, куда я их тащу, но надеялись, что тащу, куда нужно.

Такой отнорок был вообще один единственный. Были и другие, но они все были очень длинные и вели неведомо куда. А этот — выводил к самому краю живого Леса. И я надеялся, что добравшись до Леса, мы тихо и спокойно уйдем в сторону многоглазых, которые нас звали…

Не получилось. И это первое крупное везение.

Выскочили мы возле большого корабля. Двери открыты, внутри пусто. Ну и хрен бы с ним, с этим кораблем. Куда экипаж делся — загадка, но кому эта загадка нужна. Единственное, что приходит на ум, может экипаж был составлен из флористов-энтузиастов. Чуть в стороне от корабля можно было увидеть дивные розы. Или пионы. Я в них не разбираюсь. Короче, цветы там были, целое поле цветов. Огромных, красивых. Поэтому я уверен, что цветочки эти весьма опасные. Здесь по-другому и не бывает. Здесь красота исключительно женственная, а, следовательно, опасней не придумаешь. К тому же, и вся земля перед кораблем была, как следует, перепахана, словно под посадку подсолнухов, кто поле подготовил. А это — знак.

Но мы бы ушли, если бы не Пчелы, не Дочки-Матери, не Лорды-Стражи. Тютелька в тютельку, выскочили они из той дыры, куда десантники с этого корабля зашли и сгинули все, как один. Ладно, Дочь, она большая, как Краб, только менее поворотливая. Но эти Лорды, это же, шмели просто какие-то. Я и оглянуться не успел, как нас повязали, фигурально выражаясь. Набились в кораблик, как селедка в банку, а меня рулить посадили.

Когда в первый раз садишься за руль с механикой, то есть, с механической коробкой передач, то мозгой ты знаешь, как правильно. Какую педальку нажать, когда ее отжать, куда и когда рычажок передвинуть. Но тело этого не помнит и двигается все как попало и в любой последовательности. Кроме правильной.

Со мной было то же самое, только наоборот. Руки все делали сами, а мозгой я даже не шевелил. Пытался, но нет. Не успевал. Так и взлетели. И летели. И вылетели, как раз перед большим бадабумсом. С двусторонним самоуничтожением. Роя и Флота. Хорошо, что я сообразил и полетел на станцию, как впрочем, и все остальные кораблики, убежавшие от смертушки. В том бардаке, все у меня и получилось. Корабль мы бросили на станции. И не зря. И к нужному месту не полетели. Не думаю, что долетели бы. Не, точно, не вариант. Даже в том бардаке. Так что…

И вот теперь мы ищем «надежных» партнеров.

Мужик, с которым встречался дед, мне сразу же не понравился. Выглядел он, как кусок хозяйственного мыла в мокрых руках. В кабаке, где и состоялась эта встреча, народу было немного, в основном какие-то работяги, так что, выделялся я десантном скафе, выделялся. Так себе, кабак, отстойный. И на первый взгляд, все было вроде как в порядке, но вот свербело у меня… Чуйка, что ли… Вот что…

Есть тринадцать ведер, в каждом из них есть по восемнадцать гаек, но в одном, вместо гайки лежит болт. Болт по весу от гайки ничем не отличается. Вопрос: как без всякого взвешивания определить ведро с болтом?

Дед, давай шустрее…

В большом, служебном кабинете службы безопасности было тепло и уютно. Тепло выделяли разнообразные металлические шкафы с хитрой начинкой, а уют обеспечивала массивная мягкая мебель. В воздухе висели многочисленные голографические экраны, на которые никто и никогда не обращал внимания, хотя предполагалось, что дежурная смена будет время от времени проводить визуальное наблюдение за «стратегическими» объектами и «подозрительными» субъектами. Два человека в голубой форме обменивались мнениями и дружескими подколками, поскольку, знали друг друга много лет и дружили, насколько это было возможным, при их-то, нелегкой службе.

Время от времени, попискивал искин, мониторящий многочисленные камеры наблюдения и бдящий за соблюдением законности. Писком искин сигнализировал о возможном нарушении общественного порядка, но под это определение искин подводил любые факты и события, любое несоответствие реальной жизни и многочисленных корпоративных инструкций. Хоть мусорное ведро, выброшенное в коридор, хоть пьяный рабочий, идущий на смену. Он специально выделял ту или иную картинку и противно пищал. Хорошо, что аудиосигнал был выставлен на самый минимальный уровень, чтобы никому не мешать и никого не нервировать. Обычно, картинка висела несколько мгновений, после чего искин принимал самостоятельное решение, в рамках своих полномочий, и, все возвращалось на круги своя.

— Ничего себе… — вдруг произнес худощавый и высокий мужчина средних лет, оборвав на середине фразы монолог своего товарища. — Ты глянь… что делается… Обмылок кого-то опять разводит…

— Ну и пусть разводит. Потом мы его разведем. Такой вот круговорот бабла, из рук в руки… — поделился жизненным наблюдением полноватый, но не чрезмерно, невысокий крепыш и пожал плечами.

— Не, ты глянь на того, с кем он сидит! — подчиняясь мысленному приказу, картинка на голоэкране укрупнилась.

— Смотри, дед какой-то… кто такой?

— Дед и дед. Ты чего возбудился?

— Откуда он взялся? Смотри, он однорукий…, а кто у нас без руки остался? Что-то я не помню такого… Ё… А на десантника глянь… Искин, сравнить изображение с камеры 1297 с последним обновлением общей базы данных.

— Давай, ты будешь играть в детектива не в мою смену… Хрен с ним, с этим десантником.

— Нет, ты посмотри на него, посмотри. Он такой же десантник, как я Софа Анис. Это же шырхун какой-то. Ё… это же те, за которыми извращенцы (отдел внедрения и планетарного управления) гонялись! Точняк! Один старый и безрукий, другой шырхун и придурок. Этот, как его, Фальцет Туч… А у этого — повязка на голове. Хан, это точно они!

— Соответствие найдено. Стопроцентное совпадение. Принять меры к задержанию.

— Хан, они должны были остаться на планете, а они сидят здесь, на седьмом уровне…

— Не Фальцет, а Облачный Певец, вообще-то. Ну, давай передадим их по смене, проследим за ними, с Обмылком покалякаем… Искину мозги я поправлю, чтоб чего лишнего не сболтнул.

— Хан, они всюду таскали за собой баб. Семь куколок, прикинь? Плюс премия. Плюс благодарность по службе. Плюс раскрытие и оперативная отработка. И наверняка они сюда не пустыми прибыли. Передашь по смене и все, шиш нам с тобой, что достанется… Ну, давай уже, решайся. Ты же у нас сегодня старший оперативный дежурный…

— Заманчиво. Но… ладно, давай свой план. Что-то я баб никаких не вижу рядом с потерпевшими…

— Да, просто все. В этом баре два выхода. Подтянем два патруля, сами возьмем шокеры, войдем и сразу без разговоров из шокеров эту троицу и положим.

— А дальше что?

— Поставим блокаду, чтобы не брыкались и спросим. Они все и расскажут. И где бабы, и че им здесь нужно…

— А если не расколются?

— Хан, у нас все раскалываются! Че ты тупишь? Давай, делаем…

В кабак ввалились десантники. Семь человек. И сразу стало шумно. По мне мазнули глазами трое из семи, но пронесло, к стойке порулили.

Дед! Ну, ну его, этот твой естественный отбор в род! Пора уходить! Де-ед…

Ну, вот что они там обсуждают? Что там, вообще, обсуждать можно! Да — да. Нет — нет. Это же, пару десятков эликсиров нужно продать, а не родину по кусочкам впаривать задешево.

Я не выдержал и двинулся в сторону деда с этим ушлепком. Реально подгорает. В этот момент в кабак попытались вломиться безопасники в синих форменных комбезах, но наткнулись на десантуру. Широкоплечий десантник стоял в дверях, широко расставив ноги и покачиваясь. Его попытались сдвинуть в сторону, но не преуспели.

— Оба на… — сказал он, обернувшись к вошедшим. — Них-ясе сиси сяси…

В другую дверь безопасники зашли легко, но увидев толпу десантуры и оценив расклад, сочли его неудачным и немного тормознули на входе.

— Вам чего здесь понадобилось, синежопые? — От барной стойки к тормознувшим вальяжной походкой двинулся квадратный двухметровый десантный шкаф на толстых ножках и в скафе. Шея у него была мощной и буквально врастала в голову. Шерсть на голове была коротко подстрижена под пирожок. В уху блестела никелированная серьга с номером 12.

— Вообще-то, мы при исполнении. И мы должны произвести задержание вон тех субъектов. Не мешайте проведению операции, и никто не пострадает. — официальным, сухим голосом произнес длинный и худой безопасник.

— Ты ща, шо такое задвинул?

— Я сказал, что вон тот человек никакого отношения к десанту не имеет. Он — преступник. И мне поручено его задержание.

— Что скажешь, малой? Он прав? Что-то я тебя не припоминаю… — пророкотал шкаф, повернувшись всем корпусом ко мне. С такой шеей проще повернуть корпус.

— Я с линкора, прикомандированный, пилот. За меня могли бы сказать те трое, которых я вытащил из той жо*, в которую нас всех засунуло командование. Но они до сих пор в медблоке. Но… если ты хочешь мне что-то предъявить, то делать это нужно не здесь, а в круге. Предъявишь, и я тебе отвечу. А затем спрошу…

— Годится… Что скажете, синежопые? — он снова развернулся всем корпусом к безопасникам.

СБешники, стоящие у другой двери выхватили какую-то хрень и стали палить в нас с дедом. В этот момент я уже летел под стол к нему и к его «надежному» партнеру, одновременно переворачивая этот стол, чтобы обеспечить, хоть какую-то защиту себе. В прыжке я, чисто автоматически, щелкнул пальцами. Дурацкая привычка, чо.

Свет в кабаке погас. И в коридоре погас. Вообще, весь уровень погас, но выяснил я это немного позднее. А пока…

— Урою, сук… Оборзели в корягу… Задраивай переборки, черепаны! Смерти нет!

— Нет! — во всю глотку проорали десантники. В дверях, с двух сторон возились и хекали. Кто-то один стал скандировать речевку. Ее дружно подхватывали и орали. Пару раз пальнул бластер. Дед кинул пару своих самонаводящихся снарядов. Кто-то сказал мля, кто-то прошипел уй.

— Че-ре-па на черепанах,

— И гла-за на го-ло-ве…

— Сдохнут поздно или ра-но…

— Всееееееееееее…

В этот момент кто-то включил налобный прожектор. Два десантника лежали неподвижно. Рядом с ними лежали и стонали трое безопасников. В углу лежали еще двое, но уже из работяг.

— Дыру, кажись, мочканули. И Флаера…

— П*ц вам, синежопые! — с чувством сказал шкаф и дважды прохрустел шеей, разминая ее. — За КаДээФ!!! Давай, зови всех наших. Будем разбираться, кто кому зайчик… и кто кому исполнять будет…

— Дед, валим…

— Нет. Сначала с мылом общнемся. Эй, Мыло, это ты СБ вызвал?

— Не, вы че? Я не… не я… честное слово — не я… чес…

— Слышь, ты… Бабки есть?

— Че?

— Я тебе сейчас задницу отстрелю, почекаешь мне… — пригрозил я. — Кредиты у тебя есть?

— А. это… есть… немного… но…

— Переводи мне все, что есть…

— Но мы же… на капы же договаривались?

— Отстрели ему лучше передницу, он нам пока еще живой нужен. — Веско произнес дед.

— Не… не надо… кредиты есть… переведу сейчас… не надо… — пробормотал этот скользкий человек и действительно, перевел на мой счет бабосы. Даже чуть больше, чем нужно. Хорошо, что моя сеть опознается и хорошо, что счет есть, к ней привязанный.

— Дед, отдай ему рюкзак. И сваливаем. Сиди здесь, дятел, и считай до тысячи… Понял?

— А… да… понял…

— И че? Че, не считаешь?

— А… сейчас… один… два… три…

На счет три мы с дедом рванули вслед за десантниками. Десантники прихватили с собой стонущих сбэшников и двинулись в сторону офиса службы безопасности. А мы побежали в другую сторону. Нам нужно было попасть на 12 уровень в медсекцию. Хорошо у меня в голове нашлась схемка, а то, я не знаю, как бы мы разыскали эти технические проходы с уровня на уровень. Темно было. И засветились мы по-полной.

Пока мы добирались до медсекции, десантура стягивалась на уровень, зарезервированный службами безопасности станции и корпорации Ниатом. Иногда мы замечали небольшие группы, целеустремленных и веселых бойцов, один раз наблюдали загонную охоту на хорошо экипированную патрульную пару СБ. Загоняли их трое бритых парней в обычных флотских комбинезонах и с десантными тесаками в руках. Еще один раз слышали обрывок разговора…-

… ими-то гражданскими шокерами… прикинь? Камода!

— Опасные ребята, эти безы…

— Че?

— Че? Скажешь, нет? Полного флотского модификанта шокерами… да еще и граж…

По мере продвижения к четырнадцатому уровню, десантники встречались все реже, а потом мы наконец-то добрались, и стало как-то не до того. Открывали нам очень долго, пришлось сильно шуметь…

Секция уровня безопасности.

Безопасники забаррикадировались у себя, закрыли все двери и приготовились дорого продать свою жизнь. После того, как десант взял штурмом несколько офисов и следственных изоляторов, выпустив на свободу сидельцев и страдальцев за правду, в переговоры никто уже не вступал. Потери были с обеих сторон. Пока еще не безвозвратные, но дурное дело не хитрое. Все шло именно к кровавой развязке.

Сначала, да, пытались, но безуспешно. Десант, запасшийся алкоголем из разгромленного склада с вещдоками, где по нелепой случайности, как раз находилась партия паленой, контрабандной «планетарки», случайно перехваченная патрульной службой. Ну, не ожидали контрабандисты, что планета и контрагенты, на ней живущие, окажутся недоступны, растерялись и не успели вовремя уйти. Планетарка оказалась очень кстати. И было ее много.

— Да харэ уже барагозить! Давайте лучеметы подтянем, зарежем переборки и вломим этим цветным хыргам! Нах нам с этими замками ломаться?

— Тебе бы только пострелять! Какие нафиг лучеметы? Давайте поставим вышибные заряды, взорвем все к ипиням и зайдем туда, как цивилы…

— От-ты красавчег! Молодец! Одобряю! Тащи вышибалку, Малек. Бабах будем делать…

Несколько подвыпивших, но вполне соображающих десантников устроили «мозговой штурм» у запечатанных дверей. Вокруг них расположились не такие соображающие и не такие трезвые десантники.

Ужратый в зюзю Малек, крупностероидного типа верзила, очнулся, вышел из комоподобного состояния от одного только упоминания своего имени, посмотрел невыразительными, пустыми глазами на радостного блондина, что-то для себя решил и кивнул куда-то в бок, в пустоту. Он немного помотал головой из стороны в сторону, пару раз зачем-то притопнул и оттолкнулся руками от стены. Его немного повело вперед, но тренированное тело выправилось и вернулось на исходную позицию. Когда он отлип от переборки, то медленно, аккуратно развернулся, после чего сделал шаг, а потом, еще шаг, и так, постепенно, набрал необходимую для устойчивого движения скорость и пошел противолодочным зигзагом в сторону причальных шлюзов.

Етическая сила

Перед ним гора крутая;

Вкруг нее страна пустая;

Под горою темный вход.

Он туда скорей идет.

(1)

В медсекции пахло, как в любой земной больнице, какой-то сильно вонючей химией и озоном. У стен располагались ряды медицинских капсул. Практически все капсулы были заняты постояльцами, словно в малобюджетном гостиничном хосписе. Но и свободные капсулы в наличии имелись. Чем-то эти капсулы напоминали приснопамятные камеры глубокой заморозки, возможно, своим дизайном, а возможно, и предназначением. Как говориться, все мы смертны и смертны внезапно.

Мужик в белом, бабском комбинезоне пытался продать нам косметические наборы, предлагая к ним еще и саму косметичку, очки, набор универсальных столовых ножей и красиво разукрашенный зонтик. Только сейчас, со скидкой.

Капсулы перемигивались разноцветными огоньками, на развернутых голоэкранах ползли куда-то длинные змеи графиков, в воздухе строились таблицы и менялись значения параметров, а доктор разговаривал с нами на своем птичьем языке, пытаясь объяснить нам, неразумным, почему нам нужно купить именно этот зонтик и что будет, если мы его все-таки не купим. Врачи, вообще, живут в своем мире, а их мир находится в параллельной реальности, вроде и рядом с нами, но, в то же время, нереально далеко. А этот чел, еще и не врач, а медтехник третьего класса.

Фельдшер, короче.

Когда мне все уже порядком поднадоело, я не выдержал и прервал очередной фельдшерский загиб и зубоврачебный пассаж, задав прямой вопрос:

— Чел, а тебе случайно фирлетовая пыль не нужна?

— Ну… все зависит от того, сколько ее у вас есть, и почем вы ее отдаете…

— А сколько ее тебе нужно, чтобы вот этого старого и безрукого превратить в нового и молодого рукастого?

— Я же вам уже объяснял, что это технически невозможно для нашего медцентра. У нас нет для этого ни соответствующего оборудования, ни нужного количества картриджей. Тем более, что здесь нужны специальные картриджи… И высококлассные специ…

— Но ведь и ферлитовая пыль тебе бы пригодилась? Ведь так?

— М… Двадцать восемь грамм пыли и я найду нужный картридж. Еще двенадцать, и я расконсервирую нужную вам капсулу. Десять — мне за работу. Итого: пятьдесят грамм и договорились. Но… гарантии я не дам. У нас здесь не спецклиника, и я всего лишь техник, а не небожитель с восьмым уровнем медицинских баз!

— Договорились, дорогой, договорились.

— Нам еще нужно модифицировать генную структуру вот этого молодого организма.

— Че? Вы в своем уме? А каким образом и куда модифицировать?

— Взять за образец мои ткани, а модернизировать уже его.

— Зачем?

— За надом… Э… этот парень мой родственник, приемный сын. А я хочу сделать его преемником… э… в своих делах. Для этого нужно, чтобы он стал мне родственником и по крови.

— Ну, вы — вообще уже… Как вы себе это представляете? У меня что здесь, завод по производству капсул глубокой генетической модификации? Предупреждаю, это будет очень дорого и, тоже, никакой гарантии не будет!

— Хы… А как же завод?

— Есть у меня один знакомый, как раз в генетической лаборатории работал на Ниатом… пока, его не уволили за излишнее любопытство и творческий зуд. Вот у него, я это точно знаю, есть кое-что подходящее под ваш случай. Но насколько я помню, на людях эта разработка не тестировалась. И насколько она рабочая и безопасная, я без понятия, честно. Поэтому и говорю — дорого и без гарантии. Но, если вам надо, я договорюсь…

— Сколько?

— Десять тысяч и не капов, а кредов, плюс десять грамм пыли.

— А зачем тебе столько пыли?

— А вот это, уже, вас никаким боком не касается…

— Ладно… договорились… хорошо… а… еще… скажи, у тебя есть знакомые, которые могут купить пару сотен кило пыли… или обменять… нам нужно хорошее судно… вооруженное… быстрое… с чистыми документами… Что скажешь? Есть желающие?

— Не… не… это без меня. Я еще хочу пожить. Нет. Давайте рассчитаемся и разбежимся.

— Ладно. Понял я тебя. Деньги я тебе сейчас переведу, так и быть. Лови контакт. Отлично. Теперь лови babki. И займись прямо сейчас дедом. Все остальное получишь, после того, как… ну, ты понял. И еще… делай, как нужно… и не делай, пожалуйста, глупостей… не нужно такого никому — ни тебе, ни нам… да?

Я дождался, пока деда не пристроили в нужную капсулу, выяснил, что процедура займет два дня, посмотрел, как в капсулы вставляют нужные картриджи, договорился о связи, на тот случай, если что-то пойдет не так и двинул назад, в заброшенные сектора, к своим девушкам и не своим дочкам.

Возвращение сначала не предвещало каких-то сложностей. Уровни станции были безлюдными, проходил я их легко, пока не добрался до уровня безопасников. Путь, по которому мы с дедом прошли из заброшенных секторов в жилую и обитаемую зону станции оказался перекрыт десантурой. Я сунулся в несколько других мест, но безуспешно. Что-то они там мутили с безопасниками, эти самые десантники. Пришлось вернуться на уровень вверх и попытаться переждать весь этот кипишь. Я нырнул в первое попавшееся открытое заведение общепита.

Народу было немного. И это жаль. В углу сидела порядком потрепанная компания. Не работяги и не десантура, а не разбери, поймешь кто, в каком-то непривлекательном, рванном и заляпанном обмундировании, причем, явно не своем, а с чужого плеча. Морды лица у всех этих троих мужиков были угрюмыми и со следами насильственных действий. Ну, хрен ли мне до них, до этих странных мужиков, подумал я и пристроился в другой угол с коктейлем и жрачкой в условно съедобном контейнере. Работяги такие контейнеры ели, только за ушами трещало. Десантники брезгливо кривили рожи. Но эти и вообще, и в частности, всегда предпочитали не столько пожрать, сколько выпить. А пили эти ребята, как лошади после скачек. Много, короче. Мне столько не осилить.

Ладно. Пусть делают, что хотят. А я пока поем…

— Простите, а вы не знаете, чем там все дело кончилось?

Блин… Не заметил этого, который покоцанный… надо же…

— Вы, собственно о чем? — спросил я осторожно.

— Простите, что отвлек. Я просто думал, раз вы флотский, то знаете… — также осторожно пробормотал свои извинения покоцанный.

— Если вы о той заварушке, что сейчас происходит на нижнем уровне, то ничего пока не закончилось. Уровень блокирован флотским спецназом. СБ строит баррикады. Собственно, а с какой целью вы интересуетесь? — задал я этому типану непростой вопрос. Чуть приподняв бровку.

— Да это я так, просто, узнать хотел. Нас ваши товарищи освободили как раз. Так вот, теперь мы и не знаем, как нам дальше быть. Еще раз, извините, что побеспокоил, — проговорил мужик и начал сдавать назад, во-избежание, так сказать. Но уйти я ему не дал. Нужно кое-что выяснить. Мало ли…

— Хммм… А за что сидели? Или это — секрет? — Да, какой там секрет. Ни за что мы сидели. Нас патруль прихватил у планеты. А мы сюда случайно попали, честное слово. Но нам так и не поверили. И судно арестовали, и все там проверили. И ничего ведь не нашли. А мы ведь и без груза сюда попали. Чисто случайно. Ну и, СБ затеяло проверку. А нас временно посадили в изолятор. Откуда ваши товарищи нас и освободили. За что им большое спасибо. Так все и получилось… — Нет, раньше бы, я поверил в эту версию событий, уж, больно убедительно это звучало из его уст, складно. Такое лицо еще, простецкое. И интонация соответствующая. Но то, раньше. А сейчас, я точно знал, что вот этот тип врет мне, как сивый мерин, не краснея.

— Ну, это вы эсбэшникам, если есть такое желание, поясняйте… А мне как-то без разницы, что там и к чему у вас, но вот вранья я не люблю. Не перевариваю. У нас, у десантников все и всегда просто. На доверии все у нас, undestend?

— Ну, да, понятно… — пробормотал мужик, показательно, чуть-чуть интонируя обиду голосом, еще и носом швыркнул. Артист…

— Значит, у вас есть корабль? И вы — его капитан, верно?

Малек вернулся нагруженный как вол, с тремя грузовыми гравиплатформами. На платформах горой было навалено разнообразное стреляющее или взрывающее железо. Одна платформа была целиком занята станковым лучеметом и генератором накачки для него. За время своего отсутствия Малек слегка протрезвел и слегка был этим обстоятельством недоволен. Поэтому, первым делом Малек разыскал бутылку с контрабандным пойлом, а вторым, высосал ее в один присест и в одно лицо.

— Хы, — сказал он и улыбнулся. Потом добавил. — Разбирайте…

Бойцы лежащие и сидевшие у стен, напротив запечатанных дверей, зашевелились. Некоторым, не самым уставшим, удалось подняться и условно приступить к выполнению задачи. Постепенно к грузовым платформам подтянулось необходимое количество десантников, после чего с платформы сняли и генератор, и лучемет, общим весом в три тысячи килограмм. Оба этих громоздких предмета подхватили крепкие руки и с гиканьем покатили в сторону боковой переборки, а затем с матом и подначками, оба этих предмета были установлены и даже опробованы одним недалеким индивидуем.

Ошпаренного индивидуя отогнали от сложной техники, дали в руки бутылку планетарки, а на плечо, в специальный разъем бронескафа, воткнули ИМАД. Перед этим, при помощи простейшей подсечки и простейшего удержания, его усадили у одной дальней стенки и сказали ждать. После чего выяснилось, что лучемет установлен неправильно, не туда, не в сторону стены СБ, а в сторону генераторной секции этого уровня. Когда, с теми же матами и подначками, наконец, оторвали, приваренный для надежности, генератор и почти оторвали сам лучемет, в коридор, где собственно и творилось всякое безобразие, из блокированного лифта вышел стройный и подтянутый офицер, быстро оценил обстановку и негромко скомандовал:

— Отставить!

Двухтонный генератор выскользнул из рук, оборвав с мясом пару ногтей и придавив пару лишних ног. На офицере скрестились взгляды частично пьяных, почти трезвых, немного уставших и только что получивших ранение при подготовке к штурму укрепрайона десантников.

— Старшие штурмовых групп, ко-о мне!

— Личный состав, для ознакомления с приказом командования, строй-ся!

Дождавшись, когда неровные ряды десантников немного выровнялись, а старшие и наиболее авторитетные бойцы оказались в непосредственно близости от него, офицер негромким голосом стал зачитывать приказ:

— От командующего четырнадцатым имперским флотом. Командирам и бойцам отдельного штурмового батальона и отдельной десантной бригады особого назначения. Приказываю: во обеспечение, проводимой в районе нахождения частей и кораблей Флота боевой операции, взять под контроль малую торговую станцию корпорации Ниатом. Обеспечить бесперебойное функционирование, как самой станции, так и безопасность всех гражданских лиц, временно проживающих и (или) работающих на территории станции. Вицеадмирал Флота, Его Высокопревосходительство Лэр Империи Дур Бан.

— Во исполнение, только что зачитанного приказа, как временно исполняющий обязанности коменданта станции, объявляю на всей территории станции военное положение с 18 ноль-ноль сегодняшнего числа. Приказываю. Старшим групп ознакомиться с графиком посекторального патрулирования и согласовать в штабе списки личного состава, заступаюших в наряды, организовать раздачу всему личному составу спецкапсул «пересол» и проконтролировать обязательное выполнение этого приказа до 17 ноль-ноль по корабельному времени. Произвести арест всех сотрудников корпоративной службы безопасности. Обеспечить их задержание и содержание в специально для этого предназначенных помещениях.

— Вольно. Приступить к выполнению… Дождавшись начала шевеления в нестройных рядах десанта, хмыкнув, офицер добавил:

— Отставить. Да… Совсем забыл… Если кто чего не понял. Найду пьяного или кто из гражданских пожалуется на кого… Вы меня знаете… Сгною! И еще… СБ капитулировало. Я принял капитуляцию. Поэтому — переборки не ломать и конечности никому не выкручивать. И чтоб, вообще, никаких эксцессов… Всосали, черепаны? Разойдись.

Развернулся и пошел в сторону лифтов. В этот момент сработал выставленный таймер на одной вышибалке. По счастливой случайности никто не пострадал, просто вынесло четыре двери и лопнули барабанные перепонки у семерых десантников и двадцати одного сотрудника СБ, да еще один десантник по недоразумению сломал себе челюсть. Он имел неосторожность угукнуть после вопроса этого странного офицера. Вопрос звучал непонятно, а именно — «какая падла это сделала?» Никакую другую падлу, так и не нашли.

Сб сдалось тихо, пострадавшие были доставлены в медблок, злые и трезвые десантники ходили по территории станции, пугая ее жителей перекошенными физиономиями и ошарашивая всех встречных такой сладкой вежливостью, от которой ныли зубы, даже у самых крепких на вид работяг.

Взрыв оказался для меня полной неожиданностью. Получив под мягкое место сильный толчок, я только и успел, что подхватить только что купленный энергетик. Редкостная дрянь под названием «Саэ», но это между нами, поэтому я его только попробовал, но пить не стал. К счастью, мы успели найти точки соприкосновения с капитаном контрабандистов и выработали некоторый промежуточный и не особо точный план совместных действий. Капитан, предварительно, согласился сделать рейс в сторону астероидного поля. Да, с оговорками и не называя окончательную сумму, но согласился.

Выждав еще минут пятнадцать, я приветливо махнул на прощание компании покоцанных и выдвинулся на разведку территории вероятного противника. Разведка сама по себе завершилась долгой дорогой в сторону брошенных секторов станции.

Первыми меня встретили гухи.

Они на удивление быстро адаптировались к существованию на запутанной территории брошенных секторов. И довольно быстро нашли добычу. Первую их жертву (ну, я надеюсь, что жертва была первой) мы рассматривали вдвоем с дедом. Дед поцокал языком и объявил, что этот неведомый науке зверь, скорее всего, «чокпок» с планеты. Единственное, что мешало уверенному определению принадлежности этих животных к «чокпоку», это несколько большой для мелкого грызуна размер и несколько видоизмененные зубы. Я бы назвал добычу гухов помесью таксы с дикой уличной кошкой, но не уверен, что в этой местности кто-то что-то знает о собаках или кошках.

А гухам было глубоко все равно, как именно называть добычу, главное, что она была вкусной и достаточно глупой, чтобы подпустить близко к себе гуха. А так как, они научились мимикрировать, соперников у них на станции не нашлось никаких, только добыча, и вся — глупая.

«Старший. Здесь скучно».

«Футбол нет. Шныга нет. Зеленых нет. Ничего нет».

«Есть мясо, но оно глупое».

«От глупого мясо Вто совсем стала тупой».

«Чет. Ты совсем уже дурак. И без мясо дурак. И с мясо неумный».

— Я вас услышал. Еще несколько циклов и…

«Здесь нет сыкла. Солнса нет. Сыкла нет. Лес нет».

— Да, понял я. Знаю, что ничего нет. Чуть-чуть потерпите. И все будет.

«Старший».

— Мама сказала!

Я услышал коллективный вздох, меня с пяти сторон одарили печалью и унынием. А потом, гухи пропали. А печаль осталась. Затем я добрался до девчонок и успокоил их немного. Рассказал про деда, и как все у нас скоро будет отлично-нормально. А потом меня позвала к себе Дочь Роя и заявила, что:

— Здесь хорошее место. Ты хорошо выбрал. Мы — рады-ы…

«Меня, это ваше рады, никогда не радовало. Твари. Рады они».

— Много биоматериала для переработки. Много пространства. Много металла. Хорошее гнездо получится. О-очень хоро-ошее место-о.

— Давайте еще немного подождем. Не будем пороть goriachku. Вот, доберемся до Материнского Корабля, а там и все сразу станет понятно. Где хорошее место. А где — так себе.

— Мы уже давно здесь сидим…

— Сидим! И еще сидеть будем! Пока корабль подходящий не найдем. Я этот вопрос уже решаю. И это, Дочь, если думаете, что вас, как бы, не заметят или оставят на станции жить-поживать, то вы сильно ошибаетесь. Планету не пожалели, и станцию не пожалеют. Со всеми обитателями, если что. Так что, сидим, пока сидится. И сидим тихо, Дочь наша.

— Сколько еще будем сидеть? В чем причина?

— Дочь. Я делаю, что могу. Терпите.

— Даю вам полдекады…

«Погрози мне еще, Тварь. Задолбала уже».

Через два дня, взяв трехсотграммовый мешочек с пылью, я отправился в медсекцию, за дедом. Идти было сложно, кругом были эти патрули и злые дяди в полной боевой. Времени на дорогу я потратил больше, чем обычно, много больше.

Встретили меня с опаской, настороженно, прощупали глазами всего и спросили о товаре.

— Доставай деда, посмотрим на него и рассчитаемся.

Меня еще раз обследовали, а потом кивнули. И позвали за собой. В углу, в навороченной капсуле, лежал человек на деда совершенно не похожий. В спину меня провожали две турели. У капсулы торчали два робота. Я уже и расстроился, а потом заметил, что у этого молодого и красивого, что лежал в капсуле, одна рука в перламутровой чешуе, от кончиков пальцев до плеча. Все-таки, дед, а не какой-то посторонний. Я выдохнул и кивнул медработнику. Тот нажал пару кнопок, передернул какой-то рычажок и быстро расставил галочки на многочисленных голоэкранах. После чего крышка капсулы слабо пшикнула и отвалилась вверх и в сторону.

Примерно через минуту недед открыл глаза, посмотрел на нас с медтехником, нахмурился и ворчливым голосом сказал мне:

— Опять ты, придурок. А я-то думал, что ты мне приснился.

— И тебе не хворать, дед. А ты выглядишь моложе, чем я думал.

Дед, который недед, оглядел себя и стал выбираться из капсулы. Как только он из нее выбрался, крышка на ней захлопнулась. Мы с техником отошли в сторонку, чтобы не мешать деду, и я отдал технику, специально для расчета предназначенный, шестидясятиграммовый мешочек с пылью. Он убежал с этим мешочком в свой закуточек. Дорогу из комплекса перекрыли роботы, встав у дверей. Через две минуты довольный техник вернулся. И принес рабочий комбинезон для деда.

— Ну, все в порядке, я полагаю… Капсула освободилась, разработку от своего товарища я получил, ингредиенты все есть, образцы нужных тканей в наличии. Прошу…

Мать матерей

Ты, царица, всех милее,

Всех румяней и белее».

И царица хохотать,

И плечами пожимать.

И подмигивать глазами,

И прищелкивать перстами,

И вертеться подбочась.

Гордо в зеркальце глядя.

(1)

Сначала была тьма, и ничего кроме тьмы не было. Потом появился свет, и не было ничего кроме света. А потом они перемешались. И появился я. Ни то, ни се.

Дул сильный ветер и было холодно. Небо казалось черным от сплошных и плотных туч. По земле мело поземкой. Чувствовался стойкий запах горелого дерева, серы, желчи, какой-то сладковатой и приторной горечи и въедливой, вонючей гари.

С неба летели почти черные снежинки.

Что я здесь делаю?

Зябко передернув плечами, я захотел, чтобы было тепло. Тучи медленно разошлись в стороны, из прорехи засветило солнце, от земли стал подниматься парок. Скоро всю землю прикрыло тягучим туманом, а тучи разошлись еще сильнее в сторону. Их стало заметно закручивать вокруг этого места. Туман едва шевелился, а по сторонам его выл ветер, ломая деревья, и шел густой синий и бесконечный дождь.

А потом снова была тьма. И снова был свет. И снова был я. И снова был ветер, и тучи, и дырка в них, туман и дождь.

А потом, все это повторилось еще раз.

А потом…

На меня кто-то смотрел. На редкость неуютное ощущение. И я открыл глаза. Смотрели на меня двое, красивый молодой человек в зеленом комбинезоне техника с мудрыми печальными глазами деда и мужчина средних лет, весь в белом и c неким, явным, внутренним напрягом.

Чувствовал я себя на удивление хорошо. Или даже отлично, но это еще нужно проверить. Но точно, не так, как обычно. Я себя быстренько осмотрел (не красавица, слава Богу) и, после одобрительно кивка со стороны медслужбы, вылез из капсулы и принял пакет с формой. Ее и одел. Местная мода предполагала ношение одежды в облипку, но мне такое никогда не нравилось, и я потратил еще пять минут, чтобы настроить все под себя, на свой грубый и непритязательный вкус.

Дед все время улыбался. Ну, может, просто человеку хорошо, а не кукушка прилетела.

Мужик в белом хмурился. Это тоже нормально, бывает.

Я на всякий случай посмотрел на него вопросительно. Может, что со мной не так, или с ним, или с нами.

— С вами тут хотят пообщаться, — сказал он

.- Кто и зачем? — он пожал плечами и сердито букнул, отворачиваясь от меня в сторону капсулы:

— Один серьезный человек. По поводу Фирлетовой пыли… Он сам на меня вышел. И нет, я не знаю как. Говорю же — серьезный.

Похоже, засветился этот медик где-то с тем, что мы ему в качестве оплаты отдали. Конечно, можно встать в позу или даже предъявить. Но где мы и где закон? Не те у нас обстоятельства, да и положение… Я кивнул, согласился. Как только я согласился, на внутреннюю сеть пришел вызов. Нда. Быстро. Пришлось ответить.

— Здравствуйте, Маложа. Так вот ты какой…

— И вам не хворать. Давайте без расшаркиваний. Чего вы хотели?

— Хочу купить у тебя кое-что, если это кое-что у тебя есть. Есть?

— Да. Есть.

— Сколько есть и за сколько отдашь?

— А что вы готовы мне предложить?

— Двадцать тысяч за килограмм. Это — хорошая цена.

— Что еще?

— Наглец… А что тебе еще надо? Я ведь могу и бесплатно все получить… Медцентр блокирован, так что… сам понимаешь.

— Нет. Не получится. Я всю станцию могу по kirpichiku разобрать. Так что, ни станции, ни товара…

А дальше, мы с этим челом договорились. Без малого три миллиона — это очень хорошие деньги. На них и корабль можно купить, только вот… нет здесь свободных кораблей на продажу. Поэтому — не наш вариант. Но, я договорился и выторговал себе кое-какую свободу и свободный найм бывших контрабандистов. Ну и снятие с них всех претензий. Ну и себя, любимого, обезопасил. Этот старик обещал и с Флотом все уладить, и с остальными службами. Хочется верить, но будем посмотреть.

А пыль, что называется, золотой оказалась. Она не наркота банальная, а, оказывается, используется для составления специальных регенерационных картриджей и омолаживающих коктейлей. Такие процедуры и у нас не дешевые, а здесь, как я понял, совсем дорогие. Поделились со мной и этой информацией. Лексир, короче, для тех, кто хочет и может себе это позволить.

— А ты чего такой хмурый? Не выспался что ли? Небось, молодуху себе завел… — переключился я на озабоченного медтехника. После разговора с одним серьезным человеком, у меня как груз с плеч упал. Всех люблю, всем рад. А тут, рожа эта недовольная, на меня все зыркает. Непорядок.

— А чего радоваться? Я на тебя четыре регенерационных картриджа потратил и два редких ингредиента. Ты три раза умирал, потому что… предупреждать надо, что у тебя установлены нестандартные расширения на кривую нейросеть. Еще и эти теперь проходу не дадут. Связался я с вами…

— Воно, но че… Так мы компенсируем тебе твои хлопоты, не журись, lepilo… А что там за расширения установлены, ты говоришь?

— Вот тут у тебя — два мозговых центра, — техник ткнул пальцем мне в грудину, — и, как только, пошли генные изменения тканей и крови, они вмешались и стали тебя убивать, раз за разом. И что это такое — я без понятия, и кто это с тобой сделал, тоже, без понятия. Я с таким первый раз встречаюсь. С тебя тридцать грамм пыли…

Шестьдесят тысяч кредов, ничего так себе расценки для захолустной станции. Но жизнь дороже. Как бы, да. Заплатим. За спасение. Трехразовое.

— Слушай, а базы у тебя есть?

«Старший».

Я говорящая собака, причем — говорящая телепатически. Я как-то не ожидал такого… Раньше так далеко не добивало.

«Мать… Да! Чего вам?»

«А на людей охотиться можно?»

«Нет, вы че там… На каких еще людей?»

«Вот! Я же говорила! А Чет сказал, что можно. Он там все пометил. Говорит, кто придет, на того можно. Чет — дурак!»

«Ы. Здесь люди. Не сестры. С палка-стрелялка. Слабые. Слабее ка-ла-бы-со. Не убегут. Почему нельзя?».

«И не „чо-по“. Не глупые».

«Скучно».

«Потерпите. Нет. И на глаза не показывайтесь. Ясно?»

«Опять нет. Всегда нет. Почему нет?».

«Я — говорила».

«Дура ты. Зачем говорила? Теперь и не поиграть»…

Пора валить с этой станции, пока еще все хорошо. Неприятный звоночек. Охотнички. Обрыдаться.

А пока, нашлись базы, и я их изучил, точнее, загрузил, а пока загружал, они оказались уже выучены. И это странно. Медик предложил поучить их в капсуле, с разгоном каким-то. А я ему и брякнул, что не нужно, я уже их освоил. Как он на меня смотрел… Когда я уже научусь язык за зубами держать? Палюсь же…

Двери открывал осторожно, мало ли, вдруг серьезный человек не такой серьезный, как мы думали. Но нет, оказался серьезным. И обмен состоялся, и свет нам дали вполне себе зеленый, и деньги перевели без приключений. И с контрабандистами все срослось. Не знаю, может нас расстреляют, как только мы от станции отойдем подальше? А как это узнать? Гарантий — никаких.

Договорился с контриками на пробный вылет. Слетал с ними. И не расстреляли. Странно, да? И думай, то ли знали, что я на корабле один одинешенек, и поэтому все в порядке было потому, что решили дождаться, когда все в эту тарантайку заберутся, а потом уже и крайние меры применить, то ли, вообще, все в порядке, и никому мы и даром не нужны. Пыли у нас уже нет, так чего огород городить? А если знали, то, как они узнали? Мы же от заброшенных секторов отчаливали. И перед этим все там обыскали по десять раз. Во-от!

Отправил деда на полетать. Закупил тучу всякого полезного, все мобильные генераторы скупил, горы барахла разного. Загрузил все в кораблик и снова вылетел на разведку. В этот раз долетел до астероидного поля, покатался вокруг разбитого корабля Роя. Ну, что сказать, при жизни это была очень здоровая дура, а сейчас большая дура, расколотая на четыре крупных куска и множество мелких фрагментов. Так-то неплохо. Проще добираться до нужного места, но с другой стороны, как это все чинить?

Думал я деда оставить с гухами и девчонками на станции. Жуков не так жалко, если что. Не вышло. Дед сказал — нет, все вместе полетим. Девчонки устроили истерику, мы одна семья, мы через столько прошли, что мы будем без вас делать. Вот последнее — справедливо. Ну, что? Кто не рискует… К тому же, дед обещал защиту обеспечить. Мол, раньше не мог весь корабль закрыть, а теперь могу. Подружайка его все время к нему жмется и поглядывает на остальных девчонок свысока. Вот же… А гухов я просто побоялся одних оставить. Так, все вместе и полетели.

Боялся я всю дорогу, но повезло.

Я был о Пчелах лучшего мнения. Монстры они, конечно, еще те, в вакууме могут находиться до двух циклов без всяких последствий для себя. У них, оказывается, по всему телу железы есть, которые что-то такое вырабатывают, типа слизи. Все тело покрывается тонкой пленкой и не страшен холод космического пространства. А так как, насекомые они только с виду, а внутри вполне себе теплокровные животные, то и температура внешней среды им, как бы, не мешает. Слизь эта — штука зачетная — и тянется, и не порвешь. Со стороны вакуума на ней образуется пленка, которая вообще тепло не проводит. Единственно, морду нужно защищать, так они ее и защищают. На головогруди у этих пчел есть еще один орган, кислород вырабатывает. Слизь раздувается и получается такой себе полусферический шлем. А двое циклов, потому что, сильно перегреваются изнутри эти насекомые, и слизь рано или поздно заканчивается.

В целом, в смысле приспособляемости, у Пчел все хорошо. А с мозгами, к сожалению, сильно по-разному. Не всем достается. Вот, к примеру, Проф, у него мозгов с избытком было, а, к примеру, у рэбов, совсем немного. Такая у них социальная справедливость. Кем родился, с тем и живи. Вот и получается, что у Роя есть сильно умные, есть сильные и умные, есть мощные и не сильно умные, есть тупые, но работящие, а есть совершенные и здесь, как повезет.

Проф был всесторонне развитым существом, а Дочь, к сожалению, получила сильно однобокое развитие.

Как мы добирались до центрального зала, я промолчу. Было это долго, нудно и напряжено. Все насквозь проморожено, что тела пчелок, что стены, что куски оборудования, только и смотри, как бы чего плохого не случилось. Дочь Роя двигалась, как танк, через глубокоэшелонированную оборону. Лорды мчались как на пожар. А мы с рэбами тащили тележки с оборудованием и по дороге заделывали все дырки пеной и прикрепляли к стенам разный летающий хлам, той же пеной. Закупил я ее много, как знал, что пригодится.

И вот ведь, что интересно… Цивилизации у нас с жуками разные, а результаты всегда одни и те же. Спрашивается, зачем здесь Лорды? Они сильные, ловкие, быстрые, белая кость, но в смысле проведения работ, совершенно неприспособленные. Да, зато они более совершенные, поэтому их набилось больше двух десятков в корабль. А рэбов всего пять. Короче, до хрена командиров и сосем ничего работников. Зато свита для будущей Матери Роя уже готова.

Пока добрались до Центрального Зала Улья, я успел вымотаться до предела. Захожу и вижу, как эти, с позволения сказать, высшие организмы, рвут тело Матери и тут же жрут ее промороженное до звона мясо, не отходя далеко от огромной туши. Наивные пчелиные самоеды на свиноферме. Был бы здесь Проф, он бы объяснил этим примитивам, что так это все не работает. Пришлось объяснять мне. И мне, естественно, не поверили. Я плюнул на них, в фигуральном смысле, и пошел делать то, что нужно. Чему-то меня Проф все-таки успел научить.

А дальше, пошла настоящая жара. Я работал, не разгибаясь, управляя рэбами, и сам, прикладывая ручку, когда это было необходимо. Корабль, благо он у контриков грузовой, на станции загружали припасами двое суток и большой толпой механизмов и роботизированной техники. А тут, его разгружаю один только я и пять бестолковых роботов, у которых последовательность команд не отрабатывает дальше третьей строки. И чуть в стороне — два десятка бесполезных дармоедов. А на корабле гухи, дед и девчонки, чтобы команду корабля контролировать, чтоб они чего не удумали и не улетели, бросив нас, исследователей и поисковиков, оставив копаться во всем этом многообразии сокровищ Роя.

Я — Зая.

Я две недели как — зая.

Половину Улья залил монтажной пеной, обеспечивая герметичность нужных помещений, кругом понавтыкал генераторов, протянул кабеля от них, подключил в нужные места, разместил рабочие тела силовых щитов в нужных точках, нашел нужные зоны и нужные консервы, смонтировал пульт управления всей этой бедой. И осталось только понять, как скоммутировать две принципиально разных технологии в одну работающую систему. Увы биомеханизмы Улья током не питаются, они потребляют пси-энергию от пси-генераторов и кучу разных полезных жидкостей. И генераторы эти, тоже, живые, относительно, конечно, но все признаки живого существа у них присутствуют. А то, что выглядят все эти механизмы и генераторы странно, так это нормально. Кто из нас без греха?

Проф во время моего обучения, как-то обошел стороной эти животрепещущие вопросы, я все больше изучал строение самих жуков, да последовательность ритуала зубрил наизусть. Незадача, упс, жалость какая.

Два пробных запуска мобильных генераторов по частям, латание обнаруженных щелей и дыр, и окончательное подключение всей схемы. Подключение термоэлементов. Подключение кислорода и контейнеров с кислородовырабатывающей средой. Тот еще геморрой.

Во сне меня подключило к ютубу. На канал какого-то зануды. Он подробно объяснял своим подписчикам (вот интересно, кому все это интересно), как из обычного генератора и нескольких железных пластин и одной интеграционной элементной схемы, в условиях обычного гаража, получить генератор пси-полей. Очень подробно, детально, на пальцах, со ссылкой на другое видео, где тот же самый чел, обещал рассказать в подробностях о тонкостях настройки пси-генератора и эффектах, которые с его помощью можно получать. Посмотрел и это видео. Тоже, в принципе ничего сложного.

Утром я встал ошарашенный тем, что на Ютубе можно отыскать все, что угодно, вплоть до ядерного батона. Интернет — страшная штука. А потом два дня делал пси-генератор из подручных материалов, следуя методике, и мастерил камеру, в которой и будет происходить обработка материала пси-полями. Вот с камерой больше всего и провозился.

Из десяти тысяч хорошо промороженных пчелиных яиц, каждое из которых потребовало танца с бубном и кое-каких материальных затрат, я получил три, обработанных соответствующими формами, личинки будущих генераторов пси энергии. И только одно из них развилось в генератор. Еще несколько тысяч яиц дали две личинки для инкубатора. Хорошо, что мы всем этим занимались на Материнском Корабле Роя, где этих яиц оказалось огроменное количество.

Лордам я нашел посильную для них работу, поручил им вырубать в нужных местах погибшие механизмы и устройства мертвого Роя и оттаскивать их в специально организованное для хранения и естественной утилизации помещение. На их место, после необходимой подготовки, мы с рэбами устанавливали живые личинки и создавали условия для их дальнейшего развития и функционирования.

Через четыре декады, у нас с рэбами получилось создать некоторое функционирующее подобие лаборатории Профа. И две теплицы с посаженными спорами Ферлитовой Грибницы. Все устали. Я устал. Контрики. Зухи. Только Пчелы не устали. Отожрались и даже обожрались.

Один день я отдохнул, а потом еще две декады подготавливал церемонию, совмещенную с ритуалом по превращению противной жирной гусеницы в милую бабочку. Все это время, пока я работал, один за весь Рой, меня не оставляло ощущение предопределенности любого тварного бытия. Ну, вот, почему я должен помогать этим Пчелам? Зачем мне это нужно? Это же Твари, нелюдь, которая готова сожрать все, что угодно!

И по завершению всех необходимых работ, я пришел к тому, что, раз не я их создавал, то и не мне их судить. Но, кое-что поправить, в работе неведомого мне творца, просто необходимо.

Ну-с…

Ритуал был странным. В Большом Материнском Зале корабля-Улья, в строго отведенных для этого местах, творилось хын знает что. Рэбы подбегали ко мне, хватали то, что я им давал, и бежали опылять своих Совершенных Боссов. Работало семь пси-генераторов, настроенных по инструкции от Профа. Дочь Роя была помещена отдельно от самцов Роя. Лорды были разбиты на пять групп, каждую из которых последовательно обрабатывали разными составами. За каждой группой был закреплен свой рэб.

Постепенно ситуация в зале накалялась. Дочь выдавала душными, сладкими волнами такое количество ферромонов, что даже у меня все встало, а у Лордов, как мне показалось, даже и выросло. В определенный момент, когда уже то и дело вспыхивали спонтанные сражения внутри групп разгоряченных самцов, я подключил генераторы и изолировал эти группы друг от друга. Проф специально заострил мое внимание на этом. Объяснял, что, если они сорвутся, придется повторять. А у меня количество самцов ограничено, я права на ошибку не имею, и всех возможностей Роя у меня тоже нет. Поэтому, я подготовился.

Когда разгоряченные самцы стали биться о барьеры, чтобы добраться до самки, я стал сомневаться и надеяться, что мощности этих генераторов хватит для завершения ритуальных действий. Но после того, как эти Лорды стали домогаться друг друга, я понял, что все в порядке. Драки кипели в пяти местах, за силовыми барьерами мелькали крылья и конечности. Стоял вой и скрежет. Дочь раздувалась, как на дрожжах хлеб перед выпечкой. Рэбы насались, как одуревшие, от меня к Лордам и обратно. А потом в каждой группе выявился победитель. Он существенно вырос в размерах, раздался, что в высоту, что вширь. Они подошли к силовым щитам и один раз врезали по ним, каждый — по своему. Генераторы взвыли и отключились. Я их отключил. Дочь подползла к Материнской туше и стала жрать ее осклизлое тело. Ну, а Лорды пристроились к ней и приступили к процессу оплодотворения. Оргия продолжалась долго. Менялись отработанные Лорды, Дочь жрала и надувалась. Смотреть на это было противно, но почему-то, и оторваться от этого зрелища было совершенно невозможно. Хырговы генераторы.

А потом все внезапно кончилось. Тело Дочери Роя ярко засветилось, как подсвеченное изнутри. Она развернулась, отвернулась от горы еще не съеденного мяса, оторвала голову Лорду, который пытался в нее излиться, оторвала голову еще одному лорду, слизнула с лапы кровь и превратилась в большое яйцо. Яйцо покачивалось в центре Зала Матери Роя и пульсировало через неравные промежутки времени теплым, золотистого оттенка светом. Рэбы понесли мешочки с ферлитовой пылью, а потом разбросали его по всему этому непотребству. Сияние усиливалось, яйцо каталось из стороны в сторону, Лорды тоже менялись. А затем, яйцо лопнуло и на свет вылупилась Молодая Мать Роя. И четыре ее Лорда-Консорта.

Свершилось, мать вашу…

Альфа и омега

И, беседуя приятно, В путь пускаются обратно, И трубит уже молва: Дочка царская жива!

(1)

Вопреки моим ожиданиям, после превращения из просто дочки в полноправную Королеву Роя, размер этого существа увеличился совсем немного. Глядя на мертвую тушу предыдущей матушки, как-то странно видеть совсем небольшое существо, раз в двадцать меньше, чем-то, что лежит перед глазами.

«Ну, здравствуй, Мать Роя! Что? Чувствуешь? Чувствуешь, что я могу тебя убить? Как же я хочу стереть весь ваш род, клан и семью. Всех сразу. Прикажу тебе умереть, и ты умрешь! А знаешь почему? Потому, что я и есть — Рой. Вы меня сделали Роем. И я — рою. Но я… Я…вас не убью… сделаю вам подарок. Вы станете настоящими. И перестанете быть совершенными, суки. Обещаю».

От нее исходили волны внутреннего тепла и умиротворения. Тело перестало светиться, свет стал более внутренним, что ли. А за грудиной у меня завелась пара котят, прямо чувствовал я это довольное мурлыканье. Ну, Проф, ну, затейник.

Полной неожиданностью для меня стала первая кладка. Так быстро? Отправил рэбов за специальными контейнерами для королевской кладки. Помнится, Проф говорил, что первая кладка это заготовки под Дочерей. Одно яйцо в минуту, почти два часа.

Когда рэбы по моему приказу пытались забрать контейнеры с кладкой, эта молодая Мать зашипела, что змея.

«Не отдам».

«Отдай. Это дочери. На них нужно наложить форму».

«Сама. Сама воспитаю».

«Отдай. Загубишь кладку».

«Не отдам. Моё».

«Твоё, Твоё. Время упустим. Великая Королева, отдай».

Короче, замкнуло эту дуру, а применять силу я не хотел, так и препирались мы с ней, мерились ментальной силой. А кладка была критически важна для моего плана. И Королевна это чувствовала. Вцепилась, не отдерешь. Сдалась она, когда у нее началась вторая кладка. Лордовая, крупная, потребовавшая от нее сосредоточенности и значительных усилий.

Я этим воспользовался и первую кладку стырил. Меня провожал королевский взгляд, полный ненависти и горя. Давило так, что дышать темно было. Еще бы немного и точно сыграл в хрустальный ящик. Еле-еле дополз до инкубатора, оттер трудовой пот и приступил к наложению формы. Форму я изменил. Некоторое время тупо соображал кто лучше, Лара Кроуфорд или Наталья Гундарева. Плюнул и сделал некий обобщенный образ внутри формы. Да, придал этим дочерям человекообразную форму. Ограничил продуктивность и добавил возможность редуплицирования сложных форм внутри организма. Поместил в инкубатор. И побежал за следующей партией. За пацанами.

Пацанов мне отдали легче. С ними я тоже поработал. Так и пошло, как на конвейере, только и успевай подтаскивать и обрабатывать. Через три дня появились первые результаты. И тогда же выяснилось, что Мать Роя откладывала и прятала часть от каждой своей кладки. И теперь у Роя есть две линии Дочерей и Лордов, условно говоря, Красавиц и Чудовищ. И я подумал, что так даже лучше. Вряд ли те женские особи, которых я оделил человекообразной формой, станут хладнокровно откладывать яйца будущих пси-генераторов или лабораторных конвекторов. Рою нужна и массовость, и специализированность. Чуть больше разнообразия не помешает.

Всю последнюю декаду, которую я провел с растущим новым Роем, я творил Великий Умножитель Форм и не менее великий Накладыватель Многофункциональных Печатей. Лорды-Консорты меня всю эту декаду нервировали. Засады устраивали. Угрожали. Мать ничего не забыла и наускивала свою свиту на меня, бедного и работящего.

Едва дождался первой партии новых рэбов, разделенных на два новых вида и способных к минимальному воспроизводству, внедрил им в голову волну-приказание и облегченно выдохнул, когда свалил от этой озабоченной царственной дуры, не понимающей своего счастья.

Ушел по-английски, как джентльмен. Из этого роддома с приставкой дур.

За всю свою жизнь я не работал так долго и напряжённо. Но чего не сделаешь ради Правильного Мёда.

Полетели мы на станцию, как это ни странно, но пополнить запасы больше было негде. А запасы нам были нужны, потому что, я планировал выгрузить гухов, поискать и найти Мышку, и улететь с этой планеты куда подальше. В поисках счастья.

Пока летели, нас дважды тормознули патрульные корабли Флота. Вообще, вояки здесь обустроились за время нашего отсутствия. Подогнали мобильную верфь и пару тяжелых крейсеров. Полноценный носитель подогнали. И навели строгости и дисциплины чисто по-военному. Хорошо, что данные ранее разрешения, подтверждались после запросов, а так бы…

На станции выяснилось, что планета, чудесным образом, самоочистилась от последствий бомбардировки. И что, выжившие в катаклизме сотрудники корпорации слезно молили начальство забрать их к себе. Под крылышко. Потому, что боялись. Местные с чего-то решили, что все эти пришлые конкретно виноваты во всех тех безобразиях, что свалились на голову коренным жителям. Плюнули на хорошее оружие и хорошие доспехи и стали искать крамолу. И выжигать крамолу каленым железом.

На станции на нас смотрели неприятно, словно подозревая в чем-то неприличном. И шаром на их складах было, хоть покати. Что-то флотское распродавалось, а что-то нужное — нет. И цены. Цены удивляли. И даже за удивительные цены купить что-то необходимое было, ну, очень сложно.

Удалось договориться с флотскими. Пайки, оружие, роботизированные комплексы, корабельное вооружение, комплекты белья и средства гигиены. Семь шкур с меня сняли. С большим трудом и немалую денежку удалось получить разрешение на посещение планеты. Сроку дали декаду всего.

А потом я ступил. Мы приземлились недалеко от столицы небольшого королевства и рядом с Лесом. Лес был страшным. Почерневший, ломанный-переломанный и грозный. Чувствовалось, что Лес далеко не тот, что был раньше. Приземлились нормально, без проблем. Гухи выбрались первыми, затем я вышел, чтобы их напутствовать, затем дед, чтобы времени не терять и сразу после прощания с гухами уйти в глубокую разведку. За ним девчонки повыскакивали, чтобы одним не оставаться с контриками, чтобы с нами быть. Затем мы пошли провожать гухов до собственно леса. А когда дошли, увидели корабль контриков, который решил, что полетать без нас — отличная идея.

Кинули нас. И взлетели. Без нас. Я стоял и смотрел, а еще думал, что такое не везет и как с этим жить. Долго стоял. А потом, над нами вспыхнула яркая звезда и на планету посыпались обломки. Разрешение на декаду, ага. Вот же…

Прощание немного затянулось. Дед ушел. А мы двинули в Лес. Как обычно, то есть. Голому собраться, только подпоясаться.

«Старший. Здесь шмыгой пахнет».

«А бысторомясом нет. Не пахнет».

«Горелым пахнет».

«Тухлым».

«Далеко не убегайте».

«Воняет».

«Не убегайте далеко!»

— Девочки, а вы — чувствуете, чем в этом Лесу пахнет?

— …?!

— Новыми приключениями и новыми открытиями. Помните? Как мы шли, шли и шли. А за нами гнались и гнались. Божественный запах!!! Чудные ощущения!!! — девчонки меня не поддержали, фыркнули. Очень они расстроились, когда корабль улетел без всех нас. Приземленные создания, никакой романтики в них, голый расчет и практицизм. Зато — красивые. Ну, такими, приблизительно, мы их и любим. С умом у нас и самих напряженно.

Ветер рвал пестрые тучи и протягивал их в ту же сторону, куда ушел дед. А внизу было безветренно. Далеко в глубину леса мы с девчонками заходить не стали. Сложно это, да и незачем. И так все перемазались. На всех горизонтальных поверхностях лежал слой пепла и пыли, где-то спекшийся в корку, где-то частично отвалившийся. Корка пепла оказалась нежной и рассыпчатой. Чуть тронешь, осыпается, как забытый в вазе цветок, а потом в воздухе висит взбитая, серая пыль. Долго-о.

Шел я осторожно, внимательно и, приглядываясь. Вся листва на деревьях и кустарниках — в больших и маленьких дырках, словно все это лесное пространство превратилось в большой полигон для испуганных спиногрызов. А я не хотел неожиданностей. Их и не было. Но осторожность не помешает. Вывернутых и упавших деревьев оказалось не так много, но обломанных веток, ям, засыпанных разным мусором, густой и колючей травы, что хрустела и рассыпалась под ногами, было больше, чем достаточно. Дойдя до более-менее «приличного» места, мы (я) его быстренько расчистили и сложили очаг из разного рода обломанного материала.

И тут я вспомнил, что деда нет, а значит, нет и его замечательных шариков, и костер разжечь нечем. И тут же вспомнил про огнедышащих гухов. И только хотел их позвать, как подошла Машка и картинно плюнула на шалашик, который я собрал из палочек. Внутри шалашика появился маленький дрожащий огонек, но тут же, вспыхнул весь шалаш и с гулом прогорел в одно мгновение, взметнув ненадолго струю пламени вверх. И только дымок все еще вился над кострищем через пару горячих мгновений. А все потому, что когда Машка плюнула, я чисто автоматически щелкнул пальцами.

Мы сначала с Машкой посмотрели друг на друга с некоторым тупым недоумением, а потом Машка хмыкнула, я гмыкнул и мы оба заржали, сначала тихонько, а потом и в полный голос. И остановится, уже не смогли. Мы все еще смеялись, когда к нам примчались остальные девчонки. И Машкины попытки объяснить ни к чему не приводили, только к новым взрывам хохота.

— Я… плююю…, а он… ууу… все — фырх… ой…, а он… ааа…

Девчонки переводили взгляды с Машки на меня и обратно и хмурились, поджимая губы. Пока мы с Машкой разжигали костер, они обустраивали бивуак и успели перемазаться, как хырг его знает кто, а потому были немного злы. Что только добавляло веселья нам с Машкой.

«Старший».

«Мы нашли».

«Ой… чего вам?»

«Нашли».

«Молодцы. Что нашли-то?»

«Место хорошее».

«И Шмыга».

«Только странного».

Прилетевшая картинка была смазанной и какой-то растекшейся, словно акварель, забытая под дождем. На картинке можно было разглядеть колючий и вытянутый шар, который медленно пытался закатиться в норку. В этот комок колючек кто-то из гухов тыкал палкой. Слышно было, как Шмыга вздыхал. Тяжко-тяжко. И пытался объехать палку, как-то дергаясь вбок длинной стороной шара. Действительно, странный. Где прыжки, где пасть? Загоняли, что ли?

«Не трогайте Шмыгу».

«Ы».

«Зато гули много».

«Что за гули?»

«Дура».

«Сам дурак».

«Пы отведет. Здесь недалеко».

«Что За Гули?»

«Как Шмыга. Только маленькие. Хоросенькие».

«Не трогайте гулей».

«Хорошо-хорошо. Пы уже скоро».

«Эй?»

«…».

Да, что же это такое!

— Девчонки, гухи нам нашли какое-то хорошее место, давайте собираться, сейчас нас к нему отведут. — Перемазанные девчонки посмотрели на меня строго. Голодными глазами. Маньячили мало-мало.

— Чего? Я совсем не виноват! Зато там чисто, и ручей есть. Кажется. Умыться можно будет. Наверное. Да и вообще. — За короткий сеанс связи с гухами я успел разглядеть кое-что значимое. Место-то хорошее. Вот и пригодилось, чтоб отмазаться.

Собирались быстро, а шли довольно долго. Это для гухов недалеко, а для нас оказалось прилично, но оно того стоило. Место, действительно, оказалось классным. И дерево для гнезда есть, и ручей есть, и трава зеленая, и солнце, и полянка большая, вытянутая, и несколько булыжников перед деревом. Красота. Как специально…

Гухи нашлись на дальней от нас стороне полянки. Видно было, что играют во что-то. Пы стремительно попытался нас покинуть, но у него не получилось. Пока не помог разжечь костерок, я его не отпустил. Пока сам умылся, да котелок сполоснул, да воды набрал. Пы пыхнул языком пламени, деревяшки весело занялись пламенем и охотно разгорелись. Пристроил котелок над костром на самодельное подвесное устройство, пока шли сюда, набрал нужных палок, а как пришли, так и собрал быстро само устройство. Пы свалил. Ну и я пошел посмотреть, кого там терроризируют гухи, да и чтоб девчонок не стеснять лишний раз. Так-то, мы друг друга видели в разных видах, но мне не трудно, а девчонкам без моего пригляда, все же, лучше. Взрослые девочки уже. Самостоятельные.

Гухи придумали неплохую игру с гулями. Гули оказались похожи на крупных костяных мокриц. Жили они себе, горя не зная, в больших неглубоких лужах, что нашлись на этом краю полянки. И хорошо ловились на простую палку. Стоило только воткнуть палку в лужу, как на нее цеплялась гуля, которую можно было вытаскивать. Получалась эдакая булава со свернувшейся в костяной мешок гулей на конце палки. У каждой гухи по булаве.

Две команды по две гухи кидают друг в друга булаву с гулей. Гуля, подкинутая в воздух, противно верещит, но палку не отпускает. Палку, на которой она верещит, ловят хвостом, лапами, зубами развеселые гухи. Или не ловят. Или гуля все-таки слетает с палки и учится летать без нее. Точнее, планировать, как белка летяга. Пока, у гулей, планировать получается плоховато, но шмякаются они уже вполне достойно. После чего им дают отдохнуть от спорта. И пока, в лужах еще много не приобщенных к спорту гулей, летающие гули могут быть спокойны — отдых им обеспечен. Приобщенные, но выбывшие из игры, гули пытаются отползти к лужам, на свою малую родину. И им никто не мешает. Можете — ползите. Пока можете.

Странно. На шмыг эти тварюшки были совершенно не похожи, разве что, пастью зубастенькой. Или, своим горячим нежеланием играть с гухами в подвижные игры. Миленькие — это, да. Мохнатенькие. Крепенькие. Надеюсь, их хватит надолго.

Голом считалась не только не пойманная палка, но и слетевшая с палки гуля, поэтому, булавой перед полетом обязательно постукивали об землю. Не подведи! Гули постукиваний совершенно не выносили и начинали дико орать. А потом отправлялись в полет. Вот эти запятые, уносящегося в светлую даль, голоса придавали самой игре некий шарм, ибо сами гухи общались между собой не голосом. И очень громко. Я в сердцах плюнул, но костер не возгорел и не вознесся, и я просто ушел обратно, к девчонкам. Пора бы и подкрепиться.

Девчонки вполне себе освоились, обед готов все еще не был, и я полез вить гнездо. Вью себе, вроде как и делом занят и думать эта работа мне нисколечко не мешает, а поди ж ты…

— Ты зачем гнездо делаешь? — Задорно, своим звонким голосом и громко, так чтоб всем было хорошо слышно, решила поспрашивать меня за жизнь Машка.

— Чтобы было, куда яйца отложить!

— А кто будет откладывать?

— Гухи, — сказал я равнодушно, пытаясь отвязаться. Но не на ту напал, как говорится.

— Они еще маленькие, нестись не будут!

— И откуда ты, Машечка, все-все-все всегда знаешь… Не мешай нашему мужчине гнездышко обустраивать… — как бы вступилась за меня Лия, но, блин, чуть с дерева не упал, когда услышал этот ее хрипловатый, грудной голосок. — Для себя же старается… Потом проверим… и надежность гнезда, и яйценоскость породы.

— Ты что ли проверять будешь?

— Может и я… почему бы и нет… Правда, когда он был с синим глазиком, он мне нравился как-то больше… Но, что же теперь? Какой есть. Других же нет. Верно я говорю, подруга?

Девчонки стали смеяться. Все. Ой, что-то мне не нравится такое их веселье. Снесут, курочки, яичко, да, не простое, да, не одно… Это только кажется, что, чем больше разнообразия, тем больше и удовольствия. Жизнь быстро превращается в бесконечную полосу препятствий, совмещенную с затянувшимся марш броском. Света белого не увидишь, так и будешь бегать, как лось, цепляясь рогами за любую ветку.

Да, кстати, после капсулы я опять стал обычным, нормальным. Синева с глазного белка сошла. Правда, оттенок радужки стал темно-синим, ближе к тёмному, чем к синему. Практически и незаметно, что радужка на глазах разного цвета.

С другой стороны…

Дед вернулся через три дня. Серьезный, собранный, деловой. Быстро перекусил, всех построил, провел политинформацию и объяснил всем нам политику партии и правительства. Дело явственно припахивало керосином, но я смолчал.

На опушке леса всю нашу разлюбезную компанию ждали.

Десяток вооруженных до зубов всадников на как бы лошадках и три телеги, типа карета обыкновенная, большая, для перевозки особо ценных грузов и не особо ценных личностей. На дверках гербы, вроде королевских, но немного другие. Всадники крепкие, а лошади совсем страшные, как из парка, Юрского, разумеется. С лошадьми этих ящеров объединяло только наличие четырех конечностей, головы и хвоста. Все остальное было разным, не лошадиным.

На девчонок всадники среагировали сильно, даже я почувствовал. Пыхнуло. А их скакунам девчонки как-то не зашли. Но им очень не понравились гухи. До судорог мозга. А гухи на все эти лошадиные выкрутасы даже не посмотрели, даже когда эти странные лошади решили встать на дыбы и умчаться в дикий лес, скинув с себя своих всадников. Ну, кони и кони.

Зато ехали быстро. Когда сзади тебя догоняют гухи, бежать нужно быстро, если не хочешь играть. Игры у гухов довольно дебильные, варварские и сложные.

Часа через четыре этой дикой скачки нам из кареты открылся вид на величественный замок. А замок имел хищные, угловатые очертания и формы и был построен на высоком холме. Судя по всему, землю для этого холма сгребали со всей равнины, потому что, никаких других холмов или даже просто холмиков не наблюдалось. И что-то мне стрёмно как-то…

Омерта. Городской романс

Лишь её похоронили, Свадьбу тотчас учинили, И с невестою своей Обвенчался Елисей; И никто с начала мира Не видал такого пира;

(1)

— Дед, ты уверен? — дед только и сделал, что посмотрел на меня вопросительно и одновременно с этим устало. И вздохнул. Ну, да, все уже обговорено не раз и переговорено много раз, до того, но… Что-то меня эти разговоры не успокаивают ни разу. Не знаю почему, но жмет. И да, я не боялся, когда клятву крови их герцогскому алтарю шел отдавать. Ну, кровь, ну слова… Хотя это, как выяснилось, далеко не безобидная штука. А тут… Боюсь. Словно не увижу девчонок больше никогда, если они останутся в этом замке, без нас с дедом. А ехать нам надо. В столицу, за Мышкой, вроде, видели кого-то похожего на нее у гвардейцев королевских.

— Что тебя беспокоит, сынок? — Ну, да, я теперь сынок деда. Хы. У меня теперь на всю грудь оскаленная морда быра. Это что-то похожее по повадкам на нашего медведя, но не медведь, а скорее крупная росомаха. Умная, злопамятная, хитрая. Родовой зверь, которого никто не видит и который всегда с тобой. Я вижу своего зверя и дедовского зверя. Они — отличаются. А больше никто их не видит.

Читал как-то книжку одну. Еще на Земле. Короче, ничего не помню, кроме этих родовых зверей, наверное, книжка была про любовь. Иначе бы запомнилась. Но помню, что были в той книжке волшебные звери. Настоящие. И что я про них? А, так этот мой родовой зверь, тоже, настоящий. Вроде тату, но и не тату совсем. Никогда по ним не фонател. Двигается этот рисунок, меняет положение тела, и рык я его — слышу. Иногда. Когда мы с дедом клятву верности у воинов принимали, слышал. Как наши звери в унисон ревели, слышал, и следы от когтей на телах воинов оставляли, видел. Так что…

— А вдруг что не так пойдет? А, дед?

— Что не так пойдет? Замок крепкий, стены высокие, воины под присягой.

Так-то, да… Но…

Королевский управляющий сбежал на второй день Изменений. Так их в народе зовут. Еще, Дни Скорби. Испугались люди, и давай ведьм искать и к миру их принуждать. И слышать ничего не хотели, как с ума все сошли одновременно. И обиды все вспомнили, и все притеснения. Дураков в управляющих не держат. Этот быстро все осознал и сбежал. А король не успел, а может, и некуда ему было. Вот короля и кончили. И ставленников его приголубили. Но теперь все будет в порядке. Король новый. Ставленники другие. Теперь все будет хорошо.

Дед подсуетился и взял власть в герцогстве в свои руки. Просто приехал, переговорил и под ликование народа водрузил на себя корону. Вот оно ему надо было? Видимо, да…

— И что? Крепкий! Но это почему-то не помешало всех твоих родственников на nol перемножить…

— Ты!!! Их всех в один день в королевской резиденции убивали! И детей, и взрослых!

— А ты как выжил?

— А я… путешествовал… страны посещал, легенды собирал…, а как узнал — вернулся, да поздно было… Пойми! Замок — твердыня нашего рода! Его ни разу никто не брал! Ни штурмом, ни предательством. Он под заклятием. И охрана теперь у него — родовая. Все с девчонками будет в порядке. Так что… собирайся и поедем.

Ну, блин… Я вздохнул и кивнул. Была-не была.

Уехали мы в ночь, на карете без опознавательных знаков и без охраны. Дед сказал, что без охраны нам будет проще. Рано, сказал, заявлять о себе во весь голос. Ну, тут я согласен. За два часа до столицы нас выгрузили из тарантайки и мы пошли пешком. А тарантайка умчалась, и будет теперь ожидать нас в условленном месте. Сколько нужно.

Город открылся внезапно. Местность, по которой мы карабкались, была холмистой. И когда мы поднялись на очередной взгорок, перед нами и раскрылся, как цветок, этот большой кирпично-серебристый город. Серебристые крыши и красно-коричневые стены. Башенки, стены, дома, дворцы, улочки. Чем ближе мы к нему подходили, тем виднее становились следы бушевавшего здесь катаклизма. Завалившаяся стена, покосившаяся башня, разлом, начинающийся у дороги и пропадающий за городской стеной, кучи мусора у подъездных ворот, огрызки цепей от упавшего и перекосившегося моста, одной стороной, съехавшего в ров, а другой, цепляющегося за остатки мостовой и разрушенную сторожку.

Солнце палило не милосердно. Время двигалось к полудню. Стражников разморило. Выглядели они немного странно, в кованых нагрудниках и железных шапках с длинными, как у сомбреро полями, в светлых, зеленоватых накидках с королевским гербом и с длинными копьями. В верхней трети копья было утолщение, с одной стороны у этого утолщения имелось длинное и острое на вид лезвие. Немного вычурный симбиоз дубины, топора и собственно копья. На поясе у стражников висел кинжал и что-то похожее на клевец. Спину защищал ростовой деревянный щит, обитый полосками темного металла. Но, почему такое убожество? Или для стражников и такое сойдет?

Нас с дедом вяло осмотрели, вяло получили мзду и неохотно пропустили через ворота. Так же, как и тех, кто шел впереди нас и тех, кто был за нами.

Город меня не впечатлил. Обычный город, дома, как дома, улицы, как улицы. Все мощенные, разной ширины и длины. Есть короткие, есть длинные, есть широкие и есть узкие. Пеший туризм осуществляется по узким улочкам, широкие — оставляют для всадников и гужевого транспорта, что в принципе, логично. Следы бедствия встречались довольно часто. Трещины, канавы, провалы, обвалившийся угол дома, упавшая стена и покосившиеся этажи, но в целом, все довольно обыденно. В большинстве случаев и кирпич из вывалившихся стен разобран и сложен в штабеля, и мусор убран, и через трещины перекинуты мостики или просто крепкие доски, сбитые для устойчивости друг с другом.

Жители не выглядели особо опечаленными или озабоченными, занимались своими делами, куда-то шли, что-то тащили, переругивались, торговались. Обычный город. Единственное, было много людей в ошейниках, и тоже, не сказать что грустных или измученных. Деловые. Серьезные. Занятые. Эти ребята встречались много чаще, чем свободные жители, но угнетенными они не выглядели. Обычные люди.

Так мы и дошли до площади, и пошли устраиваться в гостевой дом. Свободные номера были. Дом был с большим для города двором, комнаты сдавались посуточно. За оградой располагался аналогичный дом, но предназначался он для рабов и прочей скотины. Здесь можно было оставить местную разновидность лошади и своих рабов. Лошадей определяли в стойла, а рабов в узкие комнаты с четырехэтажными нарами. Решеток на окнах не было. Все это мне объяснил дед, пока устраивал.

Потом он ушел. На разведку. А я остался. Ждать у моря погоды. Дважды дед возвращался. Один раз принес еду, во второй раз принес новости. Новости были так себе, еда еще хуже. Потом он снова ушел. Две кровати, столик, сервант со скрипучими дверками, сундук с большим проржавевшим замком, окно, выходящее во двор.

Я полежал. Посидел. Полежал еще раз. Похлопал дверками серванта, попробовал вскрыть сундук, вскрыл его, осмотрел пустое пространство внутри сундука, закрыл крышку, повесил замок, так и не сумев его закрыть назад, встал перед окном и стал рассматривать жизнь во дворе и жизнь в доме напротив. Охренеть, как они здесь живут. Весело… Удобства во дворе, но практически у самого забора.

Пойти — не пойти? Ладно, еще успею. Может свалить в город?

В куче песка возились голозадые дети, по двору важно вышагивал яркий, саблеклювый птиц с серым семейством. В большом деревянном корыте пожилая женщина, в чем-то типа чепчика и длинного платья с короткими рукавами, стирала белье, шаркая его о ребристую доску и споласкивая в слабо пенящейся, серой воде. Еще одна женщина зачем-то закатывала белье на палки и так, на палках, его и развешивала в специально отведенном для этого месте, между столбов под старой и деревянной крышей открытого всем ветрам сарая.

Чем заняться? — так я раздумывал, разглядывая обычную жизнь двора через толстое, зеленоватое и волнистое стекло. — Может, попробовать лучи добра испускать? Сосредоточиться на добре и испустить его… или… не надо…

Через полчаса усиленных тренировок по выпуску из себя лучей, я в сердцах плюнул и лег на кровать. Завалился так, в чем был. Постепенно стал успокаиваться и проваливаться в странное, тягучее и дремотное состояние…

В дверь постучали, когда я почти достиг умиротворения. Меня это здорово выбесило и я поднялся.

На пороге, перед моей дверью стояла молодая женщина в длинной до пола накидке. У нее были пепельносерые длинные волосы, а лица было не видно. Во-первых, потому что она разглядывала неухоженный деревянный пол перед моим порогом, а во-вторых, в коридоре было темновато.

— Мышь? — прошептал я, когда девушка подняла свое лицо от пола и взглянула на меня.

— Тебя дед нашел, да? — девушка молчала, только покачивала головой из стороны в сторону и смотрела на меня. Смотрела пристально. Глаза у нее блестели. Ох, ты ж…

— Мышь! Откуда ты здесь? Мышь… — я перестал шептать и голос мой стал постепенно крепчать, от слова к слову. А меня самого стало колотить. Но я все еще не верил, что девушка, стоящая передо мной и есть наша Мышка. Та, которую мы с дедом и разыскиваем в этом городе.

— Нет. Молчи, — проговорила эта девушка негромко. — Да, это я. Как видишь. Я могу войти?

— Конечно! Проходи… как же я рад… тебе… Ты…

— Да — я. Я тебя нашла. А ты? Ты — рад, что я тебя нашла? Ты меня искал? — девушка медленно прошла через всю комнату и присела на кровать, с которой я недавно и соскочил, чтобы…

— А дед меня не нашел. А он, правда, меня искал? А — ты? Ты — искал? — Девушка не отрывала своего пытливого взгляда от меня, словно искала ответы и не находила их. Я смутился. Я робел. Я… едва мог говорить и, тем не менее, только и делал, что говорил:

— Хорошо, что ты нашлась. А как? Как ты меня нашла? И… да, конечно… я рад… но… ты же была у гвардейцев? Тебя отпустили? Или ты сбежала?

— Это — неважно… сейчас это все совсем неважно… ты — важен… ты — говорил, что… любишь меня. Ты меня, правда, любишь? — спросила она у меня. Ее глаза горели странным огнем. Я, запинаясь, пробормотал:

— Конечно, люблю. Мышь, я тебя люблю, я так рад, что ты нашлась. Ты… я… дед… Девчонки будут рады. Мы все… — я просто захлебывался от эмоций и чувств, переминаясь перед ней и робея, как на первом свидании.

— Я пришла к тебе… — сказала мне Машка и сбросила с плеч накидку. Под накидкой пылало алое платье с глубоким декольте и открытыми плечами, горло оказалось увито ожерельем в несколько рядов, состоящим из ярких, крупных камней, цветом и огранкой похожим на цвет гранатовых зерен. Под самой грудью платье было перехвачено широким поясом в цвет платью.

— Поцелуй меня… если любишь… ты обещал меня любить… ты — обещал…

— Я… — прошептал я хрипло, наблюдая за тем, как Машка развязывает пояс на своем платье. Мозги мне отшибло и горло перехватило. Девушка развязала пояс, одним плавным движением вытянула ленту и отбросила в сторону, как длинную змею. Змея тут же соскользнула с кровати на пол. А девушка встала с кровати и потянулась ко мне. И я ее поцеловал. Обхватил ее талию руками и притянул к себе. На мою грудь легли узкие ладони и предплечья девушки. Поцелуй вышел обжигающим.

— Ты, правда, любишь… меня? — спросила меня эта потрясающая девушка. Я кивнул, рассматривая ее лицо. Глаза, губы, носик. Ее глаза меня пугали, той силой, что пылала внутри этих зрачков, той силой, что дрожала и дробилась в моих отражениях на их блестящей поверхности. В моих отражениях отражалась она сама. А я отражался в ее глазах. И так, без конца. Я впитывал тепло ее стройного тела прямо через ладони своих рук. И это здорово кружило голову. Как запах, горьковатый и терпкий, исходивший от ее тела. Как голос, что забирался под черепную коробку и сворачивался там, в мягкую рухлядь и мурлыкал, так громко, что эхо, отлетающее от костей черепа, возвращалось и дробилось, сливаясь в один долгий и тихий звук, похожий на стон. Как стены и потолок этой комнаты, что вращались вокруг нас. Как сам этот дом и сам этот город, и весь этот мир.

— Мышь, — прошептал я, — я тебя люблю…

— Люби меня… люби меня… люби… — приговаривала Мышь между поцелуями, от которых я горел и сгорал без остатка. А она меня все целовала и целовала. Руки жили своей жизнью, я их практически не ощущал. Комната по-прежнему кружилась. Отражения вспыхивали и гасли в ее глазах, в ее расширенных зрачках, в ее словах, в ее голосе, в вихре ее волос. Мне кажется, что я потерялся. Моё я, потерялось. Осталась только эта девушка, которую я люблю больше всего на этом свете. И больше — ничего нет. Только она.

— Я хочу, чтобы ты меня любил, — говорила она, — здесь и сейчас, — продолжала она говорить и расстегивала одежду, и стягивала ее с меня, — здесь и сейчас, я хочу, чтобы ты меня любил, любил сильно, — бормотала она, подталкивая к ложу и выскакивая из платья, — чтобы мы с тобой были одним, целым и настоящим, — шептала она, целуя меня и лаская мое тело, — на всю жизнь… понимаешь? На всю нашу жизнь, — едва слышно проговорила она.

Я схватил ее горячее, обнаженное тело и сжал его в своих объятьях, крепко сжал, ощущая сопротивление.

— Нет-нет-нет, — быстрым шепотом проговорила она, — я сама хочу. Ты — мой! Ты — мой? — спросила она меня.

— Да, — сказал я, но она меня не услышала, потому что я не издавал ни звука, только шевелил губами. Но она все-таки поняла и я расцепил руки, а она вдруг выпрямилась, привстав, обхватила бедрами мой таз и, прикрыв глаза, аккуратно опустилась на меня, позволяя мне войти и остаться.

— Да, — снова я шевелил губами, не издавая ни звука, ощущая, как погружается моя плоть в ее горячее, влажное лоно. — Да…

Мышь медленно привставала и медленно опускалась, упираясь ладошками в мой живот и опустив голову вниз. С головы на меня обрушился водопад ее волос, а сам я входил и выходил, погружаясь все глубже и глубже. Постепенно ритм движения наших тел ускорялся, я слышал, как бьется ее сердце, как глухо бухает в барабан мое, как бьется вспухшая синяя жилка на ее горле, теряясь в кроваво-красных рубинах ее ожерелья.

Бер на моей груди выл так, что звенели зубы, зверь скреб меня по груди, оставляя кровавые полосы на коже, а я потерялся в очередной раз. Это странно, терять себя, раз за разом, секунда за секундой, с каждой волной желания, сгорая и возрождаясь, вновь и вновь. Я — гребанная птица счастья… Я — никто. Я — все. И она — все. Все, что у меня есть или когда-нибудь будет. Пока смерть не разлучит нас…

Время тянуло жилы и играло на них бессмысленную абракадабру. Время вытягивалось в линию и пропадало, где-то там, за горизонтом. Время поджигало костры и сжигало живых людей, чтобы втоптать их пепел в землю и раскидать их кости по всей земле. Время, которое нас всех убивает. Время, которое всех нас когда-нибудь убьет. Но пока мы живы…

Мы смешали свои жидкости в ее теле, мы одновременно достигли пика. Время остановилось, замерло. В устрицу соленного моря, сквозь распахнутые створки упала песчинка, зарождая белую слезу жизни. Створки сжались, песчинка не выпала, жизнь продолжилась, время двинулось, мир изменился.

Мир изменился, когда в сердце вошла длинная бронзовая игла. Когда на меня упало девичье тело, вминая в мою грудь острые соски своей груди. Когда губы любимой прошептали в мое ухо:

— Я рожу тебе сына… У тебя будет сын… Наш сын… Он будет похож на тебя… А я научу его любить цветы и научу составлять из них волшебные букеты. Мне обещали… он станет баронетом и будет жить… долго и счастливо… мне обещали…

В моем сердце сидела игла, на губах пузырилась кровь, но я пытался вытолкнуть из себя слова:

— т… те… об… ули-и-и-и…

Больше я ничего сказать уже не смог. Не успел. Сил не осталось. Не…

Вместо послесловия

Мы любовь свою схоронили Крест поставили на могиле. «Слава Богу!» — сказали оба… Только встала любовь из гроба, Укоризненно нам кивая: — Что ж вы сделали? Я живая!.. (2)

В небольшом городке, недалеко от Москвы, в самом обычном доме и самой обычной двухкомнатной хрущевке, видавшей расцвет и закат большой и неуклюжей империи, успевшей похоронить четырех генсеков и проводить на заслуженный отдых еще двух, самой обычной, еще не старой женщине стало плохо. В сердце, словно иглу вогнали.

— Ми-ша-а… Ми-и… Ша-а… — позвала она негромко мужа. Муж сидел в соседней комнате и смотрел телевизор. По телевизору шел чемпионат по боям без правил. Как это не странно, но муж ее услышал и прибежал.

— Что, Машенька? — спросил эту женщину дрожащим, испуганным голосом Миша. — Что случилось?

— На кухне, там, пузырек с корвалолом… Налей в чашку… и принеси… Что-то сердце прихватило… немного… и воды не забудь…

Миша сорвался с места и, смешно подпрыгивая, забежал на кухню. С кухни доносились привычные звуки, открывались со скрипом шкафчики, сыпались пакетики и пакеты, падали ложки и ножи, хлопали дверки.

— Над столом, слева, — шептала женщина и плакала, держась за сердце. Муж, словно ее услышал, открыл нужный шкафчик, нашел корвалол, тихо матерясь сквозь зубы, накапал в чашку что-то около тридцати капель, налил, трясущимися руками, из чайника в бокал, кипяченой воды и выскочил из кухни, как ошпаренный.

— Вот, Машенька, вот… Корвалол… Давай, милая…

Женщина взяла в одну руку чашку с лекарством, в другую, бокал с водой, посмотрела на них, подняло лицо и, вглядываясь в глаза своего мужа, тихо и горько произнесла:

— Что-то не так, Мишенька, что-то плохое с Егорушкой, что-то не так…

Ее руки, с зажатой в них посудой, опустились на колени. Посуда накренилась. Женщина, как-то быстро и сильно постаревшая, стала смотреть пустыми глазами прямо перед собой на стену. На стене висел портрет улыбающегося мальчика лет десяти, в смешной шапочке с хлястиком.

— Как же так, Егорушка… Как же ты так… — причитала старуха и раскачивалась сидя на стуле. По ее щекам текли слезы, стекали на подбородок и капали на грудь. Миша горбился и скрипел зубами. Мальчик на портрете — улыбался.

(1) Александр Пушкин «Сказка о мертвой царевне».

(2) Юлия Друнина «Мы любовь свою схоронили».

(3) Леонид Дербинев «Песня о зайцах».

(4) Я.

С Новым Годом! С Рождеством! Моя благодарность aka Мари Пяткиной, Оле Кравченко и всем ее aka. И еще много-много кому. Спасибо.