А там луга зелёные?

Глава 1

Странно, когда подходишь к вражеской границе, а тебя встречает тишина. Ни сигнальных рожков, ни одного глингара на стене.

— Стоять! — гаркнул сэр Фран.

Я замер. Поднял белое знамя в руке. Полк встал. Четыре командира подразделений съехались к Франу. Кони всхрапывали, на лицах — недоумение.

— Почему остановились? — подал голос Родэн. Или Родун? Не помню, командоров часто меняли. — Их основные силы у Белуслана. Этот фланг разбит.

Фран указал на стену:

— Разбит — да. Но чтобы ни души… Какой дурак оставит фланг без прикрытия?

Родэн промолчал. Остальные переглянулись. Спорить с сынком губернатора никто не хотел. Я переступил с ноги на ногу. Во рту пересохло. Фран медлил. Смотрел на стену, но приказа не отдавал. Ни «разведку», ни «в атаку». Просто думал. Или делал вид, что думает.

Я знал таких командиров: академия за отцовские деньги, тактика по обложкам книг. Темнеет, место глухое, лезть напролом — глупость. А он стоит и ждёт непонятно чего.

— Прошу прощения, сэр, — слова вырвались раньше, чем я успел себя остановить. Страх за свою шкуру пересилил устав. — Надо бы разведку выслать. И лагерь разбить, ночь на носу. Неспокойно тут.

Командиры повернулись в сёдлах, заухмылялись.

— Ты гляди, оруженосец в стратеги подался! — фыркнул толстяк с гербом в виде осетра. — Может, ещё и командование на себя возьмёшь?

— Не переживай, старина, — бросил второй. — Тут если кто и остался, то кучка дезертиров. Зачистим быстро.

Фран не обернулся. Он начал что-то говорить, но в этот миг над головами пронёсся глиняный горшок. Алый свет от руны на донце на секунду осветил наши лица.

Взрыв.

Земля ушла из под ног. В ушах — звон. Я попытался встать — не вышло. Опустил взгляд. Вместо ноги — кровавое месиво. Белое. Кость? Боли ещё нет. Просто пустота.

Ползти.

Цепляюсь локтями за пропитанную кровью землю. Ещё взрыв — осыпало комьями. Глаза заливает. Трясущимися пальцами срываю накидку, мотаю жгут выше колена. Туго. Боль? Нет, ещё нет…

Сверху рухнуло тело. Придавило. В ушах — свист. Застрял.

Тело сверху — сэр Фран. Веки слипаются. Крики вокруг, взрывы — но звучат глухо, как из-под воды.

Темнота.

Очнулся в лазарете. Пробормотал:

— Я умер?

Руки потянулись к расплывчатому силуэту. Сознание возвращалось медленно. По мере того, как рассеивалась дымка сна, фигура обретала очертания тучной женщины, похожей на мешок с картошкой.

Рафания. Медсестра из пятьдесят четвёртого полка. Служила под началом ныне покойного сэра Франа. Дама волевая, мужественная. Лёгкая щетина на подбородке не казалась чем-то удивительным.

— О, вы очнулись, — сказала она, перевязывая обрывком льняной рубахи остаток моей ноги.

— Да. А вы, как всегда, прекрасны, — буркнул я.

— Смешно. Раз шутить силы есть — вали. Хватит место занимать.

Она всучила мне костыль, наспех сбитый из веток, и указала на выход. Я с досадой его взял. Всем видом показывал безразличие, но сам бы ещё повалялся. С одной ногой придётся ютиться в общей палатке, спать на земле. Ладно. Вот осушу кружку бримля у Драньеда — и забуду, что калека. Так и забуду.

Попытался встать. Помимо привычной тяжести в пояснице, странная боль в отсутствующей ноге сковала меня. Всё зудело и ныло. Пальцы оторванной ноги сводила судорога.

Какого хрена?! Её же нет!

— Что, нога трясётся? — громко спросила Рафания.

Я и не заметил за болью. Действительно трясётся.

— Фантомку поймал? — добавила она.

— «Фантомка» — это что за дрянь?

— Ничего особенного. Телу кажется, что нога на месте.

Рафания отвернулась, выхватила шило и резко вонзила в культю.

— Да что с тобой не так?! Добить решила?! — закричал я.

Она широко улыбнулась. С наслаждением, как мне показалось.

— Устав не позволяет. Лучше на ногу посмотри. Болит ещё?

Я опустил взгляд.

— Хм… не болит. А как? Что ты сделала?

Рафания почесала лоб:

— А, тьфу его знает. Тыкаешь шилом в остаток конечности — и проходит. Почему — неважно. Главное, работает.

— Твоя правда, — протянул я.

Поблагодарив, вышел из лазарета. Тёплые лучи солнца на фоне безмятежного неба озарили лицо. Только ужасный трупный смрад не давал радоваться погоде. Вокруг палатки штабелями лежали тела. Медбратья с повязками на лицах выносили новых.

Глядя на это, начинаю понимать, как мне повезло. Все из пятьдесят четвёртого — молодые. Многим и двадцати нет, а уже червей кормят. А что я мог сделать?

В ноге снова возникла боль. Но эта гложущая тварь — совесть — не давала потянуться за шилом, чтобы её остановить.

— О! Специалист чистки сапог, я полагаю. Живой? Удивительно, — прозвучал сиплый, прокуренный голос.

Я узнал его из тысячи — сержант Курьем. Один из немногих, кто вызывал уважение среди полкового сброда. Он не раз спасал молодняк и всегда был готов поделиться папироской. Если, конечно, предварительно накапать ему на мозги.

— И я рад, что тебя трупом не застал, — ответил я. — Не думаю, что нашёл бы другого такого щедрого товарища. Который всегда рад поделиться папироской с калекой-сослуживцем.

Курьем закатил глаза и протянул папиросу.

— Я вот одного понять не мог: как ты вечно всё так выворачиваешь? Фиг откажешь.

— Это опыт, мой друг. Его с ногой не потерять.

Я затянулся терпким табаком, с любовью выращенным дядей Курьема на Дойных лугах. Смотрел на беззаботных птиц, летевших в чистом небе.

— Курьем, как думаешь, куда они летят?

Он выдохнул дым, бросил бычок в сторону:

— Эх… Не делай вид, будто есть дело до них. Знаю, о чём хочешь спросить. Слушаю.

— Насквозь меня видишь, — я помолчал. — Сколько наших полегло?

— Из пятьдесят четвёртого — почти все. Тыловики остались да дюжина молодняка. В пятьдесят третьем, пятьдесят шестом — так же. А пятьдесят пятый, на подходе, хворь сгубила. По слухам, массовое отравление. Они в столицу ушли.

Как удобно. Пятьдесят пятый полк под управлением кронпринца Ладина Четвёртого. Перед вылазкой животик скрутило. А с больным животом как воевать? Но эти мысли я не посмел озвучить даже в компании Курьема.

— Ясно. А итог?

Курьем сплюнул в сторону:

— Нет их. Полки разбиты. Кто смог сбежать — здесь. Догонять не стали. Такое чувство, что этим «милосердием» хотели что-то сказать. Без понятия.

— Понятно, — я сделал затяжку. — Такой бойни давненько не было. Курьем, может, ну его? В столицу рванём, остаток дней в спокойствии проживём?

— Я бы рад, но совестно. Я теперь глава пятьдесят четвёртого. За молодняком смотреть нужно. Не могу их бросить. А ты сам мирную жизнь осилишь?

— Ну, если твой дядька табак пришлёт, то, думаю, да.

Курьем улыбнулся:

— Напишу ему. Пришлёт.

— Спасибо.

Я затушил окурок о сапог, глядя, как Курьем исчезает в лагерной суете. Видимо, один домой поеду. Эта мысль тревожила куда сильнее потери ноги. Доберусь до Рябьхрустального, а дальше что? Десять лет отдал армии. Научен мастерски шлифовать мечи, латы — и всё. Кому такой нужен? Так ещё и одноногий.

Но пока расклад таков: мне, как калеке, ждать увольнительную в лучшем случае два месяца. Пока известия дойдут до администрации, пока бумаги, накладные, распоряжения подготовят… Боюсь, больше чем на два месяца затянется. А быть мёртвым грузом, который кормить нужно, желания нет. Да и совесть не позволит. Со снабжением туго: еда не каждый день бывает, а что есть — и та дрянь. Повезёт, если дичь в лесах поймаем, хотя такого везения давно не было. Попробую примазаться к конвою снабжения. Вроде как на днях прийти должен. С ним в столицу и укачу.

Проститься с армией непросто. Другую жизнь и не помню. Но с мужиками попрощаться нужно достойно. К случаю, думаю, и запасы сэра Франа присвоить можно — ему всё равно. А его верному оруженосцу да сослуживцам колбаса и вяленое мясо куда нужнее. Хорошее прощальное застолье выйдет. Может, у кого пиво сыщется. Оно, конечно, дерьмо редкостное; о бримле и не мечтаю… но что есть — то есть.

Вечером Курьем собрал мужиков. Семерых. Все, кто остался в живых из «дедов», с кем ещё десяток лет назад поступил на службу. Из батальона в две сотни уцелели лишь они. Такова война. Расположились у костра. Закинули ячменную кашу в котёл. Курьем взял слово:

— Дамы, с прискорбием сообщаю: отныне наши мечи будут тупы, а доспехи мяты. Нас покидает друг и специалист чистки сапог, всеми любимый стрельщик папирос, добытчик генеральских сервелатов! — Он опустил голову, глядя в стакан. — Но если без шуток — нас покидает один из лучших воинов. Тот, кто спасал нам жизни. Хороший друг для всех нас. Так поднимем же кружки за первого выпускника второго батальона пятьдесят четвёртого полка!

Все молча подняли кружки, опрокинули разом — не чокаясь.

Как ни старался Курьем выдать это за праздник, горький дым недавней бойни не выветривался. Ели втихомолку, глаза в кашу опустив.

Так и прошёл мой последний вечер в лагере — в тяжком молчании, сквозь которое пробивалось лишь братское сочувствие. Когда настало время расходиться, мужики, словно по уговору, стали срывать с кольчужных рубах номерные металлические бирки. Семь холодных, потёртых пластин легли мне на ладонь — последние опознавательные знаки нашего сгоревшего батальона. Дар на память. Прощание, словно навсегда.

Утром прибыл конвой снабжения. Договориться с отрядом не составило труда. Вещей у меня почти нет: парадный фрак, пара брюк, бельё да походная утварь. Отряд набрали из студентов академии — молодняк шумный, самоуверенный, простой. Слушать их болтовню о ночных проделках с дамами — одна услада для старого вояки. Они так уверенно плели байки, что любую завалить смогут, что я не мог упустить шанс убавить браваду.

— Да? Прям так любую? Даже Рафанию?

— А то! Говорим же — любую.

По их наивным глазам сразу видно: не понимают, о ком речь. Хотя их старшина догадался. С трудом сдерживая смех, меня не выдал.

— Мои хлопчики смогут, не сомневайся, — подыграл он.

— Ну раз вы так уверены — идите в полевой госпиталь. Она там. Только цветов хоть по дороге нарвите. Всё же главная красавица пятьдесят четвёртого полка.

Они, как послушные овцы, пошли выполнять рекомендации. Мы со старшиной заняли места в первом ряду в ожидании представления. Парни всё сделали как планировали: собрали букет, подозвали Рафанию. Но что-то их уверенность при виде неё угасла. Сразу попятились. Рафания — баба опытная, сразу поняла, что к чему. Лишь спросила:

— Кто надоумил?

Они указали пальцем на меня и старшину Шорпа. Мы уже успели хорошо поладить, обсуждая шалость. Но этого оказалось мало, чтобы Шорп согласился стойко принять удар госпожи Рафании вместе со мной. Едва она сделала шаг в нашу сторону, он испарился. Я тоже бросился наутёк. Видимо, жалкое зрелище убегающего калеки остудило её пыл, и в погоню она не кинулась.

Готовность Шорпа поддерживать подколы обещала нескучную дорогу. Да и сам малый интересный: высокий, тощий, постоянно шмыгает носом во время разговора. Учится в академии, старший курс; в период практики работает в отряде снабжения.

Академия — интересное место. Сам когда-то там учился, но, правда, закончить не смог. На фронт ушёл. Там постоянно что-то новое изобретают. Только я привык к арбалету, а Шорп уже талдычит про «громовуху». Мол, короткая трубка с фитилём, начинённая «гневом алхимическим», плюёт железом с оглушающим грохотом, проламывая латы насквозь. Может, хоть с этой приблудой сможем оттеснить глингар.

На первой заре выдвинулись в путь. Дорога предстояла длинная — месяц, но спокойная: ни гор, ни оврагов. По пути делали небольшие остановки: то в лесу ради охоты (грызть сухие ржаные лепёшки откровенно достало), то у реки окунуться в чистую воду — та ещё благодать. Не могли же мы упустить возможность поухлёстывать за деревенскими барышнями, пришедшими постирать вещи. Правда, вид голых солдатских задниц не очень их располагал к знакомству.

Проезжая через Ермундовы луга мимо деревни Ляхва — это большая часть пути, — подобрали двух попутчиков: молодого паренька с бабушкой. Перед её милой улыбкой и свежими пирожками как устоять? Они тоже держали путь в Рябьхрустальный.

— Бабуль, вы местные? — попытался завязать разговор Шорп.

— Ой, солдатик, нее. Мы из-под самой Горнавы, с приграничья.

Все переглянулись. Шорп продолжил:

— Беженцы?

Старушка мягко улыбнулась:

— Тьфу ты, какие беженцы? Наше захолустье и даром никому не сдалось. В администрацию идём. Вот мальцу скоро восемнадцать стукнет — заявку в академию подавать будет.

Тут я встрял:

— А кем же парень хочет стать?

Он выпрямился с гордостью:

— Казначеем.

— Солдатики, может, молочка тёплого желаете? — перебила бабуля, доставая из корзины глиняный горшок.

Знакомый горшок. С руной на донце.

Я не успел обдумать. Рука сама рванула вперёд, выбила горшок из её рук и швырнула из повозки. В миг я рухнул на пол, крича:

— Ложись!

По спине пришёлся лёгкий удар тростью.

— Ты что, окаянный, учудил? Чем тебе молоко не угодило?

До меня дошло. Зачем я так? Откуда у бабки мог взяться военный глингарский горшок?

— Простите… Мне показалось, это военный. Я встречал такие на передовой, — и кивнул на обрубок.

— Эх, дурень ты, дурень… Да, глингарский. Но этот просто молоко нагревает. Откуда бы у меня взялся твой военный горшок?

Мне помогли подняться. Я отряхнулся.

— Бабуль, а вообще-то откуда у тебя глингарская вещь?

— Так мы у самой границы живём. Глингары как через нас шли — много вещей подарили. Не все же они злодеи.

Курсанты и даже Шорп начали поддакивать. Я слушал, не желая спорить. Лишь буркнул:

— Ага…

И, не глядя ни на кого, вышел из повозки закурить.

На улице спокойно: щебечут птицы, бескрайние поля ржи. Может, в фермеры податься? С этими мыслями я простоял минут двадцать.

— Господин специалист чистки сапог, пойдёмте. Ехать пора, — позвал Шорп.

Он что, специально? Сопляк, так только мой батальон может.

— Как ты меня назвал?.. Мне послышалось?

Он глупо хихикнул:

— Да, да, прости. Ты так в себя ушёл, я уж думал, иначе тебя с небес не вернуть.

— Ладно, — я взялся за скобу телеги, залезая.

Шорп протянул руку помочь.

— Я сам. Подержи костыль.

Держась за скобу, запрыгнул в повозку на одной ноге.

— Едем.

Заняв место и попросив у всех прощения, мы спокойно продолжили путь.

Подъезжая к городу, я всё ещё таил глупую надежду увидеть ту самую деревушку — с покосившимися ночлежками, где воздух густел от дешёвого бримля и едкого табачного дыма, где грохотали кости в подпольных игорных притонах.

Десять лет. Всего. Десять. Лет.

Вместо этого нас встретил второй город, прилепившийся к стенам Рябьхрустального. Море лачуг, палаток и кривых каменных коробок. Беженцы. Толпы измождённых, грязных людей. Калеки войны с пустыми глазами, с протянутой рукой.

Невольно в голову лезли мысли: неужели и меня это ждёт? Вымаливать корки у стен. Нет. Я не позволю меня списать, как старую клячу. Я не настолько отчаялся. Элин бы мне это не простила.

Не только наши беженцы ютились у стен. Вот они — смуглые, с горбоносыми профилями, в рваных плащах и тюрбанах. Люди Аркинского княжества. Аркинцы. Те, с кем мы лили кровь ещё вчера, считая врагами. Теперь они искали спасения у наших стен. Их можно было понять. Наши мелкие распри прошлого меркли перед бедствием, что на них свалилось. Правда, подробностей я не знал.

— Мужики, стоп! Дайте выйду, — крикнул я у врат города.

— Уже? — Шорп поморщился. — Эх… Спасибо за компанию, старый ворчун. Куда направитесь?

Я медленно спускался с телеги:

— Выпить.

— Понятно. Вы это… чуть что — приходите в академию. Спросите Шорпа с курса военного командования. Там меня знают.

Я скупо улыбнулся:

— Конечно. Успехов в учёбе.

Шорп с ребятами поехали дальше, скрывшись за воротами. Хоть бы трактир Драньеда не изменился. Если память не подводит, он был недалеко от входа. За этим скопищем палаток, в дыму костров я скорее вторую ногу потеряю, чем найду его.

Через несколько минут поисков я наткнулся на знакомое покосившееся двухэтажное здание. Из дверей валил такой плотный табачный дым, что он мог затмить вонь здешних улиц. Только вот вывески нет. Раньше была: «Драньедова харчевня». Ладно. Хрен с ней, с вывеской. Главное, чтобы бримль был прежним.

Зайдя внутрь, я замер. Вместо вояк, которым всегда была скидка, здесь сидели сплошь аркинцы. Расставили свои вазы с трубками, пыхтят, хлещут ячменное пойло. Бармен — тоже аркинец.

Где Драньед? Здание точно то. Вон же надпись «Курьем угощает» — я её лично вырезал на стойке лет двенадцать назад.

Бармен швырнул мокрую тряпку прямо на буквы:

— Добры вчер, солдот. Тебе чако? — просипел он на ломаном авалорском.

— Бримль, — буркнул я, опершись костылём в липкий пол.

— Минату, — кивнул бармен и гаркнул что-то на аркинском в сторону кухни.

Оттуда вынесли закопчённую кастрюлю. Странно — бримль всегда разливали из бочек. Бармен зачерпнул мутную жидкость кружкой, шлёпнув её передо мной. Запах — тот самый: терпкий, сладковато-землистый, как брусчатка после дождя. Я сделал глоток…

И меня перекосило. Бримль разбавили водой. Или чаем. Где сладковатая горечь, что сменялась терпкой кислинкой и наполняла жизнь смыслом? Вкус, который был моей последней радостью. И его украли.

— Это что за дерьмо?! — рявкнул я, швырнув кружку на стойку. Брызги полетели в бармена. — Захотел бы ослиной мочи, заказал бы пиво! Где Драньед?! Он вообще знает, что вы здесь подаёте?

Бармен, вытирая лицо, закатил глаза и процедил сквозь зубы по-аркински:

— Варвар…

Это слово я знал. Так они называли всех авалорцев в былые годы. Последняя капля. Я столько мечтал о глотке нормального бримля, а этот урод напоил меня помоями и ещё оскорбляет. Я уже вскипел, готовый лезть в драку хоть на костыле, — как вдруг чья-то тяжёлая рука легла мне на плечо.

Тихий, хрипловатый голос с лёгким аркинским акцентом раздался за спиной:

— Успокойся, служивый. Арамин, слей эту бурду. Плесни ему с бочки.

Прежде чем я успел обернуться, рука мягко прижала меня к стойке.

— Садись-ка… — в воздухе запахло благовонием, табаком и мятой.

Рядом уселся пожилой аркинец с густыми усами, похожими на щётку для лат, и в бардовом тюрбане.

— Ты как баран в новом стойле, — хрипло усмехнулся он. — Давно меж мирных не бывал?

— Давно. Где Драньед?

— Я Овчибран. Пастух… был пастухом. Теперь — беженец, как все.

— Рад знакомству, я…

— Держáти! — бармен шлёпнул две кружки на стойку.

— Спасибо, Арамин. Так вот, Драньед… — начал Овчибран, но слова его потонули в янтарном свете кружки.

Мир сжался до стенок деревянного сосуда. Первый глоток. Сладость, ударившая в нёбо, как солнце в степи после дождя. Второй. Горечь, въедливая, честная. Третий. Кислинка на губах — дикая ежевика с придорожного куста.

Настоящий. Тот самый.

Мягкий дурман пополз к вискам, смывая пыль дорог, горечь поражения. Тёплая волна накрыла грудь. Спустя столько времени я наконец мог сказать: я дома.

Из речей Овчибрана стало ясно: Драньед продал трактир и открыл новый за стенами Рябьхрустального. А владельцем этой харчевни стал сам Овчибран. Откуда у простого пастуха-беженца деньги? Он так внятно и не объяснил. Весь трактир замирал, когда Овчибран говорил. Видимо, мужик не так прост, как хочет казаться.

Я допил осадок, поставил кружку на стойку:

— Понятно. Прости, вспылил немного.

Овчибран кивнул бармену. Тот плеснул новую порцию.

— Бывает, — хмыкнул старик. — Сложно освоиться в старом стойле, когда всё вокруг иначе, хоть и в стенах прежних.

— Да, дело говоришь, — я сделал глоток. — Вы-то чего к нам таким скопом? Слышал, потоп случился?

— Первородного хлопнули…

Моя кружка грохнулась о пол. Глаза полезли на лоб.

— Как?! — выдавил я. — Которого? Волохов? Глингаров?

— Зарзиаров.

— Не-ет… — протянул я. — Это бред. Они же вымерли лет триста назад.

— Какими бы они ни были, они — не боги, — продолжил Овчибран. — «Гнев алхимический», так вы называете ту штуку… рванул в упор. Первородный не осилил.

Он замолчал, глядя в кружку.

— Слепая удача. Сами не чаяли… А он реку Аркин перед смертью — в пыль. Города наши… — он закурил, — все в пойме стояли.

Тишина повисла в трактире. Воздух словно замер.

— Засуха. Голод. Тело соседа вместо хлеба. Вот и потянулись остатки к вашим стенам.

— Мне жаль… — прошептал я, глядя в кружку. — Так кто это был? Ты сказал — Зарзиары.

— Да. Один из тройки их Первородных остался. Скитался по пустыням три века. Пришёл к нам, провозгласил себя богом. Хотел храмы. Мы не подчинились. Вот и итог.

Остаток вечера пролетел за кружкой бримля да байками. Я рассказывал о битвах, пьяных драчунах из пятьдесят четвёртого, глупости молодых капитанов. Он — о тяготах жизни в пустыне. Овчибран оказался хорошим мужиком: хоть и враг вчерашний, а выпить да посмеяться мастер. Думаю, ещё не раз приду на кружку бримля.

Он предложил остановиться у него, на втором этаже. Я не стал отказываться: время позднее, в город завтра пойду.

Рано утром я уже стоял у врат Рябьхрустального. Пройти пропускной пункт не проблема — всё же местный. Город встретил меня шёпотом родных улиц. Под ногами — знакомая мозаика, искрившаяся солнечными зайчиками от хрустальных пирамид на крышах. Вдоль дорог журчали тонкие каналы, ведущие в каждое здание. Шаги сопровождало мирное кваканье почтовых жаб.

А вот и мой старый дом. Надо бы дверь в порядок привести, а то совсем покосилась. Замок, хоть и скрипуч, по-прежнему послушно щёлкнул родным ключом.

— Элин! Я дома!

Ответом — лишь сквозняк, качающий пыльную колыбельку в углу, да безмолвный портрет Элин на стене.

Холодно.

Культя болит.

Глава 2

Два месяца. Дом привёл в порядок, дверь новую поставил. К вещам Элин руки так и не дошли. Разобрать? Духу не хватило. Выбросить? Пытался. Не смог.

Купил жабу. Назвал Майор. Оригинальность — мой конёк, ага. Сейчас без почтовых жаб никуда: ни к цирюльнику записаться, ни столик в ресторане забронировать. Такое чувство, что у людей языки отсохли. Всё общение через жаб.

Нашёл новую харчевню Драньеда. Слышал, нынче элитное пристанище. Вельможи прут отведать еды простого люда — мода у них такая. Но главное — скидки воякам остались. Забронировал столик на завтра. Собственно, ради этого Майора и пригрел. Он теперь мой пропускной билет в приличное общество... или что там у них теперь.

Ещё этот сраный пруд. Почистить бы. Невелик, но с одной ногой... Представляю: залезу по пояс, а вылезти — хрен. Майор будет с важным видом наблюдать, как хозяин барахтается, словно блохастая псина. Квакать, наверное, станет — смеяться.

О работе... Глист с ней. Жалования пока хватит — пару лет не голодая. А как припрёт — тогда и подумаю. Авось кривая вывезет. Ещё выплаты калекам обещали. В администрацию фиг попадёшь, но надо. Хотя бы Майора зарегистрировать — лишних денег на штрафы нет. Надеюсь, лупоглазый не обидится, когда на брюхе татуировку индекса набьют. Но что поделать — порядки. Жабе не объяснишь.

— Ква-Ква!

Звук из мутной воды пруда — резкий, казённый. Не Майор. Высунулась морда в синем жестяном шлеме с гербом. Жаба администрации. Неужто очередь на выплаты дошла?

Жаба выплюнула деревянный футляр. Внутри — свёрнутый лист:

«Заявка № 734-ГК принята. Явиться в Администрационную палату (ул. Хрустальных Ладинов, 13) до полудня, четвёртых суток Растущей Луны. Опоздание — аннулирование.»

— Завтра пойдём тебе тату набивать. Собирайся, Майор.

— Ква-Ква.

Зрачки в разные стороны. Непонимание. Равнодушие.

До вечера провалялся в постели с книжонкой «Богатство» некоего Крал Марнса. Интересно, но скучно. Сплошная бубня про королевскую казну: проценты, подати, ревизии. Нудятина. Майор без дела не сидел — методично лупил мух. Надо бы мусор выносить чаще. Хотя Майор сыт.

Встал, опёрся на костыль, двинулся к Овчибрану. Потеряв ногу, понимаешь: злейший враг — обыденность. Лестницы. Мне повезло: по дороге в трактир их почти нет. Но те немногие — пытка. Нет бы поручни поставили.

У дверей людно. Все приветливые. Я уже как постоялец.

— Чего съёжился, как овца перед стрижкой?! На, пропусти стаканчик! — раскатисто встретил Овчибран и шлёпнул передо мной полную кружку.

— А ты себя в зеркале видел? От твоей рожи волосы на заднице в косу заплетутся!

— Дерзишь — это хорошо. Значит, не размяк. Давай, хлебни.

— Ага, где тут размякнешь? С одной ногой даже уборка — каторга.

Глотнул. И замер.

— Ого! Вкус непривычный: пряности, молотые орехи.

— Нравится? — Овчибран поглаживал усы.

— А то! Где пряности раздобыл? Их только в Белуслане коптили да с Туманных островов возили. Белуслан в осаде, с островов — ни слуху.

— В закромах нашёл. Подлить?

Я опрокинул кружку залпом, грохнул пустую на стойку:

— Давай!

Одна. Две. Три. Тревога рассеялась. Сладкий дурман окутал сознание. Овчибран, видимо, жаждал баек и, чтобы развязать мне язык, напоил. Я не сопротивлялся.

— Как там в армии? Столько офицеров академия выпускает. Умные же парни?

— Ага. Умные. Был у нас один лейтенант — как звать, не помню. Я при сэре Фране оруженосцем служил. Прикомандировали к нам этого академического светоча — опыта набираться. Зелёный, глаза горят — мир перевернуть готов по учебнику.

И вот сэр Фран говорит: «Лейтенант, обвяжи эфис, будь добр». По-простому — рукоять меча перемотать, чтоб не скользила. А этот дурак, видать, только тактику зубрил, про эфис — ни слуху. Смотрит на Франа телёнком. Я, сердобольный, шепчу: «Эфис, браток, — защита голеней. Вон у сэра Франа разболтались». Академик задумался — логические цепи в голове соединились — хлоп себя по лбу! «Ага! Понял!» — и бежать. Только не за тканью, а за верёвкой. Как до этого додумался — загадка.

Вернулся, сияет. Подходит к сэру Франу — тот латы снимать собрался, — плюхается на корточки и давай ему ноги верёвкой обматывать. Снизу вверх, крест-накрест, с усердием, будто бревно для плота вяжет. Фран опешил, глянул вниз — фыркнул. Потом заржал. Весь штаб попадал. А этот умник стоит довольный. Типа задание выполнил — эфис обвязал.

Смеялись долго. А чтобы наука впрок пошла, сэр Фран приказал лейтенанту ходить в верёвочных чулках неделю. «Для дополнительной защиты, лейтенант! Чтоб эфисы не соскальзнули!» Так и ходил бедолага, снять боялся — приказ. Вот тебе и академия. Устройство меча не знают, зато поножи в эфисы превратить — запросто. Умные, блин...

Пока рассказывал, вокруг собрались забулдыги. Я и не заметил. Сам виноват — тихо говорить подвыпившим никогда не умел. Из толпы донеслось:

— Сэр Фран — это же сын губернатора?

— Ага. Говорят, ни дня в академии, а командующим поставили.

Бримиль ударил в голову и меня понесло:

— Фран... сдох и поделом... По его милости пятьдесят четвёртый, пятьдесят шестой — почти целиком полегли. «Гений»... Идиот.

С каждым словом всё больше зевак обращали на меня внимания, ловя мои пьяный, срывающийся возглас.

— Он нас без разведки! К стенам нас повёл, на штурм... Плотным строем! Против глингаров с их горшками... А мы? Щиты, копья, строй... Живые мишени! Надо было — в леса! Врассыпную! Арбалетчиками бить! Сабак вперёд пустить... А в итоге? Пара взрывов, Фран мёртв, я без ноги. Служивые... Те, кто за свободу, за родину шли... Кровавым дождём, ошмётками оросили подножья Горнавы... И всё ради чего? Чтоб семейка губернатора жирней смотрелась! «Смотрите-ка, сынок — главнокомандующий!» А ценой — вы. Все вы. Что будет, если таких гавнокомандующих не один? Они и до сюда дойдут. Вы готовы защищать свой дом? Те, кто готов, — мертвы...

Тишина.

— Так и подумал... А наш «непобедимый» полк кронпринца Ладина? Первый драпанёт.

Допил, грохнул кружкой. В памяти вспыхнули слова Крал Марнса:

— «Деньги низводят все человеческие ценности до уровня товара... Превращают верность в измену, любовь в ненависть, добродетель в порок»...

Осёкся. Обвёл взглядом зал.

— Хотя забудьте... Жрите молча дерьмо и не тявкайте. Авось пронесёт... Я пойду. Спасибо за бримль, Овчибран.

— Стой! Куда прёшь?! Сам дойдёшь?

Рванул дверь, едва не грохнувшись с костыля. Бросил через плечо:

— Отцепись. Нормально. Дойду.

Звёздная мгла с дымом костров накрыла трущобы. Тишину изредка прерывали бродяги — беженцы, что бездумно шаркали по грязи в надежде найти повод остановиться. Я закурил у дверей трактира. Внутри по-прежнему тишина.

Боюсь, огребу за свои слова. Хотя было бы за что — я всего лишь сказал правду. Разве за правду сажают? Да и там аркинцы большинство были, им то какое дело, а мне легче.

Затушил окурок об остаток ноги. Двинулся домой.

Утром разбудил Майор — плюхнулся на лицо, жалобно квакая. Голова трещала, всё плыло. А это «милейшее» существо орало...

— Да-да... Сейчас. Хватит орать!

Майор шлёпнул липким языком по лбу и упрыгал к пустой миске. Притих. Но теперь методично колотил посудиной о стену. Я кое-как поднялся, насыпал корма.

— Жри. И собирайся — пойдём регистрировать.

— Кваааа!

Утренние процедуры: почесать бок, навязать одну портянку. Взял Майора под мышку, отправился в администрацию.

На улице — непривычная тишина. Все улыбчивые: один на табуретке протирал круглые окна белоснежного домика; другой пил чай, читал газету, посмеивался над анекдотами. И не скажешь, что за городом война.

Добрался до Административной палаты. Уставился на высокую лестницу. Ещё одна проклятая лестница. Еле взобрался, проклиная архитекторов за излишество.

Массивная дверь. Внутри — стерильная чистота. Мозаика на полу с изображением Ладина Первого. Белые стены с окошками бюрократов. У каждого окна — очередь с угрюмыми лицами.

И спрашивается, какого чёрта?! Я припёрся до открытия! Откуда столько народу?! И как я должен отстоять это на одной ноге?! Да ещё и скамеек нет. Голый пол. Ладно. Как-то пару суток стоял — и здесь справлюсь. Только в какое окно?.. Гаркнул на весь зал:

— Регистрация жаб — куда?!

Из очередей к двум соседним окошкам замахали. Все с жабами: в одной — коричневые, в другой — зелёные. Мог бы и сам догадаться. Майор вроде коричневый, хотя пузо зеленоватое... Плюнул, пристроился к коричневым.

Час. Нога горела, дрожала. Два. Спина онемела. Три. Очередь доползла. Нога подкашивалась. Упёрся костылём.

— Здравствуйте, мне жабу зарегистри...

— Номер заявки? — стервозный голос перебил.

— Секунду... — зашарил по карманам.

— Не задерживайте! Быстрее!

— Вот. 734-ГК.

Чиркнула. Опустила заслонку:

— Ожидайте.

До чего противные люди... Будто я обязан знать: куда, что, зачем.

Окошко открылось. Пачка бланков:

— Распишитесь. Жабу на осмотр.

Сунул Майора в проём. Стал ставить крестики. Бланков — куча: согласия, обязательства... На втором махнул рукой, подписывал не глядя.

Ткнула пером в пузо Майору. Выдала обратно, протянула бумажку:

— Жаба нечистокровная. Заверьте в соседнем окошке, потом ко мне. По живой очереди. Следующий!

— Вы серьёзно?! Ещё две очереди из-за печатки?! — взвыл я.

— Не скандальте! Не я правила придумываю!

— Ладно...

Простоял ещё два часа. Наплевать на приличия. Сел на пол посреди очереди. Нога отдыхала. По взглядам — ни капли осуждения. Немое понимание. Всеобщее сочувствие. Такая тут обыденность.

Шесть часов. Шесть чёртовых часов очередей, бланков и чиновников с лицами, будто я лично им в обед насрал. Вечерело. Живот сводило. Голова гудела похмельем. До трактира Драньеда — рукой подать. Бронь скоро... Терпение кончалось. Если не успею — клянусь ногой, разнесу здесь всё к чертям.

Наконец из соседнего окошка вытолкнули Майора. На брюхе — вытатуированный индекс. Вручили заверенную бумажонку. Впихнул в карман не глядя. Поднялся с холодного пола. Спина ныла. Руки тряслись. Дорога домой — марафон.

Прибежал. Кинул Майора в пруд, корм — туда же. Накинул парадный фрак. Помчал в трактир.

Трактир Драньеда... Вылитый двойник того, что за стенами. Те же покосившиеся стены, драная обшивка. Только бутафория: трещины ровненькие, стамеской выдолбленные; грязь краской нарисована. Театр нищеты для барских щенков. У входа охранник со списком.

— Добрый вечер. Бронь на семь, на имя...

— Драньед вас ждёт. Проходите.

Ждёт? Хм.

Внутри — та же бутафория, только позабористей. Трещины на мебели нарисованы. Посуда — хрусталь. Ни тебе деревянных кружек с протекающим бримлем, ни глиняных тарелок с въевшимся жиром. Всё вылизано. Блестит.

На Драньеда без смеха не взглянешь: пухлый, облысевший мужик с шестью жёлтыми зубами, носом-сливой, пропитым до синевы. Обтягивающие лосины, бархатный камзол — а поверх всё тот же грязный фартук и прохудившийся колпак. Хоть что-то неизменно. Сидел посреди пустого зала за столом на две персоны. Судя по пустой тарелке — не дождался. Своё умял. Увидел — расплылся в улыбке, замахал:

— Вяртай сюда! Садись!

Прислонил костыль к стулу, опустился. Он окинул меня взглядом с головы до культи:

— Эх... Тяжко на фронте. Но хоть жив. Выпьем! — опрокинул полулитровый бокал.

— Да, — бросил я, глядя на его шёлковый камзол, туго натянутый на брюхо. — А ты, гляжу, в гору пошёл. Вырядился как питух.

— Хэ-хе! А как иначе? Мода вверху пошла — на простую жрачку. Я не лыком шит. Вжух! — и вжарил в конъюнктуру. Вот и взлетел. — Толкнул тарелку с застывшим жиром. — Ешь, не стесняйся! Я как твоё имя в списках усек — трактир закрыл. Всё ж любимый постоялец. Сам за готовку взялся.

Даже на голодный желудок еда Драньеда — отрава. Я рад, что снова ем эту дрянь.

— Ну як? Нравится?

— Дерьмо. Точь-в-точь как раньше. Спасибо, хоть это не испоганил.

Он закатил глаза:

— Тебе николи моя еда не нравилась. Жаль, Элин нет. Она бы за обе щёки навернула.

— Да, жаль, — с раздражением.

— Могла тебя, олуха, по башке треснуть, к порядку приучить... Боевая была!

Стол вздрогнул. Посуда звякнула. Кулак грохнул:

— Хватит!

Тишина.

— Прости. Десять лет прошло. Я думал...

— Мне всё равно, что ты думал. Не подымай эту тему.

— Понял... — мотнул головой, пальцы забарабанили по столу. — Кстати... чым заняться думаешь?

— Чёрт его знает... Спать, жрать, пить...

— А на подработку не позыришь? Тут один вояка из Белуслана объявился. Ищет служивых. Могу свести. Работку даст — не пыльную. Всё по контракту: печати, бланки... Хоть в администрации проверяй.

— С каких пор ты наёмников ищешь, Драньедушка? — прищурился. — Новая «штука» заведения? Работёнка с гарниром?

Фыркнул. Колпак съехал набок.

— Не важно. Откроешь популярную харчевню — сам тем же помыслишь. Я о тебе пекусь. Овчибран тоже за его поручится. Если согласен — завтра...

— Нет! Куда я с одной ногой? — перебил. — Давай выпьем. Когда ещё так вдвоём посидим.

Остаток вечера потянулся тягучим бримлем и воспоминаниями. Бримль у Драньеда — как брат родной: грубый, без затей, но свой. Не в обиду Овчибрану с его специями.

Глубокой ночью Драньед, кряхтя, доволок меня до дома. Впихнул в дверь, швырнул на кровать.

Я утонул в холодной постели. Глаза слипались.

Утром — стук в дверь. После вчерашнего каждый удар — молотком по голове.

— Иду! Хорош стучать! — крикнул я, кряхтя, поднимаясь с кровати.

Кого принесло в такую рань?

Открыл. На пороге — Курьем с ящиком. От ящика тянуло хорошим табаком. Сам Курьем перебинтованный, с повязкой на пол-лица. Но улыбается.

— Ну что, колом встал? Бери гостинец. Табак от дяди, как обещал.

Вид потрёпанного, но живого друга мгновенно протрезвил.

— Вот те на… Живой. Не сдох. — Я хлопнул его по плечу. — Рад тебя видеть. Ставь ящик, заходи.

Зайдя, он сморщился.

— Что за смрад? Ты пруд вообще чистишь? У тебя там болото уже.

— Разве? Я не чую.

Майор тут же прыгнул на ящик и принялся вынюхивать содержимое.

— Кыш! Не тебе. Вали в пруд.

Курьем взял Майора на руки, начав чесать. Тот даже не сопротивлялся. Когда я пытался — вечно недовольно убегал.

— Ого, почтовая жаба. Хороший. Как зовут?

— Этого подхалима? Майор. Не обольщайся — сейчас поймёт, что еды нет, и дёрнет.

Сели за стол. Поговорили о былом, потравили байки. Майор крутился рядом, разочарованно заглядывал в пустые миски.

— Вы чего в столицу вернулись? Война окончена?

— А ты, я погляжу, газет не читаешь.

— Не томи, — перебил я.

— На парад позвали. В честь «победы» у Горнавы.

Я уставился на него.

— Победы? Ты серьёзно? Нас же разгромили.

— Да. Никакой победы нет. Оттеснили нас. Но позиции не сдали. А перед народом надо отчитаться — в тылу волнения.

— Ясно. Опять в уши ссать будут.

— Да и полк опустел. Новобранцы нужны.

Я достал лицки — лепёшки с грибами и ягодами, — положил на стол.

— Угощайся. — Помолчал. — Наши все живы?

Он опустил глаза.

— Пухлан, Храпи. Живы.

— Значит, из батальона четверо осталось. Ясно.

Захотелось сменить тему. Отвлечься. Да и самому отвлечь.

— Ты Драньеда видел?

— Заглядывал. У него в харчевне одни аркинцы с вазами.

— А, ты же не знаешь. Он теперь важная шишка — трактир за стенами открыл. Вечером встретитесь.

— Договорились. Сразу после парада — к нему.

Курьем встал:

— Ладно, друже, рад был видеть, вечером уже встретимся, мне сейчас к параду готовится нужно.

— Ага, давай.

Парад в честь победы. Смешно. Надо отправить весточку Драньеду.

— Майор! Ко мне!

Не шелохнулся. Сидит на столе, глаза в разные стороны.

— Ква-а-а...

— Гадкая тварь. Курьему на руки идёт, а мне самому за ним ползай.

Набросал записку: «После парада — к Овчибрану. Курьем и остальные в городе, встретимся там». Попросить бы Драньеда столы для нас выделить, но от бутафории его харчевни воротит. Дописал: «И возьми бримль. У Овчибрана так себе».

Засунул записку в деревянный футляр, вручил Майору.

— В харчевню Драньеда. Отнеси.

Майор нырнул в мутную воду — по почтовым каналам ушёл.

Ну что ж. Можно прогуляться, до парада времени много. К Шорпу заглянуть? Приглашал вроде. Академия у восточных стен — через весь город переть. Но делать всё равно нечего.

Город шумел. Чистили улицы, готовили трибуны. Фасады украшали венками из сиялки — такой цветок, вешают на вход в знак благодарности. В ночи светится тёплым синим огоньком.

До академии добрался вымотанным. Спасибо бесконечным лестницам.

Академия располагалась в бывшем военном форте. Каменные стены, башни, ров. Когда возвели основные укрепления вокруг города, крепость отдали академикам за ненадобностью.

Я давно здесь не был. Учился в этих стенах. Не доучился. Помню: Элин восемь часов кряду растолковывала мне королевское право, а я сидел в полнейшем недоумении. Зачем это сержанту, которому завтра на фронт? Я полком командовать буду, а не имением.

У пропускного пункта спросил Шорпа. Дежурный почесал затылок:

— Шорп? Это кто?

Вот сопляк. Знают его здесь все, а горазд только бахвалится.

— Шорп. В главе снабженцев был около четырёх месяцев назад.

— Сейчас в журнале посмотрю...

Открыл гигантский талмуд с назначениями и пропусками.

— Вот, нашёл. На алхимическом деле учится. Позвать?

— Нет, блин, я просто узнать хотел, где он. Ну конечно позови.

Убежал. Я присел на стол. Нет бы стулья поставить или лавку. Не у всех же две ноги.

Ностальгия нахлынула. Здесь я с Курьемом познакомился. Он на два года старше был. В первый день приставили его мне экскурсию провести. Так этот баклан решил подшутить — завёл в женскую баню и дверь закрыл. Я столько синяков за всю войну не получил, как за тот день.

— Сэр! Вы всё же пришли! — раздалось за спиной.

Шорп стоял, слегка запыхавшись. Глаза блестели.

— Дежурный! Запиши — он под мою ответственность. Пройдёмте, экскурсию проведу. Расскажете, как живёте, как дела.

— Да нормально. Идём.

Внутри всё как раньше: зелёная лужайка, студенты с книгами, кто-то спит на траве. Новое — только забегаловка с лицками.

Шорп не затыкался: знаменитые выпускники, кто где учится, история каждого отделения. Я и сам знал, но не останавливал — приятно пройтись по знакомым местам. Сам Шорп перевёлся на отделение алхимиков, был на военном деле, там звание получил, сержант.

— Помните про громовуху?

— Конечно. Но напомни.

На самом деле не помнил.

— Оружие, что латы пробивает.

— А. Что-то припоминаю.

Он улыбнулся с самодовольством:

— Посмотреть не желаете?

Честно говоря, не особо. Но в глазах у него горел такой энтузиазм, что отказывать было грубостью.

— Ну веди.

Полигон — раньше его здесь не было — располагался за стенами. Большая огороженная территория в воронках, пропахшая серой. Шорп выставил мишень — толстый кусок металла, принёс трубку с деревянной ручкой и крючком рядом, достал мешочек с чёрным порошком.

— Спасибо аркинцам. Поделились рецептом «гнева алхимического».

Насыпал в трубку порошка, утрамбовал палкой, закинул внутрь металлический шарик.

— Уши прикройте.

Я отошёл на три шага.

Шорп прицелился, нажал на крючок. Хлопок. Взрыв. Чёрное облако дыма. Рука Шорпа покрылась сажей. Зрелище, пугающее. Но он, довольный, закричал:

— Да! Попал! Смотрите!

Дым рассеялся. В пластине — дыра, вмятина. Пластина была куда толще доспехов. Удивительно. Мощнее арбалетов.

— Оружие устрашающие. Только вот дым обзор закрывает. И дальность, видно, малая, про точность уж вообще молчу.

— Не в бровь, а в глаз! — с удивлением сказал Шорп. — Сразу видно — опытный.

— А ты сомневался?

Он тихо усмехнулся.

— Вы ко мне по делу?

А ведь правда. Зачем я припёрся? Лучше к Овчибрану заглянул.

— Сам не знаю. Ты звал — я пришёл. Кстати, если после парада свободен, приходи в харчевню Овчибрана, за стенами. Знаешь её?

— Там, где аркинцы?

— Да. Служивые будут. Может, ума-разума наберёшься. И про свою приблуду расскажешь — им интересно будет.

— Обязательно. Спасибо за приглашение. Постараюсь.

Проговорили почти до начала парада. Отделение Шорпа участвует, меня на телеге до дома подбросили. Хороший парень. Ещё одно такое приключение — нога не простит.

Толпа огромная. Вдоль главной улицы не продохнуть. Кое-как добрался до трибун. Плюс быть калекой — уступают место. Нехотя, но уступают. Я не гордый — пользуюсь «привилегией».

На балкон вышел король Эврин Первый — в военной форме простого дружинника. Только корона и длинные тёмные волосы выдавали в нём правителя. Обычный старик.

Он поднял руку. Толпа притихла. Голос короля почти не долетал, но глашатаи на площади повторяли каждое слово:

— Дорогие подданные Авалора! В этот день мы чествуем наших воинов, положивших жизни на защиту нашей земли. Под предводительством кронпринца Ладина Четвёртого они оттеснили глингарскую грязь назад, к Горнаве. Так встретим же защитников с честью! Ура! Ура!

Толпа взревела.

Под предводительством того, кого там даже не было. Чествуем труса. Цирк.

Король объявил новых героев нации. Среди них — покойный сэр Фран. Затем под радостные возгласы начался марш. Ровным строем прошёл пятьдесят пятый полк — чистые, подтянутые, без единой царапины. За ними мелькали остатки пятьдесят четвёртого и пятьдесят шестого — потрёпанные, израненные. По бокам колонны шли шуты, акробаты, академики с длинными громовухами. Своих сослуживцев я не разглядел. Только Шорпа краем глаза заметил — сиял от радости. То ли от праздника, то ли от новой чистой формы.

Со всех сторон тянуло уличной едой. Музыканты заиграли баллады о героях прошлого, о Ладине Первом:

Эй, замерли струны, умолкни, болтовня!

Слушай, честной народ, история моя!

Не о пирах была, не о богатстве речь —

Когда враги, как мор, сползали в долину с гор,

Кто первый кликнул клич: «Вставай, Авалор!»?

Кто поднял меч, что прорубил нам путь из тьмы?

То был наш провидец, то был наш Первый Ладин!

Я двинулся к Овчибрану. Не торопясь. Глядел на счастливый народ. Мысль проскользнула: а что, если всё это и вправду не зря? Волей-неволей я и сам начал подпевать:

О-ей-ей, Ладин Первый, мечом, скованным щитом!

Ты племена в народ единый закалил!

Гнал занзиров рать в далёкие пески,

А глингарскую грязь — обратно в Горнавы Вал!

О-ей-ей, Ладин Первый, в легендах твой удел!

Твой первый камень в сердце РябьХрустальный сел!

За землю предков, за единый наш народ —

Поднимем кружки, споём со всех сторон!

С песней и не заметил, как оказался у входа в харчевню. Людно. Курьема и Шорпа пока не видно. Только Овчибран у стойки.

— Здравствуй, Овчибран.

Он удивлённо посмотрел:

— О! Кто пожаловал в моё стойло? Не ожидал тебя сегодня. Чего не в городе?

— Шумно там.

— Небось у Драньеда мест не было, — просипел Овчибран.

— Ага. Настолько, что он сам скоро придти должен.

Выпили. Потравили байки. Народ начал подтягиваться. Сначала Шорп, затем Курьем с Пухланом и Храпи.

— О, как! И обалдуев привёл, Курьем! — Я кивнул Шорпу. — О них и рассказывал. Знакомься. Курьем, ты, думаю, знаешь. Командует остатками пятьдесят четвёртого.

Шорп пожал Курьему руку:

— Рад познакомиться лично.

— А этот жирный, лысый, без трёх пальцев и с выбитым глазом — Пухлан. Эта вонь — его естественный запах, не обращай внимания.

Пухлан шлёпнул меня по затылку, пожал Шорпу руку, глухо прошепелявил:

— Не слушай плешивого. Он с ногой и чувство юмора просрал. Рад знакомству.

— А этот низкорослый, неказистый, с козлиной бородкой — Храпи.

— Знакомству рад, юнец.

Я взял пинту бримля, встал:

— Драньед ещё подтянется, но начнём без него. Выпьем за встречу! Курьем угощает!

Курьем раздражённо выдохнул:

— Ты снова за своё.

— А что ты хотел? — Я указал костылём на стойку с надписью. — Вон же написано: «Курьем угощает».

— Это и десять лет назад не было смешно.

— Ладно, ладно. Забирай у калеки последнее.

Выпили. Шорп, разгорячённый, начал рассказывать про громовуху. Мужики слушали внимательно — такое оружие здорово помогло бы против тяжёлой пехоты, да и для устрашения сгодится.

Пухлан, уже напившись, перебил Курьема и принялся учить молодого, как правильно пить, хотя и сам с одной пинты в хлам.

— Ага, Пухлан, конечно, — фыркнул Храпи. — Ты скорее научишь, как свой стручок за пузом в зеркале разглядеть.

Тот ворчливо отмахнулся:

— Ой, да иди ты. — И опрокинул стакан одним махом.

Мы уже изрядно выпили. Пошатывались. Шорп уснул, положив голову на стол. В этот момент явился Драньед. За ним два молодых парня тащили бочку бримля. Сам он нёс что-то, завёрнутое в грубую льняную ткань.

— Ну что, здарова, мужыки!

Курьем и остальные, увидев Драньеда в обтягивающих лосинах и бархатном камзоле, заржали как кони. Я-то привык. Для них этот наряд был в диковинку.

Даже вечный молчун Храпи не удержался:

— Драньедушка, у тебя там орешки не треснули?

— Ага, вот так, хлопцы. — Трактирщик огрызнулся. — Первое, о чём потрещать захотели спустя десять лет, — о моём крыжовнике.

Я хлопнул его по спине:

— Да ладно тебе. Знал, к кому идёшь. Кстати, ты опоздал.

— Я вижу. Ужрались в сопли. Молодёжь уже дрыхнет. И для кого я, спрашивается, бримль тащил?

— Не волнуйся. Твоему бочонку применение найдём.

Драньед протянул мне свёрток.

— Это тебе. От нас с мужиками.

Я развернул ткань. Внутри — деревянная нога. Мастерская работа: пружины, стальные пластины. На одной вытеснена надпись: «От Курьема, Пухлана, Храпи, Драньеда и Овчибрана».

— Овчибран? Даже ты?.. — Я сглотнул ком в горле. — Спасибо, мужики. Даже не знаю, как благодарить.

Драньед махнул рукой:

— Гэта мысля Курьема. Мы просто скинулись. Его благодари.

Курьем отвёл взгляд:

— Пустяк. Лучшая благодарность — надень и пройдись.

Я снял ткань полностью. Вместо ступни — копыто.

— Серьёзно? Копыто?

Пухлан, уже хихикая, пояснил:

— Ну чтобы скакал быстрее прежнего!

Попробовал пройтись. Неудобно. Нужно привыкать. Пару раз едва не рухнул, но сноровка чувствовалась. Научиться можно. Даже бегать, хоть и хромая.

— Спасибо мужики.

Просидели почти до утра. Парни пробыли в городе ещё неделю. Потом их снова отправили на фронт.

Спустя месяц, ранним утром, ворвался Драньед. Лицо бледное. В руках — смятая газета.

— Драньедушка, в чём дело?

Он молча протянул газету.

Колонка «Военные хроники». Обычная сводка: «На западном фронте без перемен».

Ниже, в некрологе, чёрным по серому:

«Погиб сержант, командующий 54-го полка, Курьем из Дойных. Вечная память герою.»

Глава 3

Солнце. На редкость тёплый денёк в начале зимы. Небо ясное, голубое, последние птицы улетают на юг. А я с похмелья, с гробом лучшего друга на плече, в компании Храпи, Пухлана и Драньеда. Несём Курьема в последний поход.

Пустое военное кладбище. Многие могилы — безымянные. Пришли лишь мы четверо. А больше и некому.

Молча опустили гроб в яму. Так же, не проронив ни слова, закурили. Бычки швырнули следом. Закопали могилу, поставили поминальный камень. Стояли молча, глядя в землю. Так и не сумели сказать хоть что-то.

Спустя час, похлопав по плечам, ушёл Драньед, затем Храпи с Пухланом. Я остался. Простоял до самого заката. И ведь погода, чтоб её, — хороша.

Месяц я никуда не ходил. Только дом, да лавка с едой. Даже бримль в горло не лез. Единственное, что заставляло шевелиться, — капризы Майора. Я так и не почистил пруд, он в отместку перебрался ко мне в кровать.

— Квааа! — протянул он, запрыгнув на грудь.

Я столкнул его на пол.

— Нытик, иди мух лови. Не сдохнешь, если сам поешь.

Он уселся на пол, упрямо уставился мне в глаза и завёл:

— Ква! Ква! Ква!

Снова и снова.

Я поднялся с кровати, потянулся к протезу, но что-то остановило. Взял костыль.

— Ладно, задолбал. Сейчас принесу.

Вышел на улицу, хлопнув дверью. Холодно, всюду снег. Улицы убраны, хрустальные пирамиды на крышах покрылись морозным рисунком. Добрался до рынка, пару раз чуть не упав на льду, зашёл в лавку. Купил корм, новую карту каналов — и обратно.

Подходя к дому, увидел Драньеда. Стоял на пороге, лупя дверь, держал небольшой бочонок бримля.

— Пьянь, вставай! — орал он.

Я тихо подкрался сзади:

— Ты кого пьянью назвал?

Драньед подпрыгнул:

— Да чтоб тебя черти драли!

— Запомни: я не пьянь, а ценитель.

Он усмехнулся:

— Ага, ценитель… Дверь открывай, разговор есть.

Зайдя в дом, насыпал Майору поесть, пригласил Драньеда за стол.

— Садись.

Он по-свойски начал лазить по шкафчикам, нашёл кубки, поставил на стол.

— Драньед, наглости тебе не занимать.

— Ой, иди ты. Пока ты на одной ноге сам достанешь, вечность пройдёт. — Он налил бримль. — Узнать хотел, як ты. Всё же Курьем…

Не дав ему договорить, я повысил голос:

— Нормально! Не спился, Майор не сдох, всё замечательно.

Видно было, что Драньед не поверил. Но мне как-то плевать. Молча опрокинули ещё по кубку. Драньед продолжил:

— У меня письмо тебе.

Я поперхнулся, закашлялся:

— От кого?

Драньед залез в карман, достал письмо.

— Курьема… Просил передать, если он… Ну, ты гэто сам понимаешь.

— Ты читал?

Он не ответил, словно не услышал, протянул письмо. Небрежно заклеено, помято, с пятнами жира. Вот же, нашёл кому доверить такое, Курьем.

На грубоватой бумаге, сжатым, угловатым почерком:

«Дружище. Раз ты это читаешь — видимо, я рядом с твоей ногой. Ты не обижайся, но мы не вернёмся.

Ладно, шутки в сторону. У меня есть просьба.

В приюте «Хрустальный Ларец» при Академии живёт пацан. Лет одиннадцати. Пикрик. Мой сын. Только он не знает. Думает, я брат матери, дядька его.

Ещё в академии загулял с одной. Она не сказала, что беременна. Родила, растила сама. Я уже на фронте был, когда мне передали: она умирает, пацан — мой. Пока добирался, болезнь взяла своё. Похоронил, а пацану правду так и не сказал.

Устроил его в приют, на учёбу. Всё жалованье туда уходило, даже у тебя занимал, если помнишь. А без денег из приюта выгонят, сам понимаешь. А там либо улица, либо храмовый приют, что того хуже.

Не хочу, чтобы он в подворотне рос. У моего дяди на Дойных лугах табачная плантация. Отведи пацана к нему. Там дом, работа, прокормится.

Прости, что вешаю на тебя это бремя. Понимаю, слишком много прошу. Но ты единственный, кого могу попросить. И есть ещё одна просьба, пусть малой думает и дальше что я его дядька, стыдно что у его такой отец непутёвый.

Береги себя. И ещё раз прости.

*Капитан 54-го полка: Курьем из Дойных» *

Я перечитал письмо дважды. Потом ещё раз. Курьем. У него сын.

— Вот те раз, — только и смог выдавить.

Пока переваривал, Драньед взял Майора на колени и, почёсывая, сказал:

— Кстати, пацан тот ещё шалопай. Его видел пару раз. Что рабить думаешь?

Вот же вёрткий, везде свой нос сунет.

— Драньедушка, я думаю, как бы тебе глаза выколоть, чтоб в чужие письма нос не совал.

Майор выхватил из кармана Драньеда что-то похожее на печенье и упрыгал в пруд.

— Вот же хитрая тварь, — удивился Драньед. — Ты гэто, не серчай, я ж не со злобы. Помогу с мальцом, хочешь — пусть у меня в трактире будет.

— Ага, чтобы ты из него прислугу-забулдыгу вырастил?

Драньед встал, раздражённо отмахнулся:

— Ой, да идите вы! Помогай им потым. — Взял бочонок и у выхода добавил: — Ты это, мальца не бросай. С деньгами подсоблю.

— Ага, давай. Иди уже.

Захлопнув дверь за Драньедом, схватил Майора. Держал силой, поглаживая скользкую шкурку, пока он недовольно кряхтел, и снова пробежался глазами по строчкам.

— Майор, что думаешь? Отвезти пацана к дядьке?

В ответ — брыкание и недовольный звук:

— Квааа!

— И я о том же. До Дойных лугов — четыре месяца пути. Да ещё и на одной ноге.

Майор выдал протяжное завывание:

— Ква-а-а-а…

— А ты прав. Может, Овчибран чего подскажет. Мужик не дурной, мысль подкинет. Да и я расслаблюсь.

Отпустил ворчуна, дал ему порцию еды.

— Спасибо, Майор. Я пошёл.

Схватил костыль и побежал в трактир — если, конечно, моё ковыляние можно назвать бегом.

У Овчибрана было пусто — не вечер. Он сидел в углу за круглым столом, неспешно потягивал дым из аркинской вазы. Пуская колечко, кивком подозвал меня к себе. Улыбка спряталась в усах.

— Здравствуй, старче.

Овчибран кивнул и протянул мундштук.

— Овче, давай уж лучше бримлем. Эта дрянь не по мне.

Он усмехнулся, крикнул что-то бармену на аркинском. Тот скрылся в подсобке и выкатил засмоленный бочонок с клеймом Драньеда.

— Специально для тебя припас.

— Не ожидал. Спасибо.

Я выбил затычку, плеснул нам обоим. Овчибран щедро закинул в свой кубок специй, потягивал, смакуя. Я опрокинул свою пинту залпом — и поперхнулся, едва не выплеснув обратно.

— Ты же пришёл не как овца на водопой, — сказал Овчибран, прищурившись. — На тебе лица нет. Говори.

Я мысленно выдохнул. С чего начать?

— Поражаюсь твоей прозорливости. — Протянул ему письмо.

Он быстро пробежал глазами. Хмыкнул.

— Занятно. И чего ты от меня ждёшь?

— Овче, ты всё и сам понимаешь. Не тяни из меня по слову.

Он ухмыльнулся, покрутил ус, сделал глоток.

— Баран ты. Не мне решать, какое сено тебе есть. Но пастбище укажу. Вот что тебя держит здесь, почему отвезти мальца проблема?

Странный вопрос. Почесал затылок.

— Не знаю. Элин хотела здесь жить.

Он выпустил мне в лицо облако пряного дыма.

— Элин — да. А ты? Ты так держишься за прошлое стойло, что в новый загон и ногой не ступишь. Даже протез не надеваешь — сам себя бичуешь.

— Овче, я не понимаю, к чему ты. Речь о том, что делать с Пикриком.

Он молчал, неотрывно глядя на меня.

— Ну серьёзно, на что ты намекаешь? Отвезти его к дядьке и всё, ибо всё равно в городе ничего не держит? Просто взять и ехать? Легко сказать.

— Я ничего не решал. Как сказал — твоё сено, тебе и жевать. А это последняя просьба Курьема.

— Твоя правда, — я снова осушил кубок. — Я ему жизнью обязан. Спасал не раз. Отвезу пацана к дядьке. Должен. Да и чего я жмусь, что в этом такого, не на фронт же возвращаюсь.

Овчибран молча кивнул.

— Ладно. Спасибо за бримль. Пойду, дело есть.

Я схватил костыль и уже направился к выходу, когда в спину ударил его хриплый окрик:

— А заплатить?

— Потом занесу, не кипятись.

Он буркнул что-то на аркинском — судя по выражению лица, крепкое ругательство.

— Хоть раз бы рассчитался…

Сделав вид, что не расслышал, быстро вышел, притворив за собой дверь.

Возвращался домой под неконтролируемый поток мыслей. Значит, к дядьке. На Дойные луга. Четыре месяца пути. С пацаном, которого я видел один раз и который даже не знает, кто я такой. О чём с ним говорить? И как вообще добраться туда, война же?

Я, конечно, тот ещё гений. Решение принял, а как выполнить — не понимаю.

Папироса. Одна. Две.

Готов курить, пока сердце не откажет, только бы не делать шаг. Люди вокруг неспешно летят к своим целям. А я переминаюсь с ноги на ногу у врат приюта. Сам не понимаю, чего боюсь. Что страшного в мальце? Не тому ты это доверил, Курьем.

Очередная волна боли охватила ногу.

— Дядя, вы в порядке?

Маленький мальчик окликнул меня снизу — чумазый, в приличной одежде, но ботинки потрёпаны.

Я не успел ответить, как он уже тянул меня за руку.

— Дядя, как вас зовут?

— Я...

Не успел сказать — крик пожилой дамы в закрытом чёрном платье, с чуть кудрявыми волосами:

— Ты кого привёл?

— Настоятельница, он стоял у ворот.

Она оглядела меня — с ноги до плеши на макушке.

— С какого полка?

— Пятьдесят четвёртого.

— Ясно. Мало ваших осталось. Есть будешь?

— Спасибо, но я пойду.

— Пошли поешь. Не просто так сюда пришёл. Тут детей пятьдесят четвёртого много. Поешь, расскажешь, с какой целью.

Я осмотрелся. Приют оказался богатым: чистые ковры, дети хорошо одеты, игрушки. Прошли в столовую — в нос ударили ароматы специй. Им даже еду с пряностями дают? Это сколько ж здесь содержание стоит? Поражаюсь Курьему. Он что, ни копейки себе не оставлял?

В столовой гудели дети. Мы сели за стол персонала.

— Сиди. Я еду принесу.

— Я сам могу.

— Сиди и жди.

Она ушла. Дети то и дело оборачивались.

Вернувшись, настоятельница поставила поднос с супом, овощами и котлетой. Я съел всё за минуты.

— Служивый, ты за кем? С пятьдесят четвёртого редко кто возвращался.

Я доел последний кусок.

— У меня нет детей.

— Чего припёрся тогда? Поесть на халяву?

Я поведал сухо, как есть.

— Сын погибшего друга здесь. Просил присмотреть. Отвезти к дяде.

Она посмотрела на меня с надменной улыбкой.

— Ты на себя посмотри: одежда грязная, табаком и бримлем воняешь, без ноги, плешивый. Как ты ребёнка воспитывать думаешь?

Крыть нечем. Она права.

— Не знаю.

Её взгляд стал мягче.

— Хотя бы честно. Как звать?

— Пикрик. Одиннадцать лет.

— Так это тот мальчуган, что тебя привёл.

Вот чего я за ним пошёл. Духом Курьема веяло.

Она достала блокнот, полистала.

— Кроме отца, у него никого?

— Да.

— Служивый, давай честно. Тебе бы с собой разобраться, прежде чем его забирать. В любой другой ситуации я бы ребёнка не отдала. Но с Пикриком проблема.

— Проблема?

— Мы не храмовый приют. Каждый ребёнок здесь на обеспечении государя или за плату опекунов. Без оплаты академия решает, брать сироту на обеспечение или нет. Исходя из успехов в учёбе. Пикрик не глупый, но и не гений. Шанс, что его оставят, — малый.

— И к чему вы?

— Переведут в храмовый приют. Сами понимаете.

— Поэтому отец и просил его забрать. Уберечь.

Повисло молчание.

— Всё же мальчику лучше в храмовом приюте, чем в путешествии на край континента с калекой, который о себе позаботиться не может.

— Я понимаю, как выгляжу. Вы правы, я не гожусь в воспитатели. Но его отец не раз спасал мне жизнь. Ради его памяти я сделаю всё, чтобы исполнить просьбу.

— Совесть не позволит отпустить его с тобой. Только если он сам захочет.

— Я вас понял.

— Можете поговорить с ним. Комнаты мальчиков на третьем этаже, правое крыло.

— Спасибо.

Прежде чем идти, решил осмотреться. Первый этаж — общие комнаты, игровые, столовая, большой пруд для жаб с белыми каналами вдоль стен. Второй — мастерские: алхимия, кулинария, лепка из глины. При виде глиняной посуды глаз дёрнулся. Третий этаж — комнаты. На крыше — оранжерея с цветущими грядками вокруг хрустальных пирамид.

Дети здесь радостные. С первого взгляда не скажешь, что сироты.

Вышел на улицу закурить. Только достал папиросу — подбежал Пикрик. Отлично, искать не придётся.

— Дядя, с вами всё в порядке? А то стояли грустный.

Я потрепал его по волосам.

— Да. Спасибо.

— Я рад. — Он опустил взгляд. — Это у вас папироса?

Я протянул ему одну. Он расплылся в улыбке. Да, Курьемова порода. Сразу к табаку тянется. Что поделать, это у его в крови.

— Спасибо!

— Умеешь хоть?

— Конечно, мне уже двенадцать, — гордо заявил он.

Двенадцать? Видимо, Курьем давно письмо написал.

С первой затяжки Пикрик закашлялся. Я похлопал его по спине.

— Умеешь, говоришь? — с усмешкой сказал я.

— У вас просто папиросы большие, — просипел он.

Из приюта раздался звон колоколов. Дети побежали внутрь.

— Что это?

— Жабы с результатами экзаменов. По ним решают, кто останется.

— А тебе не интересно?

Он задрал нос:

— Я в себе уверен. Я точно прошёл.

— Похвальная бравада. — Я затушил окурок. — Всё же пойдём посмотрим. У меня к тебе дело. Я здесь по твою душу.

— За мной? Что?

— Вопросы потом.

Внутри толпа детей окружила пруд. Жабы в красных шлемах плыли по белым каналам — каждая с номером класса. Настоятельница принимала футляры, вскрывала, зачитывала номера.

— 1563... 1326... 1688...

После каждого — радостные крики.

— Пикрик, что за номера?

— Каждому присвоен номер. Кого назвали — прошёл.

К концу осталась кучка детей с опущенными лицами. Их отвели в столовую, угостили тортом. Они ели молча, со слезами. Ясно. Эти уходят.

Пикрик дёрнул меня за руку:

— Так чего вы хотели?

— Пойдём поговорим.

Он задумался.

— Пойдём в комнату. Ой, простите — пойдёмте.

О, воспитанный.

По дороге к нам подбежала девчонка.

— Пикрик! Я нашла тебя! Идём чай пить, ты обещал! — Заметила меня. — Ой, здрасьте.

— Альва, не сейчас. Я занят.

— Но ты обещал!

— Пикрик, — сказал я, — раз дал слово — держи. Это дело чести.

— Во! Слушай дядю.

Пикрик с хитрой улыбкой протянул:

— Ладно. Но вы с нами. Тоже чай попьёте.

Это хорошо. Так я его лучше узнаю. Девочка, видимо, его подруга.

— Идём.

Мы поднялись на второй этаж, зашли в алхимическую мастерскую — пробирки, колбы, ничего опасного, просто странная кухня.

Альва накинула фартук и начав готовить. Пикрик скривился:

— Я как-то проиграл ей желание. Теперь обязан каждое варево пробовать.

— Варево?

— Она называет это чаем. Попробовала как-то аркинского чая с пряностями и теперь экспериментирует в поисках идеального вкуса на любой случай жизни. Но её бурда ближе к оружию, чем к чаю.

— Это же чай. Как его испортить?

— Это бурда. Чаем он перестал быть на варианте двадцать пятом.

Альва принесла две кружки. На вид точно не чай. Что-то густое, прозрачное, с плавающими кусочками коры и трав.

Я отпил. В нос ударил резкий запах. Бодро-трав. Им контуженых в чувство приводят. Язык сковало терпкостью.

Пикрик выплюнул и побежал за водой. Альва задумчиво произнесла:

— Видимо, состав сорок пять не сбалансирован.

Пикрик, крича с другого конца комнаты:

— Это не «не сбалансирован»! Это дерьмо!

— Ой, иди ты. Дядя выпил и нормально. — Она обернулась ко мне: — Правда?

— Честно говоря, бодро-трав был лишним.

— Ой, всё. Вы ничего не понимаете. Я пошла.

Когда мы остались одни, Пикрик спросил:

— Дядя, так вы чего пришли?

— Меня твой от... — Я осёкся. — Брат. Курьем прислал. Просил тебя к дядьке отвезти.

— На Дойные луга?

— Да.

Пикрик задумался, почесал голову:

— Странно. А чего он мне не написал? Или сам не забрал? Я вообще давно писем не получал.

Так. Малец не знает. Что сказать? Брат-отец умер. Просто взять и вывалить правду? Надо подумать. Но времени не было.

— Дядя? Вы чего молчите? Вы знаете, где брат?

— Эм... Да. — Я запнулся. — Твой брат сейчас глубоко во вражеских землях. Их вывозка секретна. Не может письма отправлять.

— Понятно.

— Так что? Идём?

— Дядя, я бы рад. Но я лучше подожду весточки от брата. Не хочу уходить. Здесь друзья.

Идиот. Что я ляпнул? Откуда ему весточка пирдёт, от покойника? Лучше бы сказал, как есть.

— Хорошо. Думаю, он напишет, как сможет.

Потом он много расспрашивал о Курьеме. Я рассказывал — смешные случаи на фронте, как бегала за нами Рафания, как мы разыгрывали новобранцев, как крали колбасу у спящих командиров. Просидели до вечера.

Настоятельница нашла нас в темноте.

— Вы в окно смотрели?! Спать пора! Солдат, и вам пора.

Пикрик попрощался. Настоятельница проводила до выхода.

— Как прошло?

— Хорошо. Забавный малый.

— Согласился?

— Пока нет.

Сказал так. Словно у меня есть план. Но его нет.

— Понятно.

Дома недовольно на кровати сидел Майор, Подушка вся мокрая. Кинул ему корм в пруд — туда даже и его. Как оказалось, и кровать насквозь промокла от жабы и пятна тины везде. Воняет. Вот уж удружил Майор. Может, к Драньеду сходить? А идея хороша, и Майора накажу работёнкой заодно.

Написал записку:

«Драньедушка, я к тебе. Верзил своих предупреди. Жду ответа и выхожу. Если не ответишь, буду всем говорить, что у Овчибрана бримль лучше».

Отправил с Майором. Через двадцать минут ответ:

«Ты это, давай приваливай. И ересь не неси, сам знаешь, где бримль лучший».

Две папиросы — и я у харчевни. Очередь из вельмож. Многие кричали и возмущались, что так долго, как вы можете не пустить меня, я же шишка, никому не известная, и подобные претензии. А их взгляды, когда меня пропустили вперёд всей очереди, как бримль после долгой разлуки, грело сердце.

Внутри все столы заняты. Драньед, как меня увидел, выбежал из-за барной стойки, потирая руки об камзол, приглашая меня на второй этаж.

— Сёння народу навалило, сверху присядем. Ты ж к мелкому ходил, небось есть чего поведать.

— Откуда ты всё знаешь?

— Ну там-сям слушок идёт. Да и видал тебя у врат приюта, я мимо проходил.

Мы зашли в одну из комнат. Богато украшенная спальня в розовых тонах с позолотой да шёлковым балдахином над кроватью. Тут стоял стол, с виду потрёпанный, но это была фикция — видимо, притащил с низу. Честно говоря, неуютно: мой вид никак не сочетаться с здешней спальней, хоть лосины Драньеда были уместны.

— Ох, да ты меня по-царски решил встретить. Имей в виду: одного бочонка будет мало, чтобы в постель завалить такую красавицу, как я.

— Ты и за рюмку дашь. Посмеявшись, сели за стол. — Ну шо, молви, коль пришёл.

— Драньедушка, а что ты хочешь услышать?

— Ну дык очевидно. С мальцом як?

Я, склонив голову:

— Знаешь, да никак... Прихрамовый приют его ждёт, если не заберу. А он уходить не хочет. Так и я брехни наговорил, про Курьем. Сказал, что он якобы на задании далеко, теперь малец ждёт от его весточку. Знаешь, он так на него похож, при первой встречи сразу папиросу попросил.

— Дела... Есть план?

— Пока нет. Вот хочется просто взять и бросить всё, не хочет и фиг с ним. В любом случае не помрёт же она там. Но вот тварь этакая в ноге всё колет, стоит только о таком помыслить.

— Ну ты это, раз гнать брехню начал, так гони до края.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну я так понял, он думу тянет, что брат жив. Так может, пусть он яго у дядьки и ждёт?

— А если узнает? — А какая разница? Куда он денется, уйдёт? Сам, одни, в приют? Да понимаю, гэта идея не бримля с утра, но зато воля Курьема исполнена будет, да и ты будешь знать, что малец в целости.

— Сомнительно, честно говоря.

— Да нормально, план верняк. Я письмо накалякаю от Курьема. Возможно, вариант и неплохой, но всё же всё это коробит:

— Драньед, давай завтра это обсудим.

Утром Драньед уже начал сочинять письмо. За меня всё решил. А может, я передумал? Он сидел, репу чесал, макая перо в чернильницу после каждого слова. Я наблюдал, потягивая остатки вчерашнего бримля. Чем дольше он пыхтел над бумагой, тем тяжелее становилось на душе.

— Ты гэта, — Драньед оторвался от листа, почесал кончик носа и размазал чернила по щеке, — як правильно пишется «встретимся»? Через «е» или через «и»?

— Через «е».

— Ну и добра.

— Драньед, вот ты в люди выбился, а грамоте так и не научился? Или забыл?

— Тут учить меня не надо. Грошы не за грамотность платят.

Он вывел последние строки и с победным видом протянул мне лист. Я пробежался глазами.

«Пикрик, привет. Меня отправили далеко в тыл противника. Не скоро смогу написать, тут ни кабана, ни жабы почтовой.

Я попросил своего близкого друга сопроводить тебя до дядьки нашего. Ты не смотри на его потрёпанный вид и неприятный запах, на него можно положиться. Он одноногий, на протезе с копытом, точно ни с кем не перепутаешь.

Я как освобожусь, сразу к дядьке отправлюсь, может, даже раньше тебя приду.

Ты слушайся этого ворчуна, не позорь меня.

Курьем»

— Воняет от меня, говоришь? А ты, когда свой камзол чистил? — сказал я.

— А шо ты хотел? Я так, для правдоподобия черканул. Ты лучше кажи, почерк похож?

Я всмотрелся в корявые, угловатые буквы. Драньед и правда постарался — строчки прыгали, нажим то пропадал, то усиливался, словно писали на коленке в походных условиях. Вылитый Курьем.

— Да, похож. Хотя у него аккуратней.

И как к этому пришло? Я вроде не соглашался.

— Драньедушка, — сказал я, — а ты уверен?

Он поднял голову, удивлённо приподняв бровь:

— Про «встретимся»? Аль ошибся?

— Не про буквы.

Драньед откинулся на спинку стула. Мы замолчали. Я смотрел в кружку, он — на меня.

— Ты гэта, — сказал он наконец, — мы ж вчера всё обговорили. Чего-сейчас-то?

— Ты обговорил. А я не знаю. — Поставил кружку, провёл ладонью по лицу. — Чувствую себя последней мразью. Неправильно это.

— Ох ты гэта. — Драньед вздохнул, налил себе бримля, плеснул и мне. — Слухай. Я тебя понимаю. Сам бы не хотел так с мальцом. Но ты сам гаворыл: правду скажешь — он останется в приюте, а оттуда прямая дорога в храмовый. Там его, может, и не убьют, но счастливой жизнью не пахнет. А так у родни будет.

— Может, ты в чём-то и прав.

— Конечно, я прав. Тебе-то какая разница? Задача — отвезти в целости. Ты это сделаешь. Ему от этого лучше будет? Будет. Так в чём вопрос?

Я не ответил. В ноге заныло.

— Или ты боишься, что тебя возненавидит малец, которого ты видел один раз? — продолжил Драньед. — Так что ты нюни распустил. Я уверен, Курьем бы одобрил. Ради общего блага он бы на всё пошёл. — Опрокинул кружку залпом, прокашлялся.

— Балаболишь ты красиво.

Я не сказал этого, но я согласен с Драньедом. Добавить нечего.

— Драньед, а как ему объяснить, почему я письмо принёс, а не жаба напрямую?

Он похлопал меня по спине, словно учуяв готовность пуститься в его авантюру:

— Скажешь, что через снабженцев передал, а те — тебе. Придумаешь что-нибудь. Гэто мелочи.

Я свернул письмо, спрятал во внутренний карман мундира. Драньед не спешил отпускать. Налил себе гущи с бочки, присел, напротив.

— Ты гэта, — начал он, нахмурившись. — Я вчера с одним человеком говорил. Из Белуслана. Ищет служивых для сопровождения. Платят хорошо, по контракту, с печатями. Дорога как раз на запад, в сторону Дойных лугов. Я тебе о нём говорил пару месяцев назад. Он пока ещё отряд не собрал, но раз в путь собрался — может, всё же за работу возьмёшься? А то твои выплаты к концу войны будут, а когда закончится — чёрт яго знает. Ты без денег собрался к лугам переть?

Я поднял бровь.

— Драньед, я вот не пойму: ты ему денег задолжал, что людей ищешь? И меня так настойчиво ему пихаешь?

— Не важно. Просто я вас, служивых, многих ведаю. — Он отмахнулся. — Думай. Работка не пыльная — торгаша сопровождать. Ты ж всё равно собрался с мелким к дядьке. А так и при деле будешь, и денег заработаешь.

— Спасибо, конечно, но... — я указал на протез. — Куда я с одной ногой? Кому такой нужен?

— А кто сказал, что нужен вояка с двумя ногами? — Драньед наклонился ближе. — Там опыт нужен, сам знаешь: Белуслан под осадой, вроде как договорнячок пошёл, чтобы глингары его отдали, а мы с Горнавы ушли. Но за время осады туда глиналюбов забрело, грабят всех подряд, ловушки свои ставят. Нужны опытные, кто знает, как с ними бороться. А у тебя гэтого опыта больше, чем бримля на халяву выпитого. Да и ты же не в строй идёшь, а груз сопровождать. Сиди себе в седле, поглядывай. Да и за пацаном присмотр будет.

Я задумался. В словах его был резон. До Белуслана пара недель ехать — ещё едой и водой обеспечат, и денег заплатят. А деньги бы не помешали. Да и надёжнее идти с караваном, чем одним. Тем более если глингары там обосновались.

— Дай подумать. Сначала с Пикриком утрясу всё.

— Думай, — кивнул Драньед. — Но недолго. Через неделю они выходить собрались.

— Ага, — сказал я, пытаясь достать протез из-под кровати. — Хорошо посидели вчера. Жаль, что не всё помню.

Протез нашёлся. Я натянул его, затянул ремни. К Овчибрану зайти нужно — может, он что подскажет. Всё же этот план Драньедов меня смущает.

Не заходя домой, сразу отправился к трактиру. На улице зябко, сыро. Мерзкий холодок по спине. Протез всё норовит соскользнуть. Глядя под ноги, следя за каждым шагом, добрался до места.

Попытался открыть дверь. Не открывается.

Посмотрел выше. Доска. Дверь заколочена.

— Как так-то? — пробормотал я.

Пошёл спрашивать у местных. Первый попавшийся мужик — то ли спал, то ли притворялся. Отвернулся, на вопросы не отвечал. Второй, бабка в драном платке, только руками развела:

— Закрыли, родимый. Позавчера ещё. Приходили какие-то, с хозяином говорили, а утром никого.

— А сам хозяин где?

— Не знаю. Уехал со всеми. Может.

Ясности это не давало.

Удивительно мало людей было в трущобах. Аркинцев и их тюрбанов толком не видно, только авалорцы. Прогнали их, что ли? Странно. Хоть бы попрощался. Ладно, потом у Драньеда спрошу. Только что сейчас делать? С Овчибраном не поговорить. Если подумать, что бы он сказал? «Ты мечешься как овца меж двумя лугами, еды много, а всё равно голодный. Вывод сам думай».

Я уже так устал от этого.

Без причины ударил кулаком в стену. Это меня успокоило? Нет. Просто ко всем проблемам рука болеть начала, кожу содрал.

Всё, хватит! Я солдат. У меня есть приказ. Я его выполню.

Рассуждать армейскими ярлыками куда проще, чем сопли распускать. Я прошёл через ад, ногу потерял. С мелким справлюсь. Таков приказ капитана Курьема.

Дома позвал Майора.

— Ну что, Майор! Собирай пожитки, мы скоро уходим.

Майор лениво выполз из пруда, подошёл к пустой миске и притащил её ко мне. То ли это все важные вещи для этой жабы, то ли он просто есть хочет — не пойму. Но еды я ему дал.

Собирать вещи. Только вот что мне нужно? Дома толком ничего нет. Только пожитки с армии — походная утварь, палатка. И портрет Элин. Единственное, что я хотел бы сохранить.

Я взял портрет, протёр от пыли.

— Элин, можешь представить? Я буду нянькой беспризорника. Сына Курьема. А ты говорила, какой он джентльмен. А сам пацана заделал по пьяни и не знал.

Тишина. Ответа нет, лишь чавканье голодной жабы из-за спины.

— Элин, ты же там рядом с Курьемом. Передай ему, что всё будет хорошо. Может не волноваться о Пикрике.

Перемотал портрет тканью, положил в походную сумку. Правда, ещё и мелкому снаряжение нужно купить. Но это потом. Я так уверенно собираюсь, словно он уже согласился. Надеюсь, это не слишком наивно.

Ладно, пора в приют.

Только собрался выходить — стук в дверь.

— Кто там? Что надо?

Передо мной стоял состоятельный аркинец в военной форме — не авалорского образца. Вместо привычных знаков отличия погоны, на голове красный тюрбан, мундир цвета песка. Лет пятидесяти, с тонкими длинными усами. А я думал, все аркинцы только густые носят.

— Прошу прощения за недоразумение, — сказал военный удивительно тонким голосом. Если бы я услышал его из-за спины, подумал бы — девица. И ещё этот аркинский акцент.

— Меня зовут Тэнар. Драньед должен был предупредить вас.

Это и есть тот вояка? Понятно, чего он искал опытных в войне с глингарами — сами-то они с ними не сталкивались.

— Да-да. Говорил о вас.

— Можно войти?

Я замешкался, но пригласил гостя, проводил за стол.

— Бримля? Папироску?

— Нет, спасибо. Давайте ближе к делу. — Он потянулся в нагрудный карман за кипой грамот. — Я один из генералов бывшего Аркинского княжества. Что у нас случилось, вы знаете.

— Да, наслышан. Можете продолжать, — едва сдерживая смешок, ответил я.

Взгляд Тэнара стал строже. Заметил мои попытки не засмеяться. Но его это не смущало — привык.

— В недавнем времени с четой Ладинов был заключён договор. Ладины передают город Белуслан нашему княжеству, и мы станем частью Авалора.

Я почесал голову:

— А я здесь причём?

— Понимаю ваше замешательство, но прошу дослушать.

Я тяжело выдохнул:

— Продолжайте.

— Спасибо. Мы обязуемся восстановить город и быть лояльными к чете Ладинов, присягнув им на верность. Большинство аркинцев уже отправились туда в сопровождении армии Авалора. Но не все. Один очень влиятельный человек не смог отправиться с остальными из-за опасений за свою жизнь.

— Чего он опасался? Вместе с армией куда безопаснее.

У генерала забегали глаза, он заёрзал на стуле.

— В вашей армии всё дело. Он боится ваших солдат. И на, то есть объективные причины.

Странно. Чего там бояться? У нас давно мир. Что за человек? А Драньед говорил о торговце.

— Я к армии уже отношения не имею, поэтому вы ко мне и пришли. Можете сказать, о ком речь?

— Торчеб Второй. Бывший правитель Аркинского княжества.

Вот оно что. Тот, кто развязал войну с Авалором лет двадцать назад. Сколько людей полегло в той бойне. Сироты той войны — значительная часть нынешней армии. Многие на него зуб точат. И мой дед в той войне погиб. Конечно, грех обвинять только его одного, но главным виновником сделали именно его.

— Я вас понял. Мой дед погиб на той войне. К вашему счастью, я его почти не помню.

— Примите мои извинения от всего аркинского народа. То была ошибка, которую мы более никогда не допустим.

— Хорошо. Что от меня требуется? Сопроводить до Белуслана?

— Именно так. Мы щедро заплатим и заключим договор.

— Вас не смущает, что у меня ноги нет?

— Сэр Драньед уверял, что на вас можно положиться. Что такого опыта с глингарами, как у вас, сложно найти. Я склонен ему верить.

«Сэр Драньед» — вот умора. Но да, на уши наседать умеет. Денег у меня хватает, только вот добраться до Дойных явно не хватит. Вот же прохвост жирный.

— Хорошо. Что по оплате?

— Мы знаем, у вас считают в жалованиях солдата. Предлагаем по одному жалованию за неделю пути. Около двадцати четырёх ладин. И содержание в пути за наш счёт.

— Это хорошо, но у меня условие.

— Слушаю.

— Со мной будет паренёк лет двенадцати. Мне нужно его сопроводить. Готов уступить одно жалование за согласие.

— Это сложный вопрос.

— Иначе я не согласен.

— Хорошо, пусть будет, по-вашему.

Он протянул длинный свиток с договором. Обычная тягомотина: мы не несём ответственности в случае смерти и так далее. Типичный договор. Я подписал.

— Отправляемся через неделю?

— Решили выйти раньше. Через два дня.

— Понятно. Как вас найти?

— Мы обосновались за стенами, у конюшен, рядом с почтовым отделением кабанов.

— Там и встретимся.

Я проводил гостя. Дома пробыл ещё около часа — читал контракт. Никаких попыток надурить, всё чисто. Единственное: сопровождать Торчеба — риск. Если кто из армии прознает, мигом оклемят предателем, самосуд устроят. Тут скорее не глингаров в дороге бояться, а своих же, авалорцев.

Что бы обо мне дед подумал, узнай, кого я защищать буду? Хотя странно, что меня это волнует. Ему уже всё равно. Мне — тем более.

Пойду уже к Пикрику. А то не успею до закрытия.

Уклоняясь от бегающих детей, добрался до кабинета настоятельницы. Кабинет строгий: чистый стол, тумбочка, шкафы, забитые бумагой. Настоятельница погрузилась в работу и не сразу меня заметила.

Я постучал в распахнутую дверь:

— Добрый вечер. Можно войти?

— Да, служивый. Говори быстро, я занята.

— Можно к Пикрику?

Она глянула из-под бумаг. Повеяло холодом.

— Ты всё не отступаешь? Ну сходи, попробуй.

— Спасибо. Он у себя?

— Солдатик, я не могу знать, где каждый из сорванцов. Я одна, их сотни.

— Сам схожу.

— Иди уже.

Поднялся на третий этаж. Дверь приоткрыта. В комнате сидели Альва и Пикрик. Спорили.

— Хиро Первый на раз-два победил бы Ладина Первого! Он аспектом творца владел, мог всякое из воздуха создавать.

— Бред. Пока он там колдовать будет, Ладин ему голову отрежет.

— А с чего ты решила, что это долго?

— А ты с чего — что быстро?

— Видела волхвов? Они огонь разными цветами заставляли светиться. Съела?

— Брехня. Надули тебя волхвы. Шорп мне такие трюки показывал. Это алхимия, а не магия. Я, по-твоему, дурочка?

— Да ты...

— Весело у вас, — поздоровался я.

Пикрик подпрыгнул. Альва засмеялась.

— Ну ты даёшь. Как маленький испугался.

— Ой всё. Не буду твой чай сегодня пить.

— Вот и не надо. Мне дядя поможет. Так ведь?

Ох, не знаю, потянет ли мой желудок её чай.

— Посмотрим, Альва. — Я полез в карман. — Пикрик, у меня кое-что для тебя. Письмо от Курьема.

Он выхватил письмо, небрежно порвав конверт. Альва плюхнулась на кровать рядом и тоже начала читать.

— Пикрик, ты уезжаешь? — с грустью спросила она.

Он растерянно замотал головой — то на меня, то на Альву.

— Не знаю. Но Курьем — единственная родня. — С мнимой надеждой обратился ко мне: — Дядь, а я смогу вернуться?

— Честно: не знаю.

Повисла тишина.

— Пикрик, едь, — сказала Альва с улыбкой. — Я потом сама к тебе приеду.

Пикрик посмотрел на меня, на Альву и молча кивнул.

— Хорошо. Собирай вещи. На днях отправляемся.

Альва выбежала из комнаты.

Пикрик сложил одежду, пару книг с былинами о Ладине Первом, трактат о Тройке Авалора.

Вернулась Альва, вручила Пикрику небольшой кинжал — так она его назвала, а по сути большой ножик с рунами на лезвии.

— Этот ножик остался мне от отца. Он был егерем. Тебе нужнее.

Пикрик принял подарок.

— Спасибо. Я буду его беречь.

— Конечно, будешь. Я за ним приду. Он очень дорог мне. Для уверенности, что я точно наведаюсь.

Пикрик чуть не заплакал, но с широкой улыбкой ответил:

— Спасибо.

Мы спустились к настоятельнице. Она осмотрела Пикрика с баулом.

— Я так понимаю, Пикрик, ты уходишь?

— Да.

— Ты действительно этого хочешь?

— Да, настоятельница.

— Хорошо. Служивый, смотри мне. Если узнаю, что ты его в авантюру какую втянул, найду тебя и шкуру спущу.

Она произнесла это так спокойно, что хочешь не хочешь — поверишь.

— Да, настоятельница.

Глава 4

Стоило покинуть приют, Пикрик не затыкался.

— А когда мы пойдём к дяде?

— Через два дня.

— А как? Поедем? Пешком? Может, на ладье? Я бы хотел на ладье — проплыть через Туманные острова, может, корабль харзуков увидим. А вы видели харзуков? Это правда, что у них глаза узкие? Или через горы?..

Я так не могу. Этот малец меня с ума сведёт. И такое терпеть ещё полгода.

Пикрик обогнал меня. Я схватил его за руку, остановил:

— Так, слушай сюда. Для начала установим правила. Я отвечаю на три вопроса в день, не больше. Ты вперёд меня не бежишь — всегда рядом или позади. Особенно когда за город выйдем.

Пикрик скривил лицо. Задумался или обиделся — не поймёшь.

— Любой вопрос считается?

— Да. Осталось два.

Он почесал голову:

— Хорошо, я понял. Так мы как отправимся? На чём?

Неужели послушный такой? Так просто принял?

— Пойдём сначала к Белуслану в составе группы. Я подработку взял — одного вельможу сопроводить. Нам как раз по пути. Денег заработаем, да и в группе безопасней.

Хотя если подумать, кого сопровождать будем, с безопасностью я погорячился. Но в любом случае деньги нужны.

— Вы же солдат? Научите с кинжалом обращаться? — Он достал нож, что подарила Альва. — Хочу, как отец, воином стать.

— Посмотрим. А что ты про отца знаешь?

— Ничего почти. Смутные воспоминания. Мама рассказывала, что он солдатом был, на фронт ушёл. Что он там командир и в сражении умер. Дядя Курьем говорил, что он многих спас, что один против батальона глингар мог сражаться. А вы его знали?

Вот же прохвост. Не помню, чтобы Курьем один против батальона бился. Ну ладно.

— Знал. Он был моим другом. Лучшим другом. Не раз спасал мне жизнь. Вытаскивал нас из таких передряг, что тебе даже представить сложно. Ценой своей жизни спас многих. Великий человек.

— Дядь, расскажете потом ещё историй о нём?

— Хорошо.

После этих слов он широко улыбнулся и с хитрым прищуром сказал:

— Кстати, вы ответили на пять вопросов.

Прозорливый малец. Ладно, в этот раз его взяла. Но вида я не подал. Мы как раз подошли к дому.

— Да, — ответил я открывая дверь.

Зайдя внутрь, Пикрик бросил баул на пол и побежал к пруду.

— А у вас жаба есть?

— Когда уходил — была.

С кухни донёсся стук. Звон металлический. Видимо Майор услышал нас и принялся требовать.

Пикрик дёрнулся:

— Это кто там?

Ну что, Майор. Кажется, управа на тебя нашлась. Удачи с мальцом.

— Жаба. Иди лови, а то в пруд убежит, оттуда не достанешь.

Пикрик побежал на кухню. Через минуту донеся голос:

— Какой большой! Хороший.

И недовольное кряхтение Майора.

Пока Пикрик отвлечён, я подготовил ему спальное место — постелил на скамье у пруда. Сходил в ближайшую лавку за лицками. Не знаю, ест он такое или нет. Хотя, чего меня это волновать должно? Не будет есть, голодный посидит.

Вернувшись, застал Пикрика спящим на моей кровати. Майора он зажал в руках. Тот с досадой в глазах смотрел мне в глаза. Молящий взгляд.

— Сам виноват. Не был бы таким жирным — убежать смог, — прошептал я.

Покурил. Лёг на скамью у пруда. Ладно пусть спит в кровати. А то если разбужу, до утра не уснёт и мне не даст.

Утром разбудил грохот с кухни. Пикрик встал на стул, тянулся к верхней полке, куда языком указал Майор — и рухнул вместе с банкой корма для жаб. Получил пару ссадин.

— Не думал, что пойдёшь на поводу у жабы.

Пикрик, прихрамывая, сел за стол.

— Ну он миской меня разбудил. Орал. Что мне ещё делать?

Я так привык к капризам Майора, что не услышал.

— Майор! — гаркнул я. В ту же секунду он прыгнул в пруд.

— Сильно болит?

Пикрик скривился:

— Ерунда.

Говорит «ерунда», а сам чуть не в слезах. Ладно, храбрись дальше. Терпение на пользу.

— Хорошо. — Я достал лицки, положил на стол. — Ешь и идём на рынок. Нужно снаряжение купить.

— Дядь, а нормальная еда есть?

— Не понял. Чем тебе не еда?

Учитывая, чем их в приюте кормили, реакция, ожидаемая.

— Я это есть не буду. Чёрствая лепёшка с кашей непонятной. Фу.

— Без проблем.

Я взял его порцию, за пару укусов съел.

Пикрик уставился на меня.

— А еда?

— Закончилась. Следующий приём пищи — вечером.

— Но...

Я ударил кулаком по столу. Пикрик осёкся.

— Ты не в академии. Здесь не выбирают — едят что дают. Радуйся, что пока хоть какая-то еда есть. Заставлять не буду, можешь не есть. Но другого не будет.

Пикрик повесил нос.

— Ещё и воином стать хочешь. Где ты видел, чтобы солдаты еду выбирали и капризничали? Ели что давали.

Пикрик молча встал из-за стола, пошёл одеваться.

Кажется, мы поняли друг друга.

Рынок встретил нас гулом и запахом уличной еды. Пикрик крутил головой — видно, здесь он раньше не бывал. Я шагал к знакомым рядам, он следом, то и дело отвлекаясь на лотки. Кажется, даже обиду позабыл.

— Дядь, смотрите, фигурки! А вон там — ножи!

— Нам не за этим.

— А куда мы?

— Обувь тебе нужна. В твоих башмаках далеко не пойдёшь.

У лавки сапожника я остановил Пикрика:

— Сейчас лишнего не говори. Подыгрывай. Будет тебе урок.

— Хорошо, — протянул он.

Перед тем как зайти, я растрепал волосы, прижал Пикрика к себе.

— Сделай вид, что помогаешь мне идти.

Он кивнул. Я, нарочито прихрамывая, вошёл в лавку.

Сапожник раскатисто поприветствовал:

— День добрый, чем обязан?

Я напряг голос, делая его хриплым, усталым, нарочно кашляя.

— Здравствуйте, господин. Вот сынку ботиночки нужны. Его-то совсем разносились. Помогите подобрать.

Сапожник поставил передо мной стул:

— Конечно, сейчас помогу. Вы садитесь.

— Спасибо.

Пикрик с округлёнными глазами смотрел на меня, не понимая, что происходит, но молчал.

Сапожник подозвал его, начал снимать мерки.

— Твой папа солдат? Только с фронта, тяжело, наверное? — обратился он к Пикрику.

— Да, тяжело, — тихо ответил тот.

Услышав это, понял, сейчас мой выход.

— Ох, да. Ногу потерял. Все деньги на обучение его уходили, а выплаты уже полгода жду. Всё никак. Жизнь отдал на защиту Рябьхрустального, а ни вот как.

Сапожник долго искал, но нашёл подходящую пару — крепкие, на толстой подошве.

— Ох, спасибо. Добротные. На фронте таких не выдавали. Дорогие, наверно?

— Знаете, забирайте так. Денег не нужно.

— Спасибо, но это как-то неправильно. Хоть ладин возьмите.

Сапожник ещё пару минут отнекивался, но принял один ладин.

Выйдя, Пикрик тут же начал задавать вопросы:

— Зачем этот спектакль был?

— У нас денег немного. Дорога длинная. Такие ботинки стоят ладин шесть, мы взяли за один. И это тебе урок на будущее. Если есть слабости — преврати их в оружие. Не скрывай. Нарочно показывай. Люди никогда не относятся к тебе на равных, видя открытую слабость. Это будет либо жалость, как с сапожником, либо потеря бдительности у врага.

— Но это как-то низко. Ладин Первый всегда честно сражался.

— Жизнь не былины. Если не использовать то, что есть под рукой, и не важно, насколько это низко, неправильно, аморально, — ты умрёшь. Честь, благородство оставь для мемуаров.

Пикрик с виду задумался и в то же время с неприязнью отнёсся к сказанному. Ничего. Поживёт поймёт.

Дальше пошли по списку. Тёплая куртка — ночи в дороге холодные, не лето. Походный мешок, чтобы вещи не мотались по повозке. Котелок. Огниво. Пикрик хотел помочь тащить, но я отмахнулся.

У оружейного ряда он застрял. Прилип к лотку с ножами. Я прошёл мимо, он не двинулся.

— Дядь.

Я обернулся. Пикрик держал в руках короткий кинжал в кожаных ножнах — простой, без узоров, но сработанный на совесть. Рукоять лежала в ладони так, будто её под него точили.

— У тебя уже есть нож. Альва подарила.

— Тот я беречь буду. А этот больше. Смотрите, как удобно.

— Для чего?

Он замешкался.

— Для всего.

Я посмотрел на цену, выбитую на бирке. И покачал головой.

— Убери.

— Но...

— Нет. Идём.

Он положил кинжал на место и пошёл вперёд, опустив голову. Я в это время прикупил у оружейника пару вещиц и двинулся следом.

На обратном пути взял у старухи две порции горячих лепёшек. Одну молча сунул Пикрику. Он шёл и в этот раз ел, глядя под ноги. Молчал. Обижался. Или думал. Из-под коротких волос уши покраснели от холода — шапку мы так и не купили.

Я остановился. Развернулся. У того же лотка, даже не торгуясь, взял простую вязаную шапку. Бросил ему.

— Держи. А то уши обморозишь.

Он натянул шапку по самые брови. Помолчал.

— Идём. Ещё к Драньеду зайти надо.

У входа в харчевню, как обычно, толпились вельможи. Пикрик уставился на очередь.

— А чего они ждут?

— Свою очередь.

— Нам тоже в очередь?

— Нет.

— Почему?

Я не ответил — просто прошёл мимо охранника. Тот кивнул. За спиной послышался возмущённый голос какого-то боярина. Пикрик оглянулся, но я подтолкнул его вперёд.

Внутри было людно. Драньед провожал до столика посетителей, но, увидев нас, развернул их к барной стойке сказав им: — Мест пока нет — а сам подозвал нас к столу:

— О! Явились! А я уж думал, не зайдёте.

— Не мог уйти не попрощавшись.

— Ну и добра. Давай, садитесь.

Пикрик сел, оглядывая зал. Драньед принёс кувшин и пару кружек. Плеснул мне. Потом и Пикрику.

— Ну, шо, будем! — Поднял кружку, чокаясь с нами.

Пикрик с недоверием смотрел на мутную жидкость.

— А мне это можно?

— Я тебе не отец. Сам решай, — ответил я.

Драньед тут же добавил:

— Можно, можно. Я с твоего росту пью, и нормально.

Сделав глоток, Пикрик перекосил лицо. Почавкал языком от терпкости.

— Ну, это лучше чая Альвы, — сказал он и снова глотнул.

Драньед засмеялся:

— Это лучше любого чая. И любого супа из листьев.

Да уж. После чая той малышки всё кажется мёдом.

— Ты закусывай, — добавил я.

Пикрик ковырнул вилкой еду на тарелке. Скривился.

— Драньедушка, — я наклонился ближе и шёпотом спросил, — ты почему мне не сказал, кого везти надо?

— А что такое? Обычный аркинский торгаш. Приятный старик.

— Тебя не смутил тот факт, что его зовут Торчеб?

— Нет... — протянул Драньед. Через пару секунд глаза его изменились. — Ты хочешь сказать, это тот самый Торч...

Я не дал договорить, закрыл ему рот рукой.

— Да. Он.

— Фу! Это что за дрянь! — закричал Пикрик, попробовав еду Драньеда.

— Драньед, ты с ума сошёл — мальца своим дерьмом кормить? Убить его хочешь?

Драньед схватил вилку и принялся уплетать сладковато пахнущее пюре из жира вперемешку с хрящами.

— Да нормальная еда. Это рецепт моей бабушки.

— Дай ему нормальной.

Он подозвал официанта, велел отвести мальца к барной стойке и дать пирог. Пикрик взял свою кружку с бримлем и с радостью пошёл за официантом.

Драньед опустил голову:

— Прости за это. Если бы я сразу допетрил, не посылал к тебе.

Я опрокинул кружку бримля:

— Ладно. Ты лучше скажи, кому ещё эту работёнку предлагал. А то если деды армейские прознают — весёлая дорожка нас ждёт.

— Ну, двух ты точно ведаешь. Будет тебе сюрприз. И ещё парочке знакомых... — Он задумался. — Знаешь, учитывая ситуацию, ты гэто осторожней будь. Я опростоволосился. Тех двух не проверил. Хотя они сошки мелкие, мельче тебя. Не думаю, что проблемы создадут.

— Я сошка мелкая? Ну смотри, я сейчас здесь такие проблемы создам.

Драньед отмахнулся:

— Ладно тебе, не кипятися. Может, ну его? Не поедешь с ними. Я тебе денег дам, сам доберёшься.

— Я бы рад. Но контракт подписал.

— А какого чёрта?! Так сразу?!

Я уже начинаю злиться. Сам меня к нему отправил, а теперь виноватым делает.

— А может, потому что ты сам ко мне его отправил и так расхваливал — хорошая, лёгкая, непыльная работёнка? Я думал, ты всё знал!

Драньед повесил голову, налил бримля:

— Прости. Но ты гэто... деньги-то возьми.

— Ой, да мне уже не надо. Работа есть.

— Возьми! — Драньед достал увесистый мешочек и сунул мне в руку.

Я принял его. Похлопал Драньеда по спине:

— Ладно. Нормально всё будет. Не серчай. Давай лучше выпьем.

Просидели так до вечера, Пикрика пару раз стошнила, то ли от бримля или еды Драньеда, не знаю, но склоняюсь ко второму варианту. Драньед помог мне дотащить его и наши покупки до дома. Завтра в путь.

Выехали затемно. Пикрик зевал, спотыкался, но шёл. Майор сидел у него в мешке и спал. Не понимаю, зачем мы его взяли. Надо было Драньеду всучить. Но светлые мысли, как всегда, приходят слишком поздно.

У конюшен за городскими стенами выстроилась наша походная группа: крытая карета с занавешенными окнами, гружёная повозка, шесть лошадей. Две были запряжены в карету, одна — в повозку, ещё три стояли под сёдлами. У кареты двое аркинских солдат. Я узнал форму: песчаный мундир, зелёный тюрбан, железная чёрная маска на лице. Стояли навытяжку, хотя вокруг не было никого, перед кем тянуться. Один проводил нас взглядом. Ни кивка, ни слова.

Из-за повозки вышел извозчик — пожилой аркинец с трубкой. Посмотрел на нас, выпустил дым и отвернулся.

А рядом с конями стоял знакомый паренёк, махавший мне рукой.

— Здравствуйте! — кричал Шорп, спеша к нам с радостной улыбкой. За спиной — громовуха в чехле, на поясе — подсумки. По характерному запаху серы, Гнев алхимический.

— И вы здесь! А я думал, кого Драньед ещё нашёл! — Он пожал мне руку, потом наклонился к Пикрику. — А ты, значит, тот самый малец? Я Шорп. Будем знакомы.

— Пикрик, — ответил пацан и, с любопытством глядя на громовуху, спросил: — А это у вас что?

— Громовуха. Интересно? Потом покажу.

Из-за повозки появилась Рафания. Увидела меня, кивнула.

— О, какие люди. Живой ещё. И пацана где-то раздобыл.

Она оглядела Пикрика с головы до ног.

— Малый, кто ж тебя так наказал, что к этому неудачнику приставил?

Пикрик сонным голосом ответил:

— Дядя мой. Курьем. — Он протёр глаза, осмотрел Рафанию и добавил: — Тётя, вам бы побриться.

Ой, малый. Накликал на себя беду. Я тут же толкнул его вперёд и крикнул:

— Беги!

Рафания на глазах покраснела от злости:

— Ах ты мелкий! — затем добавив, — Что ещё ожидать, учитывая, кто воспитывает.

Пока Пикрик убегал, я тихо рассказал Шорпу и Рафании суть дела: что Пикрик не знает о Курьеме, и попросил держать это в тайне. Они молча согласились.

Затем Шорп вступился за малого:

— Госпожа Рафания, не злитесь на мальца. Дурак ещё. Пацан-то хороший.

— Все они хорошие, пока зубов полон рот. Весь в отца. И в дружка своего, — она указала на меня пальцем.

— Прости, краса наша ясная. Грешен. Подшутить я раньше любил, признаю.

В это время к нам подошёл Тэнар. Лёгкий, быстрый шаг. Красный тюрбан сидел безупречно, мундир выглажен, офицерский, со срезанным нагрудным карманом — знак отставки. Он слегка поклонился.

— Рад видеть.

Голос тонкий, высокий. Пикрик к этому времени вернулся, убедившись, что Рафания не собирается его наказывать.

Тэнар продолжил:

— Маршрут, следующий: идём на запад, к Белуслану. Дорога займёт около двух недель. Первую половину пути держимся тракта, потом уходим южнее, в обход холмов. Там могут быть глингары. Прошу всех сохранять бдительность. Вопросы?

Вопросов не было.

— Ждём до рассвета и выходим. Должен ещё один подойти.

Видимо, речь о тех, о ком Драньед говорил. Я дурак — не узнал конкретно о ком. Армию покинул, совсем расслабился.

— Генерал Тэнар, разрешите вопрос, — обратился я чётко, громко, как учили в армии.

— Успокойся. Я не ваш генерал. Здесь мы все на равных, не стоит выслуживаться. Что за вопрос?

— О ком речь? Кто должен прийти?

— Зовут Сыч. Он из пятьдесят шестого полка.

Сыч? Не слышал о таком. Из пятьдесят шестого — видать, тоже отставной после Горнавы.

— Есть ещё вопросы? — спросил Тэнар.

Шорп и Рафания промолчали.

Не услышав новых вопросов, Тэнар подошёл к дверце кареты, наклонился. Изнутри донёсся приглушённый голос. Тэнар выслушал, кивнул, отошёл.

Я переглянулся с Рафанией. Она пожала плечами.

Аркинские солдаты по-прежнему стояли у кареты. Тот, что повыше, скользнул по мне взглядом. Задержался на протезе. Затем что-то спросил у Тэнара на аркинском. Тэнар на него накричал.

— Весёлая компания, — пробормотал я.

— И не говори, — отозвалась Рафания. — Ладно, одноногий, давай грузиться. Дорога долгая.

Шорп помог Пикрику забраться в повозку. Рафания села за поводья. Мы с Шорпом — верхом. Конь подо мной спокойный, выезженный. Нога привычно легла в стремя. Протез то и дело соскальзывал, но через минуту я приловчился.

С рассветом Сыч так и не пришёл. Тэнар подал знак. Группа тронулась.

Солнечно. Снег слепит, отражая солнце. Вдоль дороги, по специально выделенной тропе, бегут почтовые кабаны — связь между городами и сёлами. Жабу в такой дальний путь не отправишь.

Я ехал впереди группы, рядом Шорп.

— Эй, Шорп, ты же только академию закончил. Чего в наёмники подался? Офицерская служба не привлекает?

— Ну, как вам сказать. Я по специальности алхимик. Военное дело не особо интересует, хотя одно от другого не оторвать. Я вот деньжат хочу подзаработать да в Исхальген податься. Там алхимические мастерски лучше, но, чтобы к именитому профессору попасть, нужны взносы. Большие. Вступительные.

— Так в армии же платят. Чего не туда?

— Ну его, с их хитрыми контрактами. Пока ногу не потеряешь — уйти не сможешь.

Я рассмеялся:

— Ну, ты это точно подметил.

Сзади из повозки крик, Рафания:

— Хромой, сюда!

Я притормозил, сравнялся с повозкой Рафании.

— Что случилось?

— Малый звал.

Из-за её спины выглянул Пикрик. На голове у него Майор.

— Дядь, а можно мне тоже на коне ехать?

Этого мне ещё не хватало.

— Нет.

— Пожалуйста! Нам скучно. Майор то и дело спит.

— Он жаба. Сейчас зима — в это время они почти всё время спят. Единственная пора, когда в городе приходится везде записываться по старинке.

Рафания встряла:

— Давай так: своего соплежуя забирай. Он уже достал. Я в няньки не нанималась.

Я вздохнул. Остановил коня. Рафания протянула руки, подхватила Пикрика, пересадила ко мне. Он устроился впереди, вцепился в луку седла.

— Спасибо, — тихо шепнул он Рафании.

— Езжай уже, — буркнула она.

Пикрик сиял. Крутил головой по сторонам, разглядывал поля, перелески, горный массив. Майор на голове недовольно квакнул и снова заснул.

— Дядь, а это что за птица? А когда привал? А волки здесь есть? А глингары боятся волков? А нитрэны страшные?

Я ответил на первые три вопроса. Потом замолкал. Он обижался ненадолго и снова спрашивал. Так и ехали.

К вечеру добрались до деревни Ляхва.

Караван встал на ночлег у околицы. Пикрик, измотанный дорогой, заснул сразу. Майор спал у него на груди. Рафания хлопотала по хозяйству. Шорп стоял в карауле. Аркинцы: Тэнер, солдаты извозчик, взяли по небольшому кувшину с водой и вылили на землю, бормоча что-то под нос. Я слышал про их культ воды, но сам не видел. Как по мне пустая трата воды.

Лагерь затих. Только костёр потрескивал, да из за кореты доносился тихий храп извозчика. Пикрик спал, завернувшись в куртку, Майор пристроился у него под боком. Аркинцы дежурили у кареты. Шорп устроился в повозке. Из леса вокруг доносился тихий треск снега.

Рафания подошла, села рядом, протянула кружку. Горячий отвар, не бримль. Я взял. Сделал глоток.

Молчали. Она смотрела на спящего Пикрика.

— Это его пацан?

Я не ответил. Она поняла.

— Собираешься ему сказать?

— Нет.

— Понятно.

Мы помолчали ещё минуту. Я спросил:

— Рафания, почему в армию пошла?

Она долго смотрела в огонь.

— Не было причины. Мужа нет, детей нет. Сам понимаешь, кто на такую посмотрит. Сбежать хотела. — Она подкинула полено в костёр. — Раз начал, сам-то чего?

Не знаю, что на меня нашло. То ли погода такая, то ли ночь слишком тихая. Но захотелось рассказать.

— У меня жена была. Ребёнка ждали. Умерли при родах. Наказать себя хотел. Думал, что виноват. Да и сейчас так считаю. Вот и сбежал на фронт. Учёбу в академии бросил. — Я встал, потянулся. — Можно сказать, немного тебя понимаю.

Рафания тихо улыбнулась:

— Я знаю. Курьем рассказывал. Но приятно, что сам поделился. В кой-то веки спокойно поговорили. Без твоих подколов.

Я кивнул. Она встала, отряхнула юбку и ушла к повозке, не прощаясь. Я остался у костра. Пикрик во сне перевернулся на бок, что-то пробормотал. Майор недовольно сопел, но не проснулся.

Оставшиеся дни тянулись одинаково: дорога, привалы, иногда учил Пикрика обращается с ножом.

Так и прошла первая неделя пути. Тихо. Не спеша.

Мы подошли к участку, ради которого меня и наняли. Дальше территория войны. Глингаров оттеснили к Белуслану и Горнаве, но их диверсанты до сих пор здесь бродят.

Местность была изрыта кратерами, которые со временем заросли травой. Погребальные холмы, наши и глингар, в центре прошлого побоища. У леса на деревьях, ряд сколоченных избушек-усыпальниц: по старому обычаю в них хоронили офицеров знатных родов.

Я поднял руку. Караван встал.

— Значит так, — сказал я, когда все собрались. — Дальше идём через лес. Глингары умеют прятаться. Маскируют себя и свои горшки под кору, под землю. Выдаёт их только цвет. Увидите кору дерева или холмик мха желтоватый, керамический — кричите.

Я посмотрел на Пикрика.

— Ты из повозки не высовываешься.

Он кивнул.

— Есть дорога в объезд. Там армейская охрана. Но с нашим грузом, — я кивнул на карету, — лучше туда не соваться.

Тэнар молча согласился.

— Я впереди. Шорп и Тэнар — по бокам кареты. Вы двое, — я указал на аркинцев, — в повозку, глядите за тылом следите.

Они заворчали на своём, но Тэнар рявкнул, и они заткнулись.

— Вопросы? Вопросов нет. Тогда через минут десять отправляемся.

— Почему не сразу? — спросил Тэнар.

Я переглянулся с Рафанией и Шорпом.

— У нас дело есть. Дай нам пару минут.

Не сговариваясь, мы втроём подошли к захоронению. К поминальному камню.

Шорп достал из-за пазухи небольшую трёхстороннюю пирамидку из кварцевого кристалла. Поставил на камень. Мы склонили головы.

— Да проведёт вас Авалор трёх ликий в Фантазм Творца, — сказал Шорп.

Спустя пять минут мы вернулись.

— Выдвигаемся.

Дорога петляла между лесными холмами и оврагами. Вокруг — сожжённые, раздробленные деревья. Эхо войны. Я ехал впереди, всматриваясь в стволы, в землю, в ветви. Пока чисто.

Из-за поворота показался отряд. Авалорцы. Верхом, в военной форме. Ехали без построения, свободно. Увидев нас, остановились. Командир — седой, лет пятидесяти, с глубокими залысинами и усталым видом — поднял руку.

— Здравия желаю! Куда путь держите?

— К Белуслану, — ответил я. — Охраняем аркинских торговцев.

— Не местные, что ли? Там же нормальная дорога есть.

— Мужики, я знаю. Но мне какой дорогой идти сказали, туда и иду. Чёрт его знает, что у этих аркинцев в голове. — Я кивнул на Тэнара.

Седой хмыкнул. Его люди расслабились, заулыбались.

— Ну да, ладно. Мы тут глингарский отряд выслеживаем. Советую развернуться и ехать через пост.

— Не можем. Приказ, — пожал плечами я.

— Дело ваше. Тогда давайте проведём вас до развилки. Там наши позиции, бояться нечего.

Я обернулся на Тэнара. Тот едва заметно кивнул.

— Не откажемся.

Седой представился. Сержант Берк из пятьдесят третьего. Или пятьдесят пятого? Не расслышал. Его люди — десяток бойцов, все потрёпанные, но при оружии. Арбалеты, мечи, у одного даже громовуха на ремне. Серьёзный отряд.

Двинулись вместе. Берк ехал рядом со мной. Говорил мало. Спрашивал о боях, о Горнаве. Узнав, что я из пятьдесят четвёртого, присвистнул:

— Слышал про разгром. Крепко вас там.

— Да. Крепко.

Больше не лез. За это я его зауважал.

Через час пути сверху, с дерева, сорвался горшок. Упал в десяти шагах впереди. Я завалил коня на землю, брюхом к горшку. Взрыв. Комья земли и снега полетели в стороны. Конь мёртв. Его тело спасло меня, но при падении сломало пару рёбер.

Шорп тут же достал громовуху. Выстрел. Всё затянуло едким дымом. Под его прикрытием я ползком скатился в овраг у дороги. Тэнар вскинул арбалет, выцеливал, ждал следующий горшок.

На дереве и вдоль дороги, за щитами, похожими на кору, выглядывали силуэты. Глингары. Волосы болотные. Низкорослые, коренастые. Кожа под цвет древесной коры. У каждого — бакенбарды и по три горшка за спиной. Всего их восемь.

Один из глингар достал горшок, нацелил на нас. Из горшка пошёл тусклый белый свет. Я крикнул:

— Уши! Закройте уши!

Из горшка ударил гул. Всё тело задрожало от вибраций. В карете повыбивало стёкла. У двоих подчинённых Берка пошла кровь из глаз и ушей — не успели укрыться. Тэнар выстрелил. Попал. Гул прекратился.

Очередной горшок взорвал дерево рядом со мной. Осыпало щепой. Я рванул вперёд, уходя с линии атаки. Протез скользил по снегу, но я приловчился. Сблизился с одним из глингар. Тот заметил, дёрнулся за горшком — не успел. Меч вошёл под ребро. Глингар захрипел, осел.

Люди Берка тем временем подстрелили троих на дереве.

Бой длился минут десять. Берк потерял троих, двое стали инвалидами. У нас ранили меня и одного аркинца — осколком горшка распороло плечо. Глингары отступили, оставив шестерых убитых. Остальные растворились в лесу.

Берк, тяжело дыша, подошёл ко мне:

— Должок за вами. Они бы вас порешили.

— Должок? Ладно.

Он кивнул, пошёл к своим — хоронить павших. Мы помогли.

Рафания, как в былые времена, снова меня латала.

К вечеру добрались до развилки. Дальше нам предстояло свернуть южнее, в обход холмов. Берк предложил встать лагерем вместе. Место выбрали у разрушенной деревни. Развели костры. Люди Берка поставили палатки, мы — свои. Пикрик помогал Рафании с котлом. Майор, проснувшись, квакал у него на голове.

Я сидел у костра, перебирал снаряжение. Подошёл Берк. Протянул флягу:

— Пей.

Я сделал глоток. Самогон. Крепкий, зараза.

— Хорошо пошёл.

— Свой гнал. Ещё с прошлой зимы остался.

Он сел рядом, закурил. Молчали. Чувствовал — не просто так подсел.

— Слушай, — сказал он наконец. — Я у тебя спросить хотел. Каково это — сопровождать, защищать того, кто войной на нас пошёл?

Я тут же потянулся к ножу, примотанному к протезу.

— Успокойся. Пока не угрожаю. — Берк посмотрел мне в глаза серьёзно, без насмешки.

Я чуть успокоился, но остался настороже.

— Не знаю, что тебе ответить. Деньги нужны.

— Такой ценой? — Он посмотрел на Пикрика. — Твой пацан?

— Нет. Друга. Он погиб пару месяцев назад.

— Ясно. — Берк сделал глоток из фляги. — Знаешь, я тоже сирота. Моих родителей убили в той войне. Они были обычными земледельцами. Я и в армию пошёл в надежде отомстить.

Из лагеря сзади раздались крики Шорпа:

— Вы что творите?! — Затем глухой удар.

Я резко повернулся. Солдаты Берка схватили нашу группу. Я выхватил нож.

Он исподлобья посмотрел на меня:

— Сядь. Вот убьёшь ты меня сейчас, а с остальными как справишься? С ребром-то сломанным? — Он закурил. — Не бойся, мальца не тронем.

Он прав. Нужно эмоции придержать. Я мало что могу в такой ситуации. Главное — Пикрика не тронут. Я снова сел.

— Так вот, я не договорил. Знаешь, когда услышал, что их княжество погибло, на миг обрадовался. Пока не узнал, что Торчеб жив и как ни в чём не бывало ютится у наших стен. Многие хотели уйти с фронта, чтобы найти его. Я тоже. Искал, но всё тщетно. Думал уже бросить эту затею, как вдруг пошли слухи, что некий Тэнар ищет людей, чтобы провести Торчеба. Только вот незадача — он таких групп наклепал около двадцати, и непонятно было, в какой он. Бегать за всеми — глупость. Но тут Сыч говорит, что одна из них недавно отправилась в Белуслан, да ещё и по дороге, где патрулирую я.

— Так вот. Мы его заберём, а вы идите куда глаза глядят. Можешь рассказывать кому угодно. Нам плевать. Не думаю, что нас осудят.

Честно говоря, возможно, я бы поступил так же. В любом случае не моя проблема. Я был нанят защитить от глингар. Это и сделал.

Берк позвал меня, и мы пошли к карете, где сидел Торчеб. Перед каретой на коленях стояла наша группа — связанные, с кляпами.

— Сыч, открывай.

Один из солдат принялся выбивать дверь. Внутри пусто.

Берк подошёл к Тэнару, вытащил кляп и с размаха ударил в лицо.

— Где он?!

— Он уже давно в городе. Ты опоздал.

Берк ударил ещё раз.

— Я бы тебя порешил. Но не при детях.

Он отдал приказ:

— Отпустите их.

Снова повернулся ко мне:

— Как и говорил, отпускаю. Валите, пока не передумал. Но имей в виду — лучше мне не попадайся. Вы остались живы из уважения к твоей службе.

— Спасибо. Мы уйдём.