А моряки об этом не грустят
Пролог
Как же хорошо, когда после ослепительного южного дня, тянет с моря прохладой и свежим ветерком! И как хорошо в такие минуты гулять по собственному парку. Любоваться сквозь трепещущие кипарисы освещенными окнами виллы. И падающими на дорожки кружевными тенями от оливковых деревьев. Держать хрустальный бокал с густым старым вином. Задумчиво бродить по аллеям, любуясь выделяющимися во тьме белыми статуями. Слушать вздохи моря и трель соловья.
Хозяин парка и виллы, погруженный в свои мысли, остановился у мраморной скамьи.
И вдруг темноту у ворот прервал резкий свет фар, а тишину — урчание приземистого «Ламборджини». У ворот засуетились охранники, пропуская гостя — жизнерадостного человека средних лет в белом костюме.
— Проходи, дорогой! — поспешил навстречу хозяин. — Идем в беседку с плющом, поговорим.
Оживленно переговариваясь, они прошли мимо фонтана и ступили на каменные плиты. Внутри беседки горела уютная масляная лампа с трепетавшим огоньком. На столе — графин с кьянти, два бокала, тарелки с прошутто и нарезанной дыней.
— Все-таки Союз не дает нам покоя, да? — хозяин решил не терять время и начал разговор, разливая напиток по бокалам. — Весь вечер думаю о наших идеях.
— Уверен, у тебя их больше, чем капель в фонтане, — бархатным голосом закончил фразу гость.
Качнулись загадочные тени на стенах беседки. Кипарисы замерли — будто прислушивались. И даже море вдруг смолкло, словно затаило дыхание.
— Да, и я рад, что шаги уже предпринимаются, — глаза хозяина засверкали в темноте, как драгоценные агаты, — совсем незаметно для населения этой страны. Но тем увереннее.
— Я и не спорю, — пожал плечами гость, — и тоже рад. Такой огромный рынок сбыта — лакомый кусок, — всем нам нужен. Но давай уже, рассказывай про свою новую идею. Вижу, как тебе не терпится со мной поделиться.
— Надо сделать так, чтобы люди стали равнодушными, понимаешь? Чтобы всем было все равно даже на самих себя. Не говоря уже о других.
— Ты слишком восторжен, друг мой, — задумчиво потер висок гость, — я все понимаю, но такое невозможно. В стране, где люди веками добивались справедливости — и вдруг все взяли и стали равнодушными? Так не бывает.
— А я не говорю, что все. Хотя бы большинство. И этого уже будет достаточно. А оставшиеся неравнодушные… что ж, пусть остаются. Только они тоже будут молчать. Даже при виде несправедливости. Потому что, едва откроют рот, как их тут же засмеют окружающие. А, может, и не засмеют, просто посмотрят равнодушно. Потому что не услышат и не поймут. Да, мы должны добиться, чтобы люди стали равнодушными! Друг к другу и даже к своим собственным проблемам.
— Хм, но к чему-то же они должны остаться неравнодушными. Иначе как ими управлять?
— Деньги, мой друг, — уверенно произнес хозяин дома, — их будут интересовать только деньги, за которые можно купить столько всего! Деньги для них станут дороже всего, даже дороже собственных жизней.
— Мне это видится такой утопией, честно говоря. Мечтать хорошо, но неплохо бы иметь план, и желательно, пошаговый! Я почему-то уверен, что все это может растянуться на целые десятки лет. Не одно поколение сменится.
— План есть. Первым делом необходимо вырвать телевидение из рук Политбюро. Но ты же знаешь, этим занимаемся не мы с тобой…
На пороге беседки вдруг возникла тонкая фигурка в светлом одеянии. Мальчик лет десяти, в легкой пижамке.
— Папа! — пронзительная обида и недоумение выплескивались из его глаз. — А как же искусство и моя любимая музыка? Я же учусь играть на разных инструментах! И мечтаю стать великим композитором! И я хочу ездить с концертами в Союз! И видеть, как люди счастливы от моей музыки! Но если им всем станет все равно? Как же так? Я не хочу, чтобы они превратились…
— Сынок, ты почему не спишь? Где мама? Где Лиза? — нахмурился хозяин виллы и парка.
— Ответь на мой вопрос! — упрямо топнул ногой мальчик.
— Послушай, Аморино! — обратился к нему гость. — А ты не думал, что надо идти в ногу со временем? Что, если ты будешь писать не концерты, а музыку для рекламы? И все эти люди с радостью будут покупать товары под твою музыку? Ты понимаешь, что будешь иметь власть?
— И вообще, ты избранный, — добавил хозяин, — тебе не надо писать музыку, чтобы хорошо жить. А лучше всего… А, ладно, поговорим, как повзрослеешь.
Даже в темноте стало заметно, как мальчик побагровел.
Тогда гость попытался закинуть еще один козырь:
— Сам подумай, если все будут такими неравнодушными, как ты, трудно будет выдерживать конкуренцию. А так ты будешь особенным, уникальным!
— Нет! — топнул ногой мальчик. — Не заговаривай мне зубы! Я требую! Я запрещаю вам ставить опыты над людьми! Мы в двадцатом веке живем, и каждый имеет право быть культурным, неравнодушным человеком!
Хозяин взял со стола мундштук, вставил в него сигарету.
— Хорошо, я обещаю тебе, что людей Союза не тронем, — сообщил он, твердо глядя сыну в глаза, — а теперь иди спать, поздно уже.
— Папа, я знал, что ты меня поймешь!
Мальчик скрылся во тьме парка. А хозяин с гостем насмешливо переглянулись. Как же просто успокоить неразумного малыша!
Глава 1. "Как провожают пароходы"
Фримантл, Австралия.
Март 1974 года
— Муся, ты куда? Через двадцать минут отходим! Ты куда побежала? Давай на пароход!
Мои друзья, такие же матросы с судна «Гравитон», готовы были на уши встать, чтобы не упустить кошку.
— Лови ее, лови!
— Держи! — гнались моряки за Муськой под дружный хохот толпы на причале. Но она быстро перебирала лапами, держа курс на город. И даже ни разу не оглянулась.
— Только за хвост не хватай, а то обидится!
Муська, худенькая трехцветная кошка с преобладанием рыжины — как борщом политая, — имела особый характер. Жила на судне уже несколько лет. Ходила, где вздумается. Ночевала, где хотела. Ее с радостью принимали в любой каюте. По-хозяйски заходила на камбуз. Стоило кошке поднять свою наполовину черную, наполовину рыжую морду и величественно мявкнуть, как повариха и ее помощники тут же спохватывались. Хлопотали и гремели железными мисками, накладывая еду и подливая свежую воду.
При этом обзаводиться котятами норовистая Муся отнюдь не спешила. Сколько к ней подкатывало котов в рейсах, решительно всех забраковывала. Один, пушистый сибирский красавец, даже в воду с леера бултыхнулся, когда своенравная кошка в ответ на ухаживания рассерженно саданула лапой. Дело было на стоянке в порту, и когда кота выловили из воды, его шубка оказалась не серого, а черного цвета.
— Ну, если уж даже такой тебе не нравится, — сердито выговаривала под наше хихиканье дневальная, пытаясь отмыть сибиряка от мазута, — тогда не знаю!
Наконец, кошка и бегущие за ней матросы оказались у самого выхода в город.
Тут я почувствовал на себе чей-то заинтересованный взгляд. Посмотрел в ту сторону — к проходной подошла симпатичная австралийка в сиреневом коротком сарафане и солнцезащитных очках. Девушка преградила нашей беглянке путь, ласково заговорив с ней. Наверняка пришла полюбоваться Советским пароходом и заодно проводить нас в рейс. А тут такая котовасия.
И я принял молниеносное решение — опередив остальных, эффектно поймать кошку и познакомиться с симпатичной иностранкой. С языками у меня всегда было хорошо. Даже диплом начал писать на английском. А еще регулярно посещал факультативы японского и других языков.
— Муся, иди сюда, наша маленькая, — мне удалось схватить пушистую беглянку под брюхом, — пора на пароход, пойдем.
Однако, у кошки оказались совсем другие планы. Ловко извернувшись, она молнией подскочила к забору из металлической сетки. Еще секунда — и взлетела на самый верх. Грациозно перебирая лапами по парапету, кошка оказалась вне зоны досягаемости.
— Эх, ну как же так? — взвыли мои товарищи. — Смотри, она уже на ту сторону спрыгнула.
— Ага, в город помчалась! — проследил за ней взглядом мой однокурсник Генка Егоров — такой же матрос-практикант на этом судне, как и я.
— Теперь она иностранка! — повторяли ребята со смехом.
— Перебежчица!
— Невозвращенка!
— Не ожидал от нее такого!
Называется, эффектно познакомился! Я с досадой развернулся и чуть не налетел на высокого худощавого человека средних лет. Передо мной стоял капитан Владимир Ильич Соболевский собственной персоной. Как всегда, представительный и слегка высокомерный. По случаю жары мужчина был одет в белую рубашку с погонами без кителя.
— Что, не удалось, не хочет на судно? — ярко-голубые глаза смотрели, как всегда, холодно, с прищуром. Но в самой их глубине я с удивлением разглядел непонятную тревогу, смешанную с обреченностью.
— Так точно, товарищ капитан.
К нам подошел ревизор — иными словами второй помощник, — Шкотов. На удивление трезвый. Как член комсостава, он тоже был в белой рубашке с коротким рукавом, но под ней угадывалась не белая майка, а в полоску — тельняшка была его излюбленной повседневной одеждой.
— Кошка осталась на берегу, — уронил капитан будто бы равнодушно. Но я опять заметил что-то неладное во взгляде бывалого моряка.
Странно. Невозмутимый образ нашего капитана ну никак не вязался с сантиментами по поводу кошкиного побега. А Шкотов и вовсе приподнял брови и часто заморгал. Впрочем, такая у него была манера — часто моргать, когда волновался.
Все знали, что капитан и второй помощник на самом деле братья, только от разных отцов. Потому и фамилии, и отчества у них разные. Да даже внешность и характеры абсолютно противоположные. Если капитан отличался рассудительностью и занудством, то брат его, напротив, придерживался весьма свободных взглядов на жизнь.
Потому и мог капитан свободно брать Шкотова в свои экипажи, не опасаясь обвинений в кумовстве. А Шкотов в свою очередь мог не переживать за работу и карьеру. С любого другого судна его давно бы списали за бесконечные пьянки и безалаберность, а здесь он мог вести свой привычный загульный образ жизни, не опасаясь последствий.
— Ты проследил, все правильно рассчитали? Загрузили, как надо? — капитан сурово сдвинул брови и испытующе смотрел на брата. — Груз-то новый, редкий — руда талька. Мы такой никогда еще не перевозили. И укрепили, как положено? Перегруз исключается? — продолжал беспокоиться Владимир Ильич.
Шкотов лишь кивал в ответ, часто моргая, по обыкновению. При этом зачем-то дрожащими руками то снимал свою фуражку, но надевал обратно.
Мы с Генкой Егоровым, разумеется, не стали влезать в их разговоры и пошли прогулочным шагом к судну.
Генка приехал к нам учиться издалека, откуда-то из средней полосы России. Внешность имел самую что ни на есть крестьянскую — круглое и бледное, как блин, лицо, усыпанное веснушками, нос картошкой. Но его тяга ко всему необычному и романтическому поражала. Именно он на первом курсе увлек меня за собой в философский клуб и поэтический кружок. Сам я больше предпочитал занятия в яхтенном клубе и спортивных секциях. Но львиную часть своего времени, конечно, отдавал походам на яхтах.
— Далась им эта кошка, — недоумевал Генка, — все-таки вы, городские, по-другому к животным относитесь. Они у вас как священные коровы какие-то. Не, у нас в деревне все проще. Собака для охраны дома, кошка — для ловли мышей. У каждого своя задача. И никто не будет с ними носиться. О, смотри, Загоруев со своей ложкомойкой танцуют!
Я посмотрел в ту сторону, куда указывал друг. Погрузка вчера закончилась, и сегодня наш «Гравитон» стоял на другом, пассажирском причале. Тут не было кранов, погрузчиков, суеты, докеров. Только чайки с криками кружились над водой. Да изрядно шумела веселая нарядная толпа провожающих — жителей этого небольшого австралийского городка.
По-настоящему танцевала, без сомнения, только дневальная. Загоруев, высокий полноватый третий механик средних лет, по сравнению с ней просто неуклюже топтался. Все на судне знали, что он прочно женат, имеет двоих детей. Но искренне любит работницу кухни Неваляеву. И, даже если его переводили на другой пароход, он тащил ее за собой и туда, в новый экипаж. Еще и старался устроиться с ней в одной каюте. Разумеется, негласно и с разрешения администрации.
Но каждый раз, подходя к родному порту Владивосток, он делал одно и то же — выпроваживал свою пассию прочь, чтобы жена ничего не узнала. Неваляева каждый раз при этом плакала, всем жаловалась, клялась разорвать «нелепые» отношения. Потом подходило время опять идти в рейс, и история повторялась сначала.
Но как же романтично они смотрелись на фоне синего моря и жаркого австралийского неба, на желтом песке! Неваляева кружилась в легком развевающемся голубом платье. Загоруев форсил в новых джинсах и модной заграничной футболке. Мягкий романтический голос Джо Дассена в сопровождении пронзительных звуков оркестра лился из магнитофона, который держал в руке старпом Кононов.
И эта мелодия, и танец, будто взмывали над всем будничным и суетным, будто напоминали нам всем о вечных чувствах. О том, что жизнь, в общем-то скучна и однообразна, но бывают в ней такие минуты, которые стоят всех прожитых обыденных лет.
— А ты мысли шире, как говорит наш профессор Нечаев, — посоветовал я другу, — а вдруг дело не в кошке? Наверняка, есть какая-то примета у старых моряков.
— А, ты о кошке, — Генка, засмотревшись на танец любовников, успел потерять нить разговора, — советские люди, да еще капитаны, в приметы не верят. Бабкины сказки, дедкины подсказки, как говорится.
И вдруг из толпы вынырнула та самая австралийка в сиреневом коротком сарафанчике. Одним движением тонких рук подняла на лоб солнцезащитные очки, откинув назад свои длинные черные волосы. До чего же нежная хрупкая девушка!
Замерла, наткнувшись на мой твердый одобряющий взгляд. Потянулась, как к магниту.
— Хэллоу, сэйлор, — подошла она, не переставая смотреть мне в глаза.
— Хэллоу, — улыбнулся я самой солнечной из своих улыбок, — ай эм Сергей, энд вот из ё нейм?
— О, — улыбнулась в ответ девушка, — май нейм из Мэнди. Мэнди Уотлинг.
Моя неуемная фантазия уже рисовала нас с ней… Ладно, что-то я чересчур увлекся.
— Очень рад познакомиться, — продолжил я разговор по-английски.
— Вы тоже уходите на этом судне? — кивнула она головой в сторону «Гравитона».
— Да, к сожалению, уходим через считанные минуты, — подтвердил я, — но очень надеюсь побывать здесь снова. Мне так понравился ваш город и его жители. Я в феврале заканчиваю учебу, буду работать третьим помощником капитана. Надеюсь, еще увидимся…
Мэнди с грустной улыбкой кивала. И будто хотела еще что-то добавить, но не решалась.
— Я из Сиднея, — все-таки призналась она, — работаю спортивным комментатором на радио. А сюда приехала по делам. Услышала про ваше судно, стало очень интересно увидеть советских моряков.
— Ах, вот как! А я слышу, такой голос у тебя такой мелодичный. Теперь понятно. Я уверен, что вашим радиослушателям нравится слушать твои передачи.
Девушка вдруг спохватилась, открыла сумочку.
— Разреши тебе подарить, — она протянула мне маленькую пластмассовую коробочку с надписью…
Боже, я глазам своим не поверил! Кассета! Надпись гласила, что это сборник хитов Тома Джонса! Я быстро пробежал глазами список композиций. Да, да! И «Дилайла» здесь тоже есть!
Я любил эту песню. Но слышал в ней лишь мелодию — и как стремительно падают хрустальные капли дождя, и как трубят огромные добрые слоны. В слишком мрачные слова предпочитал не вслушиваться. Или переиначивал их на свой лад. И сейчас готов был подпрыгнуть до уровня клотика мачты, гораздо выше борта нашего судна, на котором переливались солнечные блики от искрящихся волн!
Через пару недель мы будем в японском порту Хитачи, где я как раз собираюсь купить кассетный магнитофон. Представляю, как вернусь домой с магнитофоном и, главное, с оригинальной кассетой Тома Джонса! Я же буду самый модный парень у нас на Второй речке. Да что там, во всем Владивостоке! А еще могу себе представить, как обрадуется моя младшая сестренка Валентина. И Танечка — девушка, с которой я встречаюсь.
Я опять посмотрел на Мэнди.
— Спасибо, дорогая! — я раскрыл свои гостеприимные объятия, а девушка не замедлила со смущенной улыбкой в них упасть. — Ой, надо бы мне тоже тебе что-нибудь подарить!
Я пошарил в карманах брюк. Неужели не осталось никаких сувениров? С того момента, как объявили наш отход, и местные начали приходить на причал провожать, много было объятий и подарков. Мы с Генкой уже отнесли к себе в кубрик добрый десяток блестящих кошельков с переливающимися картинками. А еще цветастые зонтики, открытки, жвачки и даже баночки с напитками.
В свою очередь раздарили радушным австралийцам всех матрешек, всю водку, икру и все возможные сувениры, которые у нас были с собой. Можно, конечно, добыть у кого-нибудь из наших бутылку водки, но как-то не с руки дарить такое девушке.
К счастью, в карманах обнаружился клетчатый носовой платок и зажигалка с гербом СССР. Я сам не курил, но носил с собой и сигареты, и зажигалку — на случай, если понадобится угостить товарищей. Платок, подумав, тут же убрал обратно в карман. Все-таки я им уже пользовался. А зажигалку отдал в подарок.
Потом отцепил от своей фланки комсомольский значок и тоже протянул его Мэнди. Почему-то нестерпимо хотелось, чтобы у нее осталось что-то из моих личных вещей.
— О, ваша символика! Благодарю! — порозовела от удовольствия девушка и спрятала искренние подношения в сумочку.
С Мэнди оказалось легко и свободно общаться. Как будто сто лет знакомы. Мы продолжали увлеченно болтать и смеяться, обсуждая новости спорта, погоду в Австралии, морские приключения. Как вдруг с парохода раздался громкий требовательный гудок.
— Пора, — дернул меня за рукав подбежавший Генка.
Мы обменялись с Мэнди отчаянными взглядами. Ну, почему счастливые моменты пролетают так быстро?
— До свидания, — я еще раз крепко обнял девушку и несколько раз поцеловал в щеку.
— До свидания, Сергей, — прошептала она в ответ, лаская меня своим мягким взглядом, — я буду ждать тебя.
— Жди, милая, я обязательно к тебе вернусь.
— Вот только когда мы еще встретимся? — губы ее задрожали, на глаза навернулись слезы.
О, девушка едва не плачет. Стало быть, я, как сильный мужчина, обязан ее успокоить.
— Ветер есть всегда, — произнес я старинную морскую поговорку и крепко взял ее за худенькие плечи, — надо только поймать попутный! А попутный ветер не ждут, его ловят. Меня этому еще на первом занятии в яхт-клубе научили. Ловят, понимаешь? Как блеснувшую рыбу, как взошедший луч солнца. Как женщину, к которой надо подойти и не упустить. И ставят паруса в нужном направлении.
С какой же надеждой вспыхнули ее глаза!
— А что я могу сделать? Как мне поймать этот ветер?
— Тебе надо всего лишь дождаться. В феврале я закончу училище и буду стремиться на те суда, которые ходят в Австралию.
Я выпустил ее из своих объятий — до невозможности нехотя, — когда пароходный гудок надрывался уже в который раз, а Генка с трапа махал руками и орал мне что-то вперемешку с грубоватыми словами.
Я поднялся по трапу в числе последних. Нашел глазами в толпе Мэнди и принялся махать ей с борта.
— Довел девушку, плачет вон, — пробормотал Генка, приглядевшись, — эх, как раз бы твой платочек ей сейчас пригодился. И чего не подарил?
— Да вы что? — ахнула оказавшаяся рядом с нами буфетчица Кругликова, простоватая полноватая женщина за тридцать. — Разве можно платки дарить, вы что? Это ж плохая примета — к слезам!
— Да она и так плачет, — не унимался Генка.
— А так было бы к серьезным слезам, — решила не уступать в споре буфетчица, — а вдруг бы наше судно утонуло, а? Тогда бы она точно наплакалась, и платочка не хватило…
Суровой тенью на нас надвинулся старпом Кононов.
— Тебе что, заняться нечем? — рявкнул он на Кругликову, и та испуганно втянула голову в плечи, став еще ниже ростом. — Камбуз драить, бегом! Скоро готовиться к ужину.
Женщина помчалась по своим делам. А я огляделся. Почти все члены экипажа держали в руках охапки цветов, которые от души надарили им сегодня провожающие. Цветы розовые, белые, красные. В шуршащих обертках и просто завязанные нитками. Над палубой, в жаркой дымке австралийского дня, плавно растекался душновато-сладкий запах от разноцветных букетов.
И как-то непонятно сжалось сердце. Море цветов, провожающие, слезы, приметы с платочками, сбежавшая кошка. К чему бы все это?
— Ой, как же Людмила Сергеевна на тебя смотрит, — толкнул меня незаметно приблизившийся Славка Говоров — еще один практикант с нашего училища.
— Да она всегда на него так смотрит, — хохотнул Генка, — что удивительного?
Честно говоря, эта Людмила Сергеевна — судовая врачиха, — изрядно действовала мне на нервы одним своим видом. В ее глазах читалась и острая влюбленность, и смущение, и страх.
Понятно, что я молодой красавец-блондин с твердым добрым взглядом. И понятно, что она такая симпатичная, худенькая и с красиво заколотыми длинными волосами. Но в нее до жути влюблен старпом! А мне неприятности ни к чему. Внимания женщин и так хватает. Без нее.
Между тем врачиха старалась держаться поближе.
— Говорят, до Японии путь нелегкий, — заговорила она с нами своим негромким деланным голоском.
— Ничего, — заметив ее тревогу, принялся успокаивать Генка, — если вечером будет багрянец, значит, все отлично. Морская поговорка так и говорит: «Если есть багрянец вечером, моряку бояться нечего».
— До Хитачи две недели идти, — холодно посмотрел на нас старпом.
Так получилось, что мы все стояли недалеко друг от друга. Потому что врачиху тянуло ко мне, а старпома к врачихе.
— Что ж, остается надеяться, что багрянец будет окрашивать небеса каждый вечер все две недели, — резюмировала Людмила Сергеевна.
И вскоре такой прекрасный, ласковый берег Фримантла начал отдаляться от нас — все дальше и дальше. Вот уже и не слышно шума толпы на причале. Вот уже и не разглядеть никого. И Мэнди тоже не видно. Вот мы уже вышли из безопасной акватории и оказались посреди Индийского океана. Ничего, совсем скоро я стану опытным морским волком. И тогда, наверное, не будет так пронзительно жаль покидать гостеприимные берега других стран.
— Знаешь, за сколько ты сможешь продать ее у нас во Владивостоке? — кивнул Генка на кассету, которую я продолжал сжимать в руке. — Цена такой кассеты на барахолке…
— Да не собираюсь я ее продавать, ты что? Сам буду слушать.
— Ох, и везет же тебе на баб! — восхищенно цокнул языком мой товарищ. — Хотя… чему удивляться, такой красавчик.
— Потому и везет, что я их бабами никогда не называю, — усмехнулся я, — с женщинами надо уважительно.
Хотя, конечно же, Генка прав по поводу красавчика. Что ни говори, а с внешностью мне повезло чрезвычайно. Пусть я не слишком высокий, зато яркий блондин с красиво уложенными волосами. И пусть глаза у меня не голубые, а светло-зеленоватого оттенка, зато полны смысла и искрометной радости.
А еще я умею поговорить, поддержать разговор, развить тему. И всегда с нескрываемым оптимизмом. Хотя в детстве не разговаривал вообще — стеснялся своего заикания. Но потом моя мама вышла замуж за военного, мы переехали во Владивосток. И тут, в военном госпитале, мое заикание в два счета вылечили. И я несказанно бате за это благодарен! Именно так я называю маминого супруга Сергея Петровича, хоть он и не родной мне. Родного никогда не было, уж так получилось.
Потом я начал ходить в школу на Моргородке, а там все дети были, как на подбор, из обеспеченных семей моряков.
К ним тоже надо было приноравливаться, ведь я приехал из деревни, а они все, видите ли, с импортными карандашами и пеналами. Но я легко справился, почти сразу нашел со всеми общий язык. Помню, мне так захотелось, чтобы мои дети тоже выросли в обеспеченной семье! Да и предпосылки были к тому, чтобы стать моряком — я с детства мастерил модели парусников и сухогрузов.
Однако, после школы поступить в мореходку так просто не удалось. Провалил экзамены.
И тогда моя мама-учительница обратилась к знакомому преподавателю училища. И знаете, что он сделал? А просто дописал в списке принятых мою фамилию. Простым карандашом. Да-да, так и было.
По правилам можно поступить вольным слушателем. То есть ты как бы не в официальном списке, но учишься вместе со всеми. И у тебя есть шанс занять место того, кто по какой-то причине окажется выбывшим.
И это мобилизовало меня чрезвычайно. Я понимал, что нахожусь на волоске. Поэтому строго посещал все занятия. Старался до седьмого пота. И после первой же сессии, когда отчислили нескольких лентяев, занял свое законное место в нашей восемнадцатой роте. Если знаешь, что это твое, — не перестанешь искать путь.
И да, с девушками проблем у меня сроду не отмечалось. Потому что отношусь я к ним легко. Если не одна, так другая точно ответит взаимностью.
Глава 2. "А моряки об этом не грустят"
Индийский океан, Зондский пролив и Яванское море (Тихий океан), пролив Каримата и Южно-Китайское море.
Март 1974 года
Самое сложное в море — это отрыв от семьи. Любой моряк подтвердит. И все мы мечтали о скором приходе во Владивосток, в теплые объятия родных. Оставалось две недели перехода, выгрузка в японском порту, и оттуда домой.
И я мечтал поскорее оказаться на Бородинской, девятнадцать, где меня ждут — мама с батей, младшая сестренка и старший брат. Улица Бородинская находится на Второй речке — окраинном районе города. Кто-то скажет — надо же, Владивосток на краю Советского Союза находится. А Вторая речка на краю Владивостока. Окраина окраины.
Но для меня это лучшее место на свете, настоящий центр мира. Родные люди. Друзья и хорошие знакомые. Замечательные соседи. «Гавань — это ведь не место на карте, — а там, где бросили якорь».
А контингент, между прочим, в нашем районе был вполне себе приличным. Новые дома в начале шестидесятых заселялись семьями военных, моряков. Наши пятиэтажки некоторые в шутку называли «бедняцкими».
Моряки из рейсов возвращались с особенным шиком. Как гласил местный анекдот, моряк ехал из порта домой на трех машинах такси. В одной ехал он сам, во второй его чемоданы с иностранными подарками. А в третьей размещалась его шляпа.
Ну, а пока любоваться восходами и закатами нам было некогда. Как говорится, «белый пароход — черная работа». Море — это не только иные страны и разные города. Это не увлекательное путешествие, а в первую очередь тяжелый труд. Здесь вкалывают все. Кроме, разве что, капитана. Но у того громадная ответственность, а потому еще и не каждый отважится занять эту должность.
Вскоре миновала неделя пути. Мы оставили позади Малаккский пролив и шли через Восточно-Китайское море к берегам Японии.
Однажды утром я встал поутру и отправился в шкиперскую за инвентарем. Надо было протянуть палубу. И вдруг споткнулся о какой-то непонятный тяжелый мешок, чуть не перелетев через него. В следующую секунду судно слегка качнуло, и этот непонятный мешок покатился к леерам.
— Черт побери, это же… — я побежал за мешком, узнав в нем тело того самого капитанского брата, Шкотова.
— Что, опять нажрался? — услышал я за спиной голос боцмана Синельникова.
— Да он мертвецки пьян, даже не шевелится, — я оттащил Шкотова подальше от лееров, чтобы его расслабленное тело ненароком не бултыхнулось в воду, — и вроде не толстый, а такой тяжелый.
Тем временем подошли другие матросы. Кто-то подавленно молчал, а кто-то хмыкнул, как Славка:
— Ну все, теперь покоя не будет до самой Японии.
Синельников сел на корточки рядом с телом, нащупал пульс. Удовлетворенно кивнул:
— Живой. Ребят, перетащите его в каюту, — сделал нам знак, — а я пока медика вызову.
Пока тащили бесчувственное тело, одному из нас приходилось поддерживать безвольно болтающуюся голову. В трезвом состоянии Шкотов имеет довольно приятную внешность, но сейчас он выглядел просто отвратительно. Даже цвет лица — неестественный, красно-желтый, — отталкивал. Встретившаяся по пути Кругликова охнула и всплеснула руками, пошла за нами.
— Ребят, вы куда его? В каюту, да? Ну, я там за ним присмотрю.
Прибежала Людмила Сергеевна. При виде меня, как всегда, покраснела. Движения ее стали скованными, голос срывающимся. Женщине за тридцать перевалило, а стесняется меня, простого матроса.
Вскоре и старпом появился.
— Я помогу, — заявил он врачихе, а нам велел идти и заниматься своими делами.
Не знаю, что там с ним делали трое человек — старпом и две женщины — медик и буфетчица, — но ближе к обеду Шкотов, покачиваясь, появился на палубе. Занятые работой, мы не сразу его увидели. Сначала услышали звон рынды — судового колокола.
— Началось, — недовольно просипел боцман и направился к нетрезвому хулигану, — эй, ну ты чего? Зачем трезвонишь? Тумана нет, пожарной тревоги тоже. Пойдем лучше в каюту, пойдем.
Он взял было Шкотова под руку, но тот упрямо вырвался и опять потянулся к рынде, приговаривая заплетающимся языком:
— А моряки об этом не грустят! — и фраза эта получалась у него не то вопросительной, не то утверждающей.
— Ребят, помогите его увести, — отчаянно обернулся к нам боцман.
Шкотов стоял в одном тельнике и трусах. Дотрагиваться до него мне показалось ужасно неприятно, однако, что делать? Генка попытался взять расслабленное тело под руку, я подталкивал в спину. Но второй помощник с мычанием замотал головой и схватился за карлингс, не желая двигаться с места.
На палубу выбежала Людмила Сергеевна:
— Ах, вот ты где! — покачала она головой при виде Шкотова. — А я думаю, куда он сбежал?
Тут и Кругликова подоспела:
— Пойдем, дорогой, пойдем, — принялась она уговаривать пьяницу.
Но тот упорно мотал лохматой головой:
— Военно-морской флот! Гуляет!
— Он что, на военно-морском флоте служил? — спросил Генка.
Я в ответ лишь пожал плечами. Мне-то откуда знать?
— А я — главный корабельный старшина! — оживился Шкотов, подняв на моего товарища мутный взгляд. На нас пахнуло перегаром, и я вообще пожалел, что подошел так близко. Еще не хватало с пьянью вступать в разговоры.
— Пойдем, я тебе водки налью, — вдруг сообразила соблазнить его Кругликова.
Пьяный что-то пробормотал и сделал шаг вперед.
— Уводить его надо отсюда, — пропищала испуганно врачиха, — не дай Бог капитан увидит, что я ему скажу? И где он только водку нашел? Прятали вроде.
— Свинья грязь везде найдет, — со знанием дела ответила Кругликова.
— Так, и что здесь происходит? — раздался гневный голос старпома. Оказывается, Кононов тоже прибыл на палубу. — А ну марш к себе в каюту! И чтоб не высовывался!
Шкотов в ответ лишь улыбнулся, состроил дурашливое выражение лица и помотал головой.
Рассвирепевший Кононов вцепился пьяному ревизору в волосы и потащил вперед. Женщины ахнули, а Шкотов обиженно мычал, но послушно передвигал ноги. У двери старпом не удержался и дал пинка для ускорения. Боцман просочился вперед, чтобы успеть поймать незадачливого алкоголика. И правильно сделал, потому что тот, запнувшись о порог, едва не грохнулся.
Откуда-то из внутренних помещений до нас эхом донеслось пьяно-бравурное:
— Все пропьем, но флот не опозорим!
— Вот и думай теперь, все ли с грузом в порядке, — тяжело вздохнул Кононов, повернувшись к нам, — как такой работник погрузкой руководил, если на уме одна водка?
— Так, может, открыть люки и проверить? — предложил я.
— И что мы там поймем? — пожал плечами старпом. — Мы ни разу такой груз не перевозили. А, впрочем, давайте.
Открыв люки, мы внимательно осмотрели содержимое трюмов. Обыкновенные зеленовато-белые камешки самой разной формы заполняли грузовые помещения почти доверху. Что тут может быть не так? Непонятно.
— Насколько я помню, это сыпучий груз, который может перемещаться и создавать опасный крен во время сильной качки, — почесав затылок, произнес Генка, у которого по «Технологии перевозок» всегда были хорошие оценки.
— Главное, чтобы сильной качки не было, — угрюмо ответил Кононов и снова тяжело вздохнул, — а до порта еще идти и идти. И всякое может случиться.
— Ну, можно еще попробовать перештивку, — добавил Генка, — или дополнительную сепарацию.
Штивка — это значит разровнять поверхность. А сепарировать, значит, сделать перегородки, чтобы груз лучше держался.
— Не будем ничего делать, — принял решение старпом, — я капитану доложу, а он пусть сам решает.
В последующие дни стояла спокойная погода. И о состоянии груза никто не заботился. И настроение портил лишь Шкотов, продолжавший мотать всем кишки. Он мог и по ночам таскаться по судну, и днем. При этом произнося всего лишь три свои коронные фразы: «Военно-морской флот гуляет», «Все пропьем, но флот не опозорим», «А моряки об этом не грустят», непонятно к кому обращаясь. И так же за ним бегали обеспокоенные женщины, и так же за волосы его утаскивал старпом. В общем, обычный репертуар для запойного состояния нашего ревизора.
А я, ложась спать в каюте, которую делил с тремя своими товарищами, думал с нежностью то о Танечке, которая ждала меня во Владивостоке, то о Мэнди, которая осталась во Фримантле.
Причем, свою новую знакомую я так и не успел расспросить, чем она занимается в этой жизни, кроме работы. Понял лишь, что любит музыку, как и я. И наверняка увлекается каким-то видом спорта, раз работает спортивным комментатором.
Но что касается Танечки, то о ней я знал практически все. Эта чудесная девчушка в июне заканчивает школу — и среднюю, и музыкальную по классу виолончели, — и поступает в институт искусств. Все уверяли будущую выпускницу, что она поступит в заветный ВУЗ без труда, но сама Танечка переживала жутко:
— Как всегда, буду волноваться и все провалю! — твердила.
Но как же она ошибалась! Эмоциональная, временами даже стеснительная, девушка расцветала только на сцене. Только там ее волнение и неуверенность куда-то улетучивались.
Я ходил с ней на все мероприятия, в которых она участвовала. Особенно удачно выглядел концерт ко Дню Великой Октябрьской Социалистической революции, который прошел в городской филармонии седьмого ноября.
Сталинские времена давно прошли. И теперь не было такого, чтобы с директора филармонии спрашивали слишком строго. Однако, все концерты к празднику были отточены до блеска и проходили на «ура».
Выступал хор старшеклассников с песней «И вновь продолжается бой», с оркестром из той же музыкальной школы. На переднем плане, по обе стороны от хора, стояли две юные скрипачки — обе светленькие, с завязанными хвостиками, в красных пилотках, белых рубашках с галстуками и синих коротких юбочках.
Танечка стояла посередине, рядом с солистом, и играла на своей виолончели. Та же красная пилотка, из-под которой струились ее распущенные темные, почти черные, длинные волосы. Такая же белая рубашка с галстуком и коротенькая синяя юбочка. До чего ж это было незабываемое зрелище! И хор, и оркестранты пели и играли так слаженно и зажигательно — и на первый взгляд, так легко и просто! Но я-то знал, каких трудов им стоила эта легкость.
Я и виолончель носил сколько раз, и дома у Танечки бывал. Она жила на Бестужева, недалеко от мореходки, и, помимо музыкальной, училась в специальной английской школе. А жила у своей тети, Александры Ивановны Шутининой. Да-да, родной тетей моей пассии была та самая прославленная женщина-капитан, которая преподавала у нас в училище «Управление судном».
Александра Ивановна была уже немолода, но отличалась царственной осанкой, ходила в представительной форме с золотистыми обшлагами. Заведовала кафедрой, выпускала учебники для судоводителей, писала книги о своих морских приключениях и принимала участие во всех государственных комиссиях. И очень мне помогла на экзамене перед практикой.
— Сергей, подойди ко мне, — сама меня подозвала. Хотя я и неплохо учился, но, по-видимому, Александра Ивановна переживала, что меня завалят более строгие преподаватели. А может, ей не хотелось, чтобы ухажер ее племянницы получил «тройку».
Как же мне везет, даже не верится! Буквально во всем! Повезло родиться в самой лучшей стране в самое лучшее время. Повезло в детстве переехать во Владивосток и поступить учиться на судоводителя. Повезло с преподавателями, которыми любой мог бы гордиться.
Одна Шутинина чего стоила! И она была не единственной удивительной женщиной. К примеру, Кузнецова Людмила Ивановна заведовала кафедрой «Электрооборудование судов», и тоже писала диссертации, методички и пособия. А еще играла в драматических спектаклях нашего студенческого театра.
Навигацию и лоцию преподавали старые морские волки, бывшие капитаны — Письменный Михаил Никитович, Панасенко Александр Николаевич, Жуков Евгений Иванович. Брат последнего, Жуков Геннадий Иванович, вел занятия в яхт-клубе, которые я несколько лет посещал. Непростое это дело — водить яхты в любую погоду, — но необыкновенно дисциплинирует будущих моряков!
Но самое главное заключалось отнюдь не в методичках и регалиях. А в том, что все они — все, кто нас учил, — были людьми интеллигентными, культурными и добрыми. И нас старались не только учить. И не только по учебной программе. У многих и жены преподавали — кто английский, кто другие предметы. Но, какие бы предметы они не вели, с первых минут чувствовалось, что люди этим живут.
Взять хотя бы профессора Нечаева Владимира Михайловича. Он закончил московский ВУЗ и приехал на Дальний Восток. Казалось бы, обычный предмет у него был — философия. Он ведь мог его преподавать просто по учебникам? Конечно. Но он хотел, чтобы нам, судоводителям, было интересно. И адаптировал философию к морскому делу. Чтобы мы понимали, как связаны истины о жизни и о море.
Вы когда-нибудь видели, чтобы курсанты аплодировали преподавателю стоя? А я это видел после каждой лекции Нечаева.
Он с семьей — его жена как раз была нашей англичанкой, — получил двухкомнатную квартиру неподалеку от училища. А квартирка совсем небольшая оказалась. Где ж ему заниматься, готовиться к лекциям? И вот Владимир Михайлович оборудовал себе откидной столик в ванной, и все вечера за ним пропадал. Штудировал разные книги, научные журналы, писал конспекты.
И вдруг откуда-то узнал, что в Польше издается интересный научно-популярный журнал о философии.
И что вы думаете, сделал Нечаев? Он выучил польский язык! И выписал себе этот журнал.
Потом он решил открыть философский клуб, который будет работать после занятий. Казалось бы, ну кто придет после занятий?
Однако, в первое же заседание клуба все места в аудитории оказались заняты. На втором заседании мест всем желающим уже не хватило. Потому что по училищу пошла слава. Приходили не только курсанты, но и другие преподаватели, и сотрудники. Люди стояли в проходах, у стен, но никто не уходил, все слушали о тайнах мироздания, боясь шелохнуться.
Тогда заседания клуба решили проводить в актовом зале. А там висели зеркальные шары — глиттеры. И клуб получил название «Магический кристалл».
До сих пор помню каждое слово этого удивительного преподавателя. Он никогда не сидел, всегда рассказывал стоя. Невысокий, худенький, в опрятном костюме. Аккуратные усики, толстые линзы очков в прямоугольной дымчатой оправе. Очки постоянно норовили съехать на нос, а он привычным движением их поправлял.
— Все вы уже слышали расхожее выражение «Раньше корабли были деревянными, а люди железными. Теперь корабли железные, а люди деревянные». Но не надо думать, что кто-то хотел оскорбить современных людей, обвинив в трусости или слабости, — продолжал Владимир Михайлович под сдержанный гул слушателей, — может быть, совсем отчасти. Но главный смысл в том, я думаю, что современные люди… как бы это выразиться… слегка потеряли бдительность. Конечно, в их распоряжении такие средства навигации, которые и не снились прежним морякам, да? И можно решить, что мы-то уж не повторим их промахов. Мы можем спокойно наблюдать за показаниями приборов и не обращать внимания на окружающее. А уж всякие приметы старых моряков и вовсе вспоминать не стоит.
— Приметы? — переспросил мой приятель Славка Говоров, сидевший на первом ряду. Он учился на радиста. — Но приметы — это же суеверия.
— Нет, — покачал головой Нечаев, — именно морские приметы никогда не были суевериями. Если разобрать старинные морские пословицы и поговорки, то все они легко объясняются как физикой, так и философией. Вот какую морскую поговорку вы можете с ходу вспомнить?
— «Если чайка села в воду, жди хорошую погоду»! — выкрикнул со своего места Леонид Константинович Лысенко, опытный яхтсмен с добродушной улыбкой и продольными морщинами на лбу.
— Хорошо, — кивнул лектор, — с точки зрения физики — в штиль рыба уходит на глубину, правильно? И чайке не за чем охотиться, зато можно расслабиться и сесть отдыхать. А с точки зрения философии как объяснить? Хорошая погода начинается с твоего решения дать себе отдохнуть. Есть моменты тишины. Почувствовать спад напряжения после бури. И подготовиться к новым испытаниям. Так, а кто знает продолжение этой пословицы?
Я решился поднять руку:
— «Чайка бродит по песку, моряку сулит тоску».
— Правильно, Сергей. Но как понять, что хождение по песку сулит тоску? А так, что чайка суетится, бегает по берегу, высматривает рыбу, тревожится о чем-то. И это значит, что скоро шторм. И к нему надо готовиться, отсюда и тоска моряку. Так же и в жизни. Есть время для боя, а есть время для отдыха. О чем и говорят все эти древние поговорки. Океан, как мы уже знаем, изучен всего лишь на пять процентов. Что происходит в оставшихся девяноста пяти процентах, мы не знаем. Даже с современными приборами.
— Да, так и есть, — со вздохом признал Жуков Геннадий Иванович.
— Все правильно, — подтвердил Нечаев, — поэтому, знаете ли, стоит доверять наблюдениям людей, которые в свое время были железными. И могли пересекать океаны на деревянных судах. И к следующему заседанию клуба вот вам всем задание. Найти малоизвестную морскую поговорку и дать ей объяснение с точки зрения физики и с точки зрения философии.
Мы с Генкой в тот же вечер отправились в библиотеку и откопали там старую книгу, которая называлась «Журнал пропавшего шкипера». А там этих пословиц оказалось — море! И до чего же увлекательно оказалось их расшифровывать и объяснять — как с точки зрения научных объяснений, так и наполняя философским смыслом.
Теперь вы понимаете, почему мне так неприятны все эти нелепые алкогольные высказывания Шкотова?..
В каюту после вахты вернулся Славка. И даже в полутьме было заметно, какое бледное у него лицо. Парень на негнущихся ногах прошел к своей шконке и буквально рухнул.
— Что, Слав? — свесился я со своего второго яруса.
Заворочался проснувшийся Генка, что-то промычал.
— Ой, ребят, — даже голос нашего товарища звучал как-то непривычно хрипло, — я сейчас такое услышал!..
Глава 3. Ухмылка морского дьявола
Тайваньский пролив и Восточно-Китайское море, Треугольник дьявола
Я немедленно спрыгнул со своей койки и сел рядом с Говоровым. Немного погодя слез сверху и заспанный Генка.
— Может, пойдем на камбуз, чайку выпьем? — предложил я. — Там и поговорим. Что случилось? Кто что сказал?
— Я не знаю, кто это был! В том-то и дело, — Славка неожиданно застонал, обхватил голову руками и согнулся.
Мы с Генкой переглянулись. Только сейчас, взглянув на часы, я понял, как же сильно Славка припозднился со своей вахты.
— А где ты был, кстати? — решил уточнить я. — И с кем? Обычно ты в семь вечера передаешь сводку в пароходство и приходишь. А тут время — одиннадцатый час…
— Да в рубке я был, где еще. А вот с кем беседовал, так и не понял, — при этих словах мы с Генкой снова переглянулись, но Славка ничего не заметил и продолжал рассказывать, — и моего Корнеева, как нарочно, не было. В принципе, с таким простым делом, как передать сводку, я и сам уже справляюсь. Ну, так вот. Отправил я сводку в пароходство. И так мне захотелось найти суда поблизости и с кем-нибудь попереписываться! Да просто даже, спросить, как у них там дела, куда и откуда направляются, что перевозят.
— И что, какие суда нашел? — спросил я.
— А разве можно просто так переписываться? — встрепенулся Генка. — Ты бы хоть сначала у Корнеева спросил.
— Да я, честно говоря, и не решился бы, — задумчиво перебрал пальцами Славка свои густые светлые волосы, — а может, и отправил бы что-нибудь, не знаю. В итоге, стал я искать, а поблизости-то никого не оказалось!
— В смысле, вообще никого? — я почувствовал неприятный холодок на спине. — Мы что, одни в океане?
Одни посреди черной бездны?
Не поверить Славке я не мог. Мы с ним, хоть и были из разных рот, а все же пятый год на одном потоке учимся.
— Странно, мы совсем недалеко от Японии, — у Генки тоже голос нечаянно сорвался, — по идее, тут должно быть столько рыболовных суденышек!
— Может, тут рыбы нет? — пожал плечами Славка. — Ну, мало ли? Бывают в море такие участки особенные…
— О-о, я вспомнил! — хлопнул я себя по лбу. — Панасенко как-то рассказывал, что в океане действительно есть такие мертвые зоны. Правда, их немного, пять или шесть на всю планету. И расположены они, как нарочно, на одинаковом расстоянии друг от друга. Но я только два таких места запомнил. Бермудский треугольник в Атлантическом океане и Море дьявола в Тихом.
— Какое еще Море дьявола? — шикнул на меня Генка. — Скажешь тоже. Бабкины сказки, дедкины подсказки.
— Ага, по-твоему, лекции Панасенко — бабкины сказки? Ты что, не помнишь, как он рассказывал? Где-то недалеко от Японии, вроде у восточного побережья, есть треугольник между Филиппинами, Японией и островом Гуам. И старые моряки рассказывали, если попасть в этот треугольник, то все становится странным. Ни рыб, ни птиц, а вода вокруг судна поднимается, и как бы затягивает вниз.
— Не помню я такой лекции, — слегка дрожащим голосом проворчал Генка, — тебе приснилось, наверное.
— И вовсе не приснилось. А тебя, может, не было на той лекции. Может, болел или вахту стоял. В общем, моря этого нет на карте, и границ определенных тоже нет. Но рыбаки еще с древности этот район стороной обходили. А однажды японцам треугольник этот, наоборот, помог. К их берегам направлялись девятьсот вражеских кораблей, и все в Море дьявола утонули.
— Ты вообще уже, что ли? — зло засверкал Генка глазами. — Девятьсот кораблей? В древности?
— Ой, да все могло быть, — поморщился Славка, — может, это армия Чингисхана какого-нибудь была. А что еще Панасенко про этот треугольник рассказывал?
— Да то, что двадцать лет назад правительство Японии официально объявило этот треугольник опасным местом, — продолжил я с некоторой долей обиды из-за Генкиных нападок, — потому что за короткое время там девять судов утонуло. И вот, после их гибели, направили туда научное судно, для расследования, так сказать. И научник тоже утонул, представляете? Вроде как вода под ним потеряла плотность, и он моментально провалился. Получается, все, как старые моряки рассказывали. Вода вокруг судна поднялась, и его затянуло.
— Вода потеряла плотность? — повторил задумчиво Генка. — От чего такое могло произойти? Может, температура изменилась?
— По-моему, да, — я старался вспомнить подробности той лекции, — в этом участке много подводных вулканов. Естественно, когда происходит выброс лавы, вода закипает, начинает бурлить и теряет плотность. И судно перестает держаться. Ох, сколько же в море опасностей! Знаете, о чем я иногда подумываю? Хочу пойти работать на спасательное судно, чтобы выручать таких бедолаг.
— Ладно! — подскочил вдруг Славка, как ошпаренный. — Сидеть хорошо, а мы ведь чаю хотели выпить.
— Да, пойдемте, — нам с Генкой тоже не сиделось в тесном кубрике. Хотелось выйти под ночное небо, размять ноги, подышать воздухом.
По узкой железной лестнице мы взлетели на освещенную огнями палубу. Прошли до конца надстройки, почти к корме, где располагалась дверь в камбуз. Понятное дело, что в такое время там никого уже не было. Повариха и ее помощники давно спали. Но просто прийти и налить себе чаю или кофе, а то и найти оставшуюся от ужина снедь, совершенно не возбранялось.
Я уже собирался потянуть на себя металлическую дверь, как вдруг Генка побежал к леерам и начал знаками зазывать туда и нас.
— Ты чего там увидел? — спросил, подбегая, Славка, но, не дождавшись ответа, вонзил остановившийся взгляд куда-то в сторону бака.
Я тоже посмотрел туда. Где-то очень далеко впереди сияла тонкая длинная огненная дорожка. Нет, непохоже было на полыхающее зарево. Просто ровная, светящаяся оранжево-желтым цветом, линия.
— Планктон? — предположил Генка.
— А может, это уже ближайший берег виден? — с надеждой произнес Славка.
— Да ну, ты что, нам до Хитачи целые сутки пилить, — возразил я.
— Скорей бы уже, — вздохнул Славка, — когда там будем?
— Я же говорю, сутки ходу. Завтра примерно в это же время на якорь встанем. Как говорится, «Гавань — это не полоска берега, это — сброшенный якорь».
— А если не планктон и не берег? — продолжал размышлять наш друг-радист, когда мы уже вошли на камбуз. — Тогда что?
Мы с Генкой переглянулись и пожали плечами. Слишком маленький имели ценз, чтобы хорошо знать все эти морские явления. Можно было, конечно, подняться на мостик и пристать с расспросами к старпому, который как раз сегодня стоял вахту. Однако, не хотелось лишний раз дергать такого серьезного человека. В конце концов, ему там все в бинокль видно. И если никакой паники на судне до сих пор не случилось, значит, все в порядке. Может, в самом деле планктон так светится. Или отблеск заката. Мало ли какая игра природы.
Налили по кружке чая, крепко сдобрив его сахаром. Нашли на столе глубокую тарелку, полную аппетитных коржиков.
— Слушай, а ты чего начал рассказывать, когда с вахты вернулся? — задал я Славке вопрос, давно вертевшийся на языке. — Будто кто-то что-то сказал. Или я не так понял?
— Да нет, все правильно, было там непонятное, — признался он, — только мне сейчас уже кажется, что и не было. Просто поверить не могу. Короче, поиск ближайших судов ничего не дал. И я по привычке — понимаете, конец вахты, устал, ну и забыл, что Корнеева сегодня нет, — решил ему про это доложить. И взял, и сказал вслух. Так, мол, и так, никого поблизости нет, в случае чего, даже связаться не с кем. Повернулся, а Корнеева, понятное дело, нет. Ну, думаю, и дурак я, сам с собой уже начал разговаривать. И тут, представляете, приходит ни с того, ни с его сообщение. Ну, я наушники надел и слышу…
Славка вдруг умолк, задумчиво поворачивая в руке свою кружку.
— Так что ты там услышал? — потормошил его Генка. — И от кого пришло-то?
— А? — наш товарищ вынырнул из своего симбиоза и поставил кружку на стол. — Да я и не понял, от кого. А в наушниках услышал странные звуки. Гул не гул, даже не знаю, как объяснить. А потом голос. Он был такой страшный, похожий не то на вой, не то на хрип. И звучал как через вату. Или издалека. «Никого нет. Связаться не с кем».
Генка вздрогнул, но быстро взял в себя в руки и сказал почти ровным голосом:
— Подожди, но что здесь странного? Ты же сам рассказывал, что в этих наушниках вечно какая-то какофония. Треск, помехи, сразу множество голосов могут перекликаться.
— Да, но то понятная, обычная какофония, — Славка поморщился, а жилы на его шее заметно подрагивали, — а это был ровный гул. И слова…эти слова были сказаны таким голосом, будто…будто…
— Ох, ребята, мы просто с вами неопытные моряки, — постарался я приободрить друзей, — и многого не знаем. Возможно, это было просто какое-нибудь эхо от твоих же слов. Ты же сам перед этим сказал то же самое: «Никого нет, в случае чего связаться будет не с кем», вот тебе эхом и вернулось. Я, конечно, не радист, но вдруг так и есть.
— А что, вполне может быть, — повеселел Генка, — сколько же нам еще предстоит всяких открытий!
— Да, и надо привыкать, — согласился я, — раз уж выбрали море.
— Как же я мечтаю поскорее оказаться дома, — покачал головой Генка, а Славка лишь тяжело вздохнул, — пятый месяц в море.
— Ладно, сидеть хорошо, — сказал я, вставая, — но пора идти спать. Мне завтра на вахту.
И тут на камбузе послышался стук каблучков — какая-то нелегкая принесла врачиху.
— Вот вы где, ребята, — несмотря на такой поздний час, ее лицо светилось от свеженанесенного макияжа, а одета она была не в белый халат, а в кокетливое платье с ажурными вставками, — а я вас в каюте искала.
— Что-то случилось, Людмила Сергеевна? — удивленно посмотрел на нее Генка.
— Еще не случилось, но обязательно случится, — заявила она самым лучезарным тоном и уселась за стол, — всего сутки остались до Японии. А я хочу походить там по магазинам, купить подарки себе и близким.
— Правильно, — одобрительно кивнул Славка, улыбаясь, — могу помочь вам донести сумки.
Парень посмотрел ей в глаза долгим многозначительным взглядом, явно заигрывая.
— Ох, спасибо, я обязательно тебя попрошу, — ответила женщина, — но сейчас мне бы хотелось позаниматься японским языком. Ну, не то, чтобы серьезно, а хотя бы записать для себя фразы с транскрипцией.
— Так это вам к Сергею надо, — махнул рукой в мою сторону Генка, — он точно поможет. Да-да, он у нас увлекается языками. А мы со Славой по-японски ни бум-бум.
«Ну, друг, — заскрипел я зубами, — удружил, называется». Простодушный Генка всего лишь хотел похвастаться, испытывая гордость за меня. Но лично перед моим внутренним взором незамедлительно всплыла озверевшая физиономия нашего старпома. Вот что он скажет, узнав, что я среди ночи чем-то занимался с врачихой?
— Я так спать хочу, — пробормотал я, — завтра рано вставать.
— Да ладно, мы тебя прикроем, — потрепал меня по плечу Генка, — давай, блесни знаниями!
— Пусть кто-нибудь из вас останется, — упрямо потребовал я, чувствуя неприятный холодок по спине, — лучше, если Людмила Сергеевна будет слушать, а кто-то другой записывать.
— О, я останусь, — с готовностью предложил Славка.
Я всегда обожал раннее утро. Вечера тоже бывают очаровательны. Но раннее утро — это нечто особенное. Свежий соленый ветерок на палубе. Едва заметная зыбь расходится от форштевня. Вода почти черная у борта, но светлеет к горизонту, переливаясь перламутровой синевой и первыми золотистыми искрами рассвета.
Глядя, как третий помощник Зайков делает пометки в вахтенном журнале, я опять с теплотой вспомнил, что до дома остались считанные дни. Меня там ждут мама с батей, сестренка Валентина, брат Игорь. И Танечка. Я как будто уже слышал шуршание ее платья, видел свет в темных волосах, вдыхал аромат духов, смешанный с запахом морского прибоя.
А еще неплохо будет съездить в Лондоко, к бабушке с дедушкой. Там всегда было так тепло. И не только летом.
— Ну что, — Зайков отложил журнал, — вставай за штурвал. Мы с тобой до шести вечера, потом меняемся. А я пока запишу показания эхолота.
Я кивнул, встал за штурвал, осмотрелся. «Если чайка села в воду, жди хорошую погоду». Но, как ни странно, ни одной чайки поблизости. И опять мне вспомнилось давешнее неприятное обсуждение Моря дьявола. И так некстати всплыл в голове еще один момент, о котором я вчера забыл рассказать ребятам.
Панасенко в своей лекции о Море дьявола говорил, что в этих местах постоянно меняется рельеф дна. Как раз из-за действующих вулканов. И ладно бы менялся незначительно. Но, как я понял, буквально за неделю тут могут появиться новые острова. А потом резко исчезнуть. Поэтому составлять карты бессмысленно. Все равно через несколько дней все поменяется. Да, во время перехода такое крайне нежелательно. Можно и на мель налететь.
— Что показывает эхолот? — поинтересовался я у третьего помощника.
Но Зайков не успел ответить.
На мостик ворвался Кононов с перекошенной физиономией. Схватив за рукав, резко повернул меня к себе.
— Для тебя что, устав не писан? — прорычал он мне в лицо. — Почему полночи сидел на камбузе? Почему отвлекал судового врача от ее дел?
Я обалдело смотрел ему прямо в глаза. Разве я отвлекал врачиху? Не она меня? И, главное, откуда он узнал? Впрочем, я давно уже понял — на судне, в этой тесной железной коробке, люди живут одной семьей. Никто даже не закрывает двери своих кают — это бессмысленное занятие. Сказать, как есть, что она сама попросила позаниматься с ней японским? Но не в моих правилах сваливать всю вину на женщину.
— Мы с ребятами решили позаниматься японским языком, — сказал я, — и мы все вместе занимались.
— Ах, так? — почему-то еще больше разозлился старпом. — А ну, пойдем, я тебе покажу!
Зайков сидел с выпученными глазами. Я лишь плечами пожал в ответ на его немой вопрос. И пошел вслед за старпомом.
Проходя мимо шкиперской, Кононов вдруг резко открыл дверь и втолкнул меня внутрь. Все произошло настолько быстро, что я опомниться не успел.
— Что вы делаете? — вырвалось у меня.
— Посиди там и подумай, — послышался из коридора его злорадный голос.
Лязг поворачиваемого ключа, и всё. Я остался в полной темноте, в крошечном помещении, среди ведер, швабр и тряпок. Стоять было жутко неудобно. Повернуться и не задеть какой-нибудь веник — вообще невозможно. Когда глаза начали привыкать к темноте, я перевернул одно из ведер и попытался сесть. Но представляете, каково сидеть на железном основании?
Постучал по двери, крикнул «откройте», но ответом была мертвая тишина. Тогда я стал стучать шваброй, ведром — и тоже никакой реакции.
Я вздохнул и понял — надо ждать, когда сюда кто-нибудь придет взять инвентарь для уборки. Но на сколько хватит воздуха в маленьком закрытом закутке?
Нащупал в кармане брюк кассету, подаренную Мэнди. Все эти дни я носил ее с собой. Хоть я и материалист, но эта вещица стала для меня как талисман, что ли.
Чтобы отвлечься, я принялся описывать свое положение по-японски.
Как вдруг раздался дикий грохот, и каморку резко покачнуло. Вроде как в левый борт что-то врезалось. Как я еще успел выставить руки и не удариться о железную обшивку? Раскаленным ужасом пробежала дрожь по всему телу. Тут помещение еще больше накренилось. Теперь, чтобы не потерять равновесия, мне пришлось упираться руками в стену.
Я приложил ухо к двери. С палубы долетали неясные крики. Потом мимо пробежали несколько человек с воплями и нецензурщиной.
Я заколотил в дверь ногой, но меня никто не услышал. Может, волна сильная ударила? Или на подводную скалу налетели? Но тогда никому и в голову не придет пойти за швабрами. Никто не откроет, не выпустит.
Опять люди пробежали мимо, истошно вопя:
— Черт, почему нет хода? В смысле будто что-то держит?
— Машина встала!
— Крен двадцать пять градусов! — только и удалось мне разобрать.
Одно я понял — если при таком крене машина встала, то дело очень плохо. Не заведут машину — не удастся выбраться.
Ожил селектор. Сквозь помехи и треск загремел взволнованный, но твердый голос капитана:
— Радистам срочно передать радиограмму в пароходство! Указать время, координаты, груз. Крен двадцать пять градусов и проблемы с машиной. Добавить «прошу следить за мной». Всем членам команды! Спуститься в трюмы и заняться перештивкой груза! Выравнивать судно! Ответственный — старпом Кононов!
Ну всё, старпом занят. Никто эту дверь не откроет.
Мне уже было жарко так, что пот застилал глаза, и вся грудь стала мокрая. Дышать становилось все тяжелее. Перед глазами поплыли круги. Всё.
Но внезапно загремели ключи, и дверь открылась. Первым делом я жадно потянулся туда, к воздуху, который вдохнул полной грудью. А уж потом взглянул на того, кто меня вызволил.
Передо мной стояла Людмила Сергеевна. Растрепанная, с огромными перепуганными глазами, она вдруг принялась хватать меня за руки.
— Старпом сказал выпустить тебя, чтобы ты меня спас, — сдавленным голосом выговорила она.
Ни слова не говоря, я схватил ее за руку и потащил на палубу, к шлюпкам.
Море, открывшееся перед нами, бушевало и бурлило. Подумать только, а ведь была замечательная погода! Теперь же небо заволокло сизыми тучами, с которых клубами опускался к воде непроглядный моросящий туман. Волны из темно-синих превратились в черные и заливали палубу.
У лееров стоял капитан, схватив за грудки своего пьяного вдрызг брательника:
— Ты что-нибудь помнишь? Почему крен не выравнивается? Как грузили? Что не так? — тряс он Шкотова так, что у того голова болталась.
Рядом стояла перепуганная Кругликова, сжав руки перед собой, как будто пыталась себя прикрыть. Она с ужасом глядела на мужчин и со слезами причитала:
— Господи, и зачем я только золотые сережки в рейс надела? Так бы хоть дочке остались! Как она выживет теперь без меня?
Мы с врачихой моментально промокли, как и все остальные, под градом набегающих пенящихся волн. И пару раз мне пришлось ее поддерживать, чтобы не упала на мокром покрытии.
Чувствуя на себе холодные пальцы вцепившихся в меня перепуганных женщин, я быстро открепил спасательную шлюпку, надел на Людмилу Сергеевну и Кругликову спасательные жилеты.
В это время Соболевский со злостью отшвырнул Шкотова. Тот отлетел к нам и, продолжая по инерции качать головой, прохрипел:
— А моряки об этом не грустят!
Ну вот, будет наука нашему капитану. Не стоит брать в рейс алкоголика, даже если он твой родной брат.
Я усадил его в шлюпку рядом с врачихой и буфетчицей.
— Будет вас греть, — сказал я женщинам, — а в себя придет, пусть работает веслами. Старайтесь отойти как можно дальше от судна, чтобы в воронку не затянуло.
— Нет-нет, — отчаянно замотала головой Людмила Сергеевна, — я боюсь! Толку от него, кроме вреда? Лучше давай ты с нами, а!
— Не могу, — ответил я, — мне надо со всеми в трюмы.
Вдруг Кругликова охнула и привстала со своего места. Сверкая безумными невидящими глазами, показала куда-то мне за спину:
— Смотрите, кто пожаловал! Это же сам морской дьявол! Вон он, уже на корму взбирается! Смотри-смотри! — кричала она, оборачиваясь на Людмилу Сергеевну. — Он машет крыльями! О-о, как же горят его глаза! И он…он ухмыляется! Он ухмыляется!
Она принялась теребить меня за рукав, пыталась заставить обернуться, но я твердо решил не смотреть назад.
Глава 4. Теперь я — Мотя?!
Море дьявола, 1974 год — порт Преображение, 2026 год
В том старом «Журнале пропавшего шкипера» мы с Генкой обнаружили интересную старинную морскую поговорку: «Альбатрос за кормой — смерть летит за тобой. Альбатрос впереди — удачу веди». И, выполняя задание профессора Нечаева, должны были растолковать ее с точки зрения философии.
Долго мы в тот вечер спорили, но в итоге сошлись вот в чем. Не оборачивайся назад, как бы ни хотелось. Да, возможно, там осталась ошибка, стоившая слишком дорого. Но, как бы ни подмывало, не надо о ней горевать. Она дала опыт, который пригодится впереди. Смотри только вперед.
Я взял дрожащую, как стрелка эхолота перед пропастью, женщину за холодные, мокрые от морской пены, руки. Посмотрел в ее, полные ужаса, глаза.
В этот момент налетела очередная волна и едва не сбила меня с ног. Но я все же заговорил, перекрикивая завывающий ветер и треск обшивки, глотая соленую воду и переставляя ноги, чтобы не упасть.
— Послушай, ты в спасательной шлюпке. И не одна. Все хорошо. Сейчас спустим вас на воду. Судно выровняется — вернетесь. А нет, постарайтесь добраться до берега. До Японии всего двести миль. Жаль, судов поблизости нет. Но радиограмму отправили, значит, на помощь уже спешат.
Кажется, взгляд ее слегка просветлел.
— М-мы спасемся? — умоляюще сложила руки врачиха — такая же мокрая и трясущаяся.
— Мы все спасемся, — как можно тверже ответил я.
Одному лишь алкоголику было плевать на все. Он, не переставая, стучал зубами и с любопытством ребенка осматривался по сторонам. И выглядел так, будто вот-вот выпрыгнет из шлюпки. Возможно, в его затуманенном мозгу таился страх, что его волокут в вытрезвитель, и надо упираться из последних сил. Может, просто не сиделось.
В конце концов, устроил я людей по всем правилам безопасности и начал спуск на воду. Шквальный ветер то и дело норовил оборвать канаты. Я не успевал выравнивать повисшую за бортом шлюпку. Потом ее как следует долбануло о борт, и женщины истерично закричали.
Вдруг я почувствовал, как кто-то оказался рядом со мной.
Оказывается, капитан пришел на помощь. Вдвоем нам удалось спустить шлюпку с людьми. В темном кружащемся мареве я с изумлением разглядел, что Шкотов, наконец, очнулся и гребет веслами подальше от тонущего судна. До нас обрывком долетел его хриплый рык:
— А моряки об этом не грустят!
Соболевский, кажется, вздохнул с облегчением. Как же надо любить брата, чтобы прощать ему все. И даже перед лицом собственной гибели — думать о его спасении.
Собираясь идти к трюмам, я увидел подошедшего старпома. Тот был в тельняшке и рабочих брюках, с темным и мокрым, измученным донельзя лицом. Молча, без слов, посмотрел капитану в глаза.
Владимир Ильич ответил ему таким же молчаливым взглядом и, с трудом переставляя ноги по мокрой палубе, направился в сторону мостика.
Вдруг остановился. Крепко схватил свою рубашку и с треском разорвал, подставив под соленые волны загорелый торс.
Мгновение спустя я услышал тот же характерный звук разрываемой ткани — старпом разорвал свой тельник.
Я в ужасе прикрыл рот рукой. Я их понял без слов. Разорвать на себе тельняшку — это был старинный отчаянный знак моряка — готовность к вечному покою в морских глубинах. Готовность к смерти.
Ни одного судна поблизости. Никто не придет на помощь.
Я тоже было потянулся к своему тельнику, чтобы порвать. Но не успел, мой взгляд упал на оставшиеся шлюпки.
— Нет-нет, я должен спасать других, — я поспешно стащил на палубу следующую шлюпку, — крен ведь только увеличивается. А на борту…
Я хотел сказать, что на борту еще три женщины, и их надо спасать в первую очередь. А что, в шлюпках мы вполне могли дождаться помощи. Наверняка по нашей радиограмме уже начались работы. Кстати, опять мне подумалось, как же прекрасно приходить кому-то на помощь! Теперь я был уверен, что пойду работать на спасательное судно!
Но не успел я договорить, как обрушилась очередная волна и захватила меня в свои скользкие цепкие объятия. Корпус судна заскрежетал еще громче, превратившись в нескончаемый рев.
Отлетев на гребне волны на несколько миль, я увидел совсем рядом ту самую шлюпку, которую поставил на палубу. Видимо, ее унесло вместе со мной. С трудом дотянувшись до веревки, я влез внутрь. И с ужасом увидел, как наш «Гравитон» в считанные секунды перевернулся. Оверкиль!
И это было последнее, что я видел в той счастливой, несмотря ни на что, жизни, — в двадцатом веке, в самой лучшей стране…
Но это я понял потом. А сейчас надо было продолжать бороться с волнами, даже мысли не допуская о том, чтобы сдаться на их милость.
Как же здорово, что я провел свое детство во Владивостоке, на берегу Японского моря! Сколько раз мы со страшим братом тонули на яликах, попадая в шторм в Амурском заливе! А когда я в училище занимался на яхтах — чего только не навидался и не натерпелся. Зато теперь мое тело помнило, что делать и как себя вести, чтобы выбраться.
Потом штормовой ветер стих — так же неожиданно, как и начался. Тогда я лег на дно шлюпки и просто отдыхал для экономии сил. По-моему, даже уснул, стараясь не выпустить из рук ту спасительную веревку.
Я не видел вокруг ничего — ни судов, ни лодок. Даже рыб и акул не попадалось. Странно, должны же нестись на помощь «Гравитону» все возможные службы — и наши, и японские. И какой из этого следует вывод? А такой, что далеко же меня отнесло от места гибели судна!
Ладно, как стемнеет, буду определять по звездам свое место в океане, — решил я. Но, когда стемнело, далеко-далеко я вдруг различил свет прожектора. Маяк! Точно маяк? — переспрашивал я себя с замиранием сердца. Да, маяк. А, значит, земля!
Теперь предстояло добраться до него. И всю ночь я — то уверенно двигался вперед, то снова отдыхал, лежа в шлюпке на покачивающихся волнах.
Вот уже из-за горизонта показались первые багряные проблески. Вот величественно всплыл и диск солнца. А вот уже лучи его сияют среди облаков.
Теперь я отчетливо видел очертания того самого маяка, горевшего ночью. Как же красиво он сверкал своим красным корпусом! Да-да, он был красного цвета. Хотя большинство маяков красят в белый. А еще прямо по курсу высились крутые прибрежные скалы острова. Наверняка там есть люди и жизнь. А вот уже и видно причал, у которого пришвартованы небольшие лодки.
Я знал, что нельзя тратить последние силы на эмоции, пусть даже и радостные. Но как было не обрадоваться, когда среди волн я вдруг увидел… Мэнди в купальнике. Она шла прямо ко мне, загадочно улыбаясь. Или это не она, а Танечка — в своем любимом трикатиновом платье?
Или они обе ко мне приближаются?
А чуть погодя я краем глаза заметил ослепительно-белый песок, на котором самозабвенно танцевала дневальная с механиком, под музыку Джо Дассена.
Ох, черт, похоже, голову напекло, а я и не заметил! Я провел рукой по своим горячим волосам и нырнул в соленую бездну освежиться.
Проплыл под водой несколько метров, а потом опять поднялся над волнами, жадно вдыхая воздух.
Но что это? Никакого маяка больше нет, крутых берегов тоже. Моя шлюпка пропала. И вода оказалась другая — прозрачная и зеленая. А вода бывает такой у самого берега. И, главное, прямо передо мной стояли несколько небольших судов. Похоже, рыболовецких. С причала доносился шум кранов, крики грузчиков, грохот опускаемого груза. Шум волн перекрывал пронзительный зов чаек, носившихся над головой.
Как я вдруг оказался на причале, в порту? Может, меня подобрали и сюда привезли? Но как получилось, что я ничего не помню?
А, ладно! Не все ли равно? Главное, удалось спастись.
— Эй, Мотя! — махал кто-то с кормы одного из судов. — Хорош купаться, давай обратно! Обед готов!
Я пригляделся. Абсолютно незнакомый мне моряк. Да иначе и быть не могло. Странно только, что речь русская. По моим подсчетам те берега, которые я видел, должны принадлежать Японии. Но в голосе моряка сквозили абсолютно спокойные нотки, и у меня на душе стало легко. Ну, теперь точно спасен, и можно выдохнуть.
Я повернулся в волнах, огляделся. Вокруг никого не было. Кого он зовет? Где этот Мотя, который долго купается? Или Мотя — женщина? Тетя Мотя. На всякий случай я помахал рукой в ответ незнакомцу с судна. И двинулся к шторм-трапу. Перед тем, как подниматься на борт, немного полежал на волнах. Чтобы резкий вертикальный подъем из воды не перегрузил сердце.
Потом ступил на палубу, не чувствуя ни усталости, ни дрожи в ногах, ни головокружения. Как будто и впрямь — поплавал вокруг судна да вернулся. И это было очень странно. Ведь на самом деле я провел в океане весь вечер, всю ночь и потом еще полдня — это точно.
— И чего тебя туда понесло? — на меня смотрел тот самый моряк, махавший с судна. Молодой на вид, лицо простоватое, глаза добродушные. На синей футболке надпись «Рябуха Руслан Сергеевич». — Послезавтра все равно домой. А там будете со своей Светланочкой хоть каждый день на Шамору ездить купаться да шашлыками объедаться. Сам же рассказывал. Ладно, иди одевайся, да пойдем на обед, звали уже.
Я озадаченно смотрел на него и не понимал ни слова. С какой еще Светланочкой я буду ездить на Шамору? Нет, бухту Шамора я знал, конечно, — это недалеко от Владивостока. Но про какие шашлыки он говорит? Там место для купания, а не для еды. Если я захочу культурно поесть, то пойду в ресторан. И почему я должен одеваться, если мне, наоборот, следует снять мокрую одежду?
Вдруг у моего собеседника что-то неприятно зажужжало в кармане. Он поспешно вынул блестящую коробочку размерами с небольшую записную книжку или блокнотик. Провел по блестящей поверхности пальцем. Приложил к уху.
— Да, мам. Да мы уже в Преображении, в порту стоим. Все хорошо… Да не знаю еще, я или завтра вечером домой приеду, или послезавтра уже.
Опять ничего не понимаю. Кроме того, что мы в советском порту Преображение. Кстати, отсюда не так уж далеко и до родного Владивостока. Но что это у него за странный способ связи? Почему он общается так, будто мы давно знакомы? Что я проспал?
Что ж, придется выбрать тактику «меньше говорю, больше слушаю». Хотя сам я не приветствую таких людей хитромудрых, которые помалкивают и вынуждают говорить других. Но что поделаешь, у меня сейчас именно такая ситуация. Буду много говорить — выдам себя с головой.
Пока Руслан — если верить надписи на футболке, моего нового знакомого звали именно так, — разговаривал с помощью необычной коробочки, я опустил глаза вниз и осмотрел свое тело. И чуть не упал. И сразу от двух вещей. Во-первых, я понял, почему нет неприятного ощущения мокрой одежды на теле. Потому что на мне ничего, кроме плавок, и не было. Во-вторых, мои ноги и все тело оказалось странного цвета — желтовато-коричневого. Я что, смуглым вдруг стал? Или так сильно загорел, пока плыл? Очень странно, моя кожа от природы всегда была белой.
Мимо нас прошли двое моряков, и оба приветливо мне кивнули. Но и их я никогда прежде не видел.
— Скинешь мне вестник на мессенджер, хорошо? — донеслось до меня, когда они поворачивали в проем двери.
Мессенджер? Что это?
Тем временем, паренек договорил с мамой и потянул меня в ту же дверь, куда зашли те двое.
Я поспешил за ним. И вдруг с легким стуком на палубу выпала пластмассовая коробочка. Нагнувшись, я поднял… ту самую кассету, которую дала мне Мэнди! Откуда она вывалилась? Из плавок, что ли? И каким таким образом она уцелела?
— Что это у тебя? Откуда? — мой новый знакомый обернулся и с удивлением посмотрел на кассету в моих руках. — Ой, а я видел такую в детстве у бабушки.
— Сейчас такие никто не слушает, — осторожно сказал я, стараясь, чтобы фраза прозвучала нейтрально. Кажется, я начинаю понимать, куда угодил.
— Конечно, кому они сейчас нужны, — фыркнул парень, — в телефоне все есть. Какую хочешь музыку слушай. А хочешь, фильмы смотри.
В телефоне. Нетрудно догадаться, что эта штука, через которую он сейчас разговаривал, и есть телефон. Только телефон будущего. Вернее…
Я еще раз взглянул на кассету. Да, это та самая кассета с песнями Тома Джонса. Как? Ну, как, скажите на милость, она могла выдержать такие перипетии и остаться со мной в том же виде, как и была?
Мы уже шли по длинному узкому коридору, когда произошло то, что окончательно подтвердило мою догадку.
— Внимание! — произнес спокойный голос по громкой связи. — Штормовое предупреждение номер сто шестнадцать на двенадцатое мая две тысячи двадцать шестого года.
Ну, вот мозаика и сложилась. Я попал в будущее. Каким-то образом. Елки-моталки, бывает же такое! О каких только морских приключениях я не слышал, но такое!
Что ж, стоит отнестись к этому проще, например, как к забавной экскурсии. Главное, не подавать вида, что я не тот, за кого они меня принимают. А то, чего доброго, сдадут в учреждение для умалишенных. А для любого моряка — это смерти подобно. Потом ни комиссию не пройдешь, ни в море не устроишься.
Мы с товарищем забежали в каюту, которую, как выяснилось, делили на двоих. Я быстро надел на себя то, что лежало на моей койке — фирменную футболку с надписью «Самусенко Матфей Павлович» и рабочие брюки. Вот, и даже гадать не надо, как меня зовут. Странное имя, однако. Сейчас всех такими странными именами называют?
Я, значит, Матфей, а мой друг Руслан. В моей прошлой жизни таких имен не было. Ой, а как он меня назвал — Мотя? Так, может, это производное от имени Матфей? Скорее всего, так и есть. Только мне жутко не нравится это — Мотя. Тетя Мотя. Разве это подходящее имя для парня?
Руслан тем временем провел пальцем по экрану, висевшему на стене.
— Ну, точно штормовое, — пробормотал он, — как некстати.
Вот они, чудеса современной техники!
Здесь же, на своей койке, я обнаружил почти такой же телефон, как у Руслана. Мой, наверное. Точнее, Мотин.
В столовой, где проходил обед, все обращались к нам не иначе, как «Мотя» и «Русик». Ну понятно, времена меняются, и имена тоже.
Обед меня чрезвычайно порадовал. Все-таки живы остались морские традиции, и на флоте даже в эти новые времена кормят отменно. А поесть я всегда любил. И ели все с толком, с расстановкой, не спеша. Из разговоров окружающих многое удалось выяснить для себя. Теперь уж точно впросак не попаду.
В то же время я внимательно наблюдал, как окружающие обращаются со своими телефонами. Должен же я знать, как пользоваться своим. И мне показалось, что это весьма просто. Большим пальцем нажимаешь на кружок внизу, а потом нажимай, на что хочешь, и просто смотри. Считай, разобрался.
Теперь мне хотелось наведаться на мостик, посмотреть, что там сейчас за приборы. А еще надо бы узнать, в какой я должности. Но, понятно, никакой проблемы с этим не будет.
После обеда я подошел к такому же экрану, какой висел в нашей каюте. Провел пальцем, нашел судовую роль. Ага, Самусенко Матфей Павлович — третий помощник капитана. Ух ты, значит, на мостике я буду полноправным штурманом, а не практикантом, здорово. А, впрочем, Русик сказал, что послезавтра мне домой. Жаль. Получается, судно вернулось после рейса, и я списываюсь.
После обеда потянуло в сон, и я решил пойти в каюту подремать. И тут меня ожидало новое потрясение. С одной стороны, очень удобно, что у нас тут был свой умывальник. Да, но над ним же висело зеркало. И то, что я увидел в отражении, заставило меня судорожно сглотнуть и вцепиться в рукомойник.
На меня смотрел молодой парень. Но он был смуглый, темноволосый. И глаза — почти черные. Да что ж такое-то? Полная противоположность моему прежнему образу.
Тело другое, лицо другое. Да еще этот вдовий мысик из волос надо лбом. Длинный прямой нос. Как только я ни поворачивался перед зеркалом, а вывод был один — нет, не красивый. Может, и не полное страшилище, но и не красавец. Отнюдь. А я-то привык, что на меня все девушки оборачиваются. А на такого — разве обернутся? Эх…
Тут с моей койки донеслось пиликанье. Телефон! Я сел, деловито нажал на кнопку справа, потом приложил большой палец к кружку. Я уже знал, что это называется «разблокировать телефон». Ага, сообщение по мессенджеру. От Светланочки.
«Как ты, Мотенька?» — ласково спрашивала моя теперешняя девушка.
«Нормально», — напечатал я ответ.
Интересно стало рассмотреть свою вновь приобретенную пассию. Я открыл на весь экран ее аватарку и опять чуть не грохнулся. Прямо с койки на пол.
Глава 5. Мой адрес… не Советский Союз
Преображение, май 2026 года
Вот тебе и Светланочка, — продолжал я в отупении смотреть на экран. Фото сделано летом, среди высокой травы и палящего зноя. Невдалеке высится железный стенд с военной тематикой. Женщина держит в руке блестящую длинную палку, будто тыча ею в экран. Смотрит с непонятным превосходством, высоко вскинув голову. По плечам и глубокому вырезу платья разметались длинные гладкие светлые волосы. Чересчур пухлые губы накрашены чересчур темной помадой. Странный цвет — то ли бордовый, то ли коричневый. Ресницы такие густые, каких просто не бывает в реальности.
Я даже не сомневался, что все странности связаны с нынешней модой.
Но! Никакая мода и ресницы не могли скрыть ее возраст. С первого взгляда я понял, что ей не сорок и даже не сорок пять, а больше. Под пятьдесят, скорее всего. Да, она хорошо выглядит. Вернее, думает, что хорошо выглядит. И наверняка ей многие делают комплименты. Так и вижу, как рассыпаются знакомые, дескать, выглядите вы на тридцать… восемь, и мы бы никогда не подумали, и не поверили. И много других неискренних комплиментов.
Но я-то, известный ловелас и ценитель женщин, вижу правду.
А правда в том, что она в возрасте, просто ухоженная и лощеная. Не более того. Даже на фотографии видно поплывшее лицо, двойной подбородок — еще и не худенькая, — и характерные изменения щек и шеи. А главное, взгляд. Взгляд женщины, повидавшей слишком многое.
Да и как иначе? Помню, герой одной книги так и говорил: «Мне сорок лет, и ни одного года не выбросишь». Так и есть. Куда человек выбросит все свои потери, разлуки, испытания, впечатления? Понятно, что все остается с ним и неизбежно отражается во взгляде.
Но неужели этот Мотя такой идиот, что связался с женщиной, которая ему в матери годится? Да еще и гордо именует ее своей девушкой?
А дружище Русик, похоже, совсем не осуждает эти отношения. Вон как спокойно говорил, мол, будешь со своей девушкой на Шамору ездить. Да уж. Меньше всего мне хочется быть каким-то Мотей и ездить со старой девушкой на Шамору.
Впрочем, Русика можно понять. Я бы тоже не позволил себе критиковать возлюбленную друга, какой бы она ни была. Тоже бы делал вид, что все вполне естественно и не безобразно.
Вдруг у меня в горле что-то булькнуло. Вспомнились Генка, Славка. Где они сейчас, мои заводные друзья? Как же их не хватает!
А тут еще через колонку, стоявшую в углу, полились слова современной песни «А можно, я с тобой, с тобой, с тобой». Сердце мое сжалось, на глаза навернулись непрошенные слезы. Черт, и платочка при себе нет. В эти времена, я заметил, вообще никто платочки не носит. Пользуются одноразовыми салфетками.
«Ты когда домой приедешь?» — увидел я сквозь слезы упавшее на экран очередное сообщение от Светланочки.
«У нас штормовое объявили», — поспешно ответил я, не имея никакого желания с ней встречаться.
Кстати, новый вопрос. Мотя с ней встречается или живет вместе? А если он на ней женат? У меня по спине пробежал неприятный холодок. Впрочем, тогда Русик так бы и сказал, мол, будешь с женой ездить на Шамору.
Я принялся искать Мотины документы на столе. Ага, тяжелая кожаная папка с гравировкой «Свет родного маяка пусть встречает моряка». Внутри все разложено по шелестящим пакетикам. Мореходная книжка, медицинская книжка, какие-то бумаги с печатями. А вот и паспорт.
Нет, ну все по-другому! В мое время документы выглядели не так. И этот паспорт. Что-то в нем определенно странное. Я, конечно, понимаю, что со дня крушения «Гравитона» прошло… и сколько прошло? Я принялся высчитывать в уме. Более пятидесяти лет! Ну, конечно, за столько времени очень многое изменилось.
Размер паспорта теперь другой. Цвет другой. Разворот другой.
Что-то еще — явно другое — меня смутно напрягало. Но я не стал заморачиваться и первым делом нашел страницу с семейным положением. Фух, можно выдохнуть. Женат Мотя не был, по крайней мере, официально.
На первом развороте значилось, что парень двухтысячного года рождения. А это значит, Моте двадцать шесть лет. Постарше меня настоящего. Так, а теперь я повнимательнее рассмотрю документ и найду то, что меня смутило. Что-то еще — здесь другое…
Но тут в каюте появился Русик.
— Ты чего расселся, твоя вахта уже началась! — завопил он.
Я подскочил, собираясь бежать. Но тут вспомнил, что надо одеться подобающе и полез в рундук. Какие из полок, интересно, мои?
— Руся, ты не видел мой тельник?
— Да вон он лежит, — показал парень на аккуратные стопки, — только зачем? Иди так, ты чего?
А как же устав? — хотел я спросить. Но, видимо, здесь все намного проще. И, махнув рукой, я помчался на мостик.
Там меня встретили двое хмурых немолодых моряков, имен которых я еще не запомнил. Да и стоит ли запоминать? Как я понял, завтра мне списываться и ехать «домой».
Один из них расписался за то, что сдал вахту, и они ушли.
Я огляделся. Не терпелось изучить все навигационные приборы. Интересно же, чем они отличаются от тех, из моего времени.
Но я все же решил сначала полистать свою переписку со Светланочкой. Надо знать, куда мне ехать после списания, и что вообще там ждет.
Как же мне на руку особенности этого времени! Сейчас я все узнаю из переписки. И гадать не придется.
Я принялся листать в самое начало. И тут же понял, что листать придется долго. Переписка была нескончаемая. Каждый день во время Мотиных рейсов «доброе утро» и «спокойной ночи», сопровождаемое значками с воздушными поцелуйчиками. Кажется, это называется смайликами. Слово-то какое дурацкое!
Но вот очередной период, когда он пришел из рейса. При виде сообщений я стиснул зубы и застонал. Там было то, чего я так опасался. Каждый день обсуждалось, в какой магазин зайти, что купить к ужину. Что сделать по хозяйству. Кто будет мыть полы, а кто протирать пыль. Куда пойти на Светланочкиных выходных.
Ну, так и есть. Они живут вместе. И, хочешь не хочешь, а придется мне после списания ехать к ней. Потому что, как я понял, все Мотины вещи остались в квартире Светланочки.
Да, но как я объясню женщине, что ни за что не останусь? А я, действительно, ни за что не останусь…
На мостике появился один из тех немолодых мужчин, которые сдавали мне вахту. А этот был, прямо скажем, старым. Лет семьдесят, не меньше. Глубокие резкие морщины, сухое обветренное лицо, полностью седые волосы. Седые нахмуренные брови, сверкающие злобой глаза.
— Ты сводку смотрел?
— Нет еще, — я положил телефон на стол.
— А чего в телефоне сидишь? — выцветшие голубые глаза загорелись еще большей злобой. — Опять со своей Светланочкой воркуешь? Никогда тебе не стать капитаном, понятно?
От жары или от расстройства мой лоб покрылся испариной. Зря я занялся просмотром переписки. Надо было разбираться в оборудовании на мостике, а не развлекаться. А теперь я понятия не имею, что ответить. Где я должен был смотреть эту сводку? Вот же, не догадался — надо было хоть Русика сюда позвать, чтобы все объяснил.
А впрочем — в следующую минуту во мне взыграла обида и злость, — с чего бы я должен париться за какого-то Мотю? Какая мне разница, что о нем подумает этот бесноватый капитан? А то, что суровый старик и есть капитан — я уже понял.
— Про какую сводку вы говорите? — самым что ни на есть спокойным тоном уточнил я.
— Д-д-д, — захрипел из его перекошенных посиневших губ нечленораздельный набор звуков, — д-да ты соображаешь, что говоришь? Ты ж это первым делом обязан быть проверить!
На красной старческой шее вздулись жилы. Голова в фуражке затряслась. Во время его гневной тирады по мостику поплыл неприятный затхлый аромат старости. Сколько ему лет? В каком состоянии его здоровье? И почему не сидится человеку дома, на заслуженной пенсии?
Невинный вид мне сохранить не удалось. Я элементарно испугался, что старик сейчас забьется в припадке или вовсе… того…этого. Представил, как придется бежать за подмогой, а потом и на берег за медиками. А еще — меня все начнут обвинять, что довел пожилого человека.
— Подождите, не переживайте вы так, — я встал, чтобы в случае чего поддержать старика, не дать ему упасть, — ну что поделаешь, я же Мотя, дурачок.
Тут капитан остановил на мне долгий, налитый кровью, взгляд.
— Да знаю, — неожиданно успокоился он, махнув рукой, — и чему вас только в этих колледжах учат?
— В колледжах? — опрометчиво воскликнул я, хотя надо было вовремя прикусить язык. Видимо, через пятьдесят лет после опрокидывания «Гравитона» что-то поменялось в образовании. Колледжи какие-то появились. — Да ничему там не учат, в колледжах этих.
Я тоже красноречиво махнул рукой.
— Вот и я говорю! — голос капитана оставался таким же резким, но неуловимо подобрел. — Весь рейс тебя учил, а ума так и не прибавилось. Дебилам не место на мостике! Вот скажи мне, что это за прибор?
Он показал на полукруг со стрелкой и делениями.
— Спидометр, — без запинки ответил я, — определяет скорость судна относительно воды или земли.
— Что обеспечивает его точность? — продолжил допрос капитан.
— Как что? — я принялся перечислять и наткнулся на полный презрения взгляд. — Не то?
— А про встроенный джи пи эс забыл?
— Что, простите? — не понял я. — Джи…, а как там дальше?
— Да ты что, издеваешься? — рявкнул старик. — Я уж думал, ты все выучил. Хотел предложить тебе пойти с нами в следующий рейс. Даже думал предложить тебе взять с собой Светланочку, раз ты жить без нее не можешь. А теперь — нет. Извини, но раз решил списываться, списывайся. Не знать, что такое джи пи эс — ну, это уж слишком.
Он повернулся, чтобы уйти.
— Подождите, — я набрался наглости, — объясните мне, что это. Пожалуйста, в последний раз! Я теперь точно не забуду! У нас просто в колледже не объясняли.
— Как не объясняли? — опять повернулся ко мне он. — Неужели ваши преподаватели не от мира сего?
— Примерно так, — как можно глупее усмехнулся я, — да, они очень старенькие были, почти по сто лет каждому. Занятия часто отменяли.
— Развалили образование вконец, — покачал головой капитан, — а мы тут расхлебывай. Если по сто лет, то могли и вообще не знать. Джи пи эс появился уже после распада Советского Союза…
— Что? — мне показалось, что стены и все эти современные автоматически точные приборы и экраны закачались передо мной.
Теперь я вспомнил, что меня так смутило в Мотином паспорте. В памяти всплыла обложка, на которой был герб. Но он не был гербом Советского Союза. И сверху не красовались гордые золотые буквы «СССР».
— У вас, похоже, и историю не преподавали, — капитан взглянул на меня не столько со злостью, сколько с сожалением. И демонстративно покинул мостик.
Я бухнулся на вертящийся удобный стул. Дрожащей рукой нащупал корпус телефона, взял его со стола.
Открыл Википедию и набрал эти четыре буквы, сопровождавшие меня всю мою прошлую счастливую жизнь. «Союз Советских Социалистических Республик (СССР) — это государство, существовавшее с 30 декабря 1922 года по 26 декабря 1991 года. Оно занимало огромную территорию…».
Я подошел к кулеру и набрал себе холодной воды. Руки по-прежнему дрожали. Вода так и норовила пролиться на пол. В голове оглушающим набатом звенела пустота. Как могли отделиться братские народы друг от друга? Куда делся «Союз нерушимый»? Куда я попал? И сколько еще сюрпризов мне предстоит встретить?
— Что ж, горевать, так горевать до конца, — с отчаянием сказал я себе и опять открыл Википедию.
Пусть этот день станет самым тягостным из всех.
Набрал название нашего затонувшего судна. Информация в статье гласила, что «Гравитон» затонул в двухста милях от побережья Японии, в Море дьявола… со всем экипажем. Я заскрежетал зубами. Да как же со всем экипажем? А эти трое в шлюпке — врачиха, буфетчица и Шкотов? Да и другие ведь могли успеть выбраться.
Ладно, почитаем дальше. А дальше было совсем уж как в фильме ужасов. Спасательные службы, примчавшиеся на помощь — а среди них были и советские суда, и японские вертолеты, — сразу поняли, что спасать некого. Судно опрокинулось и затонуло. Недалеко от места аварии обнаружили спасательную шлюпку. Трое человек в ней оказались мертвы, причем сильно обглоданы акулами.
Гм, акулами? Но там ведь никого из фауны не было! Я сам прекрасно помню. Не было там ни чаек, ни рыб. На то оно и Море дьявола. Впрочем, акулы могли и приплыть, и даже издалека. Почуяли неладное — грохот, смерть, кровь, вот и ринулись в поисках добычи.
Из воды, как выяснилось, достали лишь четырнадцать тел — из сорока пяти человек команды! И то порядком обглоданные акулами. И, когда очередное тело поднимали из воды, акулы подпрыгивали и пытались выхватить куски мяса.
Тела остальных обнаружить не удалось. Никаких обломков судна — тоже.
Так, а что тут говорится о причинах крушения? Оказывается, расследование пришло к выводу, что груз не был должным образом закреплен. Ну вот, все-таки Шкотов отличился. Эх, назвал бы я его бранным словом, да нельзя так о покойниках. И еще — все признаки перегруза из-за неправильной грузовой шкалы. То есть официально судно могло перевезти больше, чем по своим техническим возможностям.
В виде дополнения начальник пароходства выдвинул версию, что судно столкнулось с неизвестным плавающим объектом. На мой взгляд, он недалеко ушел от истины. Я ведь помню тот внезапный удар по правому борту.
Отложив телефон, я все-таки прошелся по мостику и изучил современные приборы. Да, надо сказать, отличаются. Почитаю и про них в интернете.
Если сказать в общих чертах, то выводы мои таковы. Все они — протрактор, эхолот, датчики уровня топлива и воды, даже бинокль и флюгер — в Советское время по большей части зависели от механики, ручной калибровки и человеческого фактора. Теперь все они выглядели более точными и надежными благодаря автоматике и спутниковым системам наблюдения.
Отдельно я проштудировал данные о GPS-приемнике — тот самый джи пи эс, который определял текущее положение судна в океане.
Что ж, к своей роли судоводителя я в этом мире почти готов.
— Опять капитана злишь? — на мостике появился хмурый Руся. — Прислал меня тебе на подмогу. А я вообще-то поспать хотел.
— Да он не так меня понял, — решил я перевести стрелки, — слушай, а расскажи мне подробнее обо всем этом, а?
Я сделал жест рукой вдоль всего оборудования.
— Ладно, — покладисто согласился парень, — может, быстрее проснусь.
Пиликнул телефон. Сообщение от Светланочки:
«А почему ты не написал мне „спокойной ночи“, Мотенька?».
«Спокойной ночи», — поспешно набрал я текст и приготовился слушать нового приятеля.
«А почему без смайлика?» — не унималась женщина.
Да что ты будешь делать? Взять да скопировать любой из смайликов выше? Я опять принялся листать эту чертову переписку. И вдруг наткнулся на фотографии, которые они друг другу присылали. Да-да, именно такие, интимные. Светланочка в неглиже, голый Мотя. Ну и нравы у молодежи!
Я быстро отвел взгляд, скопировал первый попавшийся смайлик, переслал.
«Такой пойдет?» — уточнил я.
«Да пойдет», — без энтузиазма ответила Светланочка.
А у меня вырвался тяжелый вздох. Все мои мысли сейчас заняты изучением навигационного оборудования этих времен. А надо выделить время и подумать о том, как уже избавиться от этой прилипчивой женщины. Что я знаю точно — так это то, что жить я с ней не стану. Пусть они тут развлекаются, как хотят — хоть со старыми живут, хоть еще с какими. Пусть присылают какие угодно перезрелые прелести. Мне до этого дела нет. И такой расклад абсолютно неприемлем.
Но просто приехать и забрать свои вещи будет странно. Чего доброго, обиженная женщина заподозрит, что я никакой не Мотя. Куда-нибудь сообщит и испортит мне всю жизнь. В Советское время обманутые жены обращались в партком. А сейчас как с этим дела обстоят?
Глава 6. Светланочка
Владивосток, май 2026 года
Светлана Константиновна — так ее звали в салоне красоты, где она появлялась регулярно последние десять лет. Там ее знали в лицо и по имени-отчеству все, начиная от уборщицы и заканчивая владелицей. Каждые две недели — косметолог и маникюрша. Парикмахер — строго раз в три недели, чтобы не было отросших корней.
Салон «Северное сияние» очень удобно располагался — как раз между работой и домом. В любую погоду, в любой сезон без проблем доберешься — даже, если машина в ремонте.
Администратор Наташа, вечно курившая на крыльце, смотрела на постоянную клиентку с нарочитым уважением, подобострастно. С таким преданно-сладким уважением, что удивительно, как у нее ничего не слипалось. Так смотрят на дойную корову, дающую драгоценное молоко, без которого не выжить. Или на миллиардершу, с которой лучше дружить, глядишь, что-то и перепадет. И Светлану Константиновну неизменно бесил этот взгляд.
Ведь она никакая не миллиардерша. Обыкновенная медсестра в ведомственной больнице. Ну, пашет на две ставки. Ну, детей нет. Все заработанное тратит лишь на себя. Да и не шикует она особо. В квартире никаких особенных изысков. Ни разу в жизни у нее не было норковой шубы. Всегда самые обычные пуховики. А ведь не так давно женщины ходили строем в одинаковых норках, привезенных из соседнего Китая.
Нет, Светлана вовсе из-за этого не унывала. У нее имелись свои понятия о красоте. Кому что, как говорится. Если для других важнее были шубы и километровые ногти — что далеко ходить, та же Наташа ходила с гель-лаком и не вылезала из соляриев, — то у Светланы на первом месте было ее лицо. А что, разве не так? Лицо ведь в первую очередь видно, а потом уж ногти.
Длинные яркие ногти вовсе не признавала — они ей мешали. Занималась больше лицом. Именно это и позволяло выглядеть моложе своих лет.
Хотя, изначально цель была не в этом. Просто одна из пациенток рассказала Светлане Константиновне о том, что такие густые брови, как у нее, давно не носят. И надо придавать им форму и окрашивать. Тогда-то женщина впервые и записалась в салон. А косметолог Юля, сделав ей в очередной раз красивые брови, вдруг заговорила о процедурах ухода.
— Я для вас разработала особую программу, — сказала она вкрадчиво, но с таким значительным видом, будто Светлана просила об этом. И не только просила, а даже умоляла. — Вы же понимаете, что в вашем возрасте надо следить за лицом. Вы статусная, благополучная женщина, и я уверена, что нравитесь молодым мужчинам. Нравитесь, верно? Вот я бы вам назначила курс мезотерапии. А еще биоревитализацию. А еще средства для домашнего ухода. Профессиональные.
Мягкий, низкий Юлин голос завораживал. В шкафчике за стеклянными дверцами стояли рядами баночки с красивыми наклейками. В кабинете косметолога витали изумительные запахи. Они будто обещали сказку, манящую мерцающую мечту.
Но главное, слова о молодых мужчинах удивительным образом попали прямо в яблочко. Тогда, десять лет назад, у Светланы впервые случился роман с племянником одного больного. Миша часто навещал в больнице своего дядю и не сводил глаз с пухлой блондинки-медсестры. Впрочем, переглядывались они недолго. И совсем скоро парень отправился провожать ее до дома.
Он был такой молодой, высокий, худенький, в натянутом на голову капюшоне. И так на нее смотрел — смесь нежности, желания, боязни потерять, упустить, — как не смотрел ни один из ее прежних возрастных ухажеров. И буквально после пары встреч Светлана втрескалась в него по уши.
И как-то даже не обращала внимания, что они проводят время исключительно на ее деньги. И что Миша врет на каждом шагу, любит выпить, а в сексе — что греха таить, — как-то странно холоден и не искусен.
Но с ним было так хорошо — как окунуться в прохладу сентябрьской ночи после летнего пекла. Даже просто находиться рядом казалось упоительным до дрожи во всем теле. Слушать вместе молодежную музыку, кататься на машине, купаться в море, мыслить, как юная девчонка — разве это не наполняет энергией, не дарит веселье и беззаботность? Вот только… только он такой молодой, а она такая старая. «Эх, и почему мама поторопилась родить меня в двадцать лет? — думала женщина с тоской. — Лучше бы подождала и родила в сорок. И теперь я была бы под стать Мише».
— А как часто надо будет к вам приходить? — женское сердце заколотилось сильнее обычного, а голос дрогнул.
— Ну, чтобы был толк, надо приходить регулярно, — строго ответила Юля, — курс мезотерапии, например, раз в неделю. Минимум шесть раз.
— И сколько это будет стоить?
— Ой, да не разоритесь. Зато лет на десять точно помолодеете.
У Светланы дух захватило. Неужели такое возможно? В сорок два выглядеть на тридцать два? А в пятьдесят два на сорок два? Да за такое никаких денег не жалко.
— Хорошо, давайте попробуем.
— И еще я настаиваю купить профессиональную косметику для домашнего ухода, — Юля принялась листать каталог, — вот, например, пенка для умывания, всего тысяча восемьсот.
— Да у меня есть пенка для умывания, — Светлана нервно сглотнула, услыхав сумму.
— Магазинная, за двести рублей? От нее же толку не будет. Вы поймите, все магазинные крема из одного котла разливаются, только баночки разные. А вам надо настоящие средства. И я прям настаиваю…
И вот тогда-то, десять лет назад, Светлана с головой погрузилась в волшебное сияние косметологии. Надо отдать Юле должное, она многому научила свою пациентку. Первым делом — не загорать, а также наносить солнцезащитный крем каждый день, даже зимой. Вторым делом — каждое утро и вечер протирать лицо тоником, вбивать сыворотку, а потом крем.
Ну, и третье, тоже обязательное — посещать косметолога во время курса раз в неделю. А затем не реже, чем раз в месяц.
Результат и правда оказался сногсшибательным! Совсем скоро лицо посветлело, морщины стали менее заметными, лицо обрело приятную форму и действительно похорошело.
Теперь у Светланы было приятное увлечение — ежедневные ритуалы по нанесению косметики. И от Миши она стала постепенно отдаляться. Близости толком не было, связь слабела. Тем более, что уже и другие молодые люди начали на нее засматриваться.
Но тут приехал Мишин друг детства, Илюша. Парень постоянно жил и работал в Харбине, где управлял фирмой, которую подарил ему отец на шестнадцатилетие. Теперь ему было двадцать пять лет, и голубые глаза импозантного блондина с зализанными гелем волосами остановились на Светлане. А ее карие — на нем. Мгновенно протянулась та самая невидимая нитка.
Может, это было идеальное попадание по гороскопу. Оба водные знаки. Светлана всегда чувствовала, что скорпионы, такие злобные и неприятные для других, созданы именно для нее, рыбы. У нее всегда получалось с ними ладить. А может, по интеллекту оказались близки. Может, еще что-то.
Но факт, что в первый же вечер, увидев женщину в гостях у Миши, Илюша попросил:
— Останься, зачем тебе уходить?
— Да нет, я привыкла ночевать у себя дома, — а это так и было. Светлана всегда предпочитала спать в своей чистой постели, а не где-то.
— А почему обязательно дома? Что у тебя там?
— Да я тоже говорю, что дома нечего делать. Семеро по лавкам, что ли? — пробурчал в поддержку Миша. Он так и старался выслужиться перед богатым другом. И, как потом выяснилось, не зря. Илюша в каждый свой редкий приезд устраивал отдых за свои деньги, дарил подарки.
— Я и так весь день одетая, мне тяжело будет еще и на ночь так остаться, — объяснила Светлана.
— Давай футболку тебе свою отдам, — не задумываясь, предложил Илюша, — переоденешься, полегче будет.
Приятно было бы надеть на себя футболку симпатичного парня. Но закончилось тем, что она все же вернулась к себе домой. Вместе с Илюшей. Светлана маякнула коллеге, чтобы подменила ее на сменах. И три дня и три ночи провела вместе с нежданно возникшим возлюбленным.
Из дома они выходили всего пару раз, в магазин. Стоял конец октября, и женщина надевала свой сиренево-нежный плащик на синтепоне, с цветастой подкладкой. Каблучки ее бордовых осенних ботиночек медленно перестукивали по асфальту, мокрому после дождя. Она вдыхала свежий вечерний ветер, пахнущий легкостью и мечтами. И каждый раз Илюша, поддерживая ее под руку, говорил:
— Как же круто идти с такой женщиной!
— А с таким мужчиной? — вторила ему Светлана.
К ее облегчению и гордости покупки всегда оплачивал парень — не то, что Миша.
Дома они пили красное вино, закусывали кешью и маслинами, обо всем разговаривали без умолку.
— Я социопат, — признавался ей Илюша, — почти всех людей не люблю.
— И даже маму?
— Пожалуй, только сестру люблю. Мне всегда хочется ее порадовать, но чем? Даже на день рождения что-то ей подарить, — он развел руками, — невозможно.
— Почему? — искренне изумлялась Светлана.
— А у нее все есть. Как только новый айфон выходит, он у нее в тот же день появляется.
Светлана и представить себе не могла, что у людей бывают такие проблемы. Нехватка денег, иногда даже на самое необходимое — это да, такое она видела среди своих окружающих. Но чтобы так — нечего подарить, просто потому, что у человека все есть?
— Ну, придумай что-нибудь оригинальное, своими руками сделай, — ей так хотелось хоть чем-то помочь парню, — она еще с родителями живет?
— Да, в квартире сто двадцать квадратов, — он неожиданно усмехнулся, — представляешь, я как приехал из Харбина, до сих пор домой не заходил. Только в офис к отцу заехал, передал чемодан с деньгами. Знаешь, сколько я привез в этот раз? Тридцать пять миллионов.
— Хороший оборот у твоей фирмы, — впору было присвистнуть.
— Да, — тяжело вздохнул Илюша, — только вот китайчика своего я так и не смог у отца отстоять.
— Что за китайчик? Почему его надо было отстаивать?
— Помощник мой, китаец. Такой хороший, покладистый. А отец решил его уволить.
— Но я же так понимаю, это твоя фирма? Почему отец в ней распоряжается?
Парень пожал плечами:
— У отца головной офис, а у меня филиал.
Она заглянула в его светлые, голубые глаза, в глубине которых стояла печаль и вместе с тем покорность судьбе. А еще — чувства к ней.
— А ты говоришь, людей не любишь. Неверно это.
— Верно, — Илюша упрямо тряхнул головой, так что блестящие от геля белые волосы слегка распушились, — как ты думаешь, каким будет человек, на глазах у которого в детстве стреляли в отца? А потом похищали маленькую сестру?
— Ох, — Светлана прижала руку к груди. Как же она в эту минуту сочувствовала богатым людям!
И по ночам, в жаркой постели, у них тоже все шло великолепно. Яркие оргазмы, доверительный шепот. Но Светлана уже осознала и приняла одну истину — Илюша с ней не останется. Да, такой вот парадокс. Родственные души, чувственные взгляды, откровенные разговоры останутся только в воспоминаниях. Потому что он — молодой и прекрасный принц. А она — даже не Золушка. Золушка была молодой и одетой в подаренное феей богатое платье.
Собственно, так и вышло. Ровно через три дня Илюша посмотрел в телефон и приподнял брови:
— Столько пропущенных от матери. Ну, конечно, надо хоть раз дома появиться. Перед отъездом.
— А я к тебе приеду в Харбин, — шутливо пообещала Светлана.
— Приезжай, — серьезно ответил Илюша, — у меня там трехкомнатная квартира. Приезжай.
Промозглыми осенними вечерами она в одиночестве слушала песни, которые ему нравились. И первое время даже писала и получала ответы.
Но реальная жизнь стремительно возвращалась в свою колею. Смены шли за сменами. Осень сменялась зимой, а зима летом.
Неожиданно Юля начала неприятно удивлять. То ей к мужу надо было уехать, то с проблемной дочерью разобраться.
— Может, у вас есть другой косметолог? — спрашивала по телефону Светлана, отчаявшись записаться.
— Да, другой есть, — задумчиво растягивала слова Наташа, — но он вам не подойдет.
— Почему?
— У него другие методы, вам они могут навредить. Да Юля уже скоро приедет, давайте подождем?
— Ну хорошо, — соглашалась Светлана, ничего на самом деле не понимая.
Потом, наконец, вернулась Юля. И стала удивлять еще больше и еще неприятнее. К примеру, процедура заканчивается, и Наташа за своей стойкой говорит:
— С вас две четыреста, Светлана Константиновна.
А уже на следующей процедуре Юля вкрадчиво говорит между делом:
— Я вам сегодня добавила еще вот эту процедуру, и использовала вот этот инструмент…
И Наташа уже озвучивает другую сумму:
— С вас две восемьсот!
На следующей процедуре Светлана уже знала, что сейчас она услышит от Юли что-то вроде:
— Я для вас заказала такое-то средство. Ой, оно такое хорошее, туда и то входит, и это.
А Наташа жизнерадостно объявит ей сумму еще больше прежнего.
И вот однажды из уст Наташи прозвучало что-то уж совсем несусветное:
— Три восемьсот!
За одну процедуру, которая длилась всего час! Да и то, двадцать минут из этого часа Светлана просто лежала с маской на лице, а Юля пила чай.
Но делать было нечего, и Светлана достала карту — рабочую, зарплатную.
— У нас сегодня принимаются только наличные, — вдруг огорошила ее Наташа.
Светлана, конечно, растерялась, но послушно полезла в сумку искать наличные. Каким-то чудом набралось три восемьсот, правда, больше ничего не осталось.
А Наташа засияла улыбкой. И Юля каким-то образом возникла рядом. Наверное, тоже не терпелось полюбоваться на живые легкие деньги. И обе они засмеялись:
— От-личные наличные!
И лица у них были радостно-мерзкие. Совсем, как у Миши, когда ему удавалось выпросить деньги на свои развлечения.
Хорошо, что такие люди довольно быстро раскрываются и показывают свою истинную суть.
Светлана больше не записывалась к Юле, гордо делая вид, что сильно занята на работе. Пока однажды не пришла в салон к парикмахеру Маше. Они, как обычно, разговорились, и Маша посоветовала:
— А вы попробуйте к Оксане, она тоже хороший косметолог. Ее все хвалят.
— Да как? Наташа говорит, что мне только Юля подходит.
— А вы сами к Оксане подойдите и поговорите.
Светлана так и сделала. И стала ходить к Оксане. А у той и цена оказалась фиксированная — две тысячи, и процедуру она честно отрабатывала целый час. Нанося средства, Оксана делала такой полезный для лица массаж, а не оставляла пациентку просто лежать. С тех пор Светлана ходила только к ней.
Поначалу Юля при встрече огорченно качала головой:
— Бросили меня, — и убегала, оставляя Светлану в недоумении.
Наташа тоже смотрела настороженно.
Но со временем все встало на свои места.
Новый любовник был еще моложе — уже девятнадцатилетний. И тоже норовил тянуть деньги, как и Миша. Светлана окрестила таких субъектов «мошенниками». А что, деньги схватил и бежать. Она готова была на них тратиться, но тогда ведь хотелось получать хоть какое-то время. Ну хотя бы побыть вместе, посидеть, поговорить.
В общем, девятнадцатилетний вскоре отправился туда же, куда и Миша. Хоть он и нравился Светлане, но безумием было тратить деньги впустую.
И тут появился Мотя. Неделю они переписывались, неделю встречались, а потом он собрал вещи и переехал к ней из своей комнатушки. И все сложилось.
Да, поначалу пришлось и его тащить на своей шее. Зато потом парень закончил учебу, начал ходить в моря, и теперь уже сам помогал своей не такой уж молодой сожительнице. Жениться, правда, категорически не хотел. Да и ладно. Зато он всегда был рядом. Даже, уходя в рейс, продолжал дарить ей тепло и заботу.
И все было хорошо до вчерашней ночи.
А вчерашней ночью произошло что-то страшное и непоправимое. Светлана только начала засыпать, как вдруг почувствовала, как кто-то — именно кто-то! — запрыгнул на нее и начал перебирать конечностями. Женщина подпрыгнула и выругалась. Говорят же, от матершинных слов вся нечисть пропадает. Потом она долго сидела на кровати, боясь пошевелиться. Кто? Мог на нее запрыгнуть, когда она одна дома? Кто?
Тяжело дыша, Светлана поднялась с кровати и побрела в зал. Опустилась на диван. Стояла глухая ночь. Май месяц, но так холодно в квартире без Мотеньки. И вдруг по подъезду загремели чьи-то шаги. Вроде как женские, на каблуках. И вроде как женщина прошла мимо ее квартиры и пошла наверх.
Сначала Светлана застыла в оцепенении. Потом у нее бешено заколотилось сердце. Вопрос. Куда какая-то женщина могла пойти наверх, если это последний этаж?
Шаги вскоре стихли. А до утра оставалось всего несколько часов. Светлана сидела на диване, боясь пошевелиться, пока не начало светать за окном.
А на следующий день Мотя пропал. Он написал, как обычно, «доброе утро» и смайлик с поцелуйчиком — обычный их ритуал. Спросил, как дела дома. А после обеда сообщения прекратились. Она писала сама, но отвечал он очень странно, как будто это был вовсе не Мотя.
Боже, ей уже столько лет, что страшно выговорить эту цифру. У нее давно уже никого из близких. Ни мамы, ни папы. Ни сестры, ни брата. Ни мужа, ни детей. Есть только один Мотя. Он столько лет рядом с ней! И когда она плачет по своим ушедшим родителям, он всегда усаживает ее к себе на колени, обнимает и гладит по крашенным волосам и с надрывом говорит:
— Ну что ты плачешь? Ну, я же у тебя есть!
Глава 7. Путь не домой
Преображение — Владивосток, 2026 год
Рано утром я сбегал в контору. Надо было оформить списание на берег, чтобы ехать домой. И там меня огорошила неприветливая женщина в отделе кадров:
— Самусенко? От вас же приходило заявление на увольнение. Вы увольняетесь?
— Не знаю, — не понял я. Мотя хотел уволиться? — Я думал, просто списываюсь после рейса.
— Тем, кто увольняется, премию выдавать не будем. Распоряжение директора. Поэтому потом не удивляйтесь.
— А что за премия?
— Гм, — многозначительно повела бровью кадровичка, — это вообще-то сумма за вылов. Между прочим, немаленькая.
Я подумал немного.
— А можно не увольняться?
Женщина явно была не в настроении, но я как можно доверительнее ей улыбнулся.
— Не увольняться можно, — ответственно заявила она, — но если вы остаетесь, то через две недели идете на все лето в Охотское море на селедку.
Охотское море? Селедка? Какой же тоской повеяло от этих слов! Вообще-то я в своей прошлой счастливой жизни учился ходить на торговых судах. Белый пароход, как говорится, заграничные рейсы. «В загранку», как мы между собой говорили.
— А есть время на подумать? — решил я уточнить. — Сколько?
— Две недели, — нетерпеливо повторила она, — две недели думаете и идете в Охотоморскую экспедицию. Если нет, увольняетесь, и все.
Женщина демонстративно отвернулась к экрану компьютера и защелкала клавишами.
Я вышел под ласковые лучи восходящего солнышка, не переставая хлопать глазами.
Во-первых, я не понимал, что значит лишить премии. У нас в Советском Союзе можно было только получить премию. За перевыполнение плана, например. Или не получить, если ударных темпов не было. Но так, чтобы не отдать человеку уже заработанную премию?
Во-вторых, я представил себе, как бы эти слова прозвучали для настоящего Моти. Парень честно работал на маленьком рыболовном траулере. Для такого судна волна всего два метра поднимется, и проблем не оберешься. Качка начнется такая, что на ногах не устоишь. Голова-ноги, как говорят на флоте. То есть в первую очередь бьешься головой и ногами, вот их и надо беречь. По возможности.
И, хоть по должности он третий помощник капитана, но на таких судах сто процентов участвовал и в вылове, и в перегрузах. А перегруз — это когда тебя в железной клетке, болтающейся на крюке, переносят на транспортное судно, и ты там начинаешь принимать мешки и ящики. То есть, ты рыбу добываешь, передаешь на другое судно, а те уже доставят ее на берег. Ну, и само собой, стоишь вахты, заполняешь документацию. В эти времена все бумаги делаются на компьютере, понятное дело. И вроде бы легче, чем в мое время. А все же лишиться премии для моряка крайне обидно.
А, впрочем, где сейчас Мотя? И не все ли ему равно? И почему он хотел уволиться, теперь не поймешь. На его месте неведомым образом нахожусь я. Интересно, конечно, куда он девался. Может, перешел в мое тело, а может, еще куда.
Но факт, что я должен посмотреть на ситуацию именно со своей точки зрения. Да, как мне удобно.
Я прикинул. К Светланочке мне не хочется совершенно. Правильно? Правильно. А тогда сейчас лучший момент, чтобы с ней даже не увидеться. Написать ей скучные слова «в связи с производственной необходимостью», «рад был бы, да не получается», «опять иду в рейс».
— Ну что, подписали тебе увольнение? — услышал я голос Руси, ждавшего на крыльце. И я, погруженный в свои мысли, вынырнул в реальность.
— Нет, сказали подумать, — ответил я, — потому что премию не выдадут, если уволюсь.
— Иди ты, — присвистнул Руся, округлив глаза.
— Да, вот так.
— Ну, ничего, вот домой съездишь, со своей посоветуешься, как лучше сделать. Может, и пофиг на эту премию. Все-таки если дядя тебя в «Пегас-Марин» устраивает, там-то все равно зарплаты побольше…
Я фыркнул. Со своей. Сам решу как-нибудь, без нее. Но теперь хотя бы понятно, почему Мотя решил уволиться.
— А что за «Пегас-Марин»? — поинтересовался я. — Тоже на рыбу ходят?
Я, конечно, не знаю, на сколько задержусь в этой, другой жизни. Но что я знаю точно, так это то, что на рыбаках работать не буду. Либо спасательное судно, либо торговое. Все, точка.
Но на заданный вопрос Руся почему-то не ответил, а уставился с каменным лицом куда-то мне за спину.
Я обернулся и увидел того самого злобного капитана.
— Здравствуйте, Степан Васильевич, — произнес с подобострастием Руся.
Я тоже промямлил «здрасти», а капитан лишь холодно кивнул, не разжимая своих скривленных губ.
Потом вдруг внимательно посмотрел на меня.
— Самусенко, ты же собирался в город, к своей этой…как ее…
— Н-ну, — пожал я плечами.
— Вместе поедем, мне как раз туда надо, — хмуро сказал капитан, — а на вахту потом сам доберешься.
Степан Васильевич скрылся за дверью конторы. А я опять захлопал глазами. Что ж за утро такое? Как объяснить этим людям, что я вовсе не горю желанием нестись к этой Светланочке? И ехать несколько часов до города с этим склочным капитаном тоже.
— Ты чего? — нахмурился Руся в ответ на мое замешательство. — Повезло-то как, с капитаном до дома доедешь!
— Да я…
— Тут же хрен знает, как вообще добираться. Станцию сто лет как закрыли, электрички не останавливаются. От автостанции тоже одно название. Помнишь, мы ходили туда? Дверь заколочена, на стеклах слой пыли с палец толщиной.
— А местные как добираются? — я кивнул на двух забулдыг, проходивших мимо.
— Так это ж целая история. Надо подойти к единственному таксисту, а он позвонит шаровику. А шаровик сообразит, набирается ли у него полный автобус. И тогда только скажет… Ой, а вон и таксист, — Руся кому-то приветливо помахал рукой.
Рядом с нами остановилась белая обшарпанная машина, из окна которой выглянул худой бородатый мужик с масляно поблескивающими глазками.
— Чего растерялись, ребята? Могу отвезти куда скажете. Ты вроде в город собирался? — взглянул он на меня. — За восемь тысяч отвезу, так и быть.
Я еще не очень разбирался в ценах, но судя по виду моего товарища, понял — сумма космическая.
— А автобус? — булькнуло у Руси что-то в горле. — Не знаешь, когда будет?
— Ну, я могу позвонить Артуру, — при этих словах он отнюдь не торопился доставать телефон, — да только вряд ли он сегодня поедет. Он же вчера накеросинился, сами понимаете.
Что тут вообще происходит? Что-то я не припомню, чтобы в советское время такое творилось. Из любого поселка люди спокойно добирались до любого города.
— Не, я пока не еду, — дал я отмашку таксисту и повернулся к Русе, — так что за «Пегас-Марин»? Не знаешь, что за суда у них?
— Так ты же мне сам взахлеб рассказывал, — парень озадаченно взъерошил свои светлые волосы, — забыл, что ли? Какую-то мелочь они вылавливают, то ли моллюсков, то ли еще кого. Возни много, зато заработки хорошие. Дядя твой за полгода три миллиона привез.
— Ладно, пойду все-таки оформлю увольнение, — буду делать вид, что необычайно заинтересован этими моллюсками.
Но планы у меня, конечно, свои. Сейчас увольняюсь, еду к Светланочке забирать вещи. Или не забирать вещи? Поехать сначала в пароходство и устроиться на судно? Если уйти от нее, то жить-то где-то надо, правильно? Значит, поселиться на пароходе, а потом…
— Ну все, поехали! — на крыльце появился капитан с ворохом бумаг. — Жду тебя на парковке.
Я метнулся в контору.
— Мне надо подписать заявление на увольнение.
— Две недели отработки, — презрительно изогнула губы та самая кадровичка, — и никакой премии.
— Я понял, — спокойно ответил я, — оставьте себе на бедность.
Эх, не в моих правилах так разговаривать с людьми, тем более, с женщинами. Но они ведь сами выпросили.
А она никак на мои слова не отреагировала — наверное, не раз слышала от уволенных нечто подобное. Только молча подвинула распечатанный лист бумаги с просьбой об увольнении. Очевидно, Мотя прислал им с моря — либо факсом, либо электронной почтой. И теперь мне надо это подписать? Ага, а как Мотя расписывается? Я нашарил в кармане брюк паспорт и вывел точно такую же подпись. Подвинул лист обратно.
И, не обращая внимания на перекошенное лицо кадровички, стремительно вышел. Все, свободен. Хотя бы одной проблемой меньше.
— Ну что? — шагнул мне навстречу Руся.
— Все отлично, сейчас забираю свои вещи из каюты и адью.
— А как же премия? — ахнул он. — Целых сто тысяч!
Я стиснул зубы. Сто тысяч — немаленькая сумма. Даже если учесть, что у меня на карте в данный момент без малого шестьсот тысяч — заработанное Мотей. А что, если завтра все вернется на круги своя? И Мотя вернется в свое тело? И, само собой, не скажет он мне «спасибо». Ох, не скажет.
Ладно, что об этом думать? Со стороны парковки уже доносились нетерпеливые гудки, когда я спустился с трапа, неся в руке увесистую сумку с Мотиными вещами и документами.
В дороге Степан Васильевич вел себя точно так же, как и тогда на мостике. По его словам выходило, что я полный дурак, в особенности, потому что уволился из такой замечательной конторы.
— К Светланочке своей он хочет, видите ли, — капитан горячился, вытирал пот со лба, бил рукой по рулю, но на дорогу смотрел внимательно, — я же тебе говорил сколько раз, сделаем мы ей документы, да пусть с нами в рейс идет. Раз жить без нее не можешь!
Пришла очередь мне вытирать пот со лба. Мотя, такой молодой, и жить не может без своей престарелой Светланочки! Этого мне не понять никогда.
— Если честно, не к ней я рвусь, — решил я поделиться с ним своими мыслями, — я просто не хочу работать на рыбаках, не по мне это.
— Ишь ты, — закашлялся и покраснел Степан Васильевич, — умный какой! А я тебе сколько раз говорил — «рыбак вдвойне моряк»! Тебе же повезло к нам попасть, да еще и под мое руководство! Хоть ума набрался. А теперь, когда тебя всему научили, нос воротишь? Ну, иди-иди, на торговых судах никогда столько не заработаешь, как на рыбных. Конечно, работы там не в пример меньше, стой свои вахты, да и все. Но и денег раза в два меньше.
Старик так раскипятился, что я понял — пора менять тему. А то, пожалуй, остановит машину и попросит на выход. С него станется. А у нас лес по обе стороны от дороги. И как потом добираться — одному Богу известно.
— Степан Васильевич, — произнес я с видом старательного ученика, — а посоветуйте, пожалуйста, вот что мне делать…
— Да ничего тебе не делать, — досадливо покрутил он шеей, — к Светланочке своей ехать, под юбку!
Да уж. Я уверен, что скоро тоже стану капитаном. Но так разговаривать точно ни с кем не буду.
— Извините, — пробурчал я и отвернулся к елкам, мелькавшим за окном.
— Ну, чего ты хотел спросить? — гаркнул капитан, немного погодя.
— Да я уже и забыл, — пожал я плечами, не отрывая взгляда от пейзажа весеннего леса.
Пиликнул телефон.
«Ты же сегодня приезжаешь? — сообщение от Светланочки. — Напиши, что заказать в доставке. Футболки уже начала стирать».
Какая доставка? Какие футболки?
Хотелось запрятать телефон на дно сумки и не доставать. Или просто выключить звук.
«На твое усмотрение», — все же ответил я.
Дорога была отличная, машина шла мягко, капитан, слава Богу, замолк. А меня после вахты неуклонно тянуло в сон. Постепенно я задремал.
Проснулся от того, что машина остановилась, а с улицы до моего слуха донесся… мамин голос. Ну да, этот же ее голос — такой родной и приятный для меня. И хорошо поставленный, учительский — для всех остальных.
Я вскрикнул и открыл глаза. Бежать, скорей бежать на улицу, к маме! Я уже потянулся к дверце. Но тут огляделся — я в том же салоне, в том же времени. Только капитана за рулем почему-то нет.
Решил все же выйти наружу. Мы стояли у какой-то автостанции. «Уссурийск», — прочитал я название города на фасаде. О, так до Владивостока уже рукой подать. Быстро же мы доехали! Вокруг сновало много людей, среди них и женщины. Очевидно, чей-то голос мне и показался таким знакомым. Сколько сейчас может быть маме, если она дожила? Сто три года? Нету ее среди этих людей.
К машине не спеша подошел капитан. Закурил, не глядя на меня.
— Где тебя высадить? — спросил он, выкидывая в урну окурок и садясь в машину.
— Не знаю, — я тоже залез на заднее сиденье, рядом со своей сумкой.
— Как не знаешь? — уставился он на меня. — Где Светланочка твоя живет, не знаешь? Ты же и сам там живешь! Улицу хотя бы помнишь?
— Да откуда? — равнодушно сказал я.
— О-о-о! — протянул Степан Васильевич. — Вот они — жертвы ЕГЭ. Слушай, ты в самом деле дурак или притворяешься?
— Не знаю, — как же я устал это выслушивать.
— Да я и то, блин, помню! — крикнул он вне себя. — А ты ничего не помнишь! Глинки, восемь «а». Не в первый раз вместе ездим. Ладно, выкину тебя на Седанке, а там добежишь. Там рядом совсем.
И, в который раз махнув на меня рукой, одним нажатием на кнопку включил радио.
«Бухта радости моей в твоей верности, не хватает мне в пути твоей нежности», — проникновенно пел незнакомый мужской голос.
Мою грудь словно сдавило и обожгло одновременно. И с такой же силой сжало горло. Я готов был сползти с сиденья, чтобы капитан не заметил моих рыданий в зеркале заднего вида. А, впрочем, чего мне-то стесняться? Он думает, я — не я, а Мотя.
В конце концов, я выхватил из пачки несколько одноразовых салфеток и закрыл лицо.
Мамочка моя! Любимые братик и сестренка! Танечка! Где вы? Ну, где? Почему я еду в родной город, но не домой?
— Ладно, не переживай, — пробурчал капитан. Все-таки что-то заметил. — Так и быть, привезу прямо к дому. Соскучился, бедняга, по своей Светланочке. Надо же.
— Я, наверное, уйду от нее, — я высморкался в те же салфетки, — не знаю пока.
— А я тебе сто раз говорил — валить от нее надо! Где это видано? Что это еще за девушка на пятьдесят лет старше?
— Почему на пятьдесят? — не понял я.
Час от часу не легче!
— Ну, это я образно, — рявкнул капитан, — я к тому, что ты молодой, а теперь еще и хорошо зарабатываешь. Тебе надо свою жизнь строить.
— Да, но как сделать так, чтобы ее не обидеть? — этот вопрос больше был обращен к себе самому.
Степан Васильевич впервые за всю дорогу повернулся ко мне всем корпусом. Но тут же вернулся в обычную позицию, внимательно осматривая дорогу.
— А не получится тут по-хорошему, — сказал он, — уйти от женщины и не обидеть ее — это все равно что на елку залезть и задницу не ободрать. Просто уходишь, и все.
— Но я же должен как-то…
— Никто никому ничего не должен, — резко оборвал меня капитан.
Я эту фразу слышу здесь не впервые. Но каждый раз она меня коробит. Не рассуждали так в моей прошлой счастливой жизни. Была культура, ответственность. Нельзя же так — сегодня хочу, а завтра не хочу. Надоела старая жена — сменил ее на новую. Сегодня жене ничего не должен, а завтра детям.
А там и недалеко до того, что на работе никому ничего не должен. А потом и стране своей тоже.
Мне все нравится в этом времени — комфорт, удобство, интернет, телефоны, экраны. Но жутко не нравится стиль общения между людьми.
Чем ближе мы подъезжали к городу, тем стремительнее менялись виды окрестностей. До этого мы ехали мимо леса, мимо заброшенных деревень, мимо небольших блеклых городков. А тут за лобовым стеклом расстилался настоящий мегаполис. Тридцатиэтажные башни жилых домов, сверкающие стекла торговых и развлекательных центров. Но больше всего поражало обилие легковых машин-иномарок. Они сновали по дорогам и между домов, стояли в несколько рядов на парковках.
В иные минуты даже страшно становилось, особенно когда капитан начинал орать и материться:
— Ну, куда ты едешь, придурок? Ты смотри, чуть не подрезал!
И это при том, что Седанка — еще не город, отсюда до окраины две остановки на автобусе.
Мы завернули направо, промчались мимо общественного места, на крыше которого я заметил огромные буквы «Седанка-Сити». Потом долго и нудно протискивались по узким дорогам между других машин. И наконец, остановились возле серой обшарпанной девятиэтажки.
— Ну все, дуй к своей д-девушке, — последнее слово Степан Васильевич произнес в своей полупрезрительной манере, — а вон и она на балконе стоит, тебя дожидается.
Я выволок свою сумку из салона и взглянул наверх. С балкона девятого этажа мне помахала полноватая дама.
Ладно, раз уж так все складывается — наверное, для чего-то это надо. Поднимусь к ней, а там видно будет.
Но не тут-то было. Дверь в подъезд оказалась закрыта наглухо. Несколько раз ее подергав, я обратил внимание на вертикальный ряд цифр. Должно быть, надо на что-то нажать, чтобы попасть внутрь? Но на что? И как нарочно, ни соседей на лавочке, ни людей вокруг.
— На что нажимать? — крикнул я блондинке, благо, что она еще не ушла с балкона.
— Ты что, забыл? — засмеялась она. — Девяносто первая квартира. Сейчас открою.
От кого прячутся? Я выбрал нужную кнопку, и дверь поддалась.
Доехал на лифте до девятого этажа. Та же женщина, которую я видел на балконе, открыла мне странную дверь. Я успел заметить, что все двери на площадке странные — металлические.
В прихожей Светланочка бросилась ко мне с распростертыми объятиями, но я ее резко остановил:
— Я грязный с дороги, пойду умоюсь, — и шагнул в ванную.
— Хорошо-хорошо, — она не стала спорить и побежала в комнату.
А оттуда до меня донесся ее восторженно-ликующий возглас:
— Девочки, папа приехал!
Меня прошиб холодный пот. Папа? У нас с ней есть дети? Но почему мне об этом никто не говорил?
Глава 8. Всем пофиг
Владивосток, 2026 год
Я всегда хотел детей. Но никогда не хотел этих нудных жен. От них ведь одни проблемы. Чем приятнее первые моменты влюбленности — нежное «Привет», заботливое «Как ты, милый?», — тем опаснее потом последствия. Только вчера ты бегал с цветочками, флиртовал и радовался жизни. Чувствовал себя эдаким ловеласом и героем-любовником, летал на крыльях. А сегодня хочешь взлететь, но вдруг спотыкаешься и видишь недовольную мину. И понимаешь — все, нарвался на допрос: «Почему не звонил?», «А я ждала», «А что теперь будет?». И самое коронное, но неизбежное: «Деньги мне давай».
Да я не против давать деньги и делать подарки возлюбленной. Но взамен же я хочу получать только положительные эмоции, правильно? И почему женщины жить не могут без претензий и бесконечных требований?
А, впрочем, чего я завелся?
Я внимательно посмотрел в зеркало на умытое, но все такое же темное, смуглое лицо Моти.
Если бы у Моти со Светланочкой были общие дети, то я бы давно уже это понял. Неужели о таком важном факте не упомянули бы в разговорах мои новые знакомые? И Руся, и тот сварливый капитан. Да и Мотин паспорт сказал бы красноречивее любых слов.
Так что, Сергей, заканчивай умываться с дороги и иди здороваться с Мотиными домочадцами. Скорее всего, девочки — это дочери Светланочки. От бывшего мужа. Или от разных мужей. Я же не знаю, сколько раз Мотина сожительница успела побывать замужем. Интересно, сколько детям лет? Наверняка это две хорошенькие девчушки. А я даже подарки им не привез. Ну ничего, просто переведу денег. Как я понял, в эти времена именно деньги — самая большая ценность.
Промокнув лицо розовым пушистым полотенцем, я пошел в комнату.
И остолбенел, увидев, кому улыбалась Светланочка со словами:
— Девочки, папа приехал!
На самом видном месте — примерно, где у людей в Советское время стоял телевизор, — я увидел необычный шкаф. Боковины шкафа были выполнены из мелкой металлической решетки. Передние стенки полностью стеклянные и закрываются внизу на маленький замочек.
За идеально вымытым стеклом высился ствол непонятного дерева. Все внутреннее пространство было поделено на три просторные полки. Чего только там не стояло! Деревянный домик с террасой и мягким цветастым матрасиком. Беговое колесо приличного диаметра. Два мягких домика с яркими рисунками, напоминающими мультики. Деревянные лесенки, тоннельчики и мостики. Керамические кормушки и подвесные поилки.
Среди всего этого великолепия — очевидно, недешевого! — сновали две шустрые рыжие упитанные крысы. Они проворно перебегали с этажа на этаж, взбираясь то по лесенкам, то по стволу дерева. Вдвоем запрыгивали в колесо и забавно переругивались, решая, кому в нем бегать.
— Малышки так рады! — разливалась соловьем Светланочка. — Папа, посмотри на нас! Ну, чего ты стоишь, будто на тебя столбняк напал?
Я удивленно покосился на нее. Что я должен делать? Может, мне подпрыгнуть от радости? Или похлопать?
— Хорошие какие девочки, — с трудом выдавил я из себя.
Я, конечно, понимаю, что крысы, да и другие животные тоже делятся на женский и мужской пол. И, скорее всего, они девочки, раз хозяйка их так называет. И да, в моем детстве тоже некоторые одноклассники держали и мышей, и хомяков. Но что-то я не припомню, чтобы кто-то считал их своими детьми.
— Отвык за пять месяцев, — цокнула языком Светланочка и покачала головой, — ты же так любишь подставить ладони, чтобы они пошли к тебе на ручки.
С этими словами она повернула крохотный ключик в замочке и отворила стеклянные дверцы.
Ну что ж, раз так хотят ко мне на ручки, так и быть. Я послушно сложил ладони и протянул их вперед.
Но тут произошло нечто странное. Малышки пронзительно запищали и ринулись в укрытие. Одна спряталась под крышей деревянного домика, среди вороха сена. Другая юркнула за колесо и там замерла.
— Привет, крыски, — продолжал я миролюбиво протягивать к ним ладони.
— Они не крыски, а белочки, — в голосе Светланы одновременно сквозили и обида за своих питомцев, и разочарование то того, что я невольно их напугал. — Мы же не называем людей обезьянками только за то, что отдаленно похожи.
Белочки? Ну да, приходилось слышать, что в мире несколько десятков видов белок. Особенно интересные экзотические особи водятся в Южной Америке. Но там много кто проживает — и попугаи, и разные грызуны.
Разглядев рыжих зверьков повнимательнее, я заметил, что уши и хвосты у них вовсе не похожи на крысиные. Уши фигурные, а хвосты в мелкой шерсти и с белыми кисточками на конце.
Нет, в мое время никто таких белок не держал. Скорее всего, их недавно одомашнили. Ладно, посмотрю потом в интернете.
— Девочки, вы что, папу не узнали? — Светланочка с разочарованным видом закрыла шкаф. — Мы же сколько раз по видеозвонку с ним общались. И мне говорили, что дегу никогда не забывают тех, кого знали. Странно.
Тех, кого знали. А меня-то они не знали. Хотя вид у меня сейчас не мой, а именно их «папы».
И, как я понял, никаких детей в доме женщины нет. Даже если бы они сидели в спальне, я бы увидел — спальня хорошо отсюда просматривалась. Кухня вообще странным образом оказалась соединенной с залом. Причем дом явно не новый. Но что-то я не помню, чтобы кухня у кого-то была единым целым с комнатой.
— Не знаешь, какого года постройки этот дом? — поинтересовался я.
— Семьдесят четвертого вроде, — пожала плечами женщина, — ой, да что ж мы стоим? Давай обедать, пока не остыло!
На большом обеденном столе чего только не было! А хорошую еду я очень даже уважаю. Были тут и картонные коробки с разными видами круглых лепешек. И белые мягкие коробочки с мясными, грибными и рыбными блюдами. И прозрачные треугольники с пирожными.
— Очень вкусно, — похвалил я, попробовав отменно пахнущее жареное мясо с запеченной картошкой.
— Ну, я же знаю, как ты любишь грузинскую кухню, — ответила Светланочка, выкладывая еду на красивые тарелки, — вот и заказала доставку из «Двух апельсинов».
Выглядит она, конечно, прекрасно. Но сразу видно, что простодушная до глупости. Или у нее просто вид такой? Взрослая ведь женщина, наверняка, многое повидала.
— А эти лепешки тоже грузинские?
— Ты про пиццу? Нет, ее отдельно заказывала.
Пицца — смутно знакомое слово. Где-то я его слышал вроде. Или не слышал? Да не важно. Поесть я всегда любил, и сейчас испытывал форменное блаженство.
И зачем, спрашивается, куда-то уходить, бежать? Зачем, если здесь прекрасно кормят? Ну, буду себе ходить в рейсы, а потом возвращаться сюда, где ждут и заботятся. Ой, а сколько же она потратила на такой стол? Интересно, Мотя давал ей деньги? Наверное, надо ей хоть что-то перевести на карту.
Тут я заметил ворох разноцветной одежды на полу, чуть ли не до подоконника.
— А это что набросано? — спросил с неудовольствием.
— А, не обращай внимания, не успела постирать. Заказала на маркетплейсе себе одежды…
Светлана машинально показала на стиральную машинку. В Советское время такие машинки стояли в общественных прачечных. Как сейчас помню, была у нас прачечная на районе — в единственной девятиэтажке. Вот там такие в ряд и стояли. Можно было прийти с баулом белья, загрузить и смотреть, как оно там крутится за круглым стеклом. А сейчас в квартирах такие, надо же.
После сытного обеда я прошелся по квартире. Сразу видно, что попал я на полвека вперед. Мебель стояла совсем другая. Меня поразил шкаф в спальне — до потолка, с полностью зеркальными дверями, ездившими по специальным полозьям. Не удержался и сдвинул одну из дверей. Там я увидел столько одежды, что понял — Светланочка каждый день надевает на работу что-то новое.
Интересно, где она работает?
Какое же у них тут изобилие! Столько замечательной еды, такие возможности одеться. Но при всем этом я заметил, что ощущаю себя как-то по-другому. И, надо сказать, отнюдь не в лучшую сторону. Чего-то здесь явно не хватает. Но чего?
В зале был телевизор. Но, конечно, совсем не такой, как стояли в квартирах когда-то. Плоский, легкий.
— Ты его вообще не включаешь? — я заметил отсоединенный от розетки шнур.
— А зачем? Проще в планшете или в телефоне посмотреть то, что надо.
И то верно. Через интернет можно посмотреть то, что хочется, а не то, что тебе показывают по программам.
— А можно послушать? — я достал из кармана ту самую кассету с песнями Тома Джонса.
— Такие уже лет двадцать никто не слушает, — Светлана удивленно разглядывала пластмассовую коробочку в моей руке, — у меня даже магнитофон такой не сохранился. Да ты…
— Знаю, — остановил я ее, — могу в интернете набрать любую песню. Слушай, я хочу к одному товарищу прогуляться. Отсюда ходят троллейбусы до Второй речки?
— Троллейбусы? — женщина озадаченно сдвинула брови. — Да где ты такое видел? Только автобусы. Давай лучше я тебя на машине отвезу.
Ох ты, у нее и машина есть? А впрочем, чему удивляться? Все дороги и дворы заполнены машинами. У них тут, наверно, на каждый нос по машине.
— Да нет, не надо, — отказался я, — хочу прогуляться. Столько времени на судне просидел.
— А что за товарищ? — в ее голосе прозвенели ревнивые нотки. — Я его знаю?
— Нет, мы недавно в рейсе познакомились.
В подъезде и возле дома я встретил нескольких людей, явно Светланиных соседей. Но никто из них не то, что не поздоровался — даже не кивнул приветливо. Я хотел сам поздороваться, но по отстраненным взглядам понял, что делать этого не стоит.
Дорогу до «Седанка-сити», рядом с которым была остановка, я помнил. Но быстро убедился, что современные улицы совершенно не предназначены для пешеходов. Тротуар вился тоненькой полосочкой, а потом и вовсе обрывался. Черт, наверное, все ездят на машинах. Пешком никто не ходит. Хотя нет, вон навстречу мне спешит куда-то девчонка лет пятнадцати.
Я ненадолго провалился в свои раздумья. О том, как приду сегодня к тому самому дому на Бородинской. Что я там надеюсь увидеть? Кого? Вряд ли мама дожила до ста трех лет. А если вдруг и дожила, то какой она стала? А сестренка Валентина? Живет ли она там по-прежнему? Наверняка давно вышла замуж и куда-то переехала. Узнаю ли я кого-то из соседей?
Вдруг раздалась непонятная трель и следом за ней глухой удар. Та самая девчонка охнула и, пролетев десяток шагов, неловко упала мне под ноги. Из рук ее выпал телефон и вдребезги разбился об асфальт.
— Ты чего? Ты в порядке? — кинулся я ее поднимать.
Почти детское личико, скривленное от невыносимой боли, залилось слезами. Она судорожно всхлипывала и собирала с тротуара осколки своего гаджета. При этом морщилась и держалась за бедро.
С противоположного тротуара ей на помощь уже спешили две женщины.
— Ой, что делается, — причитали они, — ну опять эти самокаты.
А я заметил, как парень, сбивший ее, уже запрыгнул обратно на свой самокат и собрался улепетывать.
— А ну стой! — я схватил руль его агрегата. — Ты куда намылился?
И удивленно присвистнул. Самокат оказался необычайно тяжелым, и скорее всего, неуправляемым. У меня чуть дар речи не пропал. Это кто ж разрешил подростку кататься на такой махине и наезжать на других? Что здесь вообще происходит? Где гаишники, где милиция?
— Мне по делам надо, — заявил подросток, бросив на меня взгляд, полный ненависти и пренебрежения.
Я видел, что он готов проехать мне по ногам, лишь бы смыться скорее.
Тогда я резко приподнял самокат и грохнул его о землю, буквально вытряхнув незадачливого ездока.
— Вы что делаете? — заверещал он и зажмурился от боли, когда я за ухо начал поднимать его с тротуара. — Права не имеете! Права не имеете!
Тут те самые две тетки бросили пострадавшую и накинулись на меня, как две озверевшие гиены.
— Ты что делаешь? — визжала одна. — Ты как смеешь ребенка трогать?
— Ну-ка отойди от ребенка! — вторила ей другая. — Изверг!
Я прямо почувствовал, как мои глаза сами собой захлопали. Про какого ребенка они талдычат? Про этого лося здорового? Да даже если бы это был ребенок, — значит, следовало его за ухо отвести к родителям, чтобы те еще добавили. А девчонка, попавшая под эту тяжелую железку? Почему тогда она не ребенок?
— Люди! — заорали обе чокнутые. — Люди, тут на ребенка напали!
Стоит ли им что-то объяснять? Моряк ребенка не обидит. Само собой. Но тут же совсем другое!
До торгового центра было далеко, и оттуда их вряд ли услышали. Зато начали останавливаться автомобили. Водители плавно опускали окна и с любопытством прислушивались к происходящему. Некоторые начали доставать телефоны, чтобы заснять любопытную свару.
Я не трус. Но, сами понимаете, я ведь попал в совершенно чужой мир. Тут царили непонятные мне порядки. Здесь почему-то пацан ненамного младше меня самого, считался ребенком. И почему-то мне нельзя было заступиться за девушку. Я не знал еще всех правил этого мира. Случись такое в Советское время, я бы дождался приезда милиции и все объяснил.
В общем, я махнул рукой и пошел обратно, к дому Светланы. Не побежал, конечно. Просто пошел ускоренным шагом. Я ведь не бросил сбитую девушку без помощи. Я знал, что сейчас возле нее полно народу.
Тетки между тем продолжали что-то орать мне вслед. Но я не оглядывался.
К этому времени и без того узкая дорога начала переполняться машинами. Скорее всего, мешали проехать те, которые остановились поглазеть на инцидент с самокатчиком. Машины сигналили, водители возмущались — все, как один, с непотребными словечками. Из выхлопных труб вырывались темные и белые вонючие облака. Мне пришлось отвернуться и прикрыть нос капюшоном своей кофты.
Остановившись у подъезда, я наконец, оглянулся. Никто за мной не бежал, не гнался. И это было неудивительно.
Весь двор был уставлен блестевшими на солнце машинами. Но мне теперь не казалось это таким уж изобилием и благополучием. Иногда комфорт оборачивается против самих же потребителей.
— Что случилось? — встревоженно спросила Светланочка, открыв дверь.
Меня до сих пор всего колотило.
— Слушай, тебе самой нравится в этом кошмаре находиться? — выдохнул я, скидывая ботинки в прихожей.
Светлана слушала мой рассказ, и на лице ее все больше проступало непонятное мне удивление.
— Но ты же сам всегда говорил, что всем пофиг, — наконец, произнесла она.
— Я так говорил?
— Ну, конечно, это же была твоя любимая фраза. Я сама сколько раз ругалась на эти самокаты, а ты говорил: «Успокойся, всем пофиг». Откуда же теперь в тебе столько горячности?
Я озадаченно замолчал. Так вот чего мне так не хватает в этом времени — неравнодушных людей! Что я слышу вокруг? «Никто никому ничего не должен», «Всем пофиг».
— А почему соседи друг с другом не здороваются? Им тоже пофиг? — спросил я.
— Я тебя умоляю, — фыркнула Светланочка, — сейчас везде так. А ты привык, что у вас на пароходе по-другому. Но там же люди находятся в тесном пространстве, вот и…
— И что? А как не знать соседей, как не общаться? А если беда случится, к кому ты побежишь за помощью?
— Не к кому будет, — развела она руками.
— Слушай, а за мной сейчас милиция не приедет? Ну, из-за того, что я на «ребенка» напал?
Светлана приподняла одну бровь:
— Милиция? Мотенька, ты что, с Луны свалился? Во-первых, не милиция, а давно уже полиция. Во-вторых, из-за такой ерунды они палец о палец не ударят. Их же сейчас даже вызвать невозможно.
— Как это? — не переставал я удивляться нынешним порядкам.
— Да обыкновенно, — насмешливо подтвердила она, — ну попробуй им дозвониться. Там никто трубку не возьмет. Позвони-позвони.
— Да ты что, смеешься? — не понял я. — Ты же не хочешь, чтобы к тебе во двор с мигалками заехали?
Светлана расхохоталась.
— Ну хорошо, давай я со своего наберу, раз не веришь, — она взяла свой смартфон. — Ну, слышишь?
В трубке бесконечно говорил что-то автоматический голос, потом пошли короткие гудки.
— А почему так? — пораженно проговорил я, не сводя глаз с блестящей крышки ее телефона.
— Потому что всем пофиг.
Глава 9. На Бородинской
Владивосток, 2026 год
Мы катили по оживленной трассе на Светланином «Паджеро Мини». Неплохая, надо сказать, машинка. Одновременно и внедорожник, и в то же время маленькая и юркая, что очень кстати для проездов через узкие, заставленные машинами, дворы. В то же время симпатичная, как раз для женщины — серебристая с яркой синей полосой. И внутри удобная — за пассажирскими сиденьями полно места для всяких канистр, сумок, пакетов.
Как вы понимаете, я все же не смог усидеть дома. Вернуться в свой город и не отправиться на Бородинскую — для меня это верх чего-то немыслимого. Но на этот раз уже не пешком. Решили проехаться. Как говорится, подальше от неприятных сюрпризов.
— А почему нигде ни одного гаишника? — удивленно заметил я, когда мы оказались на Второй речке. — Тут ведь миллион машин. Кто следит за порядком?
— Ну почему, их просто незаметно, к тому же камеры есть, — ответила Светлана, — правда, не везде.
Она включила навигатор, и автоматический голос произнес:
«Внимание, через двести метров камеры».
— Вон оно что, — понял я, — так это только через двести метров. А до тех пор, получается, можно делать, что хочешь? И что эти камеры дают? Кто-то их боится?
— Ну конечно, — улыбнулась женщина, — потом же штраф пришлют. Большая сумма накопится — тобой займутся приставы. Будут слать напоминания, не выпустят за границу. Но я стараюсь до такого не доводить, конечно.
— И все же гаишники понадежнее, и зря их так мало.
— Оптимизация, — хмыкнула Светлана, — и у нас в больнице все оптимизировали, и в школах, и везде.
— Оптимизация — это как?
— Ну, это когда один человек работает за нескольких, а зарплату получает за одного. Выгодно кому-то, понимаешь?
— Но в конечном счете это же приводит к бардаку, — предположил я.
— Приводит, — согласилась моя собеседница, с тоской глядя на запруженную машинами дорогу, — тем более, какое движение у нас в городе, так это вообще. Мой отец, царство ему небесное, десять лет назад говорил: «Я езжу по городу на грани фола». А сейчас еще хуже стало. И ты прав, машин так много, от этого и аварий гораздо больше. Уж на что я ездила без аварий, а за последний год уже два раза притиралась.
— А если с кем-то притерлась, тогда хоть гаишники приезжают?
— Нет, аварийного комиссара вызываешь.
— М-да, — признаться, нелегко принять такую новую реальность. Хорошо хоть, я моряк и не буду тут вариться изо дня в день. — Теперь я понимаю, почему эти самокатчики так спокойно катаются. Им пофиг, люди там на тротуаре, не люди. Никто же не накажет.
— Конечно, — со знанием дела протянула Светлана, — тем более, это был подросток. Они хорошо знают, что им ничего не будет. И кстати, подростками сейчас считаются люди до двадцати восьми лет.
— Серьезно? — присвистнул я. — А как же раньше в этом возрасте люди были отцами семейства?
— Так то раньше. А сейчас детям в школе талдычат, что никто не имеет права их трогать. На том простом основании, что они дети. А еще каждый день говорят, чтобы жаловались на родителей.
— Как это? — еще немного, и я весь взмокну. Теперь я понял, чем могло обернуться мое нападение на самокатчика. — Так и говорят?
— Да, если мама или папа ребенка обидел или, не дай Бог, ударил, все. Надо прийти в школу и рассказать. Родителей накажут.
Я еще хотел спросить, а как же тогда их воспитывать? И как подросткам разрешают кататься по тротуарам на таких тяжелых неуправляемых махинах? Но мысленно махнул рукой. В принципе, мне уже все было понятно.
В Советском Союзе о людях думали, их ценили. Но тут, похоже, чья-то жизнь не представляет особой ценности. И весь комфорт заключается только в новомодных устройствах.
— Странно одно, — пробормотал я, не ожидая никакого объяснения, — ведь если человек пострадает из-за самокатчика, то какое-то время не сможет работать. А это точно никому не выгодно.
— Я тебя умоляю, — откликнулась Светлана своей любимой скептической фразой, — его коллега будет работать за двоих, и всего-навсего. Напомни адрес, к какому тебе дому?
— Бородинская, девятнадцать, — мы уже проезжали мимо той самой девятиэтажки, в которой когда-то располагалась прачечная.
Светлана кивнула:
— Я пока по своим делам отъеду. Заберу тебя через часика два, идет?
— Вполне.
Мы улыбнулись друг другу, как хорошие друзья. А с этой Светланой можно иметь дело. Ничего не требует, ничего из себя не изображает. Простая, как три рубля, легкая, но мне такие люди импонируют. С ними меньше проблем.
Дождавшись, пока ее «Паджеро Мини» вырулит со двора, я повернулся к пятиэтажке, в которой жил с десяти лет. И ровно до того момента, как попал на практику на «Гравитон».
Дом тот же. Только зачем-то покрашен в нелепый ярко-розовый цвет. Наверное, самая дешевая краска попалась, вот ею и покрасили. Четыре подъезда, пять этажей. Только двери все наглухо закрыты. На домофоны. И даже если внутрь не зайти — я и так знаю, что двери в квартиры из того же металла, как у Светланочки. Балконы тоже другие — почти все застекленные и расширенные.
Я резко зажмурился. А потом резко раскрыл глаза. Но нет, все то же самое. Нет здесь моих друзей, нет тех добрых соседей. Я не слышу их голосов. Не вижу их самих, радостно спешащих ко мне. И даже воздух — не тот весенний, напоенный ароматами цветущей липы, а весь пронизанный автомобильными выхлопами.
Надо, наверное, обойти дом и посмотреть на окна нашей квартиры. Я так и сделал.
Зашел за дом. Вон они, те самые родные окна. Там, где балкон, был наш зал. И в глубине стояло пианино, на котором играла моя сестренка. Стоял красный мягкий диван, на котором мы так любили сидеть вечерами. Окно рядом — спальня родителей. Два окна слева — это кухня и маленькая отдельная комната, в которой жил старший брат.
Разумеется, окна давно не те. Не деревянные, а пластиковые. Не уютные, а безликие.
Эх, и чего меня сюда принесло, спрашивается?
Я вернулся во двор, нашел единственную лавочку во дворе. Сел, огляделся. Палисадник между нашим и семнадцатым домом так и остался. И деревья стали заметно выше. Их листва шелестела и переливалась под дуновением весеннего ветерка.
А вон в том дворе, помню, была площадка для передвижек — передвижных кинотеатров. Туда приезжали культурные работники, ставили экран и показывали фильмы и мультики. И мы со старшим братом Игорем брали маленькую сестренку Валю, приводили туда и усаживали на первый ряд. И она сидела, чувствуя нас за спиной и гордясь нашей заботой.
А если отсюда пройти по тропинке мимо вереницы одинаковых пятиэтажек, то придешь к школе, где работала моя мама. Каждое утро она туда спешила на уроки — всегда красивая, с завитым волосом, с белой сумочкой и в белых туфельках. Работала в две смены, а потом еще проверяла тетради, участвовала в педсоветах. И батя каждый вечер ее встречал, чтобы не шла одна по темноте. Эх, когда это было?
Хорошо, что не зима сейчас. Хоть сколько сиди на лавочке — не замерзнешь. А впрочем, я ж моряк. Согласно поговорке, «моряку не холодно, моряку свежо». Как только к дому подъезжала очередная машина, я внимательно рассматривал выходящих из нее людей. Но нет, все они шли в другие подъезды.
И вдруг тяжелая металлическая дверь начала открываться. Но до конца не открылась. Будто кто-то маломощный не мог ее хорошенько толкнуть. Тогда я встрепенулся, подбежал к двери и потянул ее на себя.
И увидел худенькую пожилую женщину. Лет семьдесят на вид, не меньше. Выглядела она совсем не так, как бабушки моего детства. Никакого платочка, никакой авоськи в руках. Брюки и блузка. Короткая стрижка, без единого седого волоса.
— Ой, спасибо, молодой человек, — улыбнулась она, — не пойму, то ли дверь у нас заедает, то ли я такая слабая с годами стала.
— Ну что вы, конечно же, это дверь тяжелая, — поспешил я ее успокоить.
— А ты к кому-то в наш подъезд? — местная жительница сделала гостеприимный жест, предлагая войти.
— Да, я к Паршинцевым, на четвертый этаж, — произнес я с замиранием сердца.
— Ох, — переменилась в лице женщина, — они уж давно здесь не живут. Тут правнук их жил. А потом тоже уехал и сдал квартиру. А квартиранты — такие вредные. То музыку громко слушают, то всю ночь дерутся. Спасу нет. И не дозвониться до этого правнука.
Я прошел вместе с ней до лавочки, сел рядом.
— А что за правнук? Он, получается, внук одного из их детей? — тут уже мое сердце заколотилось пуще прежнего.
— Да, сын дочери Сергея, — лицо женщины стало совсем уж грустным.
Что? Какого Сергея сын, какая дочь? — не понял я. Мой, что ли? Но такого просто не может быть. Физически. Уж мне ли не знать?
— Сын дочери Сергея? — ошеломленно переспросил я.
Тут моя собеседница, очевидно, поняла, что наговорила лишнего и строго поинтересовалась:
— А ты вообще кто? — и развернулась ко мне всем телом, внимательно разглядывая.
Ах да, я же для нее посторонний человек, а она тут такое выбалтывает. И что ей ответить? Что я, такой вот Мотя, прошу любить и жаловать? Ага, она-то имен таких не знает. Скажет, дурачок какой-то, пришел тут цирк устраивать.
— Меня зовут… тоже Сергей, и я учусь в ДВВИМУ на судоводительском…
— Да ДВВИМУ же давно переименовали, — недоверчиво покосилась она.
Не знал!
— Ну, я так говорю по старинке, чтобы вам понятнее было. И вот я учусь, а преподаватель задал написать исследование о крушении «Гравитона» в семьдесят четвертом году, вот я и ищу информацию. Вроде как сын Паршинцевых был на том самом судне.
— Да, — старческие глаза наполнились слезами, — Сергей устроился туда практикантом. Но…не вернулся. А мы жили выше этажом…
— О, так вы из семьи Иноземцевых? — вырвалось у меня.
Иноземцевы как раз жили над нами. Почти такая же большая семья — мать, отец, двое детей. С их сыном Димой я дружил, а в дочку одно время был влюблен. Боже, так неужели это она и есть, та самая Галина? Я взглянул на нее повнимательнее. Ну, точно — она, только постаревшая. Ну еще бы, полвека прошло.
— Да, а ты откуда знаешь? — подозрительно уставилась она. Как была когда-то недоверчивая, такая и осталась.
— Преподаватель сказал. Он же дал мне всю возможную информацию прежде, чем отправить на поиски материала.
— На «Гравитоне» погибли все, — женщина грустно опустила голову, — по крайней мере, так объявило пароходство. Но мать Сергея, конечно, в это не верила. Ведь не все тела нашли. А в том районе много мелких островов. Мало ли, вдруг кто-то выжил и просто не смог добраться до дома. Любовь Тимофеевна так и считала до последнего. Да и у нас в голове не укладывалось, чтобы из сорока пяти человек команды никто не спасся.
Надо же, как мама оказалась права! Ведь все именно так и было. Меня вместе со шлюпкой выбросило в океан. Потом я увидел огни маяка и отвесные берега японского острова. Потом решил нырнуть и нечаянно попал в чужое тело и чужое время. Не случись этого, я бы вернулся домой.
— Да, я тоже читал в интернете, что всего четырнадцать тел нашли, — сказал я. — Да и те были обглоданы акулами до неузнаваемости.
— Да, — тяжело вздохнула Галина, — такова судьба моряков. Постоянный риск, тяжелый труд. А с каким почетом их хоронили, если б ты видел! Ты тогда еще не родился, наверное. По центру города, от пароходства и до Морского кладбища, медленно-медленно ехали сорок пять грузовиков. И на каждом стоял гроб с венками. Играл оркестр, гудели все машины и пароходы. По обе стороны от дороги стояли толпы скорбящих людей.
— А у Сергея разве был ребенок? — мне так и не давала покоя эта новость. — Мне преподаватель ничего про это не говорил.
— Был-был. Вскоре после трагедии к Любовь Тимофеевне пришла девушка и сказала, что она беременна от ее сына.
— А как ее звали, не помните? Девушку эту.
— Да как же ее не помнить? — хохотнула Галина. — Яркая такая, красивая, хорошо одетая. Она еще была племянницей профессорши из ДВВИМУ. И играла в филармонии на скрипке.
— Татьяна? — мой голос дрогнул. Правда, Танечка моя играла вовсе не на скрипке, а на виолончели. Но это дела не меняет. Главное, что она оказалась форменной обманщицей. И как я не разглядел в ней такую подлую натуру?
— Ну да, Татьяна и есть. А говоришь, ничего не знаешь.
— Да я знаю только, что Сергей встречался с этой Татьяной. А про беременность — нет.
— О, так она и от пароходства огромные деньжищи тогда получила, как пострадавшая! Хоть и женой не была, а все же стала матерью ребенка.
Я испугался, что сейчас сломаю себе зубы — до такой степени стиснул челюсти. Подумать только — пока я носил ей, такой невинной, виолончель, дарил цветочки и мирно пил чай, — она с кем-то развлекалась до такой степени, что аж забеременела!
В кармане у меня так и лежала та самая кассета, подаренная Мэнди. И теперь я припомнил те самые мрачные слова из песни Тома Джонса про Дилайлу. Раньше я предпочитал лишь слышать мелодию. А слова вообще-то были о том, как парень увидел свет в окне своей девушки. И девушка была не одна. «Ну, почему, почему, Дилайла?».
— И этого ребенка записали, как сына Сергея?
— Ну да, только не сын был, а дочь. И жили они здесь. Но потом Татьяна стала выпивать — творческая натура, а как же. Дальше — больше. Стала водить мужиков, а те разные попадались. То обворовывали хозяев, то дрались. В общем, — Галина махнула рукой, — невозможно стало в одной квартире находиться.
— И что произошло? Мать Сергея отсюда съехала? Куда?
— А там такой хитрый обмен вышел, — женщина нахмурилась, вспоминая, — знаешь, я особо не вдавалась в подробности. Но закончилось тем, что Любовь Тимофеевна с мужем и дочерью переехали в маленькую квартирку на первом этаже.
— С дочерью Валентиной? — у меня пересохли губы. — А старший сын?
— Да, с Валентиной они и переехали. А старший сын, — она развела руками, — даже не могу подсказать, ничего о нем не знаю.
— Ясно, — произнес я, — а эта Татьяна с дочерью тут остались, в трехкомнатной?
— Тут, только с подселением. Потом уж, в девяностых, очередной сожитель Татьяны как-то помог ей избавиться от подселенца. И вроде бы живи да радуйся, вдвоем с дочерью в трехкомнатной. Но нет. Татьяну кто-то выбросил из окна по пьяной лавочке. А дочь ее стала наркоманкой. В общем, тоже погибла.
— И остался этот самый внук, который теперь сдает квартиру?
— Да, но и он непонятно куда подевался. У меня телефон был записан. Но звоню-звоню, а трубку не берет. Хотела попросить, чтобы приструнил своих квартирантов. Ладно, сынок, пойду я. Я ведь в магазин вышла. А ты, если хочешь узнать о Сергее побольше, сходи на Кутузова, три. Вроде они в тот дом переехали. Тут недалеко. Я слышала от людей, что родителей уже нет в живых. А Валентина точно там проживает.
— Спасибо, — кивнул я, провожая ее взглядом.
Я тоже не остался сидеть на лавочке. Не мог усидеть. Волна ярости погнала меня по тротуару — мимо детского садика, вдоль речки, куда-то в сторону кинотеатра «Яхта». Кулаки сами собой сжимались. Но в то же время к горлу подступали непрошенные рыдания.
Куда я пойду — на Кутузова? Ни за что на свете. Хоть я сейчас и не похож на себя самого, но посмотреть в глаза Валентине точно не смогу. Я понимаю, что не я виноват в этой подлой истории. Виновата Татьяна полностью. А я виноват лишь в том, что встречался с ней. И опрометчиво доверял. Но все же сестренка столько лет живет в стесненных условиях из-за меня. Из-за меня!
Ни с того ни с сего посыпались крупные капли дождя. Они падали мне на голову, на плечи, норовя пробраться под футболку. Но даже этот прохладный дождь не мог охладить мою пылающую грудь. Не мог успокоить саднящую тяжесть в голове. Умом я и раньше понимал, что матери нет в этом времени. Но теперь, когда услышал это от Галины, готов был согнуться пополам и выть волком.
Я посмотрел на небо, принимая текущие по лицу капли.
Мама, я вернусь к тебе!
Я в лепешку расшибусь, горы сверну! Ну, что еще в таких случаях делают, чтобы добиться цели?
Но я никому не позволю так тебя обмануть.
Мама, я клянусь — я вернусь к тебе после любого рейса! Даже после того, на «Гравитоне».
И это были последние капли с неба, которые полностью меня убедили. Я должен вернуться в свое время. Я не знаю, как все перевернулось. И почему я вынырнул на поверхность в теле другого человека, в чужом времени.
Но я вернусь к своим самым родным и любимым людям. Вернусь в свою молодость, а не буду смиренно проживать чужую.
Глава 10. Опять Светланочка
Владивосток, 2026 год
Смена проходила в штатном режиме. И даже немного проще обычного. С утра было не так уж много плановых операций. Потом все ходили на обед в столовую. А потом врачи разошлись по своим кабинетам — принимать новых пациентов.
Светлана и ее напарница Ирина Анатольевна остались в ординаторской одни.
— Ну что, Константиновна, как твой Мотя? Вернулся с рейса? — полюбопытствовала коллега. — А то я статус видела, где его судно к берегу приближается. Ты всегда так здорово музыку подбираешь. Прям чувствуется ликование, праздник.
Светлана тяжело вздохнула. С Ириной Анатольевной они давно работают вместе. Все друг про друга знают, частенько откровенничают, прекрасно все понимают. Даже несмотря на то, что образ жизни у них разный. Если у Светланы молодой парень рядом, то у напарницы — стабильная семья, муж, дети.
— Вернуться-то он вернулся, но как-то совсем на себя не похож. Как будто не он это вовсе. Блин, даже не знаю, как объяснить. То ли повзрослел так сильно, то ли навидался там, в морях, чего-то ужасного. Но меня не покидает ощущение, что этот парень — никакой не Мотя. Понимаешь? Я тебе больше скажу. По секрету. У нас даже секса не было. Ну как так? Обычно он даже есть не начинал, пока мы не… это самое.
Ирина Анатольевна резко выпрямилась:
— Нашел себе кого-то, — резко выпалила она.
— Блин, умеешь ты успокоить, — так же резко вскрикнула Светлана.
— А я тебе сразу говорила, зачем связалась с таким молодым? Пока учился, пока работать не мог, так ты нужна была. А сейчас все, понимаешь, все! Учебу закончил, на ноги встал, будет искать молодую. Ничего удивительного. А тебе все, что остается — так это просто его отпустить.
У Светланы все заныло внутри. Брови сами собой нахмурились. Ей многие про это твердили. И что, дескать, отношения с такой разницей бесперспективные. И что рано или поздно придется парня отпустить — в свою жизнь, создавать семью, рожать детей. Но она никогда бы не подумала, что это окажется так тяжело.
И снова крутилось в мыслях то же самое — у нее ни мамы, ни папы, ни сестры, ни брата. И от этих мыслей хотелось в голос застонать и схватиться за голову.
— В принципе, ровесник тоже может уйти, — глухо произнесла она то же, что и всегда в таких случаях говорила, — после сорока мужиков особенно тянет на молоденьких. Но у Моти ведь все по-другому. Его, наоборот, всегда тянуло к возрастным. Помнишь, я его однажды застукала за перепиской с сорокалетней?
— Помню, конечно, — кивнула Ирина Анатольевна, — опять же, мы не знаем, с кем он там в море общался, кто ему что наговорил. Может, у него вообще мировоззрение поменялось? Ты пойми, что он сейчас стал зарабатывать. Вполне возможно, захотел семью и детей. А это все же разумнее строить с молоденькой.
Светлана и сама недавно об этом задумалась. Как-то она вышла из магазина и увидела парня лет тридцати с сыном, очень похожим на него. Тогда-то ей и пришло в голову, что ведь и Моте может захотеться ребенка с его чертами, с его привычками. Почему бы и нет? Он давно уже не восемнадцатилетний. Годы прошли, и человек повзрослел.
— Ох, — только и вздохнула она, с тоской глядя в окно.
Как весело было начинать когда-то совместную жизнь, и как тяжело придется сейчас. Моте она досталась еще сравнительно молодой. А теперь пролетели годы. И кому она будет нужна в свои сорок с большим хвостиком? С возрастом начнутся проблемы со здоровьем, с памятью. И что тогда?
— Помнишь, я тебе говорила про гадалку? — Ирина Анатольевна смотрела на нее с сочувствием. — Съездила бы ты к ней, а?
— А она помогает? — встрепенулась Светлана. — Ты сама к ней ездишь?
— Конечно, и сама, и своих регулярно туда привожу. Она хоть чистку делает. И у нас всегда все отлично.
Светлана подумала, что у ее напарницы ведь и правда все всегда отлично. Старшая дочка недавно вышла замуж. И не просто вышла, а муж сразу подарил ей квартиру, купил машину. В скором времени планирует еще квартиру купить. Так, может, эта гадалка и ей, Светлане поможет?
— Ну, давай номер, попробуй к ней записаться.
— А чего записываться? Если примет прямо сегодня, так езжай. Я сама справлюсь. Пациенты сейчас все равно спят после операций. Давай, пиши, сейчас номер скажу.
Ответа гадалки долго ждать не пришлось.
«Приезжайте, Пихтовая, восемнадцать. Стоимость приема три тысячи».
— Ой, так это аж на Чуркине! — схватилась за голову Светлана. — Через весь город ехать! Сколько ж я прогуляю?
— Ничего-ничего, я тебя прикрою, не переживай, — успокоила ее коллега, — главное, что Лена согласилась принять прямо сейчас. Наверное, она что-то почувствовала.
— Ну, ты прям умеешь успокаивать, — Светлана и без того уже была на взводе.
Несмотря на будний день, пробки в городе не давали быстро проехать. Столпотворение машин никогда и нигде не заканчивалось. И Светлана никак не могла отвлечься от тревожных мыслей.
Но вот, наконец, начались дома улицы Пихтовой. Вот и восемнадцатый дом. Боже, трехэтажный барак сталинской постройки. Необычно смотрится — рядом высятся новостройки со стеклянными фасадами, а тут вдруг два дома с обшарпанными стенами, ржавыми балконами, веревками для белья на улице.
Светлана припарковала машину и прошла на второй этаж к нужной квартире.
Гадалка оказалась вполне себе приличной, современно одетой и причесанной женщиной. Никаких особых атрибутов на ней не было — ни огромных колец, ни амулетов, ничего.
— Заходите, — сдержанно кивнула она, открыв дверь.
Светлана прошла в чистую просторную комнату, застеленную коврами. Весь правый угол заставлен иконами разных размеров. Рядом на столе стояли свечи и бутылки с водой.
Из соседней комнаты вдруг донеслось глухое рычание.
— Да не бойтесь, он не выйдет, — сказала хозяйка, заметив, как посетительница вздрогнула, — у меня собаки воспитанные.
Собаки? Значит, их тут несколько? Светлана опустилась на стул. Гадалка села за стол напротив нее.
— Лена, у меня беда, — призналась Светлана, — я прожила с парнем бок о бок целых восемь лет. И знаю его, как облупленного. И вот он пошел в рейс на пять месяцев. А вернулся… понимаете, вернулся не он.
Гадалка вдруг часто-часто заморгала.
— Как не он?
— Внешне, конечно, он. Но я же вижу, что это не мой Мотя, — горло Светланы перехватило, она ненадолго замолчала, чтобы успокоиться и продолжить, — не тот это человек. Не так смотрит, не так рассуждает, не так ко мне относится. Шутка ли, у нас даже близости не было. И он… этот новый человек ничего мне не рассказывает, никаких разговоров по душам. А Мотя, он всегда мне говорил, что видел, что узнал нового. А тут — тишина.
— Покажи мне его фотографию.
Светлана открыла галерею в телефоне.
— Вы там листайте, фотографий много. Есть те, которые он мне из рейса присылал. А самая последняя — это я случайно его сфотала, когда он на лавочке сидел на Бородинской. Он зачем-то устремился на эту Бородинскую, в первый же день после приезда. Якобы к какому-то товарищу. Но я знаю, что никаких товарищей у Моти там нет. Я его туда привезла и сказала, что поехала по делам. А сама припарковала машину в соседнем дворе и решила проследить, что он будет делать.
— И что он там делал? — гадалка задумчиво перелистывала снимки.
— Да как-то странно себя вел. Сначала зачем-то обошел дом. Потом долго сидел на лавочке. Потом из подъезда вышла какая-то старушка, и Мотя долго с ней о чем-то разговаривал. И знаете, все жесты и взгляды были не его. Не знаю, как это объяснить. Но не его, и все. И заметьте, никакого товарища там и близко не было.
— А потом, после разговора со старушкой?
— Она ушла, и он подскочил и побежал куда-то. Тут начался дождь, и он стоял под дождем, смотрел на небо и что-то говорил. Я не слышала, что именно, следила издалека. Ну, а потом он мне позвонил и сказал, что уже повидался с товарищем, и можно его забирать.
Светлана умолкла, с замиранием сердца следя за гадалкиными действиями.
Та протянула ей телефон.
— Я тоже вижу, что это разные люди, — сказала Лена, — хоть и выглядят одинаково. Скажи, а ты догадывалась, что его мама против тебя?
— Н-ну, поначалу да, было такое, — стала припоминать Светлана, — и мама, и бабушка были против наших отношений. Писали мне, угрожали. Высмеивали, что я возомнила себя под стать ему. Говорили, что сообщат в больницу, где я работаю. Я, конечно, только посмеялась. Потом Мотя перестал с ними общаться — устал объяснять. Но недавно он вроде опять начал с родней переписываться. Дядя, брат матери, даже пообещал устроить его в хорошую судоходную компанию.
Гадалка бросила на Светлану испытующий взгляд и сказала:
— Они не успокоились. Они по-прежнему хотят, чтобы вы расстались. Я вижу, что его мама тебе сделала.
Светлана задрожала, как волна перед штормом. В горле у нее пересохло.
— И что она сделала? Наверное, какую-нибудь остуду на наши отношения?
— Ну, нет! — хитро улыбнулась Лена. — Где ты видела мать, которая сделает своему сыну? Нет, она что-то именно тебе сделала. А вот что, я пока не вижу. Но ничего, выясним.
— Ой, а я знаете, что вспомнила, — еще больше заволновалась Светлана, — перед тем, как Мотя пришел с моря, я легла спать. И вдруг на меня как будто кто-то запрыгнул. Представляете? Я как заорала да как заматерилась! Как думаете, это может быть связано?
— Ну конечно, значит, именно в это время и был удар по тебе.
— Господи, я так испугалась. И как люди не боятся такое делать?
— О, чего только люди не делают. Уж я повидала за годы работы. А где его мать живет?
— В Хороле.
— А, ну так конечно, в Хороле есть хорошая гадалка, и не одна. Но я с тебя все сниму, не переживай. Садись вот сюда, на порожек.
Светлана послушно села на пол между комнатой и кухней. Хотя не в ее правилах было садиться на пол, но для такого дела можно. Первый испуг прошел, и теперь ею овладел гнев. Ну как, скажите на милость, можно творить такую дичь? У Мотиной матери ведь есть все, что нужно в этой жизни. У нее есть муж, причем, третий по счету. У нее жива мать. Есть брат и сестра. Все есть! А человек делает пакость другому человеку, который лишен всего этого!
— Зачем она это сделала? — не выдержала Светлана.
— Я думаю, из-за денег, — ответила Лена, — ведь Мотя зарабатывает в морях, верно?
— Да, но толку устранять меня? Не я, так другая будет. Все равно он не будет деньги матери отдавать.
Светлана почувствовала над своей головой тепло от свечи.
Гадалка долго водила над ней свечу, что-то полушепотом приговаривая. Наконец, разрешила встать и сесть обратно к столу.
— В общем, да, мое предположение подтвердилось, — резюмировала Лена, — я сейчас точно увидела, что сделала мама. Она сделала тебе порчу. Чтобы ты своим здоровьем занималась, а не Мотей.
— Ох! — вскрикнула Светлана, хватаясь за сердце.
— Не переживай, я все убрала. Завтра опять приедешь, и снимем все окончательно.
— А если они потом опять что-то наведут?
— Опять снимем, — оптимистично пообещала Лена.
— Подождите, но ведь со мной все в порядке. А что-то странное творится именно с Мотей.
— Ну, есть у меня одно предположение, — начала было гадалка, — да что толку говорить, если я пока не уверена? Давай так сделаем. Возьмешь с собой эту бутылку святой воды и умоешься из нее перед сном. Потом ляжешь спать, и тебе приснится вещий сон. А завтра приедешь и сон мне расскажешь. Тогда я точно тебе скажу, как и что.
— Вещий сон? — переспросила Светлана. — Но я же этой ночью на смене. Знаете, как спишь на работе? Мне на смене никогда ничего не снится. Нет-нет.
— А вот завтра приедешь и расскажешь, — покачала головой Лена.
Светлана перевела три тысячи за прием и поехала обратно в больницу. Стало быть, завтра платить еще три тысячи. Да, недешево в итоге обойдется это удовольствие.
Наутро она опять приехала на Пихтовую, как договаривались.
— Вы представляете? — заговорила Светлана, усаживаясь за тот же стол. — Мне, действительно приснилось, и даже не один, а целых два сна! Волшебство какое-то. Я сколько лет работаю сменами, ни разу ничего не снилось. Потому что спишь урывками, и очень недолго. А тут — еще и целых два сна!
— Ну давай, рассказывай, — одобрительно кивнула Лена. Теперь она не сидела, а стояла, опираясь о подоконник.
— В общем, первый сон. Будто я на экскурсии в Дудутках. Я прошлым летом ездила в Беларусь, и нас возили в эти Дудутки. Музей народного творчества. И вот там один из разделов был с такими самодельными куклами. Они все были изготовлены из соломы…
— Я поняла, — многозначительно посмотрела на нее гадалка, — тебе куклы приснились? Значит, сделали порчу на куклу.
— А что, и сейчас так делают? — поразилась Светлана. — Просто я думала, это когда-то в Средневековье таким занимались.
— Да почему, и сейчас тоже. Разные выбирают способы. Ну, а второй сон?
— А второй — вообще удивительный. Прям целая история. Как будто фильм посмотрела. В общем, центр города, и много людей. Но не просто толпа, а что-то типа митинга или демонстрации. И среди этой толпы ходит молодой журналист в длинном пальто. Что-то записывает, спрашивает. Короче, собирает информацию. И тут я вижу — возле него появляется огромная толстая змея. Я хочу его окликнуть, предупредить, чтобы остерегался. Но потом думаю — человек-то взрослый, сам сообразит. Что ж я буду лезть не в свое дело?
Лена внимала ее словам с нескрываемым интересом, и Светлана продолжила:
— И вдруг эта змея его укусила, представляете? Он приподнимает полы пальто, и я вижу настоящий змеиный укус. А в меня полетели брызги. Грязь, смешанная с ядом, гноем, какими-то ошметками. А в следующий момент я оказываюсь у себя дома, в ванне. Включаю душ и смываю всю эту грязь с себя. Просто я человек настолько чистоплотный, что даже во сне не могу себе представить, чтобы не помыться.
— Ну, а теперь слушай, — Лена села за стол, — журналист — это твой Мотя. Змея — его мама. Она сделала порчу тебе на кукле. Но! Поскольку она совершила зло в отношении неповинного человека, то удар пришелся не по тебе, а по ее же сыну. А в тебя лишь полетел яд. Но ты его смыла, и тебе ничего больше не грозит. А вот ее сын в большой опасности.
— Боже мой, Мотя в опасности! — простонала Светлана, отчаянно зажмурив глаза.
— Да, и тот человек, который рядом с тобой — не Мотя.
— О, Боже! — опять простонала Светлана. — Да как же это возможно-то, а?
— Но ты же сама вчера говорила, что он стал совершенно другим. Чему удивляешься?
— Да, все так и есть, — подтвердила Светлана. — Но где же тогда мой Мотя?
Лена протянула руку за телефоном, положила ладонь на Мотину фотографию. Закрыла глаза.
И вдруг, побледнев, свалилась со стула.
— Лена, что такое? — Светлана подскочила со стула, чтобы оказать гадалке помощь, поднять с пола. Уже протянула руки к неподвижному телу.
И услышала рядом цоконье собачьих лап и глухое рычание.
Светлана окаменела, увидев здоровенную собаку рядом. Она совсем не разбиралась в породах, но поняла, что лучше не делать резких движений. И не пытаться даже наладить с животным контакт.
К счастью, Лена глубоко вздохнула и очнулась так же неожиданно, как и потеряла сознание.
— Трезор, на место, — велела она собаке. Села обратно на стул и взглянула на перепуганную Светлану. — Не обращай внимания, бывает. Что хочу сказать. Мои возможности не позволяют заглянуть так далеко. А твой Мотя далеко, очень далеко.
— И что же мне делать?
— Поезжай в Хороль, к маме этой. И постарайся ей объяснить, что она наделала. И вместе с ней идите к той гадалке, которая наводила порчу. Ну, в идеале так надо сделать.
— А может, поговорить с этим парнем начистоту? Может, он что-то знает?
— Попробуй, — пожала плечами Лена, — но вряд ли он что-то знает. И ехать к маме все равно придется.
— Хорошо, я так и сделаю, спасибо вам, — Светлана перевела еще три тысячи гадалке на карту.
— Только приготовься к трудностям, поняла? Будь готова ко всему. Я вижу, что путь к Моте будет очень нелегким.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
