А-Два

Пролог

Ленинград, 31 октября 2022 года. Здесь и сейчас.

Старший лаборант Семёнов-старший

Темно в лаборатории, конечно, не было. Света немного не хватало: требовалось то ли установить современную панель дневного света, то ли вкрутить в единственный в помещении патрон лампочку поярче, но ни того, ни другого никто, почему-то, делать не торопился.

Еще в лаборатории не было тесно. В довольно небольшой комнате помещались четыре стола (три рабочих и один демонстрационный), трое страшно занятых сотрудников, два стеклянных лабораторных шкафа и один большой прибор непонятного назначения: его, прибор, лаборатория унаследовала вместе с помещением, и сейчас он стоял в дальнем от входа углу, никому не мешающий и ни для чего не нужный. Сотрудники могли сидеть за столами или между столами ходить: места хватало.

Под потолком, нарушая правила санитарной гигиены и принципы здравого смысла, томно жужжала здоровенная муха, страшно заинтересованная, почему-то, в тусклой лампочке.

Впрочем, сейчас сотрудников было двое: на одного меньше, чем предполагалось по наличию рабочих столов. Недостающий, третий, очевидно отзывался на фамилию «Семенов» и занимал должность «старший лаборант»: именно так было записано в табеле, висящем на стене справа от входной двери.

Месяц назад ему, Семенову, дали комнату в городке Университета, дорога до работы сократилась втрое по времени и вдесятеро по расстоянию. Старший лаборант, раньше всегда являвшийся минута в минуту, парадоксальным образом принялся ежедневно опаздывать. Впрочем, прямо сейчас он отсутствовал по какой-то другой причине.

Старший лаборант ворвался в помещение, громко хлопнув дверью. Семенов оказался высок, тонконог, чисто выбрит и порывист в движениях. Еще он был немножечко чёрт (примерно на четверть, что выдавали желтые в рыжину радужки глаз, и едва заметные под модельной прической маленькие рожки).

- Заявка! — прямо с порога возгласил третий сотрудник, потрясая желтого цвета листом пергамента. Пергамент оказался густо увешан разными печатями: красной сургучной (служба материально-технического обеспечения), белой восковой (руководство секции) и даже серой свинцовой, на витом синем шнуре (первый отдел).

- ...и это мы еще проверим, причем ты пойдешь проверять лично, а Егоров — в первых рядах, - завлаб, продолжая оставшийся в туманном прошлом разговор, будто бы не обратил внимания на энтузиазм подчиненного. Старший лаборант, нимало не смутившись отсутствием начальственного внимания, уселся на край самого чистого стола (посередине лежала пустая и немного пыльная чашка Петри), и принялся громко комментировать содержимое слегка выделанного куска неизвестно чьей кожи.

- Раму и крепления корпуса выдадут с Чердака. Почти новые, я сам ходил смотреть, еще вчера. Сталь и черная бронза, на винтах. Не заклепки, но так даже удобнее, если что, разберем обратно. Инициаторы движителя и реактор можно взять от старой армейской модели, их полный склад. Тащмайор так и сказал: «берем, что хотим, ломаем, как надо, тщательно вытираем за собой пыль».

- Реактор? - завлаб неожиданно заинтересовался. Такой же (слегка рассеянный, но уже почти все понимающий) вид сделал и его собеседник, между делом пряча в ящик стола свежий багет со старательно обкусанной коркой. - реактор — это хорошо. Инициаторы — просто отлично. Что с мотиватором и батареей?

- С батареей хорошо, шесть штук на выбор. И одноразновые химреакторы, на всякий случай. С мотиватором непонятно - Семенов зримо приуныл: без мотиватора, отличного современного устройства, умеющего без помощи человека решать самые разные задачи, перспективная модель превращалась в еще одну ненужную игрушку. Игрушка же была обречена пылиться на стенде в полусобранном состоянии и никогда не пойти в серию - тоже отдали бы старый армейский, но Эпштейн уперся: не положено.

Завлаб согласно покивал, и изобразил что-то этакое в воздухе огоньком, светящимся на рабочем торце концентратора. Изображенное напоминало одну из старших рун: символ интересный и даже красивый, но гарантированно (никогда) не работавший. Впрочем, это не помешало символу зависнуть в воздухе, отчетливо напоминая в таком состоянии характерный носатый профиль с умными залысинами и волевым подбородком. Борис Эпштейн, старший майор государственной безопасности, начальник первого отдела и просто очень хороший человек, отличался невероятной тягой к секретности, соблюдению уставов и трудового распорядка.

Выклянчить у него разрешение на что-то из уходящего в бесконечность списка «не положено» было очень тяжело даже при наличии специальной и очень важной бумаги от руководства Университета, а уж без таковой, да еще имея в виду инициативную разработку, не включенную ни в один план или график, представлялось и вовсе чем-то мистическим и прямо чудесным.

- Ладно. Решаем проблемы по мере поступления. Корпус? - завлаб спрятал концентратор в карман халата и взял со стола еще один, точно такой же. Над демостендом немедленно воспарил объемный чертеж Изделия. Чертеж почему-то сильно напоминал боевой планетоид из недавно показанного по центральному телевидению импортного кинофильма про освоение дальнего космоса. Почти весь чертеж светился нежно-розовым светом, и был плохо различим даже в неярком свете выделенной государством сороковаттной лампочки.

- Рама корпуса! - взмах концентратора проявил на чертеже пространственную конструкцию, и, заодно, запустил сам чертеж в небыстрое вращение. Проявленная рама засветилась белым, сменила цвет на зеленый, потом на синий, и на этом успокоилась. Видно ее было по-прежнему не очень хорошо — завлаб экономил собственные невеликие эфирные силы, а подключаться к генератору ради стократно виденной всеми присутствующими схемы было лень и незачем.

Давешний собеседник завлаба, тощий нескладный мужчина средних лет (волосы стриженные, халат синий, из-под халата выглядывают такие же синие, но порядком полинявшие парусиновые штаны), ткнул пальцем куда-то за спину. Где-то за спиной оказалась бакелитовая клавиша выключателя, верхний свет немедленно потух, чертеж стал виден намного лучше.

- Спасибо, Петрович, - завлаб запустил чертеж вращаться в обратную сторону. - Реактор! — почти в центре Изделия появился кубический участок схемы без особенных подробностей. Реакторы, даже армейские, пред-предыдущего поколения перестали секретить еще в то время, когда завлаб доучивался в техникуме. Однако, привычка и традиция оказались слишком сильны, и успели уже пережить даже некоторых из тех, кто их, привычки и традиции, когда-то внедрял. - Мотиваторы! Семенов слез со стола и взмахнул концентратором уже сам. Индикатор светился ярко, даже слишком («талантливый, чёрт,» - слегка завистливо подумал завлаб, немедленно устыдившись собственной слабой одаренности, и, следственно, необходимости экономить эфирные силы).

- Тут немного не так. Не чистая механика, товарищ заведующий, тут цепи. Вот электрическая, - протянулся от реактора жгут проводов, украшенный усилителями и другими полезными устройствами - а вот — рунная, - проявившийся кусок пространственной рамы украсился цепочкой симпатичных значков: немного крупноватых, но надежных, как все советское.

Откуда-то извне, из-за стены, послышался грохот и громкая витиеватая ругань. Стены лаборатории (одна) содрогнулись, распахнувшаяся дверь врезалась в пустой стол, пыльная чашка Петри (несмотря на то, что стояла на другом столе) сместилась из центра рабочей поверхности в один из её углов. На несколько секунд стало тихо: даже невыясненная фоновая муха то ли куда-то уселась, то ли и вовсе мистическим образом покинула лабораторию. Например, улетела в открытую дверь.

Давешний собеседник завлаба стремительно преодолел несколько метров, отделявших его от двери, и высунулся в проем. Кроме него и кафельной стены коридора, в проеме виднелась большая железная бочка (одна штука) с погнутыми опорами (три штуки) и красивыми огоньками на поверхности старой, но рабочей панели управления. Бочка лежала на боку, и было понятно, откуда взялась ругань: рядом подпрыгивал на одной ноге злой мужчина дворфьей национальности, одетый в рыжий рабочий комбинезон, черную рабочую же рубашку и длинную черно-рыжую бороду, заплетенную в три толстые косы.

- Это у нас тут что? - вопросил Петрович, очевидно обращаясь к злому мужчине, но осуждающе смотря при этом, почему-то, на Семенова.

- !!! - сообщил злой мужчина в робе. - Какого … у этой … все опоры гнутые, причем под разными углами?

- Товарищ, мы понимаем причину и степень Вашей фрустрации, - поделился мнением завлаб. - Только это... Происходящее, все же, стоит объяснить.

Семенов обошел пустой стол, вернул на законное место чашку Петри, и, просочившись мимо Петровича, принялся ставить обратно на опоры очевидным образом упавшую бочку. Бочка не сопротивлялась, всем своим видом показывая готовность стоять так, как положено по проекту и инструкции по эксплуатации.

- Это, товарищи, - Семенов утвердил бочку вертикально, извлек из кармана давешнюю заявку, и сличил ее содержимое с инвентарным номером, криво выведенным на белом боку бочки ярко-красной краской, - как раз то самое решение. По мере поступления. Кстати, помогите мне, пожалуйста. Один я это, скорее всего, не утащу.

Спустя десять минут бочка, оказавшаяся очевидным контейнером для биологических объектов (степень опасности: третья, открывать только в защитной маске и в присутствии стабилизатора не ниже второго ранга), заняла место в углу лабораторной комнаты, злой мужчина в робе ушел, прихрамывая, по своим делам, Петрович достал из стола багет и со страшным хрустом стал его грызть наощупь, а Семенов снова уселся на стол, только уже на стендовый, и принялся вещать.

Завлаб внимал с ироничным интересом, Петрович был занят едой, даже муха, опять оказавшаяся в лаборатории, принялась нарезать круги вокруг выключенной лампы, но ее совсем не было видно.

- Кристаллический мотиватор нам, товарищ завлаб, действительно никто не даст. Квота выбрана надежнейшим образом, до конца квартала или даже года, и на следующий год перспективы крайне туманные, - завлаб согласно кивнул, как бы позволяя младшему коллеге продолжать. - Без мотиватора Изделие лишено смысла, а за ресурсы, даже невеликие, с нас обязательно спросят. Но есть решение. - Семенов широким жестом ткнул куда-то в сторону угла, в котором утвердился контейнер. Дверь была закрыта, лампочка выключена, и комнату освещал только висящий над стендом чертеж. Ко всему прочему, часть чертежа закрывал собой сам Семенов, отчего вид имел неземной и таинственный, а углов комнаты не было видно совсем. - Объектный мотиватор!

Завлаб приуныл. Мотиватор Объектный Структурно-Компенсированный, сокращенно «МОСК», походил на гениальное творение эволюционного процесса только звучанием названия.

На самом деле, этот, с позволения сказать, прибор, плохо работал, постоянно перегревался и очень странно интерпретировал простейшие машинные команды, отдавая предпочтение сложным лингвистическим конструкциям. Услышав в общественном месте половину из таковых орки, служащие в народной милиции, выписали бы хулигану что-нибудь неприятное: например, штраф или трое суток подметания улиц и площадей — по причине полного непонимания сказанного, во избежание и на всякий случай.

Проще говоря, МОСК понимал только речевые команды, выданные максимально литературным и витиеватым языком.

Нужного количества творческой интеллигенции в народном хозяйстве пока не организовали, поэтому органическое устройство, грозившее когда-то перспективами и техническим прорывом, было повсеместно заменено на кристаллические мотиваторы и постепенно перешло в разряд технологических казусов.

- Понимаю! Всё понимаю! - Семенов выставил вперед ладони, как бы защищаясь от товарищеского порицания. Пошедший на очередной виток объемный чертеж Изделия как раз в этот момент проходил сквозь туловище старшего лаборанта, и потому казалось, будто Семенов формирует сложный световой объект, причем — без помощи концентратора, прямо голыми руками, что, конечно, было совершенно невозможно.

- Но нам же и не надо строить серийное изделие! Сначала соберем стендовый образец, он немного покатается на своих шести, пожужжит забавно, дети это любят, начальство выдаст премию за выполнение плана по новым разработкам, это любим уже мы...

- А там - завлаб воспрял организмом - новый период, новые квоты, берем нормальный мотиватор, отправляем вот это вот в утиль, и…

- Именно! Кстати, а отчего так темно? Петрович?

Рекомый Петрович ткнул наощупь в кнопку выключателя, попал так, как следует, и сорок ватт воссияли в сумраке.

Большая (акустически) зеленая (предположительно) муха, уже занявшая стратегическую позицию на желаемой лампочке, закономерно свалилась с источника света, приземлившись аккурат в топографическую середину пыльной чашки Петри, и осталась там лежать. Внимание на это обратила только уборщица, но намного позднее и совершенно в иных обстоятельствах.

Глава 1. Мыслю, следовательно.

Ленинград, 4 ноября 2022 года. Здесь и сейчас.

Участник

Я мыслю, следовательно... Следовательно, должен существовать. Как там? Две ноги, перьев нет, руки — наоборот, есть. Еще должны быть глаза, чтобы видеть, уши, чтобы слышать, зубы, чтобы что-то или кого-то съесть. Мех, наверное, серый. Или нет, не помню точно. Кстати, а что такое «мех»? И почему у меня его нет, хотя должен быть? И где тогда глаза, уши и все остальное?

Самое главное, если всего этого нет, а быть должно, где паника? Почему я так противоестественно спокоен, и откуда знаю, что так быть не должно? Так, рыжий, успокойся. Глубокий вдох ртом, два, три, четыре, выдох через нос. Не забывай вибрировать носом, звучать, мантры появились именно так.

Нет, вдоха не произошло. Выдоха, значит, тоже. Кстати, что такое «мантра», и как я вообще существую, если совсем не дышу? И вот еще. Почему я рыжий? Не длинный, не большой, не умный, а именно рыжий? Это же, наверное, обидно. Или нет?

Решил попробовать открыть глаза, и открыл.

В комнате темно, это я понял сразу, даже раньше, чем то, что в комнате. Из-под двери пробивается полоска очень тусклого, слегка синеватого (кварцевание?) света, где-то на уровне моих глаз или того, чем я смотрю, неярко бликует... что-то. Возможно, это стекло, даже скорее всего. Наверное, круглое — колба, пробирка, мензурка...

Маленькая темная комната, кварцевание, бликующая стеклянная посуда. Это научное или медицинское помещение, наверное, больничная палата. Зрение постепенно привыкает к даже такому неяркому освещению, проступают контуры стола, на котором лежит непонятное и стоит бликующий предмет. Кстати, почему непонятное лежит, а предмет стоит? И почему в палате так темно, и зачем в ней такой стол?

На самом деле, в сознании роятся мысли, очень много мыслей. Часть из них как бы на поверхности, именно их я и думаю. Другие, и их очень много, находятся в глубине — второй слой, третий, какой-то еще. Вот эти, глубинные, очень странные: вроде бы понятные слова, отдельные буквы, иногда цифры сменяются с бешеной скоростью и иногда создают очень странные сочетания. Вот, например, что такое «инициатор Д-А-4» и почему он не подключен?

Надо попробовать осмотреться: налево, направо, на нос, на предмет — как получится. Не получается? Вообще никак, смотрим в одну точку прямо перед собой, веки не моргают, глаза не закрываются. Оказывается, минуты три (сто девяносто секунд, приходит понимание) пытаюсь поднять правую руку, и именно в ответ на эти попытки мне сообщают об отсутствии подключения инициатора, чем бы он ни был.

Попробовал всё: руки, ноги, поворот головы, двинуть корпусом, чтобы упасть с кровати — не получилось примерно ничего. Всей реакции — только мысли об инициаторах и пару раз — о недостаточности ВМ и ЭС, причем ни про первое, ни про второе я не знаю вообще ничего. Я неподвижен. Это паралич, или что-то такое, только я точно знаю: если не бьется сердце (не бьется! ни звука, ни ощущений), мозг не получает кислорода, не работает, не живет. Значит, нет мыслей, нет зрения. Но я же живу, мне нужен кислород, я его откуда-то беру!

Второй уровень сознания. Обрывки мыслей сливаются в одну, очень громкую: «ресурс-кислород-один-дробь-сто». Понимаю, что должно быть сто, а на самом деле один, и этого мало. Надо попробовать так же со зрением: почему так темно?

И был свет. Неярко, но значимо, вспыхнула под невысоким потолком старомодная (почему, собственно, старомодная?) лампочка, но чуть раньше приоткрылась дверь, и я, каким-то боковым, но удивительно объемным, зрением, увидел руку, шарящую по стене у дверного проема.

И был звук. И запах тоже был наверняка, хотя я его не ощущал, как и звука. Помещение — действительно небольшое и взаправду научно-медицинское — заполнилось населением в количестве трех единиц. Единицы населения принялись хаотично перемещаться, смешно раскрывать беззвучные рты, перекладывать с места на место непонятные предметы, дружелюбно (видимо) общаться и рыться в ящиках столов. На меня, стоймя стоящего у одной из стен, внимания почти не обращали — только раз зачем-то потыкали там, где должен быть нос, пальцем, и сказали нечто интересное. Жаль, что не получилось услышать, что именно.

В больнице должно быть всякое. Должны быть болючие уколы и невкусные таблетки, соседи по палате, симпатичные молодые медсестры и пожилые злобные санитарки, в конце концов, в больнице должны кормить и интересоваться самочувствием. Ничего из этого не было, ни-че-го. Только маленькая, неважно освещенная, комната, заваленные разным хламом столы, и трое в не очень свежих, и, кажется, не медицинских, халатах.

Значит, это не больница, и я не пациент, а кто-то другой. Или, судя по реакции персонала, не совсем кто-то. Но если я что-то, как я себя осознаю, и почему мне кажется, что я не механизм или электронная схема, а живой человек?

***

Утрехт - Ленинград, 3-5 ноября 2022 года. Здесь и сейчас.

Капитан второго ранга Гюнтер Корсак.

Подземным пограничникам, тем более отставным, тем более, вечным капитанам, буквально под самую отставку заполучившим вожделенное определение «второго ранга», не положено путешествовать первым классом. Советский воздушный флот и термина-то такого не знает, граждане у нас равны, на классы их делить не положено, поэтому у нас не какие-то классы, а хорошие и понятные «плацкарт», «купе» и даже иногда «СВ», предназначенные для ответработников и других полезных и важных людей.

То, что «СВ» — это, как и все остальное, вагон, а в гондоле дирижабля никаких вагонов, конечно, нет, значения не имеет. То, что было бы каютой первого класса на какой-нибудь Люфтганзе или Эйр Франс, в советской стране — строго СВ, и никак иначе. Впрочем, каюта СВ капитану второго ранга положена не была бы тоже.

Обстоятельства, позволившие капитану второго ранга Корсаку занять излишне роскошную каюту, более того, проделать всю дорогу из Утрехта, столицы Голландской Народно-Демократической Республики, до Ленинграда, в гордом одиночестве, была следствием удивительной цепочки совпадений.

Сначала — в преддверии великого советского праздника — не оказалось вообще ни одного билета в купейную каюту, а отправлять боевого командира плацкартным местом было совсем неправильно в смысле субординации и уважения к выслуге лет. Затем выяснилось, что «горит» бронь, предназначенная для адмирала подземного флота ГНДР Ван Халена и его бессменного адъютанта и телохранителя — ответственного товарища задержали какие-то важные начальственные дела, а сдавать билеты было уже поздно. Кроме того, Корсак был знаком с адъютантом адмирала: в деле, в котором тот потерял ногу, замененную теперь на современный протез, нынешний кап-два был еще каплеем. Тогда он командовал бронекатером, который, неожиданно обойдя понизу гранитный «язык», вывалился в полостной режим так, чтобы аккуратно прикрыть бортом уже потерявшего сознание командира, и эвакуировать того на большую землю, спасая жизнь и остатки здоровья.

Конечно, мещанское явление, известное жителям страны Советов по книгам и старинным плоским кинофильмам как блат, у нас уже повсеместно изжито, но кто сказал, что один толковый командир не может быть немного благодарен другому толковому командиру, и что благодарность эта не может быть выражена в виде частично материальном?

В общем, Корсак, в нарушение правил, традиций и даже немного приличий, прибыл в Ленинград в каюте Аэро-СВ.

Каюта, названная, в силу традиции, спальным вагоном, капитану второго ранга страшно понравилось. Отличный анатомический диван, широкий иллюминатор каюты, достовернейшим образом имитирующий выгнутую стеклянную стену, даром что каюты находятся в самой глубине гондолы, предупредительные бортпроводники и многое другое. Понравилось, например, включенное в стоимость билета питание (на борту работал отличный ресторан), а также возможность читать периодику прямо в элофоне: мощный ретранслятор сокращал трату собственных эфирных сил командира почти до нуля. Перелет, таким образом, прошел замечательно, но, как и все замечательные вещи, скоро закончился.

Город, огромной площади и высоты северная столица СССР, набегал на дирижабль снизу, обидно оставаясь по левую руку. Дирижабль заходил на Пулковскую мачту со стороны залива, а летать над жилыми кварталами пассажирскому флоту не положено: безопасность граждан превыше всего, что граждан летящих, что мирно трудящихся километром ниже.

Капитан второго ранга Корсак, почти прилипший, как и все остальные пассажиры главной палубы, к левому обзорному окну, до рези в глазах вглядывался в искаженную панораму города Великого Ленина. Очень хотелось разглядеть с огромной высоты какой-нибудь интересный ориентир, знакомый только по книгам и фильмам, и ни разу не виданный воочию, но получалось плохо: ориентиры, конечно, присутствовали, но опознаваться отказывались. Вскоре воздушный лайнер и вовсе заложил плавный поворот, показывая пассажирам совсем неинтересные Пулковские высоты, расчерченные тонкой ниткой Киевского шоссе и немного застроенные небольшими жилмассивами.

За спиной кап-два тоже стояли какие-то люди, иногда переговариваясь о неинтересном (Корсак уловил пару фраз, возмутился, не согласился, но вмешиваться в чужую беседу тактично не стал). Людей было много, и ничего удивительного в этом не было: граждане СССР и других советских государств всеми силами старались попасть в Ленинград ко дню празднования годовщины Октября.

- Любопытствуете? - немного высокомерно поинтересовался пожилой солидный товарищ, профессор или даже целый академик: в очках, с пухлым чемоданчиком, в пальто номенклатурного кроя и мохеровым шарфе на плотной шее. Товарищ стоял совсем рядом, тоже рассматривал панораму, но делал это солидно и степенно — было заметно, что вид этот ему знаком и, возможно, успел уже порядком наскучить.

- Интересуюсь, - уточнил капитан второго ранга. - Первый раз пришел в воздушный порт северной столицы, новый опыт, сами понимаете.

- Понимаю, - улыбнулся возможный академик, и от улыбки этой сразу стал совсем человечен и дружелюбен. Оказалось, что никакого высокомерия к попутчику у него нет, а есть просто несколько минут, которые можно провести за приятной беседой.

- Понимаю и поддерживаю, - почти повторил солидный собеседник капитана второго ранга. - Летаю сюда уже тридцать лет, каждые три месяца, как по расписанию, а все не могу налюбоваться. Красивее Ленинграда только Москва, уж прошу мне поверить. Даже Новый Ташкент со всеми его садами и каналами, даже тысячелетние дворцы Стамбула с высоты выглядят бледнее и невнятнее. А вот, смотрите туда!

Там, куда предлагалось посмотреть, ненадолго — на четверть оборота — показалась массивная туша Старого Телескопа, здания, давно превращенного из обсерватории в музей, но остававшегося все еще величественным памятником первым годам космической эры человечества. Корсаку ненадолго показалось, что он видит людей, машущих руками воздушному лайнеру, но это, конечно, была иллюзия. Командиру подземной лодки редко доводится смотреть на что-то вот так, издалека, и зрение потому играло с почти уже отставленным подзграничником в странные игры. Капитан успел еще восхититься видом — исключительно для того, чтобы не обидеть солидного товарища — но в этот самый момент мощно заявил о себе причальный ревун, и гондола дирижабля сразу же плотно толкнулась в причальный демпфер. «Прибыли, слава Партии,» — сообщил из-за спины кто-то, и на этот раз Корсак с ним согласился.

Действительно, прибыли.

***

Ленинград, 5 ноября 2022 года. Здесь и сейчас.

Семенов-младший, комсорг курса

Дома Стаса, конечно, ждали, и уже порядком беспокоились: отец, мать, давно живущий отдельно, но именно в этот день решивший ночевать дома, старший брат. Было уже поздно, намного позже, чем он привык возвращаться домой, и чем привыкли родные и близкие, уныло моросил ленинградский дождь, размывая в и без того неважно видящих глазах яркую картинку центральной улицы города. Проспект 25 октября, так и не переименованный в сороковые обратно в Невский, был залит яркими огнями вывесок, по нему с шумом и брызгами проносились блестящие хромом и бронзой автомобили, где-то над головой завис патрульный аэростат, вооруженный мощным прожектором в несколько тысяч люменов: город жил нормальной ночной жизнью.

Идти домой не хотелось. Он медленно и печально, поглядывая сквозь перила на свинцовую рябь реки, пересек мост. С моста совсем недавно увезли коней, на чистку, реставрацию и для других нужных дел, и проспект без них выглядел странным и немного чужим. Статуи обещали поставить обратно к сотой годовщине Великого Октября, но пока их не было, и от этого становилось как-то еще печальнее и тягостнее на душе.

Предстояло еще с три тысячи шагов: ситуация оставила его совсем без копейки, не было даже двушки на эсобус, ехать же зайцем комсоргу курса не позволяла и без того нечистая совесть молодого коммунара.

- Вспомнил совесть, - тот, который слева, проснулся и вылез на положенное плечо. - Где она была час назад, хотелось бы знать?

- Уйди, фикция, - Стас несколько раз моргнул, плотно зажмурился и вновь раскрыл глаза. Тот, который слева, никуда не делся — наоборот, он принял вальяжную позу и уже потягивал сладкий дымок из крохотного походного кальяна. - Уйди, не то...

Тот, который слева, изобразил лицом вопрос «не то что?», выпустил иллюзорный дым в лицо носителю, и уточнил: - Ты бы сначала ответил, что ли. На вопрос, в смысле. Если забыл, то я напомню: где была твоя совесть час назад? Может быть, делась туда же, куда и тот, который был справа?

Тот, который справа, был для Станислава любимой больной мозолью. Пять лет тому назад, почти сразу после того, как восторженного пионера приняли в стройные и тесные ряды ВЛКСМ, тот, который справа, ненадолго пропал, вернулся и сообщил неприятное, но ожидаемое.

- Был на ковре там, - тот, который справа, показал крохотным указательным пальцем вверх. - Исключения решили не делать. Раз ты теперь воинствующий безбожник, то обходись как-нибудь сам, мне по чину не положено.

Сказал и исчез, чтобы больше не появляться. Зато натурально разгулялся тот, который слева. Оставшийся без вечного оппонента, он с какой-то утроенной силой бросился сбивать Стаса с пути истинного, или того, что таковым называли солидные граждане в старинных одеждах, немного похожих на длинные черные платья. Вся жизнь Стаса, все хорошее, что он сделал и все плохое, чего избежал, за время отсутствия пригляда сверху («Бога нет!» — привычно сложился кукиш в левом кармане), все это было как будто вопреки разным словам, которые постоянно нашептывал противный голосок в левом ухе.

Стас считал себя человеком положительным и сознательным, и товарищи, уже во второй раз выбравшие его комсоргом, были с этим полностью согласны. «Знали бы они, знали бы они все!» - думал Стас.

Было-то все до ужасного просто: любовь и деньги.

Несколько недель назад студенту страшно понравилась девушка, поступившая в Институт сразу на второй курс, и оказавшаяся в его, комсорга, группе. Девушка была тонкая и звонкая, невероятно светловолосая и голубоглазая, а заостренные края ушей и тягучий прибалтийский акцент выдавали в ней уроженку Рижской или Таллинской пущи. - Ингаэль, - представилась она. «Инга», - привычно (про себя) сократил Стас, и немедленно влюбился.

Новая одногруппница то ли не понимала притязаний одногруппника, то ли делала вид, что не понимает, но планомерная осада, которую Стас вел уже половину семестра, пока не принесла вообще никакого заметного эффекта. Незадачливый юноша злился сам на себя, на девушку, снова на себя, предпринимал попытки, менял тактику, но все было бесполезно. Ингаэль охотно принимала знаки внимания — несколько раз ходила с кавалером в оперу (один раз даже был великий Альварес, аргентинский дворф, постоянно поющий в итальянском Ла Скала, и потому очень редко выступающий по эту сторону Рассвета) и не отказывалась от предложения проводить до дома, но на этом — всё. Ни целоваться, ни браться за руки, ни даже выделять ухажера среди других таких же, бродивших вокруг в числе немалом, девушка не желала.

- Эльфийка! - фыркали подруги и знакомые. - Живет долго, знает много, думает медленно!

- Это расизм! - немедленно возмущался комсорг. - Эльфы — такие же люди. Вот в работах Каутского предельно ясно сказано, что...

- Плевать она хотела на Каутского, причем, вместе с Энгельсом! - не сдавались подруги. - Посмотри, кто ее забирает по средам и на чем они вместе уезжают, сразу всё станет ясно, даже тебе!

На это возразить было нечего. Неизвестный эльф, выглядящий взрослым даже по меркам своей вечно юной расы («Кто он ей?» - заполошно металось в голове. «Отец? Старший брат? Или…») приезжал за девушкой на эсомобиле роскошном настолько, что место ему, казалось, было только в гараже обкома или даже Центрального Комитета Партии. Редкая и очень дорогая машина, модный костюм, явно сотканный на заказ, например, шустрыми помощницами директрисы дома мод Арахны Павловой... Но более того — невероятное, нечеловеческое просто, достоинство, с которым держал себя спутник объекта обожания.

Стас размышлял долго — два или три дня, а потом решил — надо бороться!

Для борьбы оказались нужны ресурсы, сиречь средства, и средства эти надо было добыть, желательно, как можно скорее и с минимальными усилиями: вряд ли зарплаты ветеринарного фельдшера или медбрата хватило бы для удовлетворения немалых запросов юной красавицы, а больше Стас ничего толком и не умел.

- Ты же черт! Ну, пусть на четверть, но черт! Вам же, рогатым, должно страшно везти в карты, кости и... - Самый зряшный, прямо пропащий, сокурсник, казалось, совсем не удивился вопросу комсорга о чем-то этаком, чтобы побыстрее и побольше.

- Играй! Знаю серьезных людей, могу свести!

Стас считал себя игроком не то, чтобы гениальным, но достаточно внятным. В старших классах он, как и многие комсомольцы, ходил в кружок моделирования процесса везения, и, конечно, надеялся на ту самую, присущую чертям и их потомкам («Черт ворожит!» - шептались товарищи по кружку), азартную удачу, верить в которую комсомольцу было не положено.

Кроме того, в дело активно включился тот, который слева, и уже через два дня Стас, занявший денег у старшего брата, оказался за столом в прокуренном катране.

Черт, видимо, ворожил, но — не своему очевидному потомку.

Через полтора часа замученный совестью комсорг остался без пошедшего поначалу выигрыша, заемных денег и чувства собственного достоинства, а еще — очень зря согласился отыграться в долг.

Идти домой не хотелось.

***

Поселок «Туманный Стан», 3 августа 1918 года. Много лет назад.

Леонид Лысый, отставной стрелок.

- Товарищи! - взобравшийся, за неимением лучшей трибуны, на тендерную цистерну, туго затянутый в кожаную куртку полугоблин воздел патетически руку. Товарищи взволновались: хорошей, и даже отличной по нынешним временам, нефтью, цистерну загрузили здесь, на станции, а вот двенадцать блиндированных вагонов и два тяжелых паровоза прибыли откуда-то с запада.

«Из Казани, не иначе!» - предполагали одни. «Да кому мы в этой Казани нужны!» - возражали вторые, добавляя, впрочем, парадоксальное «бери выше — из Москвы!». «Петроград. Это Петроград прислал делегатов и пулеметные команды,» - утверждали третьи, делая вид многозначительный и что-то особенное знающий.

Как бы то ни было, ничего хорошего в железнодорожный поселок Туманный Стан со стороны Запада не являлось отродясь, ни при новой — любой из новых — власти, ни добезцаря, ни, как поговаривали редкие, но проживающие при станции долгоживущие, значительно раньше, в темные времена номерных самозванцев и народных то ли ополчений, то ли банд. Поэтому кожаного решили послушать, но не очень внимательно, имея в виду возможность быстро разбежаться, случись что неприятное и местным неинтересное.

- Товарищи! - вновь воззвал полугоблин. - Известно ли вам, дорогие товарищи, что прямо сейчас наше социалистическое отечество пребывает в страшной, просто чудовищной, опасности?

Отечество, пребывающее в опасности, никакой новости из себя не представляло еще с четырнадцатого года, когда на еще более дальнем, чем Петроград, Закате, зашевелился кто-то чужой и неправильный. Царь, тогда еще батюшка, взывал к населению империи именно в таких словах.

Отечество было в опасности, и надо было несколько раз собирать самых ловких и толковых мужиков, отправлять их поездами на запад, и отчаянно ждать возвращения: увечных, контуженных, оборванных, но живых.

Отечество было в опасности, и невеликий собственный запас посевного хлеба изымала, угрожая пулеметами, поездная же команда лощеных, мордатых военных, одетых, для пущего страху, в казачью форму.

Отечество было в опасности и сейчас, поэтому ничего хорошего от новоприбывших не ждали.

Толпа, сама собой собравшаяся у бревенчатого перрона и кирпичного здания станции (все вместе это называлось сначала чужим словом айзенбанн, а после — более коротким, но тоже чужим «Вокзал»), притихла, и, на всякий случай, выдвинула вперед самых старых, больных и увечных: случись что, тех было не так жалко, как молодых и здоровых.

- …и вот сейчас, когда отечество, повторюсь, в опасности, нам, как никогда, нужны честные и преданные товарищи, даже, не побоюсь громкого слова, граждане, готовые грудью встать… - Оратор очевидным образом распалялся, пытаясь, видимо, завести толпу и сподвигнуть ее на какие-то, одному оратору понятные, деяния и даже подвиги.

«Горазд же горло драть!» - кто-то в толпе то ли восхитился, то ли, наоборот, разозлился. «Болтать — не мешки ворочать,» - согласился кто-то другой.

Полугоблин, оседлавший паровозный тендер, перешел, натурально, на крик. Речь его, громкая и отрывистая, окончательно утратила связность: слышались выкрики «даешь», «не позволим», «все, как один» и разные подобные. Оратор, видимо, упарившись («Он бы еще, сердешный, на паровоз залез,» - сообщил по этому поводу очередной кто-то), резким движением распахнул кожанку, на землю полетели крупные пуговицы, не пережившие рывка.

«Эвон какой!» - осудили собравшиеся. «Вещь-то отличная, столичная, цены немалой, а он ее вот так!»

В общем, толпа утратила и без того невеликий интерес, и принялась расходиться.

Сила Железнов-Каменистый, предпочитавший, впрочем, куда более громкое и интересное «Тигр Восстания» (так его называли только самые близкие соратники, нечастые возлюбленные, и, разумеется, он сам), решительно отказывался понимать суть происходящего.

Действовал он строго по наставлению, полученному несколько лет назад по ту сторону Большой Соленой Воды: взобрался на самую высокую доступную точку, принял героическую позу, и, разумеется, ловко повернул бронзовый барашек, торчащий из торца удобно вшитого внутрь кожаной куртки устройства.

Устройство это обладало свойствами, жизненно необходимыми в работе того, кто сам себя назначил главным агитатором молодой Советской Республики. После того, как устройство выходило на рабочий режим (то есть, качественно нагревалось и начинало мелко дрожать), ему, Силе, можно было говорить все, что угодно: кричать, ругаться по матушке, петь гимны восходящему солнцу или даже славить бывшего царя со всеми присными последнего.

Любая чушь, ересь и бессмыслица, сказанная в такой ситуации достаточно громко, зажигала в простецах истинный революционный задор, а в таком состоянии он, Сила Любимович, мог внушить окружающим вообще все, что угодно. К некоторой чести агитатора, примерно в половине случаев внушенное действительно шло на пользу грамотно используемой революции.

Самое главное же было в том, что применяемая методика не требовала пассов магическим жезлом, и, соответственно, не вызывала никаких подозрений нужного толка у подвергаемых воздействию.

Ни грамотная методика, ни умная техника до сей поры сбоев не давали: Сила Железнов-Каменистый добивался от собравшихся всего, чего хотел, одаривал, для вещественного закрепления методики, наиболее ярких и громких новых последователей зачарованными подарками (портсигарами, именными часами, дешевыми револьверами, коих в специальном вагоне хранились многие сотни штук) и следовал дальше, на Восток, стремясь опередить товарищей-конкурентов и охватить властью и влиянием как можно большую территорию.

Теперь же что-то явно шло не так: население не просто не реагировало на специальное поведение умелого и технически оснащенного оратора правильно — оно не реагировало примерно никак.

Тигр Восстания пошел на крайние меры: выкрутил бронзовый барашек до упора (пять оборотов вместо одного), и принялся орать еще громче, надсадно терзая связки. Зримый эффект появился: население взволновалось и перестало расходиться. Лицом к паровозу, тендеру и Силе Любимовичу стали поворачиваться даже те, кто почти ушел с маленькой привокзальной площади.

Агитатор немного успокоился: все наконец-то пошло так, как надо. Вот уже вздымались первые мозолистые кулаки, вот раскрылись в гневном, но пока беззвучном, крике рты, вот кто-то крикнул: «Веди нас, Тигр!»…

Гром выстрела крупного винтовочного калибра собравшиеся услышали секундой позже: сначала все увидели, как ставший таким понятным, родным и правильным полугоблин сломался пополам: верхнюю часть туловища вместе с взъерошенной головой, модным пенсне и кожаной курткой унесло назад, и уронило по ту сторону стальной гусеницы бронепоезда. Ноги, обутые, как оказалось, в кавалерийские галифе и щегольские сапоги, еще несколько мгновений стояли, как бы удивляясь произошедшему, но потом и они упали куда-то внутрь вагона, в котором располагалась цистерна.

Морок спал, и народ резво разбежался в разные стороны. Особо медленные норовили спрятаться за предметами, вовсе для того не подходящими — парой декоративного вида деревьев, решетчатым основанием водяного бака и просто друг за другом. Самые бодрые, и, возможно, умные, предпочли воздвигнуть между собой и очевидной опасностью более вменяемую преграду — расстояние и зигзагообразный бег. Застучало что-то громкое.

Это ожили пулеметные башенки, густо натыканные поверх блиндированных вагонов, и ничего хорошего от них, этих башенок, ждать не приходилось.

Снова сказал свое слово одинокий крупный калибр: самая ближняя к беззащитному населению башенка лишилась броневого колпака, установленного внутри пулемета и верхней половины туловища пулеметчика: невидимому, покамест, стрелку явно нравилось и удавалось стрелять в центр торса, вызывая критические повреждения.

Легла поверх голов очередь: то ли пристрелочная, то ли наводчик пулемета неправильно выкрутил винт вертикальной наводки. Снова грянул рукотворный гром, отправляя в небытие еще один пулеметный расчет вместе с пулеметом. Бестолково шевельнулось рыло короткого поездного орудия: канониру пока было непонятно, куда стрелять.

Откуда-то из далекого далека, в которое сейчас смотрел хищный нос переднего тяжелого паровоза, послышалось пение, негромкое, но торжественное. Оставшиеся пулеметы вдруг перестали водить хищными рылами водяных охладителей, да и вовсе замерли. Бронепоезд немедленно заволокло невероятно быстро сгустившимся и чудовищно плотным туманом. Изнутри тумана слышались звуки странные и страшные: будто кто-то огромный вскрывает циклопическим консервным ножом броневые банки, достает изнутри банок человеческие сардины и пожирает их, громко чавкая. Сардины при этом орали ужасными голосами и пытались то ли отбиваться, то ли отстреливаться, но без особенного успеха.

Вскоре звуки прекратились, и замершая в ужасе полуразбежавшаяся толпа вновь принялась шевелиться. Внезапным порывом ветра унесло туман: то, что предстало взорам собравшихся, напоминало бронепоезд только самой нижней своей частью, то есть — колесными парами. Все остальное утратило форму и расцветилось разнообразными пятнами неприятного происхождения.

Двумя часами позже, когда остатки бронепоезда ловко затолкали на запасный путь, сами пути окатили водой из пожарного брандспойта, а население разошлось по своим делам, в здании вокзала сидели и беседовали трое.

- Вы правильно поступили, товарищ Лысый, - сообщил самый старший из собравшихся, одетый явным холмовым волхвом. - Команда дежурного бру не успевала совсем чуть-чуть, страшно представить, что бы случилось, если бы гоблин успел взять под контроль хотя бы треть толпы! И ружье Ваше… Что-то новое, передовое?

- Никак нет, - смутился молодой, почти юный, ши, одетый унтером тридцать восьмого пехотного Тобольского генерала графа Милорадовича полка, правда, со споротыми погонами. - Отцово то крепостное ружье, конструкции капитана Гуниуса, восемнадцать линий калибр, от того и стрелял нечасто и с опаской, даром, что ружье, все-таки, казнозарядное.

- И не побоялись взять на себя ответственность, Леонид… эээ… Владимирович? - вступил третий собеседник, одетый в такую же, как на давешнем агитаторе, кожаную куртку. Под курткой отлично угадывался — по манере держаться, густому басу и росту в тридцать вершков — чистокровный дворф. - Ведь было же известно, что по этой же линии должен прибыть состав настоящего товарища Троцкого. Что, если бы это действительно был он, а не выдающий себя за пламенного борца аферист при бронепоезде?

Дальнейшая судьба меткого и смелого стрелка была решена прямо тут же: из столицы, совсем недавно, в марте того же года, переехавшей в Москву, вовремя поступил запрос на призыв в органы внутренних дел местного уроженца, умного, деятельного, имеющего боевой опыт, и обязательно сочувствующего делу побеждающей революции. На запросы подобного рода требовалось отвечать исключительно согласием, и в знак такого согласия командировать в столицу требуемые кадры при первой же возможности.

Уже тремя днями позже Леня Лысый, одетый в заклятую от ножа, револьверной пули и боевых заклятий невысокого класса, куртку прочнейшей кожи, сидел в выстуженном по экономии угля на обогрев, купе, и пил едва теплый морковный чай с сахарином.

Из головы не шли игра в гляделки, затеянная старшими товарищами, и их же громкий, но немного смущенный, смех. И первое, и второе воспоследовали за честным и искренним ответом на заданный вопрос:

- Да видел я его, в Петрограде видел, и в Тамбове, и в Казани. Это ж известнейший провокатор, агент шести разведок и финансового капитала, а никакой не товарищ Троцкий!

Глава 2. Производственные процессы.

Ленинград, Университет Бытобснас, 8 ноября 2022 года. Здесь и сейчас.

Старший лаборант Семенов-старший

Будь в лаборатории хотя бы одно окно, каждый, зашедший с нужной стороны здания, мог бы удивиться тому, что в этом окне горит свет. Удивившись, кто-то мог сделать вывод о том, что сотрудники лаборатории или явились на работу неурочно рано, или, что вероятнее, задержались в лаборатории сверхурочно долго: особенно, с учетом того, что буквально накануне вся страна в едином порыве отмечала очередную годовщину Великого Октября. Вариант «просто не погасили свет» был крайне мало реален — комендант научного корпуса Университета имел замечательную привычку лично обходить все этажи и проверять, обесточены ли помещения, а также неожиданно звонить среди ночи на вахту и требовать того же от дежурной смены. Оставив свет гореть, можно было получить запись в режимном журнале — не смертельную и даже не особенно неприятную, но способную, в случае чего, склонить чашу весов не в ту сторону при разборе более серьезных нарушений.

Если бы кто-то, увидевший свет в несуществующем окне, узнал, что свет зажег старший лаборант по фамилии Семенов (персона, известная всему Университету тягой к постоянным опозданиям, и совершенно неожиданная по этому поводу на работе за час до начала рабочего дня), кто-то удивился бы еще сильнее, возможно, сделал бы далеко идущие выводы, а то и вовсе донес куда следует и разболтал где попало.

Однако, окна в лаборатории не было, свет, горящий раньше ожидаемого, никто не увидел, дежурная же смена включенное электропитание проигнорировала, так как запись в журнале учета рабочего времени появилась своевременно и в должном порядке. В общем, Семенов был на работе и был на ней невероятно для себя рано.

Перфокартами советская наука пользоваться начала совсем недавно, правда, уже во второй раз. Первый, предыдущий, раз, перфокарта представляла собой кусок картона, при помощи дырок, пробитых в нужных местах которого, можно было внести в память электронно-вычислительной машины длинную команду или короткую программу. Было это очень давно, почти полвека назад, и возврата к устаревшей технологии никто не ожидал.

Впрочем, собственно возврата и не случилось: новая версия перфокарты представляла собой текстолитовую плату размером с ладонь, поверх платы шла разводка, выполненная с ювелирной точностью аккуратными длинными пальцами чистопольских шурале, а в тех местах, где когда-то пробивались дырки, теперь были накрепко впаяны особые кристаллы.

Такая плата называлась «эталон электронно-силовой», применялась для ввода в память машины специальных программ высокой сложности и важности, и считалась незаменимой при программировании мотиваторов любых роботов, от точных промышленных сварщиков до гигантских зерноуборочных комбайнов Тэ-750-Эр («роботизированный»). Называли плату, разумеется, перфокартой, и, еще раз разумеется, делали это строго неофициально.

Сейчас таких перфокарт на столе разместилось мало не сто штук, и, вопреки инструкции, они не выглядывали вертикально из аккуратного кожуха специального кофра. Напротив, ценные устройства были хаотично разбросаны прямо на столешнице, образуя несколько неаккуратных стопок разной высоты, а в некоторых случаях и вовсе лежали грудой. Впрочем, в кажущемся безумии обязательно имелась какая-то система, сложная, но понятная создателю беспорядка.

Старший лаборант Семенов отчаянно хотел сделать сразу три вещи: выспаться, позавтракать и снова выспаться. Никто не заставлял его являться на работу ни свет, ни заря: так получилось как-то само, то ли потому, что новые обстоятельства требовали как можно более быстрого доведения нового проекта до ума, то ли из-за тягостной атмосферы, возникшей дома еще несколько дней назад, настолько хотелось побыстрее уйти, что он, собственно, и ушел.

Кроме стола, обычно хранящего в своей середине одну, но гордую, хоть и пыльную, чашку Петри, а сейчас заваленного перфокартами, в обычной обстановке лаборатории изменилось еще кое-что. Например, давешняя бочка размещалась, почему-то, не у стены, а почти в центре комнаты, и была она подключена к толстенному силовому кабелю, уходящему вторым концом в электрический щиток, на котором, кстати, появилась грозная табличка «не вскрывать, работы под напряжением».

В самой комнате стало значительно светлее обычного: то ли кто-то вкрутил в патрон более яркую лампочку, то ли, что вероятнее, ненадолго зачаровал старую, и это было очень правильно и своевременно.

Зверски зевающий Семенов ожесточенно рылся в ящике одного из столов. Время от времени из ящика извлекались разные предметы, рассматривались пристально, признавались очевидным не тем, и война с бардаком в отдельно взятом рабочем объеме продолжалась. При этом Семенов, как и многие технические интеллигенты, любящий поговорить, параллельно общался с самым интересным и понимающим собеседником — с самим собой.

«Конечно, когда тебе нужна именно Эл-шестая, ее нет! Эл-пятых две штуки, Эл-седьмых — аж восемь, Эл-шестой — как и вовсе не бывало.» - Семенов зачем-то закрыл и снова открыл ящик. Содержимое, видимо, не изменилось. «Я же совершенно точно брал пачку Эл-шестых на складе вчера. Или неделю назад. Не могли же мы убить до полной деградации схем сразу десять штук!».

О том, что последний раз искомые Эл-шестые на складе получал завлаб, было это полгода назад, и, по этой причине искать их в своем, а не завлаба, столе, да и во всей лаборатории, уже не было смысла, старший лаборант попросту забыл.

«И вот чего ты на меня уставился?» - Семенов решил отвлечься от поиска тестера универсального, модель Л-6, и обратил внимание на бочкообразный контейнер, весело мигающий лампочками. Лампочек было две, синяя и грязно-желтая, и потому контейнер удивительно напоминал лаборанту собаку хаски с гетерохромными глазами, виденную третьего дня по телевидению. В телевидении авторитетно рассказывали о том, что такое явление совершенно нормально для северных аборигенных пород, поэтому... (в этот момент Семенову стало неинтересно, и он переключил программу).

Контейнер, в строгом соответствии с ожиданием, не ответил, но мигать лампочками не перестал. «Теперь мне надо тестировать твой модуль реакций, а тестера для условно-биологических устройств здесь нет!» - Семенов уставился на контейнер уже вовсе обвиняющим взором, и погрозил пальцем куда-то в синюю лампочку. «Добывать его прямо сейчас мне некогда, пока явится кладовщик, пока подпишут заявку, пока я ее отоварю, пройдут добрых пять часов, а советское законодательство прямо запрещает нам, работникам умственного труда, работать больше шести таких часов в сутки.» - было отлично видно, что лаборант проговаривает вслух фразу, уже сказанную куда-то внутрь себя, и потому контейнер снова никак не отреагировал. Ну, или бездушной железке и вовсе не было дела до производственных страданий упомянутого работника.

«И что это, в сумме, означает?» - диалог с кем-то, помимо себя самого, так очевидно понравился Семенову, что на роль собеседника сгодилось даже устройство, не способное услышать, осознать и ответить. «Означает это то, что модуль реакций мы тестировать не будем, а в журнале запишем прямо наоборот. Товарищи не узнают, а если и узнают, ничего не скажут, а если и скажут, то ничего обидного и даже не матом».

Из того же ящика, в котором не нашлось загадочного тестера Л-6, был извлечен толстый лабораторный журнал, и уже через три минуты уверенная рука бывшего чертежника каллиграфически вывела в нужной строке: «состояние модуля реакций удовлетворительное до хорошего». Дата, время, подпись.

Семенов, повеселевший и даже переставший зевать, убрал журнал на место, достал концентратор и шлицевую отвертку, зажег (на концентраторе) волшебный огонек, ловко вскрыл загрузочный блок контейнера, подцепив (отверткой) край лючка, и уже собрался было потянуться за первой из ближайшей стопки перфокарт, но не смог этого сделать по очевидной причине: старшего лаборанта остановило отсутствие в его организме третьей руки.

Пришлось класть на стол отвертку и все-таки повторять заход, на этот раз — увенчавшийся успехом.

Приемная щель контейнера, тихонечко гудя, поглотила первую перфокарту. Частота перемигиваний гетерохромных лампочек увеличилась мало не впятеро, но так и должно было быть: началось первичное программирование устройства МОСК.

Впереди был долгий и очень интересный рабочий день.

***

Ленинград, Пулково-7, 9 ноября 2022 года. Здесь и сейчас.

Комиссар третьего ранга Леонид Лысый

Было время, когда смена начальника в крупном государственном бюро становилась чем-то сродни пожару: дело это было страшно редкое, неожиданное, чреватое чудовищной суматохой и очень, очень разрушительное и для сотрудников самого бюро, и для всех, кто с ним связан или от него зависит. Давно — это еще при прежней, царской власти, или, может быть, в первые годы власти уже народной. Не сейчас.

Начальник ленинградского КГБ на транспорте не очень любил, когда его называли начальником. Ему куда больше нравилось емкое и солидное слово «руководитель»: начальствовать может каждый дурак, руководить — намного сложнее, для этого требуется не только луженая глотка и непримиримый внешний вид, но и нечто особенное, такое, что есть в каждом хорошем партийном работнике или командире.

Руководить большим и серьезным коллективом сложно, особенно — в таком важном деле, как охрана самого прогрессивного в мире социального строя от внешних и внутренних врагов.

Еще шеф ленинградского КГБ на транспорте не любил, когда его называли шефом, поскольку искренне считал, что этим словом в советском государстве можно называть только главного повара в большом и хорошем ресторане.

Руководитель стоял у огромного панорамного окна, выходящего на объединенный комплекс Пулковского воздушного порта и совмещенных с последним вокзалов: общегородского автобусного и южного железнодорожного. Окно, забранное в крепкую раму черной бронзы, несколько часов назад очень удачно умылось внезапным дождиком, и сейчас казалось экраном очень хорошего телевизора КВН-023, настолько яркими и сочными были цвета. За окном шумел порт Севстолицы, он же — Главный Транспортный Узел Ленинграда: заходили на швартовку к причальным мачтам дирижабли, из туннелей выныривали поезда и эсобусы, от них и к ним устремлялись бесконечные потоки пассажиров, приятным мужским баритоном объявлялись хорошие и нужные вещи: прибытие и отправление, правила поведения на объекте повышенной опасности, рекомендации относительно такси и другого местного транспорта.

Впрочем, уплотнители окна, заряженные буквально накануне экспертом из технической службы, не пропускали шума, и от этого сходство с телевизионным экраном только усиливалось.

Руководитель знал, что видит эту панораму с этой точки, может быть, последний раз или около того: процедура, что ему предстояла, вызывала легкую грусть и чувство потери чего-то нужного и родного, но была неизбежной и гарантированной всем трудящимся и служащим самой сутью советской власти и ее социальной основой.

Руководитель готовился выйти в отставку и отправиться на заслуженную пенсию.

Из коридора, скрывавшегося за декоративной панелью и двумя крепкими дверями, послышался гулкий топот. Руководитель вздохнул и изготовился.

В кабинет, потрясая мироздание поистине слоновьей грацией, ворвался ганеша в мундире сержанта госбезопасности. «Товарищ комиссар государственной безопасности третьего ранга!» — сержант застыл посередине кабинета, и принялся вертеть головой, явно полагаясь не на откровенно слабое зрение, а на слух, развернутый в виде двух огромных ушей совершенно неуставного размера. «Товарищ комиссар, где же Вы есть?». Руководитель вздохнул еще раз и аккуратно вышел из тени, оказавшись аккурат напротив временно потерявшего начальство подчиненного. «А!» - обрадовался сержант. – «Идемте, Леонид Владимирович, ребята ждут! Все, кроме дежурной смены и мангруппы!»

Комиссара госбезопасности третьего ранга Леонида Владимировича Лысого подчиненные откровенно боялись, но столь же откровенно любили. Он как бы собрал в себе все лучшие качества настоящего советского командира: честность, силу воли, непримиримую ненависть к врагам советского строя, нелюбовь к разгильдяям и готовность до последнего стоять за правду и своих людей. Взыскания и поощрения раздавались им с равной готовностью, и мало кто из личного состава линейного отдела госбезопасности мог похвастаться отсутствием первых или пожаловаться на нехватку вторых: все было честно, все было по закону и совести.

Почти не осталось уже старожилов, которые помнили бы лихого молодого дини ши, поступившего в отдел сразу после техникума, армии и специального экзамена. Милицейское ПТУ дало серьезнейшие навыки обращения с нарушителями общественного порядка и социалистической законности, армия закалила тело и укрепила дух, специальное тестирование не выявило вообще никаких силовых талантов (кроме тех, что присущи ши по самой их природе). На выходе получился идеальный сотрудник, которому страшно шла форма младшего сержанта государственной безопасности.

«Скольких уже вот так, на пенсию?» — подумал внезапно комиссар. «Теперь вот моя очередь. Пора, брат, пора!»

- Идемте, Пракеш. Нехорошо заставлять товарищей ждать.

В коридоре встретили Пархоменко. Тот посмотрел на начальство с высоты своего роста («один метр двадцать два сантиметра» — ганеша зачем-то транслировал строчку из личного дела дворфа, заведующего технической службой, угадав с мыслью, но не разобравшись в требовании) и внезапно протянул руку. Это — протянутая рука Пархоменко — произошло с руководителем отдела ровно во второй раз в жизни, и в первый раз это было очень давно и по совершенно позабытому поводу.

Дворф, сильный, как лучшие представители своей национальности, не любил здороваться за руку. «У вас, юных народов, слишком слабые мышцы и хрупкие кости, а соизмерять силу пожатия руки получается не всегда,» — так Пархоменко объяснял всем желающим свою привычку, вернее, ее отсутствие. Происходящее явно было знаком особенного внимания: Лысый, конечно, протянутую руку пожал.

«Авария в третьем секторе. Будет. Через двадцать минут.» — объяснил свое поведение Пархоменко. «Дежурные уже на месте, но надо бы там присмотреть, а то неровен час. Поэтому вот так, а на общий праздник зайти, извини, не смогу».

Комиссар рефлекторно мигнул дважды, вызывая маголограмму универсального терминала. Час был действительно неровен, тринадцать дня с мелочью, но это было просто присказкой, а вот то, что специалист заранее почуял беду, точно указал возможные место и время, и устремился предотвращать, всегда казалось чудом.

Чудом оно, конечно, не было: дворфы искони славились, как прирожденные заклинатели сложной техники, действительно хорошо чувствовали ее состояние и потенциальные проблемы, могущие из такового воспоследовать. Об этом, кстати, рассказывал в своих мемуарах еще легендарный авиатор и первый дворф, то есть, советский человек, в космосе, Гагарин Малобород — и он хорошо знал, о чем писал.

Руководитель нахмурился, и, направив стопы начальственные в сторону актового зала, на всякий случай показал сержанту мысленный намек на мозолистый кулак.

Комиссар не понимал и не одобрял рукоприкладства ранее, и не собирался этого делать теперь, но показать начальственное недовольство следовало, пусть и напоследок.

Разумеется, внезапная поясняющая справка была передана начальнику ганешей, искренне желающим сделать так, чтобы командир был, строго по правилам, мудр и всезнающ, и кто скажет, что это плохо? О том, что трансляцию надо предварять специальным сигналом, сержант, по возрасту своему, вспоминал не всегда. «Ничего страшного.» — решил про себя комиссар. Вслух же он сдвинул брови и сделал суровое лицо: как раз открылись двери актового зала, а демонстрировать подчиненным лишнюю улыбку руководства не стоило.

Проводили на пенсию очень хорошо и легко. Люди говорили добрые и правильные слова, жали командиру — уже бывшему! — руку, клали на нарочитый столик подарки и уходили по своим очень важным, но отныне неведомым пенсионеру союзного значения, делам. Под самый конец явился лично первый секретарь горкома партии, товарищ Романов-третий.

- Товарищ Лысый! - сурово, но радостно, вступил Романов. – В ознаменование заслуг перед Родиной и в связи с выходом на заслуженный отдых, позволь поздравить тебя («Позволь тебя, надо же,» - обрадовался про себя выражению признательности государственного значения новоявленный пенсионер) очередным воинским званием: комиссар государственной безопасности второго ранга! - секретарь горкома протянул собеседнику пухлую папку из тисненой золотом кожи. - Жаль, не получится посмотреть на тебя с четырьмя звездами и золотым жгутом.

Последнее было обидно, но правильно. Советское государство щедро награждало верных слуг народа высокого ранга — огромная пенсия, замечательная квартира, ведомственный санаторий соразмерного уровня, хоть десять раз в год, личный водитель с автомобилем. Всё по желанию и заслугам, но вот чего не разрешалось почти категорически — так это носить на пенсии мундир. Исключения делались всего трижды в году: на День Великого Октября, на День Солидарности Трудящихся и на официальный праздник того ведомства, к которому принадлежал пенсионер.

Конечно, отставник подобного уровня имел все шансы встретить секретаря горкома в один из таких дней, но гарантий не было никаких.

«Впрочем,» - подумал комиссар государственной безопасности, теперь уже второго ранга и в отставке, - «кто мешает заглянуть к криминалистам, и попросить собрать коллаж, только вместо фоторобота изобразить меня, старика в новом мундире и со всеми регалиями? Распечатаю, повешу над кроватью и буду радоваться. Решено.»

Товарищ слоновьей национальности, секретарь в звании сержанта государственной безопасности, правильно уловил и мысль, и требование, и развернул для уже бывшего начальства отличный мысленный портрет. С портрета на комиссара смотрел он сам: немного, лет на десять, моложе, но с благородно седыми висками, в новом мундире, на рукаве — каждом! — четыре шитые золотом звезды, одна снизу, и только на правой стороне груди скорее угадывались, чем были видны, орденские планки: секретарь подметил, что важный партийный начальник приготовил еще какую-то коробочку, и, вроде как, собирался продолжить речь.

Прочитать намерения ответственного партийного работника ганеша не мог, даже несмотря на врожденный и сильнейший дар телепата и разумника, а также служебный амулет, усиливающий и концентрировающий способности. Во-первых, не имел права и поэтому не хотел, во-вторых, был уверен в том, что над защитой первого секретаря горкома поработали артефакторы и менталисты не чета самому сержанту.

В-третьих, Романов-третий действительно был чистокровным, стопроцентным хээсэс, принципиально не подверженным разумо-силовым воздействиям: никаким прямым и половине опосредованных. В общем, ганеша не мог прочитать намерения, но мог угадать, что с успехом и сделал.

- Я уже был в дверях, когда примчался нарочный из… Сверху. Товарищи решили еще немного тебя порадовать, скрасить, так сказать, горечь вынужденного безделья, ну и вот, - на бархатной подушечке светом невероятной чести и признания заслуг, сверкал Золотой Орден Светлого Будущего высшей возможной степени, то есть, единственной существующей.

Состояние правой стороны кителя на голограмме прояснилось: новый орден занял положенное по статуту место, остальные награды расположились ниже и скромнее.

«Уже отправил криминалистам, товарищ комиссар государственной безопасности второго ранга,» - радостно отмыслерапортовал сержант Рама Пракеш Шуршундва.

Четырехсотлетний бессменный секретарь и вечный сержант линейного отдела государственной безопасности на транспорте, работавший на этой и предыдущих должностях уже три века, только что проводил на пенсию своего юбилейного, десятого, руководителя.

***

Ленинград, ЛГУ, 9 ноября 2022 года. Здесь и сейчас.

Инструктор горкома Дмитрий Аркудин.

Дмитрий Анатольевич Аркудин — человек основательный, страшно умный и полностью чистокровный. Так уж повелось, что по-настоящему сильные партийные лидеры выбивались именно из среды хомо сапиенс сапиенс, или, как привычно сокращали в народе, хээсэс. В виду, при этом, имелись и сапиенсы сапиенсы, и Советский Союз, а все вместе получалось – «человек разумный, советский».

Дмитрий Анатольевич Аркудин — не только инструктор городского комитета партии, но и отличный хозяйственник, умело руководящий целой научно-технической секцией ленинградского горкома. Такая работа требует сочетания сразу нескольких специальностей: инженерной и экономической, не говоря уже о высшей партийной школе, и у товарища Аркудина все эти специальности имеются, а по той, что экономическая, даже защищена диссертация кандидата наук.

Быть бы Дмитрию Анатольевичу со временем кандидатом в члены Политбюро ЦК, а там, возможно, и действительным членом, ответственным за судьбы огромной страны, но вечно подводили его две черты: излишне высокий интеллектуальный уровень и невероятная любовь к публичным выступлениям. В довесок ко второй причине шла третья: партийный деятель всегда резал правду-матку в лицо кому угодно, невзирая на лица и выражения выбирая исключительно в смысле цензурности произносимого.

- И это, товарищи, прямой пример подлости мира капитала! - голос лектора звучал почти в полной тишине, странной для такого количества слушателей. В огромной аудитории не было ни одного свободного места, отдельные товарищи сидели в проходах и стояли у стены. Лекции заведующего НТС пользовались заслуженной популярностью, и поэтому отвечающий за порядок аудиторный домовой гордо выводил в журнале: «посещаемость лекции — 146%».

- Даже само название их так называемой системы — «Болонская» — по сути, украдено! Старейший университет мира, как вам, конечно, известно, находится в городе Болонья, научной столице Советской Италии, и наймиты капиталистов не имели никакого права пользоваться этим древним и прекрасным названием для своих гнусных измышлений! - Аркудин утер пот с высокого лба и немедленно продолжил, гневно и обличительно потрясая небольшим, но крепким, кулаком.

- Тут товарищи в кулуарах поинтересовались, почему советский специалист учится пять лет, а капиталистический — только четыре? Нет ли в этом экономии, на которую стоит обратить внимание? - лектор продемонстрировал богатую игру мимики, после чего уперся тяжелым взором в одному ему видимую точку. - Так мы ответим! Есть в этом экономия, есть, но не народная, призванная экономно расходовать средства, а экономия подлая, экономия хозяйчика, который рад был бы ограничить образование трудящихся двумя годами! Одним! Вовсе не позволять трудовому человеку большего, чем умение читать!

Гремел голос, рождались и умирали метафоры, гиперболы и цитаты из ранних классиков, аудитория напряженно внимала: было очень полезно и толково, а еще интересно для того, чтобы пересказать назавтра. Кто-то лихорадочно строчил пером-самопиской, некоторые — из тех, у кого побольше ЭСов — держали на весу запоминающие кристаллы, неслышно крутила пленку небольшая кинокамера, тайком принесенная в аудиторию кем-то из студентов постарше. Потом все закончилось.

Расходились так же шумно, как тихо сидели — обсуждая, волнуясь. Где-то звучали вскрики негодования, кто-то, наоборот, заливисто смеялся. Равнодушным не остался ни один.

Дмитрий Анатольевич Аркудин прям, как корабельная сосна, не только в речах. Свою осанку настоящего, несгибаемого коммуниста, он умудряется сохранять даже в ситуациях, когда никакой осанки не предполагается вовсе — например, отдыхая в отличном венгерском кресле, стоящем в комнате отдыха ученого совета.

Кроме самого лектора, немного уставшего и порядком запыхавшегося, в комнате присутствовали трое: преподаватель практики научного коммунизма, тучный и совершенно лысый огр, главный редактор ленинградского выпуска газеты «Известия», пожилой и относительно степенный гоблин, а также огромный заговоренный самовар, властно попирающий тремя бронзовыми ножками крепкий чайный столик. Присутствующие пили чай.

- Если товарищи позволят, я выражу, - Аркудин осекся, прислушался к чему-то внутри себя, и шумно выдохнул. - Извините, немного заело.

Товарищи понимающе переглянулись. Ситуация была довольно обыденной: Дмитрию Анатольевичу иногда было сложно сменить формат изложения мыслей. Разумеется, то, что было полезно и правильно во время публичных лекций, оказывалось неуместным в разговоре со старыми приятелями.

- Я не считаю, что это полностью правильно, но что-то в этом есть, - Аркудин как бы нерешительно пожевал воздух, и продолжил. - Современная техника действительно все сложнее, и она в самом деле открывает массу возможностей. Слишком большую массу возможностей! Однако, я не считаю, что возврат к старой практике контроля будет оправдан. Население, наша молодежь, они привыкли, привыкли к тому, что научный рост ничем почти не ограничен, что знание — высшая форма награды, что... Да кой Троцкий, мы же их сами так учили и продолжаем учить!

- Молодежь наша сейчас страшно инфантильна. Вот лично я, - главред ткнул пальцем куда-то внутрь пиджака - пришел в Ленинград, точнее, тогда еще Петербург, из Елисаветграда. Пешком! Хотел учиться. Настоящим образом учиться! - Взор гоблина затуманился. Вещи он вспоминал очевидно приятные. - Сначала реальное училище, токарь. Потом, уже при народной власти, юридическое ПТУ. Дальше — больше. Иностранные языки, уже полноценное юридическое, высшее! - палец устремился ввысь. Собеседники прониклись и закивали. - А все зачем? Ради чего? Для чистого знания, не имеющего никакой цели, ни высшей, ни практической? Нет бы да, так ведь нет! Результат! Практика! Польза народному хозяйству, наконец! А эти... - Гоблин расстроено замолчал, подхватил стакан и принялся яростно втягивать в себя остывающий чай, сладкий настолько, что пробковая подставка не осталась на столе, а устремилась, прилипнув, ввысь.

- Молодежь разная, - весомо возразил огр, - бывает. Некоторые и впрямь. Другие нет. В целом, хорошие молодые люди. Но проблема, да. Западники не пролезли через культуру. Через музыку. Через тряпки свои дурацкие, синие. Товарищи дали отпор. Но теперь снова. - Преподаватель практики научного коммунизма выражался так же, как действовал, короткими периодами, конкретными и обоснованными. - Эта их идея, «открытая наука». Оппенгеймер у них открытый. Маск у них открытый, да. Ни одной международной публикации, у одного за сто лет, у второго за тридцать. Нужен контроль, но не жесткий. Мягкий нужен контроль, вот что. Чтобы сами за собой. Чтобы даже мысли не возникало!

- Позволю себе подытожить. - Завсекцией аккуратно поставил свой стакан на место.

Кстати, пил он перед тем тоже очень аккуратно, маленькими глоточками, подолгу смакуя каждую порцию отвара чайного листа, любовно выращенного грузинскими товарищами в высокогорьях Закавказья.

- Контроль, конечно, нужен. Но и давить разумную инициативу не стоит. Значит, закрепить за направлением толкового куратора, например, из начальников первых отделов, они с этой братией управляются, как никто другой. Значит, внутри коллективов выращиваем своих молодых руководителей, и контролируем уже их по линии комсомола. Еще предлагаю поступить парадоксально, - Аркудин внимательно и по очереди посмотрел в глаза всем троим собеседникам: огру, гоблину и своему отражению в блестящем боку самовара. Собеседники внимали, не перебивая. - Парадоксально и неожиданно. Проведем в Ленинграде международную конференцию, назовем ее, например, - Дмитрий Анатольевич нахмурил брови.

- «Юность науки!» - гоблин поймал мысль на лету. - И пригласим на нее молодежь из капстран! Заодно покажем всему миру, чего стоит их болонская система против нашей, советской!

- Олимпиада! - весомо поддержал огр. - Несколько олимпиад. Физика, химия, математика, эта, как ее…

- Кибернетика! Бионика! Термаг, что там еще. Все дисциплины, даже относительно спорные! — главный редактор горел очами и выражал энтузиазм жестами. - Это же, товарищи, такой повод, такой повод! Информационный!

Они не сразу потом разошлись, эти трое, им было, что еще обсудить, да и основная тема требовала всестороннего рассмотрения. Однако, где-то что-то уже изменилось, пусть и в масштабах всего одного Ленинграда. Оно ведь как: сначала Ленинград, потом, к примеру, Новосибирск, а дальше — Казань, Уфа, Хабаровск, другие разные города и даже поселки, и вот растет, ширится по стране новое комсомольское движение! Движение молодежи за современную, коммунистическую, диалектическую и рациональную, науку!

Именно потому, что только так оно и может работать. Как и все в первом государстве рабочих, крестьян и технической интеллигенции.