А кот тут при чём?

Глава первая. Лавочка

— Понимаете, она же сверху течёт, а не снизу, — сказала женщина. — Снизу я бы ещё поняла.

Тима понимал. На мониторе у него было открыто окно с полями «Дата события», «Причина», «Виновная сторона», и в поле «Причина» мигал курсор. Женщину звали Нина Аркадьевна, ей был семьдесят один год, сверху над ней жил человек, который полгода назад уехал «на заработки» и ключей никому не оставил. Вода шла третий день. Нина Аркадьевна подставила под люстру таз, а под таз на всякий случай полотенце.

— Люстру я сняла, — сказала она. — Сама. С табуретки.

— Не надо было с табуретки, — сказал Тима.

— А с чего надо было?

Он не знал, с чего. Он написал в поле «Причина»: «залив из вышерасположенной квартиры», и ещё раз спросил номер полиса, хотя номер уже был. Нина Аркадьевна продиктовала его медленно, с выражением, как стихотворение на утреннике. Потом рассказала, что люстру ей подарил покойный муж на тридцатилетие свадьбы, что она чешская, хотя, может, и не чешская, муж мог соврать, он вообще любил прихвастнуть, один раз сказал соседям, что был в Болгарии, а был в Анапе. Тима слушал. В углу экрана таймер разговора показывал одиннадцать минут сорок секунд. Норма была четыре.

— Ваше обращение зарегистрировано, — сказал он, когда она замолчала, чтобы высморкаться. — В течение десяти рабочих дней с вами свяжется специалист.

— Десять дней, — повторила Нина Аркадьевна. — А таз?

Про таз в скрипте ничего не было.

После смены Людмила Сергеевна, старшая по залу, остановилась у его стола и посмотрела в монитор так, будто там шёл футбол и наши проигрывали.

— Тимофей. Средняя длительность у тебя шесть и восемь.

— Там бабушка была. С люстрой.

— У всех бабушка с люстрой, — сказала Людмила Сергеевна. — Ты им не сын. Ты им оператор.

Сказала она это без злости, даже ласково, и пошла дальше, к Вадику, у которого средняя длительность была три и одна и который во время разговоров играл в телефоне в какую-то стрелялку с выключенным звуком.

Домой Тима шёл через парк. Вообще-то через парк было дольше, но так ходили все с их двора, потому что вдоль дороги не было тротуара, а была обочина с лужей, которая не высыхала даже в июле. Парк назывался «Сквер имени 50-летия Октября», но так его не называл никто, даже в администрации, говорили просто «парк» или «у дуба». Дуб стоял посередине, старый, кривой, с одной ветки свисал обрывок верёвки от качелей, которые сняли ещё до Тимы. Вокруг дуба стояли пять лавочек, две целые, три с выломанными досками, и от лавочек расходились тропинки, протоптанные не там, где их проложили, а там, где удобно. Справа, за сиренью, начинались гаражи. Слева был их дом, девятиэтажка, третий подъезд.

На столбе у входа висела бумажка. Повесили её, наверное, неделю назад, она уже успела намокнуть и высохнуть, и угол у неё загнулся. Тима прошёл мимо.

Зофья ждала у двери. Она всегда ждала у двери, хотя делала вид, что просто случайно оказалась в прихожей и сейчас уйдёт по делам.

Миска, подумала Зофья.

Сейчас.

Сейчас было утром.

Она была серая, полосатая, с белым пятном на груди, похожим на Австралию, если не присматриваться. Тима нашёл её четыре года назад в подвале, когда спустился проверить, откуда пахнет газом. Газом не пахло, пахло кошкой. Она сидела на трубе и смотрела на него так, будто это он пришёл к ней жить. Так, в общем, и вышло. Разговаривать они начали не сразу, месяца через два. Сначала Тима думал, что сходит с ума, потом прочитал в интернете, что многие разговаривают со своими животными, и успокоился, хотя в интернете, конечно, имели в виду другое.

Он насыпал корма. Зофья понюхала, отошла, посмотрела на него.

Опять этот.

Другой кончился.

Значит, купи.

Завтра.

Завтра, повторила Зофья примерно так, как Людмила Сергеевна говорила «шесть и восемь», и начала есть.

Тима поставил чайник, сел на табуретку и включил телевизор. Телевизор на кухне был маленький, старый, от матери, его почти не выключали, он работал как радио или как холодильник. Шли новости. Ведущий в синем пиджаке рассказывал про высокоточные удары по объектам военной инфраструктуры, потом про урожай в Краснодарском крае, потом про то, что в Европе дорожает электричество и европейцы мёрзнут. Европейцев показывали в шарфах, в кафе, они пили что-то из больших чашек и замёрзшими не выглядели. Тима переключил. На другом канале шло ток-шоу, там кричали. Он выключил звук и взял телефон.

В телефоне у него был один канал, на который он подписался полгода назад и с тех пор не мог отписаться, хотя каждый вечер собирался. Там показывали то же самое, только с другой стороны. Сегодня был дом. Обычная девятиэтажка, как их, только кирпичная, жёлтая. У дома не было угла. Вместо угла были видны квартиры, как в кукольном домике, у которого сняли стенку. На четвёртом этаже висел кухонный шкафчик, дверца открыта, внутри стояли чашки. Одна красная, в горошек. На пятом была ванная, кафель голубой. На шестом ничего не было, просто темно. Внизу ходили люди в касках и в обычных куртках, и один мужчина без шапки стоял, задрав голову, и смотрел наверх. Видео было на сорок секунд. Тима посмотрел его четыре раза. На четвёртый он заметил, что на холодильнике, на той кухне с чашками, висят магнитики. Один был, кажется, из Турции.

Ты чего, подумала Зофья. Она поела и сидела на подоконнике, вылизывала лапу.

Там дом.

Где?

Далеко.

Зофья перестала вылизываться и посмотрела в окно, как будто далеко было где-то там, за гаражами.

Наш?

Нет.

Она подумала и вернулась к лапе.

Чайник давно вскипел и выключился. Тима налил и не стал пить. Позвонила мать.

— Ты новости смотрел? — сказала она вместо «привет». Мать жила в Саратове, у неё был свой телевизор, побольше, и смотрела она его, кажется, примерно так же, как Тима, только со звуком.

— Смотрел.

— Ужас что делается. Ужас. Я Вале говорю: Валя, ты видела? А она говорит: а что мы можем. И правда, что мы можем.

— Ничего, — сказал Тима.

— Вот и я говорю. Сердце разрывается. Ты ешь хоть?

— Ем.

— Что ешь?

Он посмотрел на холодильник. У него на холодильнике тоже висел магнит, один, из Сочи, мать привезла.

— Пельмени.

— Опять пельмени. У Вали внук тоже на пельменях, так у него гастрит. Ты к врачу сходи. А Валя, кстати, огурцы закрыла, сорок банок, представляешь? Куда ей сорок банок, она одна. Я ей говорю: Валя, куда тебе. А она говорит: пусть будут.

Она опять про огурцы, подумала Зофья. Слышать мать она не могла, но всегда угадывала.

— Мам, я тебе перезвоню.

— Да ты никогда не перезваниваешь. Ладно. Береги себя. Ты там у себя, слава богу, далеко от всего этого.

Он положил телефон экраном вниз. Потом перевернул и открыл видео ещё раз. Мужчина без шапки всё так же смотрел наверх.

Лёг он в одиннадцать, а заснул в три. До трёх лежал и думал про красную чашку в горошек. Почему именно про неё, он не понимал. Там были люди, про людей под видео было написано отдельно, цифрами, а он думал про чашку. Ему от этого было стыдно, и он начинал думать про людей, но людей видно не было, видно было чашку. Около часа Зофья пришла и легла ему на ноги, тяжёлая и тёплая, как пакет с крупой.

Не спишь.

Нет.

Почему?

Он попробовал объяснить. Про дом, про угол, про шкафчик. Зофья слушала или делала вид.

Ты там был?

Нет.

Ты их знаешь?

Нет.

Тогда не понимаю, честно подумала Зофья и через минуту уже спала и во сне дёргала задней лапой.

Утром была суббота. Тима проснулся в десять с тяжёлой головой и вспомнил, что корма нет, что вчера он обещал «завтра», а завтра уже наступило. Зофья сидела у двери и ждала, но не корма, а парка. По субботам они ходили в парк вместе. Зофья шла рядом, чуть сзади, без поводка, по-деловому, как сотрудница, которая сопровождает начальство, но имеет своё мнение. У неё в парке были свои кусты, сирень за третьей лавочкой, туда она уходила сразу, а выходила, когда сама решала.

На лавочках уже сидели. Иван Васильевич, которого все звали Василич, бывший вагоновожатый, за семьдесят, в кепке и в куртке с надписью «Динамо», хотя за «Динамо» он не болел. Рядом Галина Петровна с собакой, маленькой, рыжей, с одним ухом вверх, другим вниз, собаку звали Пуля. Галина Петровна всегда садилась так, чтобы смотреть на дуб. Если лавочка была занята, она стояла и ждала, пока освободится, и все об этом знали и освобождали. Дальше, на целой лавочке, сидела Оля с коляской. Она говорила по телефону, но сидела с ними и иногда вставляла в разговор фразу, не отрываясь от телефона, и фраза всегда была к месту. За сиренью курили двое из пятнадцатой школы. Тима не знал, как их зовут, они это знали и поэтому его не стеснялись.

— Тимофей, — сказал Василич. — Садись.

Тима сел. Зофья сразу ушла в сирень. Мальчишки за кустами затихли, Зофью они побаивались.

— Я вот говорю, — продолжил Василич, ни к кому не обращаясь, — семёрку зачем убрали? В девятом году убрали. Хорошая была линия. От депо до рынка, через мост. Я на ней двадцать два года. Каждую яму знал. Ночью, бывало, еду пустой, никого, и вот на мосту всегда притормаживал. Не потому что надо, а потому что красиво. Река там. Огни.

— Ты это рассказывал, — сказала Галина Петровна.

— А я ещё расскажу. Убрали и убрали. Рельсы асфальтом залили, а они торчат. Я сам видел, на Гагарина, у аптеки.

— Да не торчат они, — сказала Оля, не отрываясь от телефона. — Их срезали в прошлом году. Нет, это я не тебе, — сказала она в телефон.

Пуля подошла к Тиме, понюхала его кроссовку и легла, как будто кроссовка была её.

— По телевизору вчера опять показывали, — сказал Василич, снял кепку, посмотрел в неё и надел обратно. — Видели?

— Видели, — сказала Галина Петровна.

Помолчали. Тима хотел сказать про дом. Про угол, про чашку. Он даже набрал воздуха.

— Ну а мы-то что, — сказал Василич. — Мы тут при чём. Нас не спрашивали.

— Не спрашивали, — согласилась Галина Петровна.

— Гречка, кстати, опять подорожала, — сказала Оля. — Сто сорок за пачку в «Пятёрочке». Нет, это я тоже не тебе.

И разговор ушёл в гречку. Василич помнил, сколько стоила гречка в восемьдесят пятом, и говорил, что тогда её не было, а сейчас есть, но дорогая, и непонятно, что лучше. Галина Петровна говорила, что лучше, когда есть. Тима выпустил воздух, который набрал. Никто не заметил.

Солнце вышло из-за девятиэтажки и попало на дуб. Дуб в этом году пожелтел рано, ещё в сентябре, и теперь стоял весь рыжий, как Пуля, и по стволу лазила какая-то птица, то ли поползень, то ли кто, Тима в птицах не разбирался. Галина Петровна смотрела на дуб. Она смотрела на него всегда, но сегодня как-то иначе, или Тиме так показалось.

— Рано он в этом году, — сказала она.

— Лето сухое было, — сказал Василич.

— Нет. Он всегда так, когда… — Галина Петровна не договорила и погладила Пулю, хотя Пуля лежала у Тимы и дотянуться до неё было нельзя, так что погладила она воздух над Пулей.

Тут кто-то был, подумала Зофья из сирени.

Кто?

Не знаю. Ночью. Пахнет не так.

Как не так?

Зофья подумала.

Как будто никак.

Тима посмотрел в сторону сирени. Мальчишки как раз выходили оттуда, один нёс банку из-под энергетика и, проходя мимо урны, промахнулся. Банка покатилась по тропинке и остановилась у ботинка Василича.

— Подними, — сказал Василич.

Мальчишка поднял и положил в урну. Это было неожиданно для всех, включая мальчишку.

— Спасибо, — сказал Василич.

— Пожалуйста, — сказал мальчишка и, кажется, испугался ещё больше.

Посидели ещё. Оля закончила разговор, убрала телефон и минуты две просто сидела, качала коляску ногой и смотрела на дуб вместе с Галиной Петровной. Потом спросила:

— Галина Петровна, а вы на слушания пойдёте?

— На какие слушания?

— Там на столбе висит. Про благоустройство.

— Мне не до благоустройства, — сказала Галина Петровна. — Мне бы Пулю до весны дотянуть, у неё почки.

— Благоустройство это хорошо, — сказал Василич. — Может, лавочки починят.

— Может, — сказала Оля.

Тима встал. Корма не было, ларёк у гаражей работал до двух, а в субботу мог и вовсе не открыться, если у Рафика были дела. Зофья вышла из сирени без зова, отряхнулась, как будто вылезла из воды, и пошла рядом. Пуля подняла голову, посмотрела им вслед и снова положила её на лапы, теперь уже на свои.

У выхода из парка на столбе висела та же бумажка. Угол у неё загнулся ещё сильнее, и теперь видна была только нижняя часть: печать, подпись, дата, телефон для справок. Зофья остановилась, понюхала столб снизу, долго, внимательно, и пошла дальше. Тима подождал её и тоже пошёл. Ларёк у гаражей был закрыт, на двери висел замок и картонка: «Буду в 15».

Глава вторая. Табличка

Табличку привезли в понедельник, в половине восьмого утра, на «газели» с открытым бортом. Тима видел из окна, как двое в оранжевых жилетах вытащили её из кузова, положили на траву лицом вниз и долго стояли над ней, курили. Потом один ушёл к «газели» за лопатой, а второй сел на табличку, как на лавочку, и стал кому-то звонить. Тима ушёл на работу, так и не узнав, чем кончилось.

Когда он вернулся, табличка уже стояла. Большая, синяя, на двух железных ногах, у самого входа, рядом со столбом, и бумажку на столбе теперь не заметил бы вообще никто. На табличке было написано: «Строительство открытой автостоянки на 140 машино-мест. Заказчик: Управление благоустройства администрации городского округа. Подрядчик: ООО „СтройДорСервис-Плюс“. Срок окончания работ: IV квартал. Ответственный: Хабибуллин Р. М.» И телефон. Под текстом была картинка. Ряды машин, белая разметка, между машинами маленькие круглые деревца в бетонных горшках, и люди. Женщина с коляской, мужчина с собакой, старик с палочкой, все улыбались и шли куда-то мимо машин, как будто там, за машинами, было что-то хорошее. В небе были птицы, нарисованные галочками. Дуба на картинке не было. Тима нашёл место, где он должен был стоять. Там стояла белая машина.

У таблички стояли Василич и Галина Петровна с Пулей.

— Видал? — Василич ткнул пальцем в картинку. — Деревья в горшках.

— Видал.

— В горшках! А этот куда? — Он кивнул на дуб, но не повернулся к нему, как будто дуб мог услышать.

Галина Петровна ничего не сказала. Она смотрела в то место на картинке, где была белая машина.

Мимо шёл Коля со второго этажа, крутил на пальце ключи. Коля был нормальный мужик, работал на автобазе и в прошлом году помог Тиме затащить на девятый этаж стиральную машину, когда не работал лифт.

— Наконец-то, — сказал Коля и постучал по табличке, как по капоту. — Я третий год у гаражей ставлю. Мне в том месяце зеркало сняли. Вместе с проводами.

— А люди где сидеть будут? — спросил Василич.

— Дома пусть сидят, — сказал Коля. — Чего на улице-то.

Он сказал это без всякой злости, просто как есть, пикнул брелоком и пошёл к гаражам. Где-то там отозвалась машина.

— Надо писать, — сказал Василич.

— Куда? — спросила Галина Петровна.

— В администрацию. В газету. Президенту.

— Президенту не до дуба.

— Это почему?

Галина Петровна не ответила. Пуля села на ботинок Тимы, как вчера. Подошла Оля с коляской, прочитала табличку до конца, до телефона, шевеля губами.

— В чате уже пишут, — сказала она.

Чат назывался «Дом 14 корп. 2 — соседи», в нём было триста двенадцать человек. Тима открыл его вечером, на кухне, под телевизор. Там было:

«Кто знает, чё за стройка у парка?»

«Парковку делают. Давно пора»

«А дуб?»

«Дуб старый, всё равно упадёт кому-нибудь на голову»

«У меня ребёнок там гуляет!!!»

«Ваш ребёнок и на парковке погуляет)))»

«Слушания были 2-го, кто-нибудь ходил?»

На это никто не ответил. Дальше кто-то продавал коляску, почти новую, цвет графит, а кто-то делал маникюр на дому, недорого, стерильно.

По телевизору было то же, что вчера, и немного другое. Сказали, что нанесён удар возмездия по объектам энергетики, и показали карту с красными стрелками. Потом сказали, что в Белгородской области обломки беспилотника упали на территорию предприятия, пострадавших нет. Потом была погода. Мать в этот вечер не позвонила, а прислала фотографию: на полу в коридоре у Вали стояли банки, много, в три ряда, и сверху на них сидел Валин кот, рыжий, и смотрел в камеру с таким видом, будто это он всё закрыл.

Тима написал в чат. Он писал долго. Про то, что парк не просто парк, что там люди сидят, что Василич двадцать два года водил семёрку и каждый день там сидит, что у Галины Петровны собака и что дуб никому на голову не упадёт, он сто лет стоит. Что надо собраться. Пойти куда-нибудь, подписать что-нибудь. Он перечитал. Получилось длинно. Он убрал Василича и семёрку. Потом убрал про Галину Петровну. Потом про дуб. Осталось: «Может, соберёмся?» Он посмотрел на это, стёр «Может,». Потом стёр всё.

Ты написал? — подумала Зофья. Она лежала на табуретке, которую считала своей, хотя табуреток было две.

Нет.

А что делал?

Писал.

Зофья подумала над этим и закрыла глаза.

Ночью он опять не спал. В два часа он лежал и смотрел в потолок, а Зофья сидела на подоконнике спиной к комнате, и Тима вдруг понял, что она уже давно сидит не просто так. Хвост у неё ходил из стороны в сторону, медленно, как дворник на машине.

Смотри, подумала она.

Он встал и подошёл. Над парком, над дубом, висел свет. Не яркий, обычный, как лампа в чужом окне, только окон там не было. Свет опускался. Медленно, без звука. Тима ждал, что сейчас загудит или залают собаки, у гаражей жили три собаки и лаяли на всё, на ветер, на пакет. Собаки молчали. Свет опустился до верхушки дуба, постоял там и потом просто перестал быть. Через секунду с той стороны донеслось что-то мягкое, глухое, как будто с первого этажа уронили мешок картошки.

Зофья прижала уши. Шерсть у неё на спине поднялась полосой, от шеи до хвоста.

Это не птица, подумала она.

Не птица.

И не дрон.

Откуда ты знаешь, какие дроны?

Дрон жужжит. Я по телевизору слышала.

Они постояли у окна ещё. В парке ничего не было видно, только фонарь у входа, и в его свете синяя табличка. Тима подумал, что надо бы кому-то позвонить, и не смог придумать кому. Утром в чате было видео, его выложил Коля, не тот, со второго, а другой, с пятого, в 2:14. На видео было темно, трясло, в середине была светлая точка, и голос Коли говорил: «Чё это… Лен, иди сюда… да не, ты глянь». Под видео было два лайка. Комментарии: «ПВО работает», «Да кому мы нужны, у нас и сбивать нечего», «Это китайский фонарик, их на свадьбах пускают», «Коля, иди спать». И одно сердечко, от Оли.

ПРОТОКОЛ № 1

рабочего совещания полевой группы. Место проведения: зелёная зона, сектор у большого дерева. Присутствовали: Мир, Ам, Ой, Лем, Нет. Повестка дня: 1. Посадка. 2. Предварительная оценка населения. 3. Порядок проведения процедуры. 4. Разное.

По первому вопросу слушали Ама. Посадка проведена штатно, шум минимальный. Отмечены два наблюдения из окон жилого строения: с пятого уровня (особь мужская, со световым прибором) и с третьего уровня, третий подъезд. Нет предложил считать наблюдения несущественными. Принято.

По второму вопросу слушали Лема. Зона выбрана правильно: в дневное время высокая концентрация сидячих особей. Лавочек пять, из них пригодны две. Уровень избыточных переживаний населения по предварительной оценке ниже ожидаемого. Ой спросил, насколько ниже. Лем ответил, что значительно. Ой спросил, зачем тогда прилетели. Лем ответил, что вопрос не по повестке.

По третьему вопросу слушали Ой. Процедура проводится в сидячем положении особи, сзади, быстро. Перед процедурой произносится «извините». Нет возразил, что особи слова не понимают и всё равно пугаются. Ой ответил, что «извините» произносится не для особи, а для порядка. Принято единогласно, Нет воздержался.

Разное. Мир сообщил, что во время посадки в окне третьего уровня находилась малая четвероногая особь. Особь смотрела. Ам напомнил, что кошачьи процедуре не подлежат: уровень переживаний у них нулевой, вмешательство не требуется. Мир сказал, что особь смотрела не так. Нет спросил: как не так. Мир не ответил.

Решили: приступить к процедуре в ближайшие дни, начиная с особей, сидящих в тёмное время суток. Протокол вёл Нет.

Во вторник Тима вернулся с работы поздно, в девятом часу, потому что звонил мужчина, у которого на даче сгорела баня, и мужчина хотел знать, считается ли баня строением или хозяйственной постройкой, и Тима это тоже хотел знать, и они вместе искали в правилах страхования минут двадцать. Людмила Сергеевна ничего не сказала, только посмотрела. Зофья встретила его не у двери, а в прихожей на коврике, и сразу пошла обратно к двери, на лестницу, и оглянулась.

Пойдём.

Куда, темно уже.

Туда.

Они пошли. В парке было пусто и сыро, фонарь у входа светил на табличку, и в синем свете белая машина на картинке казалась почти настоящей. Кто-то уже успел приклеить к одной железной ноге объявление про сантехника, недорого, выезд в день обращения. Зофья обошла табличку, понюхала обе ноги и села у входа. В сирень она не пошла. Тима ждал. Она сидела, смотрела в сторону дуба и не шла.

Ты чего?

Там пахнет.

Как вчера?

Больше.

На лавочке у дуба, на одной из двух целых, сидел Василич. Один. Кепку он положил рядом, на доску, и куртку расстегнул, хотя было холодно. Он всегда сидел допоздна, говорил, что дома телевизор, а тут воздух.

— Тимофей, — сказал он из темноты. — Ты? А я сижу вот.

— Поздно уже, Иван Васильевич.

— Поздно, — согласился Василич. — Иди, иди. Я ещё посижу.

Тима сказал «до свидания» и пошёл к дому. Зофья шла впереди, быстро, хвостом вверх, и на крыльце подъезда остановилась и подождала его, чего раньше никогда не делала.