90-е: Шоу должно продолжаться

Глава 1

Музыканты бодро запилили последний аккорд и опустили инструменты. Толпа разгоряченных зрителей разразилась аплодисментами и радостно взвыла. Потом в зале воцарилась относительная тишина. Фронтмен группы, название которой я не запомнил, с придыханием сказал в микрофон «Спасибо!» и объявил перерыв. Народ неспешно потянулся к бару.

— Еще мне водки налей! — увесистый кулак грохнул по стойке. — Учить она меня еще будет! Я свою норму знаю. Наливай, овца тупорылая!

Феечка за стойкой захлопала ресницами и беспомощно посмотрела на меня.

— Проблемы? — я присел на высокий табурет рядом с источником беспокойства. Престарелый хрен в кожаной куртке, на которой кожи от заклепок было почти не видно, на пальцах перстни с черепами, драконами и еще какой-то мифической фауной, седеющие и редеющие патлы свешиваются на плечи. Отчетливое пузико. Типаж понятен, в общем. Стареющий рокер.

— А ты еще кто такой? — взгляд помутневших глаз сфокусировался сначала на моем лице, а потом на бейдже «Служба безпасности». — А... Из этих... Тоже будешь жизни учить?

— Ни в коем случае, — дипломатично заверил я. — Просто выкину на мороз, если будешь буянить.

— Да? А ты знаешь, вообще, кто я такой? — патлатый хрен попытался привстать, но табуретка опасно качнулась, и он схватился за стойку. Феечка взвизгнула.

«Какой-то говнарь на пенсии», — подумал я.

— Это же я... Я стоял у самых истоков! — вдруг хрипло заорал он, рванув ворот кожанки. — Мы же на этой сцене... ууу... Как мы отжигали, мама не горюй!

Он упер голову в кулаки и тихонько взвыл.

— Может ему такси вызвать? — тихонько сказала феечка мне на ухо.

— Не заморачивайся, киса, — ободряюще сказал я. — Займись делом, там клиенты уже заждались своего мохито.

Феечка с готовностью упорхнула, оставив меня наедине с этим «монстром рока». Эй, он там не заснул, часом?

А, нет. Зашевелился и снова повернулся ко мне. Да уж, жизнь его потрепала. Сколько ему? От силы полтос ведь, как и мне. А выглядит на все семьдесят. Хотя что за чушь? А как он еще должен выглядеть? Явно ведь всю жизнь бухает, как не в себя. Проливая крокодиловы слезы над былыми «отжиганиями».

— Братишка, вот ты скажи мне... — мужик подался ко мне, обдав ядреным табачно-водочным перегаром. — Разве это рок? Да какой это, нахрен, рок... Они же кастрированные все! Панки? Ха! Да они настоящих панков даже не видели никогда! Вот ты прикинь, братишка, я к одному подошел, ну, чтобы выпить с подрастающим поколением. А он — веган! ВЕГАН! Я, говорит, алкоголь не употребляю, извините. Да какой он, в жопу, панк?!

— Владимир Львович, давайте я выкину этого обсоса, — это Степа. Шея шире головы, ширина лба — два пальца, свернутый набок нос. Хороший человек Степа. В недавнем прошлом мастер спорта по боксу в супертяжелом весе, поэтому клиентов старается не бить.

— Да брось, — я махнул рукой. — Видишь у нас тут ветеран «Рок-провинции». К нему со всем уважением надо.

— Так я его нежно выкину, — Степа оскалился. Ну, то есть, он, наверняка считал, что улыбается. — Со всем уважением. Я слышал, что раньше их менты на пинках гоняли, вот и вспомнит молодость.

— Нет в тебе чуткости, Степа, — я похлопал его по могучему плечу.

— Где та молодая шпана, что сотрет нас с лица земли? — пожилой рокер снова рванул ворот куртки. На пол со звоном посыпались металлические запчасти. — Это что ли они? Эти... Эти... Да это же попса голимая!

Слово «попса» он выплюнул как самое грязное ругательство. Причем выплюнул в прямом смысле слова — забрызгав слюной глянцевую поверхность барной стойки.

— Рок-провинция! — продолжал разоряться он. — Где тот обрыган, который это убожество так назвал?! Приведите его сюда, я в глаза его посмотреть хочу!

— Если вам не нравится концерт, я могу вам такси вызвать, — мирно сказал я.

Вообще-то, организатора этого фестиваля я хорошо знал. Это же мой однокашник Генка придумал вспомнить лихую историю местного рока и возродить мероприятие девяностых. И меня с ребятам по дружбе попросил поработать охраной на молодежном мероприятии. Захотелось ему вспомнить молодость, понимаешь. Ностальгия по эпохе тотальной свободы и веселого хаоса. Я согласился, хотя эти пресловутые девяностые, считай что, не застал.

Когда страну лихорадило в политическом угаре, а по белому дому палили танки, я одной рукой опрокидывал стопку за свой дембель, а другой — подмахивал контракт на дальнейшую службу.

Когда страна встречала девяносто пятый, и у всех в бокалах плескалось шампанское разной степени приторности, моя синева расплескалась на железнодорожном вокзале города Грозный.

Когда бывшие однокашники заколачивали свои первые бабки, я месил стылую грязь Гудермеса и спал в урывками в обнимку с автоматом.

В новый год двухтысячного я валялся один в своей честно заработанной однешке, слушал, как седовласый Борис мямлит свое знаменитое «Я устал, я ухожу» и пил из горла шампанское, еще не представляя, как буду жить дальше. Так что девяностые для меня закончились, так и не начавшись.

— Так нальют мне водки, или я разнесу этот гадюшник вдребезги и пополам? — белугой взревел патлатый. И выхватил что-то из-под куртки.

И время сразу замедлилось. Пожелтевшие от курева пальцы сжимали обтекаемый бок чертовски знакомого, но совершенно неуместного здесь предмета. РГД-5, ручная граната дистанционного действия. И с неожиданной для пьяного тела скоростью патлатый вырвал из нее кольцо и швырнул себе за спину.

Четыре секунды.

Степа раскрыл рот, но заорать еще не успел. Глаза феечки за стойкой стали огромными и круглыми.

Три секунды.

Блям-блям-блям. Граната покатилась по полу прямо под ноги стайке пестро одетой молодежи.

Две секунды.

Из зала раздался гитарный запил, возвещающий о том, что перерыв закончен, но его заглушили истошные вопли бросившейся врассыпную недорослей.

Одна секунда.

«Наверняка учебная, — пронеслось в голове в тот момент, когда я рванулся вперед и накрыл своим телом нелепый маленький смертоносный предмет. — Как дурак буду выглядеть... Да и хрен с ним, потом поржем».

Взрыва я не услышал. Просто мир раскололся на множество осколков, которые закружились в диком калейдоскопе, затягивая меня в черную воронку небытия.

****

— Велиал, просыпайся! — кто-то безжалостно тряс меня за плечи. При очередном встряхивании башка упала мимо подушки, гулко стукнулась об пол и загудела. — Да просыпайся ты, сейчас мама с ночной придет!

— Грмбхдфф, — очень содержательно ответил я, мучительно пытаясь сообразить, кто я такой, на каком свете и почему владелец явно подросткового голоса зовет меня Велиалом. Наконец мне удалось кое-как разлепить глаза.

Первая мысль. Граната была учебной, и по этому поводу я нажрался до изумления?

Вторая мысль. О, такая люстра у моей бабушки была!

Третья мысль. Я что, спал на голом полу?!

Кое-как я приподнялся, опершись на дрожащие руки. Башка трещала так, будто мозги провернули через советскую мясорубку с тупыми ножами. Твою мать... При чем здесь мясорубка вообще?

Я смог более или менее нормально оглядеться. Так, комната с «бабушкиным ремонтом», сервант со сдвигающимся стеклом, за стеклом... Нет, не хрусталь, как у моей бабушки, а дешевенькие стеклянные фужерчики. Посеревшие обои в цветочек, в углах уже отвалились практически, держатся на соплях. Диван. Облезлый продавленный, накрытый самодельным покрывалом из кусочков ткани. А сверху на покрывале распласталось тщедушное тело неопределенного пола — из-под спутанной гривы рыжих волос торчал острый локоть.

— Бельфегор, просыпайся! — снова раздался тот же самый голос, который меня и разбудил. Только теперь он тряс тело с дивана. А я смог, наконец, рассмотреть, кто это у нас такой настойчивый. Лицо наполовину закрыто растрепанными волосами. Черными, хотя... Какой-то пегий цвет, будто хозяин волос пытался покрасить свою гриву в радикально черный, но руки у него растут из тощей костлявой жопки. С которой почти сваливаются серые джинсы, разрисованные сверху донизу пентаграммами, перевернутыми крестами и еще какими-то очень оккультными символами.

— Отстань, Астарот, дай поспать, — острый локоть с размаху врезался под ребра настойчивому. Тот ойкнул, но принялся трясти чувака с дивана с удвоенной силой. — Бельфегор, ну что за дела? Я же говорил, что у меня мама с девять с ночной возвращается!

— А сейчас только восемь... — проныл голос откуда-то снизу. Я повернул раскалывающуюся башню в ту сторону. Стол. Квадратный, полированный, родом откуда-то из недр дремучего Советского Союза. На столе — ручная швейная машинка, черная с золотистым узором. Хозяева этой квартиры обнесли ретромузей?

А под столом, завернув в клетчатое байковое одеяло верхнюю часть тела лежал еще один волосатик. Для разнообразия, толстенький, а не тощий.

Дайте угадаю, этого зовут Бегемот? Я что, попал в ад? Велиал, Бельфегор, Астарот... Это же какие-то демоны? Тогда я, получается, тоже демон? И этот волосатый дрищ пытается меня поднять, чтобы я занялся своими прямыми обязанностями? Ну, там, грешников истязать, дровишек под котлы подбрасывать...

— Мне еще надо порядок навести! — в голосе названного Астаротом зазвучали истерические нотки. — А то будет как прошлый раз! Выметайтесь уже! Велиал, даже не думай обратно засыпать!

— Я не засыпаю... — пробормотал я и почувствовал непреодолимое желание вернуть голову обратно на подушку, в смысле, на скомканную как попало джинсовую куртку и накрыться сверху... эээ... вот этим. Кстати, что это? Какое-то пальто что ли? Мех облезлый, пуговицы. Ну точно, пальто.

— Велиал, ты совсем обнаглел?! — Астарот подскочил ко мне и вырвал из рук это поношенное недоразумение темно-бордового цвета. — Я же говорил, что нельзя трогать мамины вещи!

— Ну и подумаешь... — сказал я. Стоп. Это я сказал? Что с моим голосом?! Да и вообще... Я уставился на свои руки. То есть, какие-то чужие руки, которыми я почему-то мог двигать. Свои руки я отлично знал. На запястье уже изрядно расплывшаяся татуха еще с армейки — 0(I). Можно было давно свести, но рука не поднималась, все-таки память. И шрам от ожога в форме Африки. Неудачно приложился к раскаленной броне. А эти руки были девственно чисты и... Такие тощие. Локти как у буратины.

— Да блин! — взвыл Астарот. — Да если моя мама опять нас тут застанет, она мне голову открутит!

— Ой, да зачем тебе голова, Астарот, ты все равно ей не пользуешься... — пробурчал с дивана рыжий Бельфегор. Хм, смотрите-ка, я уже начал запоминать клички этих волосатиков. Или... Или я их и раньше помнил? Кто я вообще такой?

Воспаленное сознание подсунуло мне видение катящейся по полу ночного клуба гранаты и сморщенную рожу престарелого рокера. Или это мне приснилось? Кто я вообще такой?

Так, стоп. Я Владимир Львович Корнеев, позывной Камыш. Год рождения — одна тысяча девятьсот семьдесят третий, возглавляю охранное агентство «Лев». Но тогда почему...

Я тряхнул головой. Внутри черепа взорвалась боль, перед глазами заплясали цветные пятна, по щекам хлестнули длинные патлы.

— Где туалет? — промычал я, поднимаясь на нетвердо стоящие ноги. Так, на мне тоже серые джинсы. На которых черной ручкой нарисованы всякие сатанинские символы. У нас в аду униформа такая?

— Ты дурак что ли, Велиал? — Астарот, оставивший меня и еще двух своих гостей на время в покое, собирал валяющиеся по всей квартире бутылки.

Да уж, в хрущевской смежной двушке выбор невелик. Направо — в крошечную кухню, налево — в крошечный же коридор. А там дверь. А за дверью — совмещенный санузел, кошмар любого социопата.

Я сел на низкий неудобный унитаз. Острые колени оказались где-то в районе подбородка. Если бы башка так не трещала, я бы, наверное... Я бы что? Охренел? Офонарел? Заорал от ужаса?

Мысли ворочались в голове, медленные, тупенькие и толстые. Больше одной за раз у меня в черепе не помещались. Надо бы посмотреть в зеркало, но как-то очково. Понятно уже, что я ничего хорошего там не увижу, судя по рукам и ногам.

А может это сон просто? Или может я в коме? Ну мало ли, выжил после взрыва гранаты, сейчас валяюсь на аппарате, вот мне и мерещится... Всякое. Я в тот раз когда с трубкой в легких проснулся, мне тоже всякая дичь мерещилась.

Ага, выжил. Подо мной РГД взорвалась, как бы я выжил? Терминатор я что ли?

Ладно, фигли тут? Три-два-один, пошел!

Я поднялся, покачнулся от такого резкого движения, схватился за раскаленную трубу полотенцесушителя. Ощутил под пальцами шероховатую поверхность облупившейся краски.

Глянул в овальное зеркало над раковиной. Память услужливо подсказала, что у бабушки было такое же. Из-за стекла на меня смотрел субтильный сутулый подросток с длинными спутанными волосами. На черной футболке кривая надпись «Ангелы Сатаны». Нарисовано белой краской. Лицо... Ну, обычное, хорошо хоть не в прыщах. Глаза — серые, нос длинноват, но... Да хрен знает. Лет наверное... шестнадцать-семнадцать?

— Ты кто? — шепотом спросил я у своего отражения. Оно, ожидаемо, промолчало.

«Может это правда ад? — снова подумал я. — Я умер, и это мое персональное посмертное наказание за грехи». А всякие там «свет в конце тоннеля или котлы со сковородками — это все вымысел и беллетристика. Был суровый дядька, стал — длинноволосый говнарь в одной квартире с тремя такими же говнарями-приятелями. И теперь у тебя целую вечность будет похмелье, а нытик-Астарот будет пытаться выставить вас в темное осеннее утро. Холодное, наверняка.

— Велиал, ты долго еще? — заколотился в двери Бельфегор.

— Потерпишь, — буркнул я, продолжая изучать себя в зеркале. В принципе, если отвлечься от того, что я волосатый дрищ, все было не так уж и хреново. Пойти в качалку, приналечь на мясо-творог-яйца, и через полгодика на меня вполне можно будет смотреть без слез. Подбородок вполне мужественный, кисти норм такие, в кулак внушительный складываются. С подушечками пальцев левой руки что-то... Жестковаты, как будто мозоли плотные на самых кончиках. Я что, еще и гитарист?

А что, логично. Я говнарь, а это — моя Говнарния. Такое вот заслуженное посмертие, кушай с булочкой, не обляпайся.

— Ну Вова, блин! — в дверь снова заколотились. Разбуженный Бельфегор жаждал общения с крошечным унитазиком. Стоп, как он меня назвал? Вова?

— Бельфегор!!! — истерически заорал из комнаты Астарот. — Мы же договаривались использовать только наши истинные имена!

— Я в туалет хочу, а Вовка там опять засел! — огрызнулся Бельфегор. — Какой он, блин, Велиал сейчас?

— Да выхожу я... — пробормотал я, хватаясь за ширинку. Природа намекала, что если я выйду, не сделав все положенные дела, то ссать придется в окно. Вжикнула молния. Ну хоть тут природа меня не обидела. Хотя не уверен, что прежний хозяин тела, хоть и носит кличку демона-искусителя и вместилища порока, хоть раз пользовался им по назначению, а не только для того, чтобы в туалет сходить.

— А пожрать у нас ничего нет? — раздался из комнаты жалобный голос четвертого говнаря, толстенького.

— Дома пожрешь! — заорал Астарот и снова заколотился в дверь ванной. Теперь они вдвоем с Бельфегором стучали. И кажется, чахлая дверь под их напором скоро проломится.

Я открыл шпингалет и впустил в сортир приплясывающего от нетерпения Бельфегора. Стоя он выглядел еще более тощим, чем лежа. Длинные рыжие патлы он собрал в спутанный пучок на затылке, мордашка совсем еще детская, гладкие щеки покрыты коричневой россыпью веснушек. Если бы на улице встретил, вообще подумал бы, что это девчонка. Хотя какие в Говнарнии могут быть девчонки? Это явно пристанище суровых дрочеров, которые живых женщин только в порнухе видели.

С Астаротом мы были примерно одного роста, Бельфегор на полголовы пониже, а четвертого я стоя пока что не видел. Астарот с ведром наперевес выскочил на лестничную клетку и помчался вниз по лестнице, звеня бутылками.

А толстячок-Бегемот, воспользовавшись случаем, сунул нос в холодос. Нет, у бабушки был другой. У нее была массивная «Бирюса» с хромированным рычагом, а это — крохотный «Саратов».

— Тебе же сказали, дома пожрешь, — сказал я, оттащив толстяка за ремень.

— Да я до дома не дотерплю! — взвыл толстяк, отмахиваясь от меня. — Я только картоху одну и колбаса вот тут... Фу, ливерная!

— Продукты положи, — я отвесил пенделя под жирненький зад. — Не ты покупал, фигли грабки тянешь?

— Ну ты че? — распетушился Бегемот. — Если я не поем, у меня голова начинает болеть, ты же знаешь!

— А у меня голова начинает болеть, когда ты себя как крыса ведешь, — скривился я. — Тебе сказали — нельзя, чего лезешь?

Толстяк разжал пальцы, почти сомкнувшиеся на куске ливерной колбасы и повернулся ко мне. На лице — праведный гнев, пухлые щечки порозовели. Надеюсь, от стыда. По обстановке же понятно, что мама Астарота — дама явно небогатая. И что кормить великовозрастных приятелей бестолкового сынули для ее кошелька, мягко говоря, накладно. У нее, вон, даже холодос откуда-то со свалки истории. И микроволновки нет. И посуда на сушилке такая, будто она ее на барахолке у бомжиков прикупила. А эмалированный чайник ей в нагрузку дали.

— А чего ты раскомандовался-то? — ноздри толстяка раздувались, руки он упер в упитанные бока. Но страшно мне все равно не стало. «Красная панда поднимает лапки вверх, чтобы казаться больше и напугать противника». Эта картинка у меня на телефоне долгое время стояла, а раскрасневшийся толстячок мне как раз ее напомнил сейчас.

— А ты что-то в этот холодос положил, чтобы к нему грабки тянуть? — я приподнял одну бровь. Интересно, кинется в драку за кусок ливерной колбасы?

Не кинулся. На детском личике появилось нервное беспокойство, типа: «А не дофига ли я тут навыстебывался?» Он потоптался на месте и закрыл холодильник.

— Вы еще не ушли что ли? — Астарот ворвался в квартиру, размахивая пустым ведром. Быстро сунул его под мойку и принялся выталкивать меня и Бегемота к двери. — Шевели булками, Абадонн!

Абадонн? Ах, ну да. Наверняка эти ребятишки сами себе клички выбирали. А где вы видели толстяка, который всерьез назовет себя Бегемотом?

— Бельфегор, вылезай давай! — Астарот стукнул несколько раз кулаком в дверь ванной.

— Не могу! У меня... это... В общем, не могу я! — захныкал из-за двери Бельфегор.

— Ладно, скажем, что ты только пришел, — а вы двое топайте уже! — Астарот метался по коридору и комнате, хватая вещи. Сунул мне в руки ту самую джинсовую куртку, на которой я спал. И кроссовки, изрядно стоптанные. — Давайте-давайте, она уже, наверное, в подъезд зашла, подниметесь на третий, там обуетесь!

Он так отчаянно спешил, что я уже даже начал за него переживать. Успеет или не успеет?

Не успел. Ключ скрипнул в замке, когда Астарот дотолкал нас почти до двери. Которая, по закону подлости, открылась именно в этот момент.

Глава 2

«Сейчас будет скандал», — отстраненно подумал я. Женщина остановилась на пороге и какое-то время в упор смотрела прямо на меня. Ну да, в очереди на выход я стоял самым первым. И смотрел на нее, собственно. Дамочка под сорок, лицо уставшее, с черными разводами поплывшей туши под глазами. На голове какое-то подобие прически с начесом из светлых волос с темными корнями. Темно-синий плащ явно знавал и лучшие времена. В целом, симпатичная дамочка, если вам нравятся бабы-ягодки из старых советских фильмов.

— Это что ещё такое? Опять? — мама резко скукожившегося до размеров нашкодившего подростка Астарота решительно оттерла меня плечом и со всего маху огрела своего непутевого сынулю мокрым зонтом.

— Кто мне клятвенно обещал, что больше никогда, а?! — зонт взлетел снова. На меня посыпались холодные брызги.

— Мама, да ребята только зашли, честно! — ныл Астарот, прикрывая руками голову. На которую продолжали сыпаться удары зонтиком.

— Только зашли и сразу накурили, да? — в голосе мамы появились визгливые истерические нотки. — Господи, да за что же это мне?

Женщина бросила на пол тряпичную сумку, зонт, кокетливую сумочку из кожи молодого дерматина. И сама устало опустилась на полочку для обуви.

— Мы уже уходим, — быстро заговорил опомнившийся Астарот. — У нас репетиция, а потом ещё надо... Обувайтесь быстро! Борька, вылезай уже из тубзика!

Бегемот принялся неловко натягивать стоптанные кроссовки, споткнулся о картофелину, выкатившуюся из сумки. И обязательно упал бы, будь коридор хоть немного попросторнее. А так он просто навалился на стену и ухватился за мою футболку.

Щелкнул шпингалет сортира, наружу высунулась конопатая рожица Бельфегора.

— Здрасьте, Татьяна Анатольевна! — с лицом типичного шакала Табаки сказал он и тоже протиснулся к нам в коридор.

Началась толчея, когда каждый пытается втиснуться в свою одежду. Мама Астарота сидела, закрыв лицо руками. Плечи ее вздрагивали.

— Вован, ну чего ты встал? — зашипел Астарот, толкая меня к открытой двери. — У нас концерт сегодня, забыл что ли?!

— Так не пойдет, — сказал я и помотал головой.

Все замерли и уставились на меня.

— Вован, нам идти надо! — Астарот снова попытался вытолкать меня за дверь, но я уклонился, и он чуть не упал на свою маму.

— Татьяна Анатольевна, сейчас мы все приберем и приготовим завтрак, — сказал я, опустился на корточки и принялся собирать рассыпавшиеся по полу продукты. Потом окинул недобрым взглядом исподлобья «своих» говнарей. — Что, плохо слышали? Раздеваемся!

— Ты офигел что ли? — зашипел мне на ухо Астарот, ухватившись за мое плечо. — Сваливаем быстрее, пока не началось!

— Неправильный ответ, — сказал я. — Твоя мама всю ночь работала и устала. А мы тут срач развели, как говнари какие-то.

Женщина убрала руки от лица и удивленно воззрилась на меня.

— Это что ты такое удумал, Вова? — сварливо сказала она. — Какой ещё завтрак?

— Вкусный и питательный, Татьяна Анатольевна, — я встал и посмотрел на Астарота. — Что с лицом? Шагай на кухню давай! И продукты унеси. Давайте ваш плащ, Татьяна Анатольевна.

— Мне надо домой... — проблеял Бегемот и попытался протиснуться в дверь.

— Никто никуда не идёт, ясно вам? — сказал я, уперев руки в бока. Точнее, тощие ручки в костлявые бока. Чуть не заржал, представив, как авторитетно я со стороны выгляжу. Но ничего, сдержался. Тем более, что Астарот взял из моих рук тяжелую сумку и поплелся на кухню.

— Вам отдельное приглашение нужно, Борис батькович? — криво ухмыльнулся я, толкнув в плечо Бельфегора. — Тряпку в зубы и пид*расить тут все! Пардон за мой французский, Татьяна Анатольевна!

Говнари скинули с таким трудом надетую обувь и потянулись обратно в квартиру. Из комнаты послышались их недовольные шепотки. Понимаю, шароежиться по улице и терзать ни в чем не повинные музыкальные инструменты всяко лучше, чем разгребать последствия ночной пьянки.

— Ой, да много вы там наубираете, после вас все равно переделывать придется! — мама Астарота все еще артачилась, но уже без прежнего огня и задора. Встала и позволила мне помочь снять с себя плащ. Я аккуратно повесил старенькое изделие образца конца прошлого века на деревянные плечики и водрузил на вешалку. Поднял с пола зонт.

— Давай я его сушиться поставлю! — засуетилась женщина.

— Я справлюсь, Татьяна Анатольевна! — улыбнулся я. — Вы пока примите ванну, а я проконтролирую, чтобы все блестело и сияло.

Я двинул вслед за своими. Ясен пень, никто из них не спешил браться за уборку. Все трое топтались посреди комнаты и глухим бухтежом осуждали меня за такой «вот это поворот».

— Это что сейчас такое было вообще?! — возмущенно зашептал Астарот. — Да она же нам сейчас такое устроит... Уборку придумал какую-то... Мы же и так все убрали!

— А давайте свалим по-быстрому, пока она в ванной, а? — Бегемот, в смысле Абаддон, жалобно посмотрел на Астарота. Потом на меня.

— Валите, — презрительно скривил губы я. — Лично мне западло, что твоя мама должна за нами убирать после ночной работы. А тебе? А, Астарот? У нас что, в аду принято бычки в чайных чашках под столом оставлять? Короче, так... Бельфегор отвечает за мусор, Бегемот — протирает поверхности, а Астарот пид*расит пол.

— Ты как меня назвал? — надулся Бегемот, от чего стал выглядеть ещё более толстоморденьким.

— А чего ты вообще раскомандовался? — воинственно, но уже неуверенно возмутился Бельфегор. И посмотрел на Астарота. Тот сверлил взглядом пол. Грязный. На него явно что-то пролили, потом затерли как попало. И присыпали сверху пеплом от сигарет, песком, хлебными крошками и ещё каким-то мусором.

— А я на кухню, — сказал я. — Наведу там блеск и завтрак сооружу. Чтобы когда приду, тут все сияло, ясненько?

Меня проводили угрюмым молчанием. Я осмотрел крошечную кухню. Газовая плита, облупленные стол с выдвижным ящиком, сверху клеенка. С несколькими длинными надрезами. Появляются такие известно как — когда режешь что-то, забыв подложить дощечку.

Раковина. Хм, надо же... Кранов два, как в лучших домах Лондона. И резиновый допотопный смеситель между ними. Прямоугольное окно, ведущее в ванну. Закрашенное той же краской, что и стены, серовато-коричневой. Какой-нибудь модный дизайнер наверняка обозвал бы его «цветом капучино». . Из сравнительно яркого — шторки. Синтетические, с розовыми оборками и крупными клубничками на белом фоне. От вида которых у того же самого дизайнера случился бы сердечный приступ. Над раковиной — сушилка. В раковине — грязная посуда свалена кучей. Вот с нее и начну.

— Он что, совсем того? — забормотал в комнате один из говнарей, кто именно, я не разобрал. — Мы что, правда будем уборку делать?

— Да достал ты уже! — рыкнул Астарот. А потом я включил воду.

Мытье посуды всегда было моей разновидностью медитации. Кто-то с бубном в транс уходит, кому-то нужна особенная музыка или тишина. А мне — шум воды и грязные тарелки.

На самом деле, странно, что я не удивляюсь вот этому всему. По идее ведь мой бездыханный труп должны были собрать из фрагментов в черный мешок, застегнуть его и увезти в дежурный морг на труповозке. А вместо этого я мою тарелки на убогой кухне в хрущобе в обществе трёх говнарей и стареющей, но еще не потерявшей надежду на счастливую семейную жизнь. Ещё и говнарей своих застроил, слышно, что они там начали шуршать чего-то. И мне... нормально. Будто так и надо. Солнце встаёт на востоке, вода закипает при ста градусах по Цельсию, а когда взрываешься, накрыв тело гранатой, то просыпаешься тощим волосатым подростком. С похмельем.

Башка, кстати, все еще трещит. Нда, в прошлой жизни голова с похмелья у меня впервые заболела в тридцать три. Этому парню повезло меньше.

— Надо ведро и тряпку, — на кухню влетел Бельфегор. — Тут под раковиной должны быть!

Я посторонился, удовлетворенно хмыкнув. Ну вот, не совсем бесполезные хмыри эти мои «Ангелы Сатаны». Перестали бухтеть и занялись делом.

Следующий час ушел на то, чтобы привести кухню в божеский вид, изредка раздавая мотивационных дюлей своим товарищам по кругу ада. Больше всего пользы среди них оказалось от Бельфегора. Конопатый недомерок довольно шустро управлялся с тряпкой, чувствовалось, что он не в первый раз это делает. А вот Астарот с Бегемотом в основном бестолково топтались, всем своим видом показывая растерянность царственных особ, которых совершенно внезапно заставили батрачить на черной работе. Аристократы, ха-ха.

Набор продуктов оказался довольно скудным. В стенном шкафчике стояла батарея прозрачных контейнеров. В одном была мелкая лапша, в другом — сероватый круглый рис, в третьем — гречка, а в четвертом — лавровый лист. В сумке мама принесла картоху, лук и морковку. Так... Буханка хлеба... Нарезной батон. Пачка с надписью «кулинарный жир». И треугольный пакет молока. Ух ты, такие ещё где-то продают? Это же прямо какое-то дремучее воспоминание из детства... Когда тебя отправляют в магазин с бумажным рублем, и тебе надо купить батон и пакет молока. А на сдачу...

Я хмыкнул.

Никогда не страдал ностальгией. По мне так — неудобные пакеты, не понимаю, нафига их заново кто-то в производство пустил.

Такс, теперь займёмся обещанным завтраком. Я провел быструю ревизию холодоса. Обнаружилась вареная картоха, половина кольца ливерной колбасы и решетка яиц, в которой из тридцати осталось восемь. И ещё была кастрюля с сероватой массой, в которую застыли хрен знает когда сваренные макароны.

Что ж, выбор не велик. Я покромсал варёную картоху и ливерную колбасу на пластики. Доска нашлась на сушилке для посуды, нож — в выдвижном ящике стола. Теперь сковородка... Ага, обычно их хранили в нижнем поддоне плиты. В яблочко!

Похоже, это как научиться плавать — единожды полученный навык уже не забудешь. Руки-то помнят! Встал у плиты, протянул левую руку на подоконник, а там — хоба! — коробок спичек. Чиркнул, включил конфорку... А, стоп, надо сначала кран на трубе открыть!

Фррр! Вспыхнуло синее пламя. Сковородка была заслуженной. Стенки покрывал нагар в палец толщиной. Тяжёлая такая, чугунная.

Масло? Так вот же оно! Темно-желтая жижа в мутной бутылке. Плеснул на сковороду, сразу запахло жареными семечками. В натуре, как в детство попал. Тогда такое масло покупали здоровенными банками на разлив. А потом из банки отливали в удобную бутылку. Я заглянул за плиту. Ну да, а вот и банка с маслом, собственно. Тогда ещё где-то должен стоять мешок сахара и мешок гречки.

Да уж, кто-то, похоже, так прочно застрял в прошлом, что даже раритетные пакеты с молоком рано утром нашел...

Картоха с колбасой зашкворчали, поджариваясь. Запах еды разбудил дремавший до этого момента желудок, и он отозвался прямо-таки богатырским урчанием.

Я сглотнул слюну и мужественно помешал содержимое сковороды. Пусть пока жарится, а я займусь яйцами. В миску четыре штуки, взбить вилкой, долить молока. Соль? Ага, вот солонка...

Годится.

Я полюбовался на пока еще жидкий омлет, сполоснул миску и накрыл сковородку крышкой от большой кастрюли. Убавил газ, потянул еще раз носом воздух. Надо же, с голодухи кажутся аппетитными совершенно неожиданные вещи! Надо ещё чайник поставить. Кофе я среди продуктов не нашел, а вот чай имелся. В старой, потертой, покрытой трещинками и пятнышками ржавчины жестяной банке со слоном.

Ну да, у бабушки такая была. Чай покупали в бумажных пачках, какой повезет, и ссыпали сюда.

Заварник я отмывал среди прочей грязной посуды. А пожелтевший от времени эмалированный чайник стоял на плите.

Когда щелкнул шпингалет двери ванной, и появилась мама Астарота, закутанная в полысевший махровый халат и в полотенечной чалме на голове, был уже полный порядок. Ну, почти. Окна мы не мыли. И в дальнюю комнату я тоже не заходил. Судя по всему, там обиталище Астарота, мама явно занимала большую проходную комнату. И спала на раскладном диване. А вещи хранила в закрытых ящик серванта и старом комоде. Такое себе, конечно, жить в проходной комнате. Особенно когда у тебя сын остолопище.

— Садитесь, Татьяна Анатольевна! — я отодвинул стул, изображая галантного кавалера. — Завтрак готов, сейчас все принесу.

Выпендриваться было особо нечем. Омлет с кусочками колбасы и картошки смотрелся совсем не как в ресторане. И чуть-чуть подгорел.

— Даже пол помыли? — брови Татьяны Анатольевны поползли вверх. — Да что с вами такое сегодня? Покусал что ли кто-то?

— Совесть проснулась, — фыркнул я, толкнув локтем в бок открывшего, было, рот Астарота.

— Поздновато что-то она у вас проснулась, — язвительно проговорила женщина и взялась за вилку. «Ясно, — подумал я. — Никакого спасибо мы не дождемся». В сущности, мне было все равно, поблагодарит она меня вслух или нет. Было и так видно, что ей вкусно, и что она сбита с толку. Но относится она к тому классу людей, у которых при попытке сказать спасибо, наступает лицевой паралич.

— Ты газеты из ящика достал? — требовательно спросила она у Астарота, гоняя по тарелке последний кусочек картохи.

— Нет, сейчас принесу, — буркнул Астарот и торопливо выскочил в коридор. Хлопнула входная дверь.

— А там не осталось ещё чего-нибудь поесть? — спросил Бегемот. — А то у меня же малокровие, мне нельзя голодным сидеть...

— Ну что ты выдумываешь, какое ещё малокровие? — скривилась Татьяна Анатольевна.

— Давайте тарелку, я помою, — я забрал грязную посуду и ушел на кухню. Бегемот увязался за мной.

— Ну мне правда надо... — занял он и потянул руку к сковородке.

— Цыц! — я отбросил его пухлую грабку в сторону. — Дома пожрешь, сказал.

Снова хлопнула дверь. Это Астарот вернулся и газеты приволок. Газеты. Я прямо как в параллельной реальности какой-то. Кто вообще в наше время читает газеты? Хотя... Для кого-то же стоят ларьки роспечати.

Я вытолкал Бегемота из кухни и прикрыл дверь. Нельзя толстяка наедине с едой оставлять. Иначе у хозяйки этого убогого жилища будет нечем позавтракать. Ну, в смысле потом, когда она проснется.

Астарот молча, многозначительно потряхивая нечесаными пегими патлами, положил перед матерью на стол стопку газет. И один журнал.

Сначала я посмотрел мельком. Потом уставился более внимательно, ещё не веря своим глазам.

Потом схватил верхнюю газету. «Известия». Но главное было не это.

Дата, черт бы ее побрал!

15 октября 1991 года.

Глава 3

Вот тут меня, что называется, проняло. Даже руки затряслись так, что пришлось газету по-быстрому вернуть на стол. Октябрь девяносто первого. И не просто октябрь, а именно пятнадцатое. Знаковая дата. Именно в этот день я вместе с еще парой десятков восемнадцатилетних обалдуев стоял на плацу, переминаясь с ноги на ногу и уже мысленно примеряя на бритый череп голубой берет.

Почему-то не возникло ни единого сомнения в реальности происходящего. Я вдруг точно понял, что никакой это не сон. И не видения в коме. Вот это все вокруг — доподлинная стопроцентная реальность. Только отброшенная на тридцать два года назад. В самое начало тех самых пресловутых девяностых, которые я пропустил.

Смешно...

Я задумчиво отошел к окну и отодвинул занавеску. Там было хмурое октябрьское утро. Мокрый асфальт и серое небо. Но дождя нет, был, да весь вышел еще ночью. Пятиэтажка Астарота стояла к проспекту под острым углом, на стене дома на противоположной стороне красовался баннер с черно-зелеными буквами «МММ». А выше него, на бортике крыши — здоровенные грязно-красные буквы «Новокиневск — город высокой культуры».

Магазин «Овощи-фрукты». Бетонная автобусная остановка. Вывеска "Кооперативный магазин".

Девяностые, надо же... Я жадно вглядывался в хмурый окружающий мир разрушенной эпохи, еще не успевший обернуться в блестящий фантик капитализма.

Возможно, кто-то другой на моем месте отчаянно бы тер глаза и трагично восклицал, что этого всего не может быть! Потому что... Потому что что? Потому что кто-то когда-то наплел, что на том свете обязательно должен быть туннель, в конце которого свет и седой дядька с добрыми глазами в кресле? Ну и всякие там нимбы, арфы и порхание в облаках?

Кто я такой, чтобы точно знать, как должно быть на самом деле? Может быть, в тот момент, когда на вопрос военкома «В каких войсках я хотел бы служить?» я решительно выпалил: «В ВДВ!», я на самом деле незаметно нажал на кнопку «Save game». А когда взорвалась эта злополучная граната, сохраненка сработала, и вот я здесь. Не во сне, не в коме. Глазами вижу. Ноздри все еще тревожит запах омлета с картохой и ливерной колбасой. В животе урчит от голода. Боль под черепом уже вроде успокоилась, но нет-нет, да напоминает о том, что вчерашний портвейн, или что там за шмурдяк был в тех бутылках, вливать в себя совершенно не стоило. Спина вот еще чешется, кажется, мне давно пора в душ. Куда уж реальнее-то? Ну, разве что теперь я тощий длинноволосый говнарь с незнакомым лицом. И, кажется, должен уметь играть на гитаре.

— Вова, с тобой все в порядке? — тревожным вопросом вклинилась в мои размышления Татьяна Анатольевна.

— Просто задумался, — ответил я и отлип от окна. Хрен с ней, с гитарой, вот что. Проблемы нужно решать по мере поступления.

***

Где-то через час наша патлатая компания оказалась на улице. Астарот порывался уйти раньше, но в Татьяне Анатольевне вдруг взыграли материнские инстинкты пополам с благодарностью, так что она буквально заставила нас выхлебать по чашке чая с печеньем под застольные разговоры на актуальные темы. Волновали маму Астарота вещи самые разнообразные — начиная от рецепта салата из зеленых помидор от главбухши Зинаиды Степановны, заканчивая убийством Талькова. Которое как раз случилось чуть больше недели назад. Что было особенно трогательно, что волновала смерть звезды ее в том контексте, что сынуля тоже думает, что он музыкант. А это, оказывается, может быть делом таким вот опасным. И что «может за ум возьмешься, Саша, и в институте восстановишься? Я с Григорием Ивановичем поговорю»...

Астарот промычал невнятное, и все мы принялись спешно собираться, чтобы замять неловкость этого завтрака.

Печеньки с чаем слегка притупили голод. Когда мы одевались, методом исключения я понял, что мои вещи — это почти новенькие армейские берцы и куртка, сшитая из кусочков черной кожи. В правом кармане — связка ключей с брелоком из красной стекляшки, обмотанной медной проволокой. А в левом звенела металлическая мелочь и шуршала пара бумажек. Надо же, говнарь, отзывающийся на кличку «Велиал» вчера умудрился пропить не все до копейки!

— Слушай, Саша, то есть, тьфу, Астарот, в смысле, — торопливо трещал Бельфегор, размахивая руками. — А давай сегодня сыграем «Бей, Сатана, бей!» вместо «Тяжелой поступи ада», а?

— Мы вчера об этом говорили, — недовольно буркнул Астарот.

— Ну, пожалуйста! — заныл Бельфегор. — Хорошая же песня получилась...

— Мы договорились, что музыку и тексты пишу я, — набычился наш фронтмен. — А ты все равно...

— Ну давай, если хочешь, скажем, что это ты написал, — рыжий посмотрел на Астарота глазами котика из Шрека. — Только давай сыграем, а? А я попрошу у мамы, чтобы она с работы еще одну коробку грима принесла.

— Слушайте... про грим, — насупился Бегемот. — Может давайте без грима? У меня на него того... вся рожа коростой покрывается.

— Да нет же! — Бельфегор толкнул толстого в плечо. — Без грима совсем не круто! Мы же демонов изображаем!

— Вообще-то насчет грима... — задумчиво проговорил Астарот. — Мы ведь самовыражаемся через музыку. И зрители могут и без всякого грима понять те идеи, которые мы хотим им донести. А грим — это получается какая-то клоунада... Смешно выглядим.

— Это значит, группе «Кисс» в гриме выступать не западло, а нам западло, да? — завелся Бельфегор.

— «Коррозия металла» не красится на концертах, и ничего... — пробурчал Абаддон, которого я все еще про себя продолжал называть Бегемотом.

Дальше они принялись сыпать названиями незнакомых групп и спорить. А я отвлекся. Во-первых, был ни хрена не в теме, а во-вторых, пытался сориентироваться. По буквам на доме я уже понял, что город я не поменял, вокруг все еще Новокиневск. С районом, как только мы вышли на улицу, тоже стало все ясно. Выше по улице над домами торчал скучный параллелепипед гостиницы «Новокиневск», напротив — красная пафосная сталинка с концептуальными кубическими часами на крыше. Значит, там привокзальная площадь. Но направлялись мы в противоположную сторону, к зажатой между двух улиц промзоне. Новокиневский завод механических агрегатов. К двухтысячному году в этом месте были сплошные развалины, а к двадцать третьему на месте бывшего завода уже давно построили квартал элитного жилья. А сейчас там даже вроде какая-то жизнь теплится. На крыше главного здания — пыльные буквы НЗМА. И стекла целые.

Мои спорящие коллеги по демонической рок-группе перешли дорогу и двинули вдоль бетонного забора по раздолбанному асфальтовому тротуару. Мимо периодически проносились машины. Мало машин. И в основном образцы отечественного автопрома. И номера... Хех, помнится, когда родители классе в пятом перевели меня в физматшколу, то я поначалу чувствовал себя деревянным болваном. В начале каждого урока там было такое упражнение — быстрый счет. Очень просто — нужно было складывать двузначные числа. Новые однокашники делали это влет, а я тупил. В прошлой школе нас к такому не готовили. И чтобы потренироваться в этом деле, я использовал вот эти самые номера машин, в которых было как раз четыре цифры. В школу мне нужно было ездить на автобусе. Не очень далеко, остановок пять. Я вставал на заднюю площадку и складывал цифры из номеров тех машин, которые видел. Буквально за неделю я подтянул быстрый счет. И приобрел привычку. И даже расстроился, когда номера перевели в другой формат, из трех цифр. По инерции даже пытался с ними проводить хоть какие-нибудь математические действия, но это уже было не так прикольно. И вот сейчас старая школьная привычка ожила. Мимо ехали машины, а я одним ухом слушал, как приятели, потряхивая хайрами и размахивая руками, все еще спорят про грим, а в голове работал арифмометр. Сорок три плюс восемнадцать равно шестьдесят один. Двадцать плюс восемьдесят четыре — сто четыре.

— Велиал, а ты что молчишь? — Бельфегор потряс меня за рукав. — Или ты тоже думаешь, что грим нам не нужен?

— С гримом мы будем на фотографиях отличаться, — после секундной паузы ответил я. — А без него мы просто патлатые подростки, ничем из толпы не выделяемся.

— Вот! Я же говорил! — Бельфегор радостно взвизгнул, почти по-девчоночьи. Астарот и Бегемот возмущенно заговорили хором, и спор помчался по-новой.

А мы, тем временем, подошли к тяжелым ржавым воротам, и Астарот принялся требовательно нажимать на кнопку звонка у будки КПП.

Заброшенным завод пока что и правда не выглядел. Но и работающим тоже. Трубы не дымили, людей внутри не было. Я этот завод смутно помнил. Одно время, где-то в классе пятом или шестом, нас на этот завод возили отбывать трудовую повинность. И мы честно работали в цехе. Скручивали какие-то штуки. А однажды там была какая-то стройка, и наш класс тоже принял в ней участие. Там была груда кирпичей и куча поддонов. И мы должны были эти самые кирпичи разложить на поддоны.

— Он там уснул что ли? — Астарот приплясывал от нетерпения. Или от холода. Ветерок был такой себе, весьма промозглый. Вопросов на тему «нафига нам на завод» я не задавал. Тупо бы прозвучало. Говнарь по кличке Велиал явно должен был знать все и так. Да и незачем. Сейчас меня так и так приведут на место. Так что я принял вид задумчивый и отрешенный. И сунул руки в карманы. Забренчала мелочь, и глаз немедленно зацепился на приземистый ларек грязно-серого цвета на другой стороне улицы. В желудке немедленно заурчало, и я даже сделал шаг к дороге. Невооруженным глазом видно, что в ларьке продаются какие-то консервы, шоколадки и прочая условно съедобная фигня. Но в этот момент дверь распахнулась.

— Чего надо? — неприветливо вопросил низенький вахтер. На вид — сухонький дедок, соплей перешибешь. Но хрен там... Мой наметанный глаз моментально срисовал выглядывающую из-под робы тельняшку, и двигался дед вовсе даже не по-стариковски. Не удивлюсь, если на плече обнаружится вдв-шный «одуванчик».

— Дядя Коля, ты чего? Это же мы, у нас репетиция... — надулся Бельфегор. — Вовка, ты куда собрался вообще?

Я бросил еще один голодный взгляд на ларек и подошел к будке. Вахтер пошевелил густыми бровями, и сплюнул.

— Тьфу на вас, как девки волосьев отрастили себе... — он шагнул обратно в будку, а мы гуськом втянулись за ним следом.

На территории Астарот решительно устремился вперед, момо цеха, к серому кирпичному административному зданию. Было пусто. Не сновали деловитые погрузчики, из цеха не доносилось ни звука. Какая-то жизнь обнаружилась только в дальней части завода, но до нее мы не дошли, Астарот уверенно топал к боковому входу, потом по лестнице вниз. Зашагал по коридору, весь потолок которого состоял из труб и кабелей.

— Велиал, ну ты где там? — он остановился у одной из запертых дверей.

— А? — как будто сонно отозвался я.

— Что «а»? — возмутился наш фронтмен. — Ключи же у тебя, открывай!

Ага, вот, значит, как... Я вытянул из кармана связку ключей и наклонился к замочной скважине. Хм, судя по прорези, подойдет какой-то из этих двух, на связке было два ключа с двумя бородками.

— Я уже давно тебе говорил, чтобы ты сделал мне копию, — зудел над ухом Астарот, пока я ковырялся в замке. На первый ключ тот никак не отреагировал.

— Обойдешься, — буркнул я в ответ, и сунул в замок второй ключ. Ага, похоже, он самый. Правда дверь пришлось с силой толкнуть бедром, чтобы он провернулся.

Я открыл дверь и отошел в сторону, пропуская вперед нашего фронтмена. Пусть, там, включит свет и это вот все. А сам прикинулся, что вожусь с замком.

Щелкнул выключатель.

За дверью обнаружилась довольно просторная квадратная комната, стены до середины покрашены в болотно-зеленый, у дальней стены — пара обшарпанных письменных столов, на которых лежали две гитары — обычная деревянная, класса "дрова" и черно-красная "Электроника".

Ударная установка, надо же...

Похоже, хозяева помещения были против, чтобы мы творчески преобразили стены, так что никаких пентаграмм и перевернутых крестов на них нарисовано не было. Зато имелись в некотором количестве несколько постеров с волосатыми рокерами. А для творческого приложения рук к дальней стене обрывками синей изоленты был прикреплен здоровенный лист бумаги. Кажется, когда-то это были обои. Просто обратная сторона. И вот на ней всякие сатанинские знаки имелись во множестве.

На самом деле, неплохая «берлога». Да и оборудование это все... Колонки, аппарат, синтезатор, гитары. Барабаны. Получается, что у «мамкиных сатанистов» откуда-то оказались на все это деньги. А ключ от этого роскошества у меня. Причем пока «я» был настоящим, он тоже не хотел давать дубликат своему фронтмену. Черт, как бы стало проще жить, если бы я мог хоть как-то добраться до воспоминаний в этой волосатой черепушке! Мне ведь потом нужно будет домой идти, а как узнать, где я живу? Не попросишь же, чтобы меня до двери проводили...

— Астарот, насчет грима... — снова начал Бельфегор. — Мы ведь в прошлый раз в гриме выступали, значит нас с ним запомнили. Если без грима выйдем, то получится...

— Нам надо репетировать, — отрезал Астарот, разматывая провод микрофона.

— А может маски сделаем? — предложил я. Волей-неволей я за время дороги даже проникся этой проблемой, очень уж горячо мои коллеги ее обсуждали. Я мог понять Бегемота, у которого на театральный грим аллергия, и ему, по понятным причинам, совершенно не хотелось мазать им лицо. И позиция Бельфегора мне тоже была понятна — грим крутая штука. Музыканты в гриме сразу к себе больше внимания привлекают. С третьей же стороны, гримом ведь каждый раз надо перед концертами мазаться. А это время. И место. Это же не просто рожу сажей как попало измазать, искусство, считай, целое.

— Маски? — переспросил Астарот.

— Ну да, маски, — сказал я. — Вроде как у Зорро. Ну или у ниндзя-черепашек.

— У кого? — заржал Бегемот. — Черепашек-ниндзя? Это еще кто?

— Забей, — отмахнулся я. Ну да, промашка, по ходу, вышла. Эти конкретные тинейджеры явно ничего пока не слышали про похождения бравой команды рептилий с именами великих художников и их тренера-крысы. — Как у гангстеров. Как у енотов. Или вообще черные чулки на головы натянуть. И выглядит необычно, и делать быстро.

— Хм... — Астарот почесал патлатый затылок. — А что...

— Но грим все равно тащи, — я толкнул Бельфегора в плечо. — Для фотосессий пригодится. Надо же нам фото на обложку альбома делать.

— Я могу у мамы попросить несколько пар черных колготок, — оживился Бегемот.

— В масках никто не выступает! — угрюмо сказал Астарот, продолжая возиться с проводами.

— Значит мы будем единственными! — радостно воскликнул Бельфегор. — И нас точно запомнят!

— Астарот, ты чего? — насупился Бегемот. — Хорошая же идея с масками...

— Выделяться надо творчеством, а не вот этим вот... — наш фронтмен гордо вздернул подбородок. — У нас есть миссия — создавать музыку и доносить ее до людей. А вы только и обсуждаете, что какие-то ужимки.

— Если внешний вид неважен, зачем ты тогда волосы красишь? — усмехнулся я. — И отрастил их еще. Ходил бы в костюме, делал стрижку, как все нормальные люди. И выделялся бы только музыкой.

Астарот бросил на меня испепеляющий взгляд. Было видно, что он гнет свою линию из чистого упрямства. Ему было обидно, что это не он придумал идею с масками, так что вот так просто согласиться он не мог. Интересно, почему он вообще считается главным? На чем-то же должен его авторитет держаться. Не на ночных же сменах своей мамы. Пока из всей нашей команды он выглядел наиболее конфликтным и бесполезным.

— Да ладно тебе, Астарот, — я шагнул к нему и дружески хлопнул по плечу. Эти трое понятно что петушатся и спорят. Они подростки. В голове сплошной «играй-гормон», да еще и сквозняк свободы изо всех щелей в бывшем железном занавесе дует. Хочется самоутверждаться, и все такое. А мне-то что? Я уже самоутвердился, где хотел. — Группа — это же наше общее дело. И будет неплохо, если каждый будет вкладывать свою часть творчества. Ты пишешь песни, а за внешний вид Бельфегор отвечает...

Астарот посмотрел на меня... странно.

— Ладно, — пробурчал он, уже без особого надрыва. — Подумаем про маски. А сейчас давайте репетировать.

Бегемот подхватил со стола басуху, Бельфегор встал к синтезатору. И все трое посмотрели на меня. А потом на одиноко лежащую гитару.

Глава 4

— Пойду отолью, — сказал я и вышел за дверь. — Через минуту вернусь.

На гитаре я играть не умел, это точно. Есть, конечно, призрачный шанс, что когда я возьму ее в руки, пальцы сами вспомнят и что-то там протренькают, но я что-то не готов на это рассчитывать. Но не сбегать же от своих говнарей, право слово.

Я поднялся из подвала на первый этаж и двинул по коридору. В таких зданиях туалеты есть на каждом этаже, так что если долго идти по коридору, то в какой-то момент обязательно увидишь вожделенные буквы «М/Ж».

Я остановился у зеркала и прислонился лбом к холодному стеклу. В голове крутились обрывки разных мыслей. «Ни черта я не знаю про девяностые...» «...и как мне узнать, где я живу?» «Интересно, если спасти, кого убили, как я узнаю, поменялась ли история?»

Что делать с гитарой, я придумал еще до того, как вышел из нашей берлоги. Сейчас я пытался скорее собрать в кучу остальные мысли, но получалось так себе. Волновали меня какие-то совсем уж незначительные вещи. И в кучу они собираться отказывались.

Ладно, будет день — будет пища. Я покрутил барашек с красной пимпочкой. Кран издал обиженное шипение, но вода из него не полилась. Окей, проверим холодную. Фу, ржавая. Значит не получится у меня почувствовать себя как Киану Ривз во всех фильмах. Стоять с мокрым лицом и многозначительно смотреть в зеркало.

Я хохотнул, закрыл оба крана и потопал обратно к своим «сатанистам».

— Я вернулся! — объявил я, хлопнул дверью и тут же громко показательно взвыл. Согнулся пополам, удерживая левую руку. Больно, черт... Но вроде не сломал ничего. — Твою мать... Рука...

— Велиал, ты что? — тут же подскочил Бельфегор. — Что случилось?

— Да руку прищемил... — я, шипя, разогнулся и показал всем дрожащую руку. На тыльной стороне ладони начала вспухать багрово-синяя полоса. — Ох ты ж... Больно-то как... Кажется, перелом...

— У нас же концерт сегодня! — взвился Астарот.

— Надо лед приложить... — пробубнил Бегемот.

— В травмпункт надо! — Бельфегор сделал круглые глаза.

— Осторожнее же надо быть, ты же знал, что нам играть... — продолжал возмущаться Астарот. — И концерт очень важный!

— Ты думаешь, я специально себе руку дверью прищемил? — огрызнулся я, мысленно прыснув. Так-то да, идея была именно в этом. Гитариста очень легко привести в негодность, нужна всего лишь травма пальцев. Причем именно левой руки, что удобно. В школе перед контрольной приходилось правую ломать... Но все-таки, надеюсь, что там только ушиб.

— Пойдем до медпункта, — Бельфегор потащил меня к двери. — Врачи же вроде работают на заводе, да?

— Вот и проверим, — кивнул я, не забывая изображать страдальческое лицо и держать руку перед собой.

Бельфегор явно знал, куда идти, очень уж уверенно он перемещался. Мы поднялись по пустой гулкой лестнице на третий этаж. От первого и второго он отличался тем, что широкий коридор был перегорожен стеной с двойными дверями, над которыми красным по белому было написано «ПОЛИКЛИНИКА».

А сбоку была табличка с часами работы и пожелтевшая бумажка, на которой от руки было написано «На флюорографию записываться в кабинете номер 3».

— Открыто, — Бельфегор засунул голову в дверь. — Эй, есть кто живой?

Отозвалось только эхо. Мы вошли внутрь. Справа от двери — стеклянная стена с окошечками. Регистратура. За ней — стеллажи с личными делами, но суровые тетеньки отсутствовали. Где-то звонко капала вода. И еще было слышно тихое бормотание телевизора.

— Кто-то здесь есть, — я оттер мелкого Бельфегора плечом и зашагал вперед. Двери, двери. А между ними — обитые дермантином кушетки. И дермантин этот на своем веку явно повидал... эээ... всякого. Окулист, невропатолог, процедурный кабинет, заведующий... Это как играть в горячо-холодно. Звук телевизора становится громче — значит правильно идешь, а если вдруг начал удаляться, то пора поворачивать назад. Ага, вот за этой дверью.

«Ай эм маззи! Ай лов клокс» — раздалось из-за двери. Я постучал. А потом открыл дверь, не дожидаясь ответа.

— Здравствуйте! — сказал я. — А врачи в этой поликлинике еще существуют?

— Ох, батюшки! — нервно дернулась женщина средних лет в белом халате. Она сидела на диванчике, а на столике перед ней бормотал тот самый телевизор, который нас на это место и навел. Красненький такой, маленький, с рожками антенны. На черно-белом экране можно было различить странные мультяшные фигуры, которые болтали всякое на английском. — Нельзя же так пугать-то! Вам чего, девушка?

— На самом деле я парень, — ответил я, усмехнувшись. — Это просто прическа такая.

— Фу ты, вот ведь мода дурацкая, ни черта не разберешь, — фыркнула дамочка.

— Боря, подождешь меня, ладно? — сказал я, вошел в кабинет и плотно прикрыл дверь. Теперь дамочка полностью отвлеклась от просмотра уроков английского и стала разглядывать меня. А я, соответственно, ее. Лет сорок, невысокого роста, волосы цвета ржавчины, скорее всего, крашеные. Уложены в уродскую какую-то прическу с пышным начесом. Перламутровая розовая помада.

— Вы врач? — спросил я.

— А тебе чего надо-то? — вместо ответа сказала она.

— Мне нужна первая медицинская помощь, — я продемонстрировал ей опухшую руку. — Дверью прищемил.

— Так это рентген надо делать, — взгляд женщины стал заботливым. — Вдруг перелом...

— А вы не могли бы наложить повязку с шиной или что-то подобное? — сказал я вполголоса.

— Бинт где-то был, — сказала женщина и двинулась к белому шкафу.

Вообще эта комната мало была похожа на медицинский кабинет. Скорее на комнату отдыха. Как и женщина на врача. Фельдшер в лучшем случае. Или вообще сантитарка. Какой смысл держать на работе врачей, когда завод стоит?

— Но в травмпункт лучше все-таки сходить, — сказала она, шурша чем-то в ящике.

— У меня нет перелома, — сказал я доверительно. — Я сам себя стукнул, чтобы вечером на гитаре не играть. Но ушиб есть, так что повязка не помешает.

— Ишь ты, что придумал! — возмутилась фельдшерица. — И я, получается, должна обман твой покрывать? Может тебе еще справку выписать?!

— Справку не нужно, — я помотал головой. — Только повязку.

— А с чего ты взял, что я вообще буду тебе помогать? — фельдшерица, или кто она там, уперла кулак в крутое бедро и смерила меня взглядом с ног до головы. Оценивающим таким. Так незамужние дамочки, двинутые на гнездовании смотрят на всех лиц противоположного пола. В рейтинге в ее голове я занял явно какое-то из последних мест.

— Вам скучно, — я пожал плечами и кивнул на белый рулончик у нее в руках. — У вас есть бесплатный бинт. И руку я и в самом деле ударил.

— Ха, вот ведь фрукт, посмотрите на него! — она всплеснула руками, как будто обращаясь к некоей почтеннейшей публике.

— Между прочим, мне даже больно, — сказал я и подмигнул. — Так что никаких правил вам нарушать не придется. Просто оказать первую медицинскую помощь.

— Погоди-ка... — она прищурилась и внимательно посмотрела на меня. — А ты что ли Вальки Корнеевой сын?

— Ну... — неопределенно буркнул я.

— Ну точно! — она хлопнула себя по бедрам. — Патлы отрастил, так и не признать. Как дела у матери-то?

— А как сейчас могут быть дела? — криво усмехнулся я.

— Вот уж точно... — фельдшерица горько вздохнула. Недоуменно посмотрела на бинт в своей руке. Потом снова на меня. — Давай руку сюда, посмотрю, что там у тебя за ушиб. Сюда вот иди, на диван.

«Валентина Корнеева», — мысленно повторил я и снова попытался как-нибудь так напрячь мозги, чтобы из них всплыла хоть какая-то информация. Хрен там. Но вряд ли она обозналась. Во-первых, мы на этом заводе явно свои. Особенно я, у которого ключ. Сам я вряд ли заработал себе такой авторитет, что меня с друзьями-говнарями пустили сюда репетировать, значит есть поддержка с воздуха. Самый простой вариант — кто-то из родни. Например, мама. Хороший знак, кстати. Раз она мне помогает, значит у нас неплохие отношения.

Тем временем фельдшерица умело и уверенно ощупала ушибленную руку.

— Перелома, похоже, и правда нет, — сказала она и принялась накручивать повязку, приспособив вместо шины деревянную школьную линейку. — Но в травмпукт ты лучше все равно зайди, он же у тебя в соседнем доме. Лучше снимок сделать, вдруг трещинка есть все-таки.

— Спасибо за помощь, — совершенно искренне сказал я, когда фельдшерица резким движением надорвала бинт и завязала на узелок. — Разбогатею, обязательно занесу шоколадку. Или еще чего-нибудь вкусного.

— Ой, да ладно! — смущенно улыбнулась дамочка. — Разбогатеет он... Ты лучше вот что... Спроси у матери своей, может к ней как-то можно устроиться, а? Шить я умею, а тут зарплата копеечная, и тут уже три месяца не платят...

— Хорошо, спрошу, — серьезно кивнул я. — Но ничего не обещаю, вы же понимаете?

— Понимаю, — вздохнула она.

— Ладно, я пойду, — я поднялся с дивана и шагнул к двери. — Меня ребята ждут.

— До свиданья, Володя, — фельдшерица потрепала меня по плечу. Имя назвала верное, значит и правда не ошиблась. Это хорошо. Надо будет, что ли, тетрадку завести, чтобы записывать информацию о своих знакомых. А то у меня голова так лопнет.

Кстати, вот интересно... Допустим, я облажаюсь и продемонстрирую незнание того, что должен был бы знать. Что обо мне люди подумают? Что я шпион, которым заменили настоящего Вовку Корнеева по прозвищу Велиал? Что я потек кукушечкой, и по мне плачет дурка? Или что я наркоман?

Я открыл дверь, и Бельфегор вскочил с кушетки. Посмотрел на мою забинтованную руку и печально вздохнул.

— Сломана? — спросил он.

— Не знаю, рентген же здесь не работает, — ответил я.

— В травмпункт обязательно зайдите, молодой человек! — громко прокричала вслед мне фельдшерица. — И не тяните, с переломами не шутят!

Судя по тому, что Бельфегор по дороге обратно жизнерадостно трещал что-то про сегодняшний концерт и свои идеи для масок, он у двери не подслушивал, а честно просто сидел и ждал. Потому что лицемерить его конопатая рожа явно плохо умеет. Слышал бы, что я говорил фельдшерице, наверняка не удержался и начал бы докапываться ко мне с вопросами.

— Такие дела, — сказал я, когда мы вернулись в нашу берлогу. Помахал перед всеми свеженакрученной повязкой. — Играть не могу сегодня.

— Да как так-то?! — Астарот скривил недовольное лицо. — Получается, что теперь из-за тебя нам придется выступление отменять.

— А может это... — подал голос Бегемот. — Кирюху позовем? Он играет хорошо, наши песни знает... Ну и давно хотел...

— Кирюху?... — на лице Астарота появилось выражение тягостного раздумья. Кто такой этот Кирюха, я не знал, но его кандидатура явно не пользовалась среди нашего фронтмена особой популярностью.

— Без гитариста мы не сможем, — протянул Астарот, бросив на меня недобрый взгляд.

— Ну сорян, — без особого раскаяния на лице развел руками я. — Без левой руки гитарист играть не может.

— А Кирюха сможет прямо сейчас на репетицию прийти? — спросил Астарот.

— Можно ему позвонить, — Бегемот выбрался из-за ударной установки. Посмотрел на меня. — Сходишь со мной до дяди Коли? А то он без тебя мне телефон не даст...

Судя по радостному крику в трубке, этот неведомый Кирилл занимался тем, что сидел дома и ждал, когда патлатые знакомые предложат ему поиграть в их группе. Неужели я ошибся, и эти ребята настолько хороши, что вокруг них клубится толпа желающих попасть в их тесный сатанинский кружок? На вид так говнари говнарями... Правда, я еще не слышал, как они играют и что поют. Но явно скоро услышу.

— Сейчас оденется и прибежит, — с довольным видом Бегемот положил трубку. — Тут подождем его, ладно? Надо же его на территорию провести.

На эту его фразу дядя Коля усмехнулся в усы и ничего не сказал. Мы вышли наружу. Я зябко поежился и попытался поплотнее укутаться в свою куртку. И шапки еще очень не хватало, если честно.

— Слушай, Вов, тебе не кажется, что Саня как-то... того... — зыркнув в разные стороны, заговорщическим тоном проговорил Бегемот. — Зазвездился что ли... Мы когда группу собирали, мы же думали, что будем все вместе решать. А он теперь ведет себя, будто «Ангелы Сатаны» — это только он один.

— Предлагаешь устроить переворот с революцией? — усмехнулся я.

— Нет, ну правда, а чо он? — засопел Бегемот. — Мне вот тоже нравится песня, которую Борька написал. А он и слушать не хочет... Может быть с ним как-нибудь... Поговорить что ли? Раньше ведь он так себя не вел.

— Поговорить — дело хорошее, — сказал я. В общем-то, достаточно было просто промычать что-то неопределенного. У Бегемота явно наболело, и он спешил вывалить на меня все свои чувства и мысли сплошным потоком.

— Или вот тогда еще, — продолжил он. — На квартирнике, помнишь? Когда Серега пристроился бэк-вокалом петь «Дьявольский круг», а он потом помнишь, что устроил? Даже стыдно было перед Серегой, он как лучше хотел. И ничего он не лажал, просто у него голос лучше, вот Саня и испугался...

— Ммм, думаешь? — я изогнул бровь. Нда, явно что-то неладно в этом адском королевстве.

— А потом еще втирал нам, что Серега нам не свой, мы не можем его взять, — Бегемот скривил губы. — Подумаешь, другую школу закончил, и что?

— Действительно, — поддакнул я.

— А все с этого концерта началось, — Бегемот зыркнул в том направлении, где был наш подвал. — Получается, с Банкиным поговорил, и все! Теперь он главный, и слова ему поперек не скажи. Конечно, он же с самим Банкиным ручкался, и нас даже в концертную программу поставили.

Банкин... Эту фамилию я слышал. Евгений Банкин был фигурой знаковой еще до того, как я ушел в армию. Где-то в конце восьмидесятых он съездил в Питер, который тогда еще назывался Ленинградом, побывал в тамошнем рок-клубе и загорелся идеей устроить в Новокиневске такую же движуху. Устраивал концерты в разных домах культуры, студию звукозаписи драмтеатра отмутил чуть ли не в свое единоличное пользование. Тот самый пресловутый фестиваль «Рок-провинция» — это тоже его рук дело. В начале двухтысячных у него был целый продюсерский центр, а в десятом его убили в собственном подъезде какие-то отморозки. Так что Банкин — это да, это фигура. Понятно, почему типичный говнарь Астарот зазвездился после того, как с ним пообщался.

— Где там твой Кирилл? — спросил я.

— Вон он бежит! — Бегемот радостно махнул рукой вдоль забора. Мда, понятно, почему у Астарота на лице было такое сомнение. К воротам завода на первой космической приближался типичный «хороший мальчик», мамина конфетка. Светлые волосы аккуратно подстрижены, драповое пальтишко застегнуто на все пуговицы, брючки со стрелочками, ботиночки начищены.

— Привет, Абаддон! — радостно просиял он. — Я сразу примчался, как услышал. Ты серьезно? Астарот разрешит мне играть сегодня на концерте?

— Велиал руку сломал, — Бегемот кивнул на меня. Я продемонстрировал забинтованную руку. — Ты же сможешь нас выручить?

— С радостью! — и в глазах такой огненный энтузиазм, что я чуть не заржал. Нда, картина маслом. Ботаник мечтает петь про ад и сатану, но вместо этого учится играть на скрипочке и получает красный диплом юридического факультета. — Мы же порепетируем?

— Ага, потопали! — Бегемот двинул обратно к КПП.

— А я, ты знаешь, писал сейчас коллоквиум, и у меня чашка разбилась, — торопливо задыхаясь проговорил Кирилл. — И я как будто сразу понял, что должно случиться что-то очень важное. И тут твой звонок. А еще говорят, что никаких знаков нам вселенная не подает!

— Кирюх, ты же понимаешь, что это всего на один раз? — Бегемот повернулся к восторженному ботану и посмотрел на него строго так, исподлобья.

— Конечно! — горячо отозвался он. — Я же говорил, что всегда готов выручить, если вдруг потребуется. Я же все ваши песни знаю, репетировал каждый день почти...

— Это только на сегодняшний концерт! — веско отчеканил Бегемот.

— Да-да, я понял, — часто закивал Кирилл.

Интересно, он музыкальную школу по классу гитары закончил, или самоучка?

Глава 5

Ну хрен знает... Лично я бы творчество «Ангелов Сатаны» музыкой не назвал. Я, конечно, уже давно зарекся оценивать такие вещи. С возрастом как-то все более наплевательски относишься к таким вещам. Раз такое поют, значит кто-то это слушает. Ведь иначе не пели бы, разве нет?

Голос Астарота был сильно выше, чем я думал сначала. Ломающимся тенорком он горланил в микрофон малоразборчивые строки, в которых можно было угадать многократное упоминание дьявола, зла, крови и прочих малоприятных вещей. Все это в комплексе смотрелось... Нелепо. Впрочем, ничего другого я и не ожидал.

По началу даже напряг слух, чтобы понять, что именно наш фронтмен поет.

Адское пламя

Ревет над нами

А под его шагами

Дрожит весь мир

Черное знамя

Реет над нами

Рухнет кусками

Дутый кумир...

Как по мне, так слова можно было вообще любые подставлять, все равно ни хрена непонятно. А что до музыки... Я снова попытался вслушаться, но так и не смог понять, чем одна песня отличается от другой. Но на лице Астарота сияло прямо-таки воодушевление с вдохновением вместе. Он явно был горд своим творчеством.

Он видел себя этаким посланником ада, демоном во плоти или чем-то подобным. А смотрелся...

Ну такое.

Лицо выглядело еще более детским из-за того, что он пытался придать ему прямо-таки звериную серьезность. Как на тех мемах, где задроты с жидкими усишками приглашают на курсы пикапа или, там, обещают суровые разборки.

Чуть не заржал, когда вспомнил. Даже рука дернулась к карману, чтобы мобильник достать и найти в инете картинку.

Вовремя вспомнил, что никакого мобильника у меня нет, и вообще на дворе девяносто первый год. Мобилы сейчас должны быть только у ребят в малиновых пиджаках. Громоздкие такие раскладушки. Или малиновые пиджаки позже появились?

Главное сейчас не вдаваться в мысленные рассуждения. Просто принять, что теперь это моя жизнь. Не рассусоливая тут как бабка на лавочке.

А вот Кирилл играл, кстати, неплохо. Он пока инструмент настраивал, пробежался по струнам, и стало понятно, что с инструментом он обращается уверенно.

Я сидел на столе и болтал ногами в такт рваному ритму сатанинской музыки. Вникнуть уже не пытался. И старался не думать о том, что мой молодой растущий и чертовски худой организм хочет жрать. Чтобы как-то себя отвлечь, решил изучить содержимое своих карманов. Тех, до которых раньше не добрался.

Итак, у меня была замусоленная записная книжка с буквенной лесенкой. Беглое пролистывание показало, что часть страниц там даже заполнены. Ага, это контакт-лист такой. Еще имелся паспорт, согласно которому меня звали Владимир Викторович Корнеев, родился я в Новокиневске, двадцатого декабря одна тысяча девятьсот семьдесят второго года. Совершеннолетний, значит. И у меня скоро днюха. Я пролистал страницы дальше. К военной службе негоден, адрес прописки... Достоевского, пятнадцать... Ага, даже примерно себе представляю, где это. Что-то мне подсказывает, что я до сих пор там проживаю со своми родителями. Поскольку если бы я обладал отдельной жилплощадью, фигли бы мы своей говнарской толпой бухали на квартире Астарота под дамокловым мечом возвращающейся утром мамы?

Ладно, это несложно проверить, в конце концов.

Что еще?

Хм, бумажка какая-то... В клеточку. Как будто из тетради вырвана.

«Дорогая Лена! Приходи в субботу в кафе „Лира“, тебя ждёт сюрприз»

Перечеркнуто.

«Ленок, может встретимся, кофе попьем? Как насчёт кафе «Лира»?

Тоже перечеркнуто.

И ещё несколько раз имя «Лена» разных размеров.

Ну, это нормально. Я вполне здоровый и половозрелый парень, пытался пригласить какую-то Лену на свидание. С неизвестным результатом.

Вообще интересно, что случилось с прежним обитателем этого тела. Пока разворачивал бумажку, почему-то думал, что найду там записку, типа «В моей смерти прошу винить N, из жизни ухожу добровольно, невыносимо ходить по одной земле с...» Чушь, конечно, но было бы понятно. А то получается, что жил себе человек, на гитаре лабал, а потом — хоп! — и исчез. С одной стороны, как-то тупо самоубиваться на дружеской попойке. С другой, как раз неплохой выбор. Уходишь в сортир, глотаешь горсть снотворного, выходишь. Складываешься какашечкой под столом. Не просыпаешься. Никто и не обратит внимание, что ты вырубился. И в морг потом тело доставят.

Но записка была о другом. Так что, видимо, секрет исчезновения говнаря по кличке Велиал, я узнаю не сейчас. Если вообще узнаю, конечно.

— Велиал!!! — судя по тому, как Астарот орал, звал он меня уже не в первый раз.

— Чего тебе? — я смял бумажку и сунул ее обратно в карман. Потом разберемся с этой Леной.

— Как мы сыграли? — спросил наш фронтмен.

— Блистательно, другого я и не ожидал, — соврал я. Я даже не слушал, что именно они там играли. И уж точно не слушал текст. Зря, наверное. Перелом руки — мера временная, так что мне один хрен придется эти «шедевры» разучивать.

— Собираемся! Нам уже пора, — Астарот принялся сматывать шнур от микрофона.

Ехать нам пришлось практически через весь город. Вопросов я не задавал, но по разговору было несложно понять, что концерт — это не просто концерт, а мероприятие в рамках большого рок-фестиваля. И не просто фестиваля. Это была «Рок-провинция». Та самая, ностальгия по которой замучила Генку. Ха, получается, я сейчас увижу знакомые лица?

Сначала мы ехали на трамвае, а потом пересели на троллейбус. Трясущаяся, лязгающая и искрящая рогами коробка мчалась по проспекту Ленина — кратчайшей прямой, соединяющей центральную и респектабельную часть Новокиневска с промзоной, Нахаловкой и маргинальными окраинами. Было любопытно смотреть на свой город в прошлом. Таким я его, считай что, и не видел. За последние годы как-то привык к ухоженному облику, подсветке, кафешкам, ровным тротуарам. А здесь... Город погружался в сумерки, фонари сначала горели более или менее все, но после перекрестка с Юго-Восточной мы словно оказались в каком-то другом городе. От уличного освещения осталось хрен да маленько, дома то и дело зияли выбитыми окнами. Все такое обшарпанное, серое, угрюмое. Одинокие прохожие шли торопливо, то и дело оглядываясь. Сумки прижимали к себе. Но были и другие, сбитые в компашки, одетые в спортивные костюмы. И вот они как раз не боялись.

— Пригнись быстро! — Астарот дёрнул меня вниз. — Там Бахмет на остановке! Заметит, обязательно привяжется!

— И что? — спросил я. Пригнулся, конечно. Чужой всё-таки монастырь пока.

— Ты дурак что ли?! — зашипел Бегемот, сидящий на корточках рядом. — Или ты не только руку, а ещё и мозги сломал? Их же человек десять!

Я осторожно выглянул на улицу через заднее окно. Рядом с синей будкой остановки топталась компашка крепеньких подростков. Человек семь. На парочке — кожаные куртки, остальные в джинсовках. Спортивные костюмы. Для бандитов мелковаты. Обычная гопота.

— Велиал, быстро сядь, тебя же заметят! — Астарот снова дёрнул меня вниз. Но поздно. Мелкий говнюк в кепончике из команды гопников ткнул в сторону троллейбуса пальцем. Самый рослый из них заглянул в открытую дверь троллейбуса, и уже через пару секунд на задней площадке стало тесно.

— Какие люди и без охраны! — радостно уперев руки в бока заорал тот самый мелкий. — А чего это вы присели, посрать что ли собрались?

— А волосы-то, волосы! — подхватил второй, с фиолетовым фофаном под глазом. — На парикмахерскую денег нет? Ну так мы поможем!

— Бахмет, отстань, — нервно проговорил Астарот, поднимаясь на ноги. — Мы на концерт едем.

— На концееерт? — заржал мелкий. — А может прямо здесь сыграете, а мы послушаем!

Гопники заржали.

— Бахмет, ну чем мы тебе помешали? — заныл Астарот, и мне самому захотелось ему вломить. От его тона у меня даже зубы заболели, кажется.

— Кому Бахмет, в кому Виктор Михайлович, — самый рослый сплюнул себе под ноги. Неудачно. Хотел наверняка на ботинок Астарота, вместо этот попал на свой.

— Проезд оплачивать будем, молодые люди? — раздался с прежней площадки сварливый голос кондукторши.

— Да мы только одну остановку! — кривляясь, заявил мелкий. — Честно-честно!

— Это что ещё за дела?! — возмутилась тетка. — А ну вылезайте! Лева, открой двери!

— Бахмет, ну у нас правда концерт сегодня... — снова загудел Астарот. Здоровяк двинулся вперёд и толкнул его плечом.

— По моей территории едешь, а за проезд не платишь, значит? — он криво ухмыльнулся. Астарот весь скукожился, губы его затряслись.

— Виктор Михалыч, ты вроде образованным человеком выглядишь, — вмешался в разговор я, легонько отодвигая расклеившегося Астарота в сторону. — А что такое энвольтирование знаешь?

— Чего? — рослый Бахмет развернул свою плоскую рожу ко мне.

— Оплачивайте или выходите! — кондуркторша бесстрашно влезла между двумя гопниками.

— Энвольтирование, — спокойно повторил я. — Это такое сатанинское проклятье, когда в твою восковую копию тыкают иголки, а у тебя хрен отваливается и жбан болит. Понял?

— Ты чего базаришь такое? — Бахмет быстро заморгал. Шестеренки в его голове прокручивались с таким скрежетом, что снаружи было почти слышно.

— Восполняю твой пробел в образовании, Виктор Михалыч, — усмехнулся я. — Кстати, это не тебя я вчера на барахолке видел? Ты вроде деревянными членами торговал...

— Чего? — взревел Бахмет. Но с места не двинулся. Зато кто-то из его парней хихикнул. Парочка пассажиров засмеялись вполне отчетливо. Плоская рожа Бахмета начала багроветь.

— А нет, сорян, обознался, — сказал я. — Так вот, Виктор Михалыч, слушай сюда. Владыка Сатана, наш защитник и покровитель, большой поклонник нашего творчества. И если по вашей вине мы вовремя на концерт не приедем, будет вне себя от ярости. И тогда нам придется лепить твою восковую куклу и тыкать в нее иголками. И будешь ты проклят до седьмого колена... Хотя, скорее всего, никаких колен у тебя не будет. Потому что у тебя же хрен отсохнет, а дети у тебя вряд ли сейчас есть.

Бахмет слушал мой шизанутый монолог, приоткрыв рот. На самом деле, можно было нести вообще все, что угодно. Главное — не очень понятно, зато уверенным голосом.

— Ты ведь не хочешь, чтобы у тебя хрен отсох, правда? — спросил я.

— Да ты кто такой вообще? — влез в разговор мелкий, протискиваясь вперед.

— Да погоди ты... — отмахнулся от него Бахмет. Сейчас мы стояли друг напротив друга. Ростом я был на самом деле даже чуть повыше. Просто, кажется, прежний хозяин тела редко расправлял сутулые плечи. Бахмет молча сверлил взглядом мое лицо. Я спокойно смотрел на него.

— Ты мне угрожаешь что ли? — Бахмет наконец смог выбрать фразу из своего нехитрого лексикона.

— Всего лишь информирую, Виктор Михалыч, — ответил я. — А проверять мою информацию на практике или нет, это уж дело твое.

— Быстро выходите из салона! — вдруг вспомнила о своих прямых обязанностях кондукторша.

— Да пусть бы еще поговорили, интересно же! — хохотнул мужик, сидевший в заднем ряду.

— Шизик какой-то, — пробормотал Бахмет и отступил на шаг назад. — Руки марать еще...

Он первым выскочил из троллейбуса, за ним потянулась остальная гопота. Задержался только мелкий. Посмотрел на меня с прищуром, смерил взглядом, можно сказать, с ног до головы.

— Еще встретимся, борзый! — сказал он и тоже по-быстрому ретировался.

Троллейбус захлопнул двери и загромыхал дальше вглубь трущоб.

— Ты обалдел так с ними разговаривать? — внезапно напустился на меня Бегемот, который за всей разборкой наблюдал, вжавшись в угол. — Да Бахмет теперь нам жизни никакой не даст! Будет возле дома подкарауливать!

— Вряд ли, — пожал плечами я. — Он же обычный трусливый чмошник.

— Он под Маркизом ходит, пожалуется, — Бегемот опасливо выглянул в окно, будто гопники могли бежать следом за троллейбусом. Но в темноте их было, конечно же, не видно.

— Друг мой Бегемот, — я усмехнулся и приобнял толстяка за плечи. — В смысле, Абаддон, конечно. Я очень ценю твои советы, но все-таки как и с кем мне разговаривать, я как-нибудь сам решу, договорились?

— Какой-то ты... — Бегемот покосился на меня с опаской.

— Какой? — усмехнулся я. — Странный? То-то я думаю, что проснулся как будто немного не в себе.

— Нам на следующей выходить! — сказал Астарот, который изо всех сил пытался сделать вид, что только что ничего не произошло.

Троллейбус высадил нас посреди мрачного нигде. Пустырь, бетонный забор и облезлый павильон остановки. Через дорогу — какие-то кусты, деревья и непонятные постройки. Надо же, запустение какое. Я эти места помню совершенно другими. Там, где сейчас забор, стоит сверкающий всеми цветами радуги торговый центр, на противоположной стороне — аллея с постоянно действующей фермерской ярмаркой, а дальше — отмытое и отреставрированное здание Колхозного рынка. Этакий памятник советской эпохе. Вот мимо этого самого рынка нам нужно было пройти. И еще чуть-чуть до дворца культуры химзавода. «Химики» в мое время был книжной барахолкой. А сейчас, видимо, вполне действующий ДК, раз у нас в нем концерт.

Добрались мы до него без приключений. Купол «Колхозного рынка» был темным, только одинокая тусклая лампочка освещала наглухо закрытую будку. Сторожа, наверное.

И когда мы его прошли, мои приятели явно приободрились. Стали слышны громкие крики, смех и даже звуки какой-то музыки. «Ангелы Сатаны» прибавили шагу, почти даже помчались.

На крыльце толпился народ. Довольно много, но не сказал бы, что многотысячно. У Генки на том самом ностальгическом мероприятии, с которого меня сюда и отправили, пожалуй, побольше было. Кроме того, его клуб и сам будет побольше по вместимости, чем «Химики».

— Нам через служебный вход, — сказал Астарот и с важным видом двинул вдоль крыльца. «Царь во дворца!» — подумал я. Кое-кто из курящих на крыльце зрителей проводил нас взглядами. Нда, публика... Девчонки, на вид старшие школьницы, были наряжены в экстремально-короткие юбки и сетчатые колготки. На лицах макияж в стиле «вокзальная проститутка», волосы начесаны или поставлены в высокие конские хвосты. Парни... Парней мне разглядывать было не так интересно.

Мы поднялись на боковое крыльцо и оказались в узком коридоре типичного конторского вида. Там было накурено, чуть дальше от входа на полу лежал патлатый парень с выражением идиотского счастья на лице. Над ним меланхолично курил второй, похожий, как брат-близнец.

— Эй, вы еще кто? — раздался женский голос из открытой крайней двери. — Где Артем, почему всех подряд через служебный вход пускают?!

— Мы не все подряд! Мы "Ангелы Сатаны«!- возмутился Астарот, останавливаясь на пороге комнатки. — Мы выступаем сегодня!

Комнатка была под стать коридору — стены, которые сто лет не красили, два стола буквой «Г». За одним из них сидит толстая девица в красном свитере с высоким горлом и кожаной куртке, которая на ней явно не застегивалась. Нечесанные волосы свисают с одной стороны. На запястье — браслет из булавок. На шее — такое же ожерелье. Перед ней на столе лежит тетрадка в клеточку. Она оттопырила губу, полистала ее в одну сторону. Потом в другую.

— Как, еще раз, ваша группа называется? — подозрительно прищурилась она.

— «Ангелы Сатаны»! — гордо приосанился Астарот, развернув плечи. Наверное, чтобы толстая девица могла по буквам прочитать надпись на футболке.

— Не знаю, где вы выступаете, — презрительно сказала она. — В списке вас нет!

— Как это нет? — взвизгнул Астарот. — Мы же договаривались с Евгением!

— А на прослушивании были? Номер ваш где? — девица протянула вперед ладошку. Пальцы испачканы синими чернилами.

— Эээ... Что за прослушивание? — осекся Астарот и бросил на меня беспомощный взгляд. — Нам никто не сказал...

Глава 6

— Какое еще прослушивание? — повторил Астарот. Когда он психует, у него голос становится такой мерзко-визгливый, как у тетки-истерички.

— Вы член рок-клуба? — сквасив высокомерное лицо, спросила девица, оглядев всю нашу компанию.

— Мы с Евгением договаривались! — продолжал гнуть свою линию наш фронтмен.

— У меня ваш разговор не записан, — девица тряхнула спутанной гривой. — В программу концерта без прослушивания попадают только члены рок-клуба.

— Но мне про него никто не сказал! — лицо Астарота стало обиженным, губы затряслись.

— Значит в этот раз вы не участвуете, — величественно пожала плечами девица. — Только как зрители. Идите к центральному входу и покупайте билеты в кассе. Они там еще есть.

— Но я же договаривался... — повторил Астарот. Шея и щеки его покрылись красными пятнами. Нда, что-то не ладится у нашей адской суперзвезды, надо попробовать спасти положение.

Я ухватил почти плачущего Астарота за рукав и вытащил обратно в коридор. Откуда-то из глубины ДК доносились немелодичные звуки настройки инструментов. И голоса, довольно много голосов. Хохот, вопли, выкрики. Кто-то хором горланил не то речевку, не то кричалку. Впечатление было такое, что все здесь уже бухие.

— Астарот, только давай без истерик, — сказал я, глядя в его нервно дергающееся лицо. — По морде дать, чтобы в себя пришел?

— Но я же договаривался! — взвизгнул он. — Мы в «Коржах» вместе тусовались, он сказал, чтобы нашей группе обязательно надо выступить на Рок-провинции. Свежая кровь... Свобода... — он начал отчетливо всхлипывать.

Я без замаха выдал ему звонкого леща. Голова его дернулась, от неожиданности он выпучился на меня круглыми глазами и захлопал ртом, как рыба.

— Без истерик, — сказал я. — Сейчас попробую договориться, ладно? Только стойте тут, и никого внутрь не пускайте, лады?

— Ты меня ударил! — возмутился Астарот.

Я ухватил его за грудки, подтащил поближе и прошептал на ухо.

— Иначе бы ты разрыдался, как девчонка.

Астарот сглотнул. Приосанился, бросил взгляд на молчащих Кирилла, Бельфегора и Бегемота.

— Все, ждите тут, — бросил я, открывая дверь. — Никого не пускайте.

Девица сидела на своем месте. Всемогущая тетрадка лежала перед ней, а сама она разглядывала свое плоское лицо в крохотное круглое зеркальце. Пару секунд я понаблюдал за тем, как она слюнит палец и приглаживает им брови, потом откашлялся.

— Есть минутка? — спросил я, натянув на лицо приветливую улыбку.

— Чего тебе? — буркнула она она и торопливо спрятала зеркальце в карман.

— Аминь, сестра, — изрек я многозначительно. Как там вообще у говнарей разговаривать-то принято? Я сел на стул напротив нее и доверительно подался вперед, раскрыв ладони. Даже хорошо, что одна рука забинтована, вызывает сочувствие. — Тот еще денек, правда? Представляю, как ты задолбалась...

— Да уж... — она дернула плечом и с недоверием посмотрела на меня.

— Я в прошлом году на «Рок-генераторе» в Усть-Илимске работал, так что очень хорошо тебя понимаю, — я двинул рукой так, чтобы едва коснуться ее пальцев. Она вздрогнула, но руку не убрала. Хороший знак.

— Не слышала про такой, — протянула она. Нотки «вахтера» в голосе еще полностью не исчезли, настороженность тоже.

— Да он маленький совсем, у нас всего-то было десяток групп Забайкалья, — усмехнулся я. Еще бы она про него слышала, я его только что выдумал. И в этом самом Усть-Илимске никогда в жизни не был, только знал, что он в Иркутской области где-то.

— Тот еще цирк с конями, — хохотнул я. — Нам концерт начинать, зрители уже собрались, а у нас солист «Четверговых выползней» напился и блюет в углу. Вообще ни петь, ни свистеть. Всю программу пришлось перекраивать на коленке. А в середине еще и аппарат накрылся. Я весь в мыле бегал, пока разруливал.

— А ты врубаешься! — на ее плоском некрасивом лице наконец-то появилась улыбка. — Я за неделю на десять кило похудела, на ремне новую дырку пришлось пробивать.

— Аминь, сестра! — повторил я. — Я после «Рок-генератора» себе зарок дал — обязательно заскочить к админу и морально поддержать. Были бы бабки, подарочек бы занес. А то несправедливо выходит — эти на сцене кривляются, им все хлопают. А настоящие герои, вроде нас с тобой — в тени.

— Это правда... — она вздохнула. — Сейчас еще пять минуточек посижу, чтобы не истерить. И пойду разруливать... «Ян и цеппелины» пьяные, но вроде вменяемые. А Гусь в туалете уснул. Я с его «Бесприданниками» поговорила, они сказали, что в чувство его приведут, а сами еле языками ворочают. Панки, е-мое. И с «Пиночетом» та же история, хорошо, если на сцену выйти смогут...

Я слушал, качал головой, сочувственно поддакивал, держал за руку.

— Может, подменить кого надо, чтобы сетку не перекраивать? — участливо спросил я. — У меня ребята ответственные, до концерта — ни капли в рот.

— Ох... — она вздохнула. — Сейчас посмотрю, ага. А играют нормально хоть?

— По струнам попадают, — я подмигнул.

— Ясно... — она поджала губы. — Тогда давай вот так... Новички у нас во втором отделении. Там была какая-то группа «Крыжополис», они не явились. А Артуру из «Промискуитета» лицо разбили. За сценой сможете подождать и не отсвечивать?

— Не вопрос, — кивнул я.

— Тогда вот... — она выдвинула ящик стола, порылась там, достала картонку с нарисованным маркером номером «12». Что это символизировало, хрен знает. Спрашивать не стал, она не объясняла. — В общем, бери своих, и топайте в гримерку. Второе отделение начнется, я позову, хорошо?

— Аминь, сестра! — в третий раз повторил я и с благодарностью сжал ее пальцы. Добавил во взгляд обожания. Получилось, судя по вспыхнувшему на ее щеках румянцу. — Я Вова, если что. Для друзей и тех, кто в теме — Велиал.

— Света, — представилась девица. — Но обычно меня зовут Клэр.

— Все, больше не отвлекаю, — я поднялся, еще раз пожав ее пальцы. — Сил тебе, держись. Если что, я не выступаю, у меня рука. Но понадобится помощь, семафорь, буду на подхвате.

— Ох... — она посмотрела на меня глазами уставшего котика. В таком виде даже ее не очень-то красивое лицо стало вполне миловидным. Из задерганной тетки-вахтера она превратилась в симпатичную булочку.

Я вышел наружу, притворив за собой дверь, и помахал перед своими говнарями-приятелями полученной картонкой номер двенадцать.

— Но как ты... — выпучил глаза Астарот.

— Секрет фирмы, — оборвал я его. — Потопали искать гримерку. Мы во втором отделении выступаем.

Света-Эклер мне, конечно, ничего не обещала. Мы, типа, на подхвате, может на сцену она нас и не пропустит. И не то, чтобы я профи во всех этих сценических делах, но, сдается мне, хаос там стоит еще тот. И если ушами не хлопать, то на сцену мои «Ангелы Сатаны» пробиться смогут. Будет какая-нибудь заминка с истерикой, еще кто-то набухается или что похуже. Атмосфера соответствующая, что уж. Теперь главное, чтобы мои говнари не набухались. Но для смелости по глотку я бы им выдал... А то рожи у всех как у первоклашек, впервые услышавших слово «коллоквиум». Ничего не поняли, но уже страшно.

— Что стоишь столбом, держи номер свой, — я ткнул Астарота в бок локтем и сунул ему картонку.

— Какой-то ты... — пробормотал Астарот, глянув на меня почти с испугом.

— Раз играть не могу, хоть какую-то пользу причиняю! — хохотнул я, помахав всем забинтованной рукой.

— Да, правда, ребята, пошли! — ожил Бельфегор, ухватил Астарота за рукав и поволок вглубь ДК. — Я знаю, где тут гримерка, в детстве меня мама сюда на танцевальный кружок водила.

Директора «химиков» можно было только пожалеть. По коридорам клуба слонялись рокеры разной степени опьянения. Было накурено, причем дым ощущался не только табачный. Персонал, если он и был, попрятался по тайным норам и не отсвечивал.

Нас принимали за своих. Нетрезвые девицы лезли обниматься, а патлатые парни махали руками и орали что-то приветливое. Один раз мимо промчалась цепочка чуваков с ирокезами и нарисованными на щеках черными звездами. Они орали «Иго-го!» и «Лучше в этом мире нету Аугусто Пиночета». Ага, даже без бейджей понятно, кто это. Выглядят пока бодро, но очень азартно передают по цепочке бутылку какого-то шмурдяка, так что продержатся они или нет, зависит от количества припасенного алкоголя.

Мои говнари приободрились, глаза заблестели в предвкушении, особенно восторженным смотрелся «хороший мальчик» Кирилл. Прямо-таки являл собой аллегорию «незамутненный восторг неофита при знакомстве с закулисным миром провинциального рока». Насколько я знаю, никакого бухла с собой у нас не было, только инструменты. На бухло нужны были деньги, а их вчера все потратили. Так что, кажется, мы были самые трезвые в этом гадюшнике.

Но на подходе к гримерке нам навстречу вывалился расхритсанный чел лет тридцати. Светлые патлы торчат в разные стороны, под распахнутой косухой — драная майка, в руке — бутылка водки.

— Ребяяята! — он расплылся в счастливой улыбке и распахнул объятия. — А я знаю, кто со мной сейчас выпьет!

Что-то в нем было очень знакомое. Будто я видел его где-то. Причем, совсем недавно.

Только он вроде был... эээ... старше?

Астарот, тем временем, уже обнимался с приветливым патлачом. Кажется, они даже знакомы.

— А запивон есть? — спросил он.

— Так хайром занюхай, я его две недели не мыл! — радостно заржал чувак.

Астарот выдохнул, сделал глоток, скривился. Передал бутылку Бегемоту. Тот тоже отпил. А я все смотрел на этого парня. Где же я его видел?

— А ты врубаешься! — заорал тот и хлопнул Астарота по плечу. Бегемот закашлялся и сунул бутылку Бельфегору. Тот нервно посмотрел на меня. Я покачал головой. Мол, не пей, пацан, вам еще выступать.

— Давай, братишка, глотни! — хрен в косухе подался вперед и повис на плече у Астарота. — Ты же рокер!

И тут я его узнал. Так узнал, что даже в башке зазвенело. Только сейчас его рожа еще не была такой обрюзгшей, а поверх ремня не вываливалось пузико. Но это точно был он. Тот самый мужик, который швырнул гранату там, в двадцать третьем году. Который орал что-то насчет молодой шпаны, возмущался панкам-веганам и громогласно требовал водки.

И сейчас он тряс Бельфегора за плечо, требуя, чтобы тот немедленно выпил. А мой рыжий кореш смущенно отворачивался. Но в конце концов сдался, приложился к бутылке. Но явно только сделал вид, что отхлебнул. И занюхивать шевелюрой патлатого не стал, уткнулся носом в свой рукав.

— А ты чего стоишь, как неприкаянный? — мутные глаза патлатого уставились на меня. — Трезвенник?

— Ага, язвенник! — хохотнул я и потянулся за бутылкой. Больше всего хотелось сейчас разбить ее об голову нашего «добродетеля». Но вместо этого я похлопал его по плечу и сунул ополовиненную бутылку в карман косухи. Приобнял за плечи. — Пис, братишка! Мэйк лав, нот вар!

— О, врубаешься! — патлатый тоже меня приобнял. А я повернулся к Астароту.

— Дуйте в гримерку давайте!

— Эй, а я не пил! — вякнул Бегемот. Стоял он как раз очень удачно, так что я двинул ему локтем свободной руки под дых. Он сдавленно крякнул, но намек, кажется понял.

— Как говорил дон Хуан, какой смысл в знании вещей, которые нам бесполезны? Верно, братишка? — я оттащил патлатого типа к стене, чтобы не перегораживал дорогу. Астарот и остальные прошмыгнули в дверь гримерки. Такое себе укрытие, конечно. Наверняка там сидят такие же говнари, как и этот. Но все лучше, чем бухать в коридоре с этим...

— А ты врубаешься... — язык патлатого запетался. — За это надо немедленно выпить!

Я вздохнул и пошарил взглядом по коридору, выискивая, на кого бы свесить это сокровище. А он, тем временем, уже снова выхватил бутылку из кармана и приложился к ней. Та радостно забулькала.

— Йо, братишка! — я оскалился в улыбке и ухватил за рукав парня в кожанке, увешанного с ног до головы мелкими металлическими предметами. — Нам срочно нужен третий! Потому что в пророчестве сказано было, что истина откроется только тому, чей мозг поделен на три!

«Какую ахинею я несу, прости господи», — мысленно заржал я. Но компаньонов эта чушь вполне устраивала. «Металлист» с энтузиазмом присоединился к нашему кружку, патлатый отвлекся на новую жертву, а я смог выскользнуть из его цепких объятий и скрыться в гримерке.

Гримерка — это, конечно, громко сказано. Никаких тебе зеркал в обрамлении лампочек и прочих красивых нуарных штук. Просто довольно большая неправильной формы комната, одна стена вся целиком состоит из крючков для одежды, и сейчас практически все они заняты. В углу тюки с непонятно чем, на тюках возлежит волосатик с бородой и с ним две девицы — короткие юбки, сбившиеся чуть ли не выше задниц, колготки сеточкой, спутанные шевелюры волос. А на молоденьких лицах — тонна вызывающей косметики и неземное блаженство. У единственного зеркала топчется компашка в засаленной джинсе и занимается очень важным делом — пальцами пытается устроить из волос начесанные ирокезы.

На подоконнике восседает седобородый дядечка с длинным и для разнообразия расчесанным хайром. И напевно, как сказочник, вещает, дирижируя самому себе рукой.

— ...ибо настоящий рок — это откровение божие! А для бога несть эллина и несть иудея, ибо все мы люди! Человеки! И рок-н-ролл будит в нас эту общность, заставляет тянуться друг к другу...

Я перевел дух. Кажется, в гримерке было все относительно спокойно. Я срисовал пару в руках из тусующихся здесь пару бутылок молдавского портвейна, но в целом атмосфера тут была вполне рабочая. Все бузотеры и алкашня умчались бродить по дворцу культуры, ибо вольный их дух требовал свободы... Тьфу ты, блин. Этот краснобай с подоконника даже меня своим напевным слогом ухитрился заразить.

— Эй, Велиал, давай-ка отойдем, разговор есть, — Астарот оттащил меня в угол.

— Ну? — я вопросительно уставился на него.

— Ты чего вообще раскомандовался тут? — набычился наш фронтмен. — Ты наша мамочка или что?

— Я думал, ты выступить хочешь, — пожал я плечами. — Если смысл был в том, чтобы набухаться и прилечь в луже блевотины, то ты только скажи...

— Да что ты... — Астарот снова начал заводиться. Я придержал его за плечо и заглянул в глаза.

— А ну-ка остынь, — тихо сказал я. — Ведешь себя как истеричка. До начала сорок минут, вам надо еще грим наложить и подготовиться. А ты херней страдаешь.

— Я сам знаю, что мне делать! — дернулся он. — Может мы вообще без тебя лучше справимся!

— Саша, что ты начинаешь? — хмыкнул я. — Я реально только помочь пытаюсь, раз уж играть не могу.

Я помахал перед его лицом забинтованной рукой.

— Так что давай, соберись! — я приобнял его за плечи. — Выдохни, сходи водички попей, или что. Надо сегодня зажечь так, чтобы нам из ада аплодировали, а?

— Я не... — Астарот попытался дернуться, но я не отпустил его плечо. Он засопел обиженно, потом посмотрел на меня исподлобья. — Ты сегодня странный какой-то.

— Какой уж есть! — хохотнул я. — Тут весь мир странный, чему уж ты удивляешься? Все, давай не ссориться, сегодня важный концерт, и ты его суперзвезда. Так что гоу наводить марафет, Сатана смотрит на тебя!

Я подтолкнул нашего фронтмена в сторону Бельфегора, который уже отжал для «Ангелов Сатаны» относительно свободный уголок с тумбочкой и выложил на нее коробку грима.

Привалился к стене спиной. Выдохнул.

Да уж, такой вот он, мир рок-н-ролла. Все-таки, в запрет курения в помещениях — это было очень ценное решение. Здесь дымили все, и кажется вообще везде. Я прямо всем собой ощущал, как будет вонять моя одежда, когда этот фестиваль закончится, и я пойду домой. Куда именно домой, я еще понятия не имел, но это мелочи. Разберемся по ходу дела.

Дверь гримерки открылась, и внутрь просунулась растрепанная голова Светы-Клэр. Бешеными глазами она обвела всех, потом зацепилась взглядом за меня.

— Вова! Ты здесь! Очень хорошо! — обрадованно сказала она. — У меня там ЧП, пойдем поможешь, ладно?

Глава 7

Каблуки Светы торопливо стучали по коридору, я еле успевал. Она все время оборачивалась и тараторила.

— Понимаешь, там группа «Папоротник» приехала! — она сделала большие глаза, будто я непременно должен знать, кто это такие. — Из Москвы, понимаешь? Они выступают первые, а у нас в туалете заблеванный Гусь лежит, и унитаз кто-то расколотил, там такое... В общем, я его закрыла и повесила табличку, что туалет не работает. Но ребятам надо... Врубаешься?

— Живые люди, конечно! — покивал я.

— Да блин! — она остановилась и ткнула меня кулачком в грудь. — Они же журнал выпускают! И обязательно в «Прожекторе» напишут, как они съездили на Рок-провинцию. Ты врубаешься, что они там напишут, если увидят, что... Ты поможешь или нет?

— Да я с удовольствием, Света, — улыбнулся я. — Только не врубаюсь пока, как спасти ситуацию.

— Отведешь «Папоротник» в «Киневские зори»? — жалобно попросила она. — Я бы сама отвела, но мне вообще некогда!

— Ах это! — я с облегчением вздохнул. — О чем разговор, конечно отведу.

— Я вас через служебный выпущу, и закрою его, — она помчалась дальше, впечатывая каблуки в пол. — Ключ тебе дам. К центральному входу не ходите, там сейчас не протолкнуться.

Группа «Папоротник» была настолько крута, что их не отправили в общую гримерку, а выделили отдельную комнату. В которой в лучшие времена, похоже, был кружок чеканки и всякого прочего бесполезного настенного творчества. Продуктами которого там до сих пор были... гм... задекорированы все стены.

— Ребята, это Вова! — объявила Света, ткнув в меня пальцем. — Он вам покажет дорогу.

— Благодетель! — с пафосом проговорил один из «ребят» и воздел руки.

Ага, кажется, я их даже знаю! Группа «Папоротник» выглядела типичными такими хиппанами. Дети-цветы, а ля натюрель. Экстремально клешеные штаны, длинные волосы, перехваченные хайратниками, цветастые рубахи, обшитые тесемочками и кисточками. И запястья в бисерных браслетах до локтей. Назвавший меня благодетелем — в очках. Или под Джона Леннона косит, или правда близорукий.

Когда-то давно мой приятель, большой ценитель русского рока, эту группу упоминал, и даже музыку давал послушать. Неплохо, в общем-то. Мелодичное такое этно, вокал только невыразительный. Они были популярны в узких кругах еще с конца восьмидесятых, но я в эти круги не входил. А в начале двухтысячных они распались, часть из них переехала в какую-то неочевидную страну, не то в Индонезию, не то на Шри-Ланку, и с тех пор про них ничего не было слышно. Но на нашей «Рок-провинции» они были прямо-таки суперзвездами. Из самой Москвы, оооо!

Света сунула мне ключ и торопливо убежала. А я махнул рукой группе «Папоротник», резонно рассудив, что раз «ребятам» надо в туалет, то долгие расшаркивания и реверансы будут лишними.

— Вова... — напевно произнес очкастый. Он смешно растягивал слова, будто работал чтецом детских сказок для медленно думающих детишек. — Это значит, что при рождении тебя нарекли Владимиром... Но это значит, что имя себе выбирал не ты... Дозволено ли мне будет узнать, существует ли другое наречение? Которое больше отражает твою внутреннюю суть и смысл твоей жизни?

Я сначала даже затупил от такой речи, но быстро сообразил, что это он так велеречиво спрашивает мое прозвище.

— Велиал, — коротко ответил я. Запер дверь служебного входа и спустился по лестнице. Ребята из «Папоротника» были какие-то заторможенные, как будто двигались под водой.

— Ве-ли-ал... — нараспев повторил очкарик. — Грозный демон-соблазнитель, отец лжи и лицемерия, сеющий рознь между братьями и сестрами, женами и мужьями...

— А что с рукой? — вклинился в разговор второй волосатик. Он тоже говорил медленно и неспешно. Может, у них просто манера такая, и они так на выступление настраиваются. А может это объясняется употреблением каких-нибудь запрещенных веществ из разряда «я тут гербарий насушил, хочешь попробовать?» Так-то я не осуждал, хотя сам к наркотикам не притрагивался никогда в жизни. Даже в самые трэшовые моменты как-то не тянуло.

— Бандитская пуля, — усмехнулся я. — Дверью прищемил, так что играть сегодня не могу, пришлось замену искать.

— Печально это, когда бренность бытия встает на пути у свободного творчества, — продекламировать очкарик.

Ресторан «Киневские зори» я знал. Это во все времена был редкостный гадюшник. Когда я был еще гордым советским пионером, и увлекался аквариумистикой, на «Колхозный рынок» я ездил примерно еженедельно. Купить своим гуппешкам и меченосцам корма, присмотреть еще каких-нибудь рыб, улиток, растений или приспособ для аквариума, собранных умельцами. По субботам на рынке целый ряд отводили для аквариумистов. Ну и, разумеется, «Киневские зори» я тоже видел. Только вот слово «ресторан» у меня никак не вязалось с окрестными мрачными хрущобами, складами и унылой промзоной. Ресторан «Новокиневск» — это понятно. Лицо города, занимает весь первый этаж одноименной гостиницы, люди выходят с вокзала и — оп! — а вот вам хлеб-соль. Ресторан «Центральный» — тоже понятно. Он на площади Советов, рядом ЦУМ, областная управа, Ленин путь указывает, опять же. А здесь-то какой может быть ресторан? В лучшем случае столовка... Я задал этот резонный вопрос родителям. Мама, как всегда, отмахнулась. А отец сказал довольно странную фразу, которую я в тот раз не понял. «Так и грязные деньги надо где-то тратить...»

От «химиков» до «Киневских зорь» было два шага. Пересечь сквер, в котором стоял ДК, и вот, собственно, и ресторан. Единственный во всем районе источник света. Он занимал первый этаж серой пятиэтажки, и «витриной» выходил как раз на улицу. Вычурные буквы вывески, по идее, тоже должны были светиться, но идея эта давно забылась, так что их было не видно. Просто я и так знал, как они выглядят. Огромные окна были частично занавешены портьерами, а сквозь открытые места просвечивала нынешняя «красивая жизнь». И звучала тоже.

— Ты морячка, я моряк,

Ты рыбачка, я рыбак!

Ты на суше, я на море,

Мы не встретимся никак! — гремело на всю улицу.

— Мы словно тайные лазутчики во вражеском стане, — с мечтательным видом проговорил очкарик.

— Главное, чтобы не случилась разведка боем, — хохотнул я и взялся за ручку двери. Надеюсь, в таких местах туалет находится до зала. А то наша патлатая компания в этом «дворянском гнезде» новокиневских задворок будет смотреться примерно так же уместно, как смокинг на статуе Ленина.

Тяжелая дверь со скрипом подалась и пропустила нас в «предбанник» ресторана, оформленный вычурным резным деревом. Декор был еще советский, уже изрядно потрепанный. Кое-где на панелях я наметанным глазом увидел даже следы от пуль.

Обшарив взглядом помещение, я с радостью обнаружил нужный значок из двух схематичных человечков — один с прямоугольным тельцем, а второй — с трапециевидным.

— Давайте шустрее, братва, — скомандовал я, указав рукой направление. — Пока они не опомнились.

И группа «Папоротник», потряхивая хайром, замедленной рысцой пересекла фойе. Под обалделым взглядом сонной гардеробщицы.

— А вы кудааа? — сиреной взвыла она. К счастью, в этот момент дверь за последним музыкантом захлопнулась.

— Сударыня, все в порядке, — улыбнулся я. И вполголоса добавил. — Мы по договоренности с Иваном Степановичем...

— С каким еще Иваном Степановичем? — квакнула она.

— Как, вы не знаете Ивана Степановича? — я округлил глаза.

— Дак это... Меня не предупредили... — она захлопала глазами. А потом высунулась из своего окошечка и заголосила. — Миша! Миииша!

Эх, вот только Миши нам здесь не хватало... Что еще, блин, за Миша? Вышибала?

Вообще, Света, конечно, молодец. Своди их, говорит, в «Киневские зори», а то у нас Гусь обблевался и унитаз разбили. А ничего, что «Киневские зори» были рассадником всякого криминала, еще когда вся страна хором пела про нерушимый Советский Союз и шутила шутки про брови Брежнева? Лучше бы уж в кустах поссали, там хотя бы пулю не словишь. Наверное.

— Что за дела? — из звенящего бокалами и грохочущего очередным попсовым хитом в исполнении лабухов местного разлива зала вынырнул куцый дядечка в черном костюме и косо сидящей бабочке. Залысинки почти до затылка, пузико, стыдливо прикрытое едва сходящимся пиджаком. Явно не вышибала, а какой-нибудь администратор. — Лариса Геннадьевна, из-за чего шум?

— Совершенно без причины, — я шагнул ему навстречу, пока она не успела начать жаловаться. — С видными деятелями культуры случился небольшой конфуз, вот и пришлось воспользоваться уборной вашего прекрасного заведения. Можно сказать, вы спасли светило мировой величины.

— Да что еще за... — гардеробщица советской закалки от возмущения даже задохнулась.

— Вот скажите, Михаил... как вас по отчеству? — я доверительно приобнял лысеющего администратора.

— Георгиевич, — машинально ответил он, разглядывая меня с непередаваемым выражением лица. Вообще его можно понять. Если бы ко мне какой-то юный говнарь полез обниматься, я бы тоже обалдел. И даже не сразу бы его стукнул.

— Михаил Георгиевич, вы мечтали в жизни совершить что-то великое? — подражая напевной речи очкарика спросил я. — Прикоснуться, так сказать, к прекрасному? Спасти культурное наследие или оставить свой след в искусстве?

— Я не понимаю, — он часто-часто захлопал глазами и попытался снять мою руку со своего плеча. — Что вы мне голову морочите?

— Там в туалете... — начала махать руками гардеробщица.

— Однажды великий учитель дон Хуан подошел к реке, — заговорщическим тоном заговорил я в самое ухо не успевшего опомниться Миши. — А на берегу сидело три рыбака. Один кидал в воду камни, второй разглядывал в воде свое отражение, и только у третьего была в руках удочка. Увидели они дона Хуана, пали ниц и вопросили, заламывая руки. «Это плохая река, великий учитель! Здесь нет рыбы! Мы останемся голодными и умрем в нищете!» Развел дон Хуан руками, расступились речные воды, а на дне рыбы лежат. Хвостами шлепают и ртами делают вот так: «Уоп!Уоп!» Закричали тогда рыбаки: «Рыба! Рыба!» и бросились вперед, чтобы собрать улов голыми руками. Хлопнул дон Хуан в ладоши, воды сомкнулись.

Я сделал короткую паузу, чтобы перевести дух. Главное, не заржать сейчас. Какую чушь я несу, просто жесть! Кажется, я надышался парами тех веществ, которые принимает «Папоротник» в свободное от выступлений время. Но мне нужно было что-то говорить, чтобы склочные церберы ресторана не кинулись выгонять наших московских звезд из сортира ссаными тряпками. А для этого надо было завладеть их вниманием. То есть, что-то болтать.

— Вы думаете, дон Хуан хотел убить этих несчастных? — я со значением поднял палец. — Конечно же, нет! Эта река была совсем мелкой. И сомкнувшиеся воды едва доходили им до пояса. «Идиоты! — сказал дон Хуан мокрым рыбакам. — Я вовсе не собирался делать за вас всю работу, я просто показал вам цель!» Развернулся и ушел. А три рыбака еще долго бежали за ним, оставляя на дороге мокрые следы...

— Это шедеврально... — завороженно произнес очкарик, стоя в дверях туалета.

— Да кто вы вообще такие? — завопил администратор, отталкивая меня. Тут я не выдержал и заржал.

— Быстро убирайтесь отсюда, я сейчас охрану позову! — рвал и метал Миша. Из дверей сортира выскочили волосатики из «Папоротника». Может они и выглядели слегка не от мира сего, но они все-таки были рок-музыкантами еще со времен Советского Союза. Так что команду «быстро линяем!» понимали на отлично. Погогатывая и подскакивая, они обошли бушующего и истерящего Мишу, каждый скорчил рожу гардеробщице, и все толпой вывалились на темную улицу. Я покинул помещение последним. Мельком отметив, что из туалета выползают струйки дыма с подозрительно не табачным запахом.

— Прошу прощения за беспокойство, — отвесив шутовской поклон изрек я, и быстро захлопнул дверь.

— Вы там накуривались что ли? — спросил я.

— Понимаешь, Велиал... — очкарик положил руку мне на плечо. — Когда мы зашли в это вражеское место, я понял, что должен... нет, просто обязан оставить здесь какой-то след. Опускаться до пошлости и писать на стенах — моветон.

— Кроме того, у нас не было с собой краски, — добавил второй.

— Ах да, понял, — я покивал. — Это была не накурка. Это был своего рода ритуал очищения сортира «Киневских зорь» от скверны попсы!

— А ты прикольный, — с уважением сказал очкарик, когда мы отсмеялись. — Как называется твоя группа?

— Ангелы Сатаны, — ответил я. — Мы выступаем во втором отделении.

— Знаешь, Велиал, если бы я был просто вежливым лицемером, я бы сказал, что обязательно послушаю вашу музыку, — заглянув прямо мне в глаза, вкрадчиво произнес очкарик. — Но я честный человек, и не смогу врать даже повелителю лицемерия. Ко второму отделению я собираюсь быть уже в полностью измененном состоянии сознания. Так что...

Он многозначительно переглянулся с остальным «Папоротником». Потом опять заглянул мне в лицо.

— Мы продолбались с билетами на поезд, так что останемся в Новокиневске еще три дня, — сказал он почти нормальным голосом. Без завываний и сказочности. — И один местный художник устраивает нам квартирник послезавтра вечером. Только для своих и проверенных. И я официально приглашаю тебя, Велиал, к нам присоединиться.

— Одного? Или с моей группой? — спросил я.

— Это уж ты сам решай, — очкарик покровительственно похлопал меня по плечу. — Тебя я буду рад видеть, мы с тобой явно на одной волне. А брать или не брать с собой кого-то... Подумай сам. Если думаешь, что им кто-то будет рад, то бери.

— Ясно, — усмехнулся я. И подумал, почему-то про Бельфегора. Вечно голодный Бегемот и Астарот, истеричка, с больным самомнением, вряд ли подходят под определение «им кто-то будет рад». А наш рыжий — чувак обаятельный и безобидный.

Мы поднялись на крыльцо служебного входа, я нашарил в кармане ключ и отпер дверь. Проводил «Папоротник» до их каморки, их очкастый лидер затащил меня внутрь, долго листал свою записную книжку, пока нашел нужный контакт. Вырвал страницу и сунул мне в карман куртки.

— Высшие силы мне подсказывают, что наш поход в уборную оставил неизгладимый след на скрижалях истории, — с пафосом сказал он. — До встречи послезавтра, если в суете фестиваля сегодня больше не пересечемся.

Я вышел из комнаты «Папоротника» и достал бумажку из кармана. Улица Монтажников, дом тридцать, квартира двадцать девять. И шестизначный телефон. Шутихин Геннадий Львович.

Ага, это, должно быть, тот самый художник, который к себе на квартирник собирает. И адрес... Ну да, это высотка на кольце, там наверху высоченные окна художественной студии. Я аккуратно сложил бумажку и для верности сунул ее в свой паспорт. В любом времени и любом месте самое ценное в этом мире — это связи. А этот очкарик... Тут я понял, что понятия не имею, как его зовут. Он не представлялся, потому что, ну, кто же не знает солиста «Папоротника»? И того парня в лоскутной жилетке, который ему на флейте подыгрывает... Надо будет буклет «Рок-провинции» почитать, в гримерке видел, валялся этот образец кустарной печатной промышленности. Наверняка там есть все имена-фамилии-прозвища.

— Где ты был?! — набросился на меня Астарот, как только я открыл дверь в гримерку. Я чуть не отшатнулся, увидев его измазанное черными разводами лицо. Но вовремя вспомнил, что грим же, точно.

— Нужно было помочь Клэр с одной проблемой, — я пожал плечами. А что?

Народу в гримерке прибавилось, все сидели уже друг у друга на головах, кто-то терзал струны ни в чем не повинной гитары, компашка в самом центре передавала по кругу бутылку, дым висел коромыслом, светильники на потолке плавали в табачном тумане.

— С проблемой он помогает кому попало! — фыркнул Астарот. — Это у нас проблема, врубаешься ты или нет?!

Глава 8

«Сдается мне, единственная проблема нашей говнарской группы, это ты Астарот», — думал я, слушая невнятные претензии нашего фронтмена. Сначала думал, что реально что-то случилось, и надо будет срочно искать какие-нибудь порванные струны или, там, восторженный ботан накидался с тусящими везде волосатиками, и теперь составляет компанию панку Гусю в местном сортире. Но оказалось, что Астарот просто хочет орать. Мол, я ушел, никого не предупредив, так дела не делаются, сегодня важный день, а с выступлением нашим все еще ничего не ясно.

— Братан, ты выдыхай уже, — сказал я, дослушав его нервную и многословную тираду ни о чем. — Ты же наш светоч, можно сказать, твои нервы нам нужны здоровенькими.

— Я вообще не понимаю, как ты можешь... — снова завел свою шарманку Астарот.

— Тссс! — я прижал палец к губам. — Я ведь уже вернулся, так? Сейчас все решим, не переживай только. А то грим потечет.

— А я Кирюху накрасил, прикольно получилось, смотри! — вклинился Бельфегор, подтаскивая к нам смущенного ботаника. Грим в духе группы «Kiss» на лице отличника смотрелся диковато, конечно. Особенно было бы круто, если бы его оставили в его прежнем костюмчике и прилизанной прическе на пробор. Но над волосами Бельфегор тоже уже поработал — взлохматил и поставил в какое-то куцее подобие ирокеза. Все-таки первые впечатления пока подтверждались. Рыжий был самым полезным и неунывающим участником группы.

— А может мы футболками поменяемся? — предложил я. — Я же не выступаю, пусть Кирюха в фирменной будет.

— Давай! — с энтузиазмом хором воскликнули Бельфегор и Кирилл.

Астарот угрюмо молчал. По его лицу было видно, что ему как бы и очень хочется навести суету и призвать всех строиться в три шеренги, но ассортимент претензий уже иссяк, новых он не придумал, а повторяться не хотелось. Но жуть как хотелось внимания.

— Вы офигенно подготовились, — сказал я, стягивая фирменную футболку. — Астарот так вообще князь ада.

Я похлопал нашего нервного фронтмена по плечу. Вообще мне хотелось зарядить ему в челюсть разок. И лещей надавать. Ведет себя как кусок говна. Я реально так и не понял, как ему удалось стать лидером даже такой далеко не самой звездной рок-группы, как наша. Пока что все, что я от него видел, это нытье, какие-то проваленные договоренности, и третьесортный вокал. Ну и автор песен он был тоже так себе. Рассказывать про поход в сортир с группой «Папоротник» я пока передумал.

— Значит так, братва, есть идея, — я махнул всем, чтобы сгрудились кучкой. — Сейчас начнется первое отделение, мы в нем точно не выступаем, так что сидеть тут считаю дурацкой идеей. Пойдемте в зал, поколбасимся?

— Так грим же... — нахмурился Астарот.

— Успеем подправить в перерыве, если что, — легкомысленно махнул рукой я.

Я ухватил по инерции упирающегося Астарота за локоть и поволок к выходу. Остальные потянулись за нами следом сами. Я прямо-таки как воспитатель детского сада сейчас. Опекаю, утираю сопли и решаю проблемы. Так-то они ведь мне никто. Я их первый раз в жизни увидел сегодня утром, когда с похмелья проснулся. Мог вообще забить на репетицию и это мероприятие. И пойти домой. Налаживать контакт с настоящей семьей этого парня, голову которого я населяю. И обдумывать свое положение и дальнейшие планы. Вместо этого я вожу за ручку истеричку-Астарота, потому что ему выступать часа через полтора-два, и нужно, чтобы он поймал какой-нибудь кураж и хоть как-то спел. А не сбежал, позорно струсив.

Потому что, судя по его оговоркам, о чем-то таком он и думал.

Почему я с ними нянькаюсь, вместо того, чтобы заняться своими делами, а?

У меня вообще-то новая жизнь сегодня утром началась. Я снова молодой, на дворе — девяносто первый год. И страна вроде как еще даже Советский Союз называется. А дальше наступит то самое время, про которое многие толпы моих ровесников потом вспоминать с тоской об упущенных возможностях. Это же время свободы, эпоха перемен! Дикий рынок, период первоначального накопления капитала и вот это все. И в моих силах сейчас устроить так, чтобы встретить год двухтысячный совсем по-другому, чем у меня получилось в версии жизни один точка ноль.

Можно свалить с этого убогого сборища, найти свой домашний адрес, записаться в ближайшую качалку, состричь этот дурацкий хайр с башки и заняться серьезным делом.

Каким-нибудь.

— Пойдемте быстрее, там «Папоротник» начинает! — заорал Бельфегор, обогнал нас с Астаротом и ломанулся вперед.

Но я знал, что не уйду, что бы там мне не подсказывал сейчас здравый смысл. Трудно объяснить, почему. Я в ответе за тех, кого приручил? Нет, это чушь ванильная какая-то. Из уважения к пацану, личность которого я необъяснимым образом заменил? Ведь раз он здесь, для него это и правда было важно. Это его друзья, его команда. Можно сказать, семья. Ну да, семья, именно так. Я же, получается, сегодня родился. А они оказались рядом. Вряд ли это случайно, семью ведь не выбирают. А любят, заботятся и оберегают. И это ведь они подростки вздорные. А я все-таки тертый жизнью мужик, прошел огонь и воду. Медные трубы вот только осталось...

Почему-то я думал, что легендарный рок-фестиваль, ностальгия по которому заставила однокашника Генку устроить свое мероприятие, на котором моя прошлая жизнь и закончилась, должно было быть более грандиозным, что ли. Многолюдным, масштабным, пафосным. В реальности же народу было не так уж и много. Во всяком случае, значительно меньше, чем тогда, в двадцать третьем. В фойе дворца культуры сиротливо стояло несколько лотков. На одном продавались круглые значки. На одних были фотографии рок-групп, как наших, так и зарубежных, на других — всякие символические знаки, вроде «пацифика» или «анархии», на третьих — дурацкие надписи, типа «Темнота — друг молодежи» или «Хорошие люди должны размножаться». Со второго лотка продавалась самопальная пресса и книжки. А оставшиеся два поделили кассеты и пластинки.

Большая часть народа уже перекочевала в зрительный зал, сохранивший пока еще непередаваемое обаяние советских съездов и собраний. Рокеры, конечно, как могли постарались устроить перед сценой танцпол, но большая часть жестких кресел была намертво прикручена к полу, сдвинуть в сторону удалось только первые два ряда.

К заднику сцены как попало прикрепили растяжку «Рок-провинция — 1991». И на этом оформительский задор организаторов закончился, так что рок-фестиваль по внешнему виду был похож на что-то вроде смотра самодеятельности.

— ...и мы гордимся, что «Рок-провинция» сделала Новокиневск хотя бы на время рок-столицей! — невысокий дядька, с таким большим лбом, что было не сразу понятно, где кончается лоб и начинается лысина, закончил свою речь и помахал публике руками. Публика заорала, над не очень плотной толпой перед сценой взметнулись «козы» из пальцев. Ага, а вот и он, культовая персона для всех новокиневских рокеров. Евгений Банкин. Я бы про него и не знал даже, но мне Генка все уши прожужжал про его уникальность. Что, мол, в миру он работал в краеведческом музее, а в свободное время поднимал, так сказать, русский рок на недосягаемые высоты.

Одет он был и впрямь как музейный задрот. Какой-то невыразительный свитер, никакой тебе рок-атрибутики и длинных патлов. С другой стороны, кто его в музей на работу пустит в неподобающем виде?

Потом запел «Папоротник». С флейтами, каким-то свистелками-звенелками и бубном.

Через полчаса музыки со сцены, я подумал, что мои ехидные мысленные комментарии — это полная чушь. Ну, убого, да. Звук так себе, свет еще хуже. Так, с другой стороны, неоткуда взяться роскоши и хорошему оборудованию. Группы сменяли друг друга, и музыканты перед тем, как начать петь, говорили несколько слов о том, как они добирались. Кто на электричках, кто автостопом, кому-то пришлось ударника прятать в багажном ящике плацкарта, потому что денег не было, чтобы всем билеты купить.

Что-то было такое... обаятельное... во всем этом нищенском шалмане. Какая-то чертовщинка, ожидание чуда, опьянение свободой... Я что-то такое помню в старшем подростковом возрасте, но очень смутно. Война практически стерла из головы эти пубертатные воспоминания.

И вот сейчас я видел это снова.

В узком пространстве перед сценой «колбасились» те, кому повезло пролезть туда первыми. Никакого тебе оцепления или видимой охраны. Бейджей каких-то особых тоже ни на ком я не увидел.

Я посмотрел на своих «Ангелов Сатаны». Они сидели на спинках кресел, подпевали, махали руками. Глаза у всех блестят, даже Астарот расслабился. Вот и славно, значит, сработало.

— Подожди, не дергайся, я вот тут грим подправлю! — Бельфегор крутился вокруг сидящего на каком-то ящике Астарота. После перерыва мы вернулись в гримерку, а потом выползли за кулисы, ждать отмашки Светы. Я ее встретил еще несколько раз, она бегала туда-сюда, что-то там суетилась, хотя, как мне показалось, уже всем было пофиг. Конферанс от Банкина был, мягко говоря, непрофессиональным, что означали эти картонные номерки — хрен знает. Может потом голосование какое-нибудь по ним будет. Очередность выступлений прямо на моих глазах менялась трижды. По самым уважительным причинам — клавишник убежал в сортир и еще не вернулся, не можем найти басиста, где-то он тут, но пропал, и прочие «подожди, мы тут новую песню сочинили, дай пять минут на репетицию!»

— Это какой-то кошмар... — каблуки Светы-Клэр прогрохотали за задником, потом ее голова показалась из-за занавеса рядом с нами. Она недоуменно осмотрела «Ангелов Сатаны», как будто вообще не понимала, кто это такие. Потом взгляд сфокусировался на мне.

— Да-да, вот эти ребята, — покивал я. — Пора выходить?

— Да! — выпалила она. — Сейчас «Вертолетик Хру» закончит композицию, и вы тогда выходите!

— Есть, мэм! — я широко улыбнулся и отдал честь. Голова Светы скрылась, каблуки прогрохотали в обратном направлении. А я повернулся к своим. — Ну что, команду слышали? Песню дослушиваем, и вперед!

— Ой, мамочки... — прошептал Бельфегор и сделал большие глаза.

— Наконец-то... — пробурчал Астарот. — Уже час ждем...

— Я так жрать хочу, что у меня желудок к позвоночнику прилип, — проныл Бегемот.

Только Кирилл молча смотрел на всех обожающими глазами.

— Давайте, вжарьте рок в этой дыре! — ободряюще произнес я и сжал руку в кулак. — А я помчал из зала на вас посмотрю.

Обходить зрительный зал я не стал, атмосфера концерта была такая, что можно было наплевать на такие условности. Так что я просто вынырнул из-за кулисы и спустился по боковой лестнице прямо в толпу тусующихся перед сценой.

Честно говоря, я ожидал ощущения лютого испанского стыда. Я же слышал, как мои поют и играют. И уровень это, мягко говоря, такой себе. А тут зрители, все дела. Астарот психанет, начнет пищать фальцетом, Бегемот в самый неподходящий момент уронит палочку, Кирилл растеряется и будет смотреть на всех круглыми испуганными глазами. В общем, предвкушал я что-то такое. И даже был к этому готов.

Но реальность была снисходительна. То ли я уже слегка проникся местной атмосферой анархии, вседозволенности и пофигизма, но испанский стыд не приходил. Даже когда Бегемот выронил палочку, еще не дойдя до барабанной установки.

Не знаю, куда я больше смотрел — на сцену или на публику. Колбасящимся первым рядам, кажется, было уже все равно, что слушать. Они прыгали и голосили даже громче музыкантов. Мои отыграли... ну... скажем так... нормально. Даже чуть лучше, чем я опасался. Во всяком случае, никто не бросил инструмент и не сбежал в панике. К концу их выступления я даже начал ими гордиться. Освоившийся на сцене Кирилл даже запилил пару замысловатых рифов, которых в оригинале песен не было, чем вызвал рев восторга.

А когда Астарот сказал финальное «Спасибо!» в микрофон, я даже почти прослезился. Что-то вроде отцовской гордости что ли в душе появилось. Все-таки, я приложил руку к тому, чтобы это выступление состоялось, и ребята урвали свою минуту славы.

Когда я снова оказался в фойе, там царило оживление. И у него было два очага — тусич вокруг «вышедшей в народ» группы «Папоротник» и рядом с камерой телевизионщиков. За своих я теперь не волновался, они остались надувать щеки в обществе каких-то лохматых девиц. А я пошел поискать, где можно попить чего-нибудь безалкогольного. И меня как-то течением прибило к телевизионщикам. Их было трое — оператор с камерой, человек с саквояжем неясного назначения и молодая женщина с микрофоном. Она смотрела в камеру и вещала.

— Уважаемые зрители, мы ведем наш репортаж из Дворца Культуры Новокиневского Химзавода, где сегодня происходит знаковое для нашего города событие — фестиваль Рок-Провинция, — жеманно улыбаясь, говорила она. — Уже прошли выступления множества самых разных коллективов, как из Новокиневска, так и других городов. Как сообщили организаторы, география фестиваля оказалась даже для них самих оказалась неожиданностью — рок-группы приехали буквально отовсюду — от Москвы до Магадана. И сейчас мы пообщаемся с простыми зрителями рок-фестиваля, которые как раз вышли на перерыв и могут поделиться свежими впечатлениями.

— Вова, — чья-то рука опустилась на мое плечо сзади. — Это же ты?

— Клэр? — я повернулся к девушке. — Надо чем-то еще помочь?

— А? — рассеянно отозвалась она. — Да нет, уже все почти. Выйдешь со мной покурить?

— Конечно, о чем разговор, — я кивнул, и мы направились к выходу. На этот раз центральному. — Хочешь свежим воздухом подышать? Так-то вроде прямо тут все курят.

— Ага, — кивнула она. Я посмотрел на нее с сочувствием. Устала, бедненькая. Организация мероприятия — это тот еще геморрой. Все, что может пойти не так, идет не так. Мы вышли на крыльцо. Света вытащила из кармана мятую пачку «Явы», вытряхнула дрожащими руками одну, сунула в рот. Протянула пачку мне, но я отказался.

— Знаешь, Вова, а ведь я тоже мечтала, что буду петь, — задумчиво проговорила она. — Я ведь поэтому и пришла в рок-клуб. Думала, что найду группу, стану солисткой... Радовалась, что теперь свобода. И что наконец-то все поймут, как я талантлива. Женю слушала, как бога. Кофе ему варила. Помогала во всем. Всегда.

Она замолчала, сглотнула слезы. Я обнял ее, накрыв плечи своей курткой.

— Иногда я думаю, что все это какой-то обман, — сказала она, глядя в пустоту. — Что я суечусь, что-то делаю, остаюсь крайней... Но все равно меня никто не замечает. Будто я пустое место. Женя даже не всегда может вспомнить, как меня зовут. Только когда ему что-то надо. Обещал, что послушает мою музыку. Ну да, как же...

— Посмотри на это по-другому, Клэр, — сказал я. — Если бы не ты, этого фестиваля бы не было, верно? Телевизионщики бы тут не крутились. А вон там курят явно акулы пера, с блокнотами. Этот фестиваль запомнят, значит все было не зря.

— Но меня-то нет! — она всхлипнула. — Меня даже нет в списках организаторов! Какая-то девочка, кто-то привел! Да я их за ручки всех водила, чтобы они вовремя на сцену выходили... Они же как дети...

— Никто не знает всех строителей какого-нибудь Исаакия в Питере, — усмехнулся я. — Но чтобы он стоял, нужен был каждый. Про этот фестиваль и через тридцать лет будут помнить. А может и через сто.

— Что-то не верится... — она вздохнула.

— Точно тебе говорю! — я сжал ее покрепче, чтобы подбодрить. — Давай считать, что я путешественник во времени, и только что прилетел из будущего, чтобы тебе рассказать, как оно там.

Она вздохнула, теперь уже скорее с улыбкой сквозь слезы и положила голову мне на плечо.

— Знаешь, а я ведь даже готова поверить, что ты мой ангел-хранитель, — произнесла она. — Может телефонами обменяемся?

Глава 9

— Вов, поехали домой, а? — Бельфегор подергал меня за рукав. — Уже троллейбусы начали ходить. Поехали, а?

Надо же, уже утро. Администрация дворца культуры была настолько любезна, что не оговорила время, когда тусовка рокеров должна его покинуть, так что концерт плавно перерос в афте-пати. После третьего отделения зрителей, вроде как, отправили по домам. Но по моим прикидкам, ушли далеко не все. Даже, я бы сказал, большая часть осталась. Как хорошие друзья и подруги музыкантов.

Фестиваль распался на маленькие компашки, можно сказать, что концерты продолжились, только теперь это была одна сплошная акустика.

Ну и разговоры, конечно.

Болтали про политику, с жаром и огнем, топили за Ельцина, демократию и свободу. Гнобили коммунистов, уравниловку и совков. В других компаниях велеречиво философствовали. В третьих — пели «Все идет по плану» и «Группа крови на рукаве». Ну и пили, конечно. Бутылки с дешевым пойлом перекочевывали из рук в руки. Такой прозой жизни как закуска рок-тусовка не заморачивалась.

Честно говоря, даже не заметил, как наступило утро. Мне было интересно. Пожалуй, я даже «поймал волну», прониклся и «врубился». Хотя сначала я испытывал скорее этнографический интерес. Исследование чужого социума, все дела. Подмечал статусные признаки, кто рулит, кто кому в рот заглядывает, даже типологию какую-то пытался для себя придумать. Но — забил. Если отвлечься от диковатого внешнего вида этой публики, то в остальном все было душевно. Спорили, но не ругались. Пьяных было дофига, но никто не лез друг на друга с кулаками. И девушки, да...

Девиц тут хватало, они с охотой сидели на коленях и позволяли патлатым рокерам всех мастей себя лапать. А некоторые и не только лапать. Парочки периодически удалялись в поисках темных закутков, а потом возвращались с глуповатыми улыбками на лицах. В общем, «мейк лав, нот вар» во все поля.

Кажется, Света-Клэр тоже была бы не против отправиться со мной на поиски темного уголка. Но я был как-то пока не готов к сближению. Не только с ней. Не то настроение. Не привык еще, что девицы настолько юные. Среди моих приятелей-однокашников многие после сорока начали «отношаться» с малолетками, но я как-то не проникся этой модой. Я всегда был из той породы людей, которым интересны ровесницы. Правда, в нынешних обстоятельствах это какой-то странный парадокс. Вова, ака Велиал — молодой говнарь восемнадцати лет. А внутри его головы — другой Вова, которому полтос. Не получится ли теперь так, что Вова-Велиал начнет западать на милф?

Впрочем, мысли эти я выкинул пока из головы. Подумаю об этом когда-нибудь потом.

Тормошащий меня Бельфегор выглядел бледным, под глазами — темные тени, на щеках — разводы плохо стертого грима. Подозреваю, что после бессонной ночи я тоже выглядел далеко не звездой Голливуда.

— Поехали, а? — повторил рыжий.

«Значит, мне не показалось, что мы с Бельфегором приятельствуем больше, чем с остальными», — подумал я. Отстранил положившую мне на плечо голову Свету.

— Позвоню сегодня, — сказал я, чмокнул ее в щеку и встал. Кивнул Бельфегору. — А что Астарот с Бегемотом? В смысле — Абаддоном, конечно.

— А они вон там, — Бельфегор ткнул пальцем в сторону лестницы. Там о чем-то шумно, но невнятно спорили. Размахивали руками, приводили аргументы. И в центре всего стоял гордый Астарот. — А Кирилл сразу после концерта ушел, ему мама не разрешила задержаться.

Мы вышли из ДК в темное осеннее утро. На крыльце тоже тусовались музыканты и сочувствующие, нам попытались даже сунуть в руки бутылку. Но не особо настойчиво, так что мы без труда увернулись от этого щедрого предложения и почапали к троллейбусной остановке. С хмурого неба летели первые снежинки. Лужи прихватил серый ледок.

— Влетит мне от мамы, — вздохнул Бельфегор, зябко кутаясь в короткую куртку. — Я обещал, что вечером приду.

— Это ты сразу после концерта думал уйти? — хмыкнул я. — Мечтатель...

— Я думал, что не будет никакого концерта, — он пожал плечами. — Если бы ты не договорился, нас бы вообще не пустили. Денег на билеты-то не было.

— Как это? — удивленно вскинул бровь я.

— Ой, да будто ты первый день Саню знаешь, — фыркнул Бельфегор. — Это же как в тот раз опять. Когда он обещал, что мы будем на разогреве играть, а в итоге что получилось?

— Хм... — многозначительно хмыкнул я и принял вид философской задумчивости. Типа, понимаю, о чем он.

— Я к Сане очень хорошо отношусь, правда, — вздохнул Бельфегор. — Но... В общем, я думаю, что договоренность с Банкиным он просто намечтал. Или она ему приснилась вообще. Потому что Банкин ничего такого не помнил. Я с ним говорил.

— У меня тогда только один вопрос, — усмехнулся я. — Почему он до сих пор лидер, раз все так?

— Не знаю, — пожал плечами Бельфегор. — Привыкли как-то... А кто? Ты же сам говоришь, что у тебя голоса нет, чтобы петь. Хотя мне кажется...

Из-за поворота, дребезжа всеми запчастями, вывернул троллейбус. Мы забрались на заднюю площадку. Какое-то время ехали молча. Борис-Бельфегор перебирал пальцами по поручню, будто играет на своих клавишах, а я... А я медленно обдумывал свои впечатления.

После бессонной ночи мозг работал в очень странном режиме. Показывал мне вырванные куски каких-то воспоминаний, то и дело всплывали разные лица. Сегодня на фестивале у меня несколько раз случились странноватые озарения, когда я видел знакомые и полузнакомые лица. Вот тот панк с криво поставленным ирокезом в будущем станет многодетным отцом и коммерческим директором торгового центра. А тощая рыжая девица с расплывшимся макияжем волшебным образом превратится в очень крутого адвоката.

И еще один разговор вспомнился. Из прошлой жизни. Или как правильнее будет сказать — из будущей жизни? Про то, что в девяностые шоу-бизнес был настоящим золотым дном. Изголодавшиеся по зрелищам обитатели советского союза были всеядными. И деньги артистам тащили даже в самые голодные времена. Потому что нельзя жить без радости.

— Нельзя жить без радости, — сказал я вслух.

— Что? — сонно встрепенулся Бельфегор.

— Просто подумал, что может лучше мне заняться организацией наших концертов... — проговорил я, глядя на пристроившуюся в хвост нашего троллейбуса «шестерку». «Двадцать восемь плюс семьдесят четыре равно сто два», — автоматически сосчитал мозг.

— Слушай... — глаза Бельфегора заблестели. — У тебя так здорово сегодня получилось, я даже не думал, что ты...

— Озарение просто, — хохотнул я. — Сломанная рука добавила мозгов.

«Интересно, как это вообще со стороны моих друзей выглядело сегодня? — подумал я. — Я ведь, наверное, как-то по-другому себя веду, совсем не так, как Вова-Велиал...»

Но Бельфегор никакой озабоченности этим вопросом не выказывал. Кажется, мысль о том, что продвижением группы займусь я, его полностью устраивала. Он даже проснулся.

— ...и тогда, знаешь, можно еще будет мои песни попробовать сыграть, — радостно вещал он. — Мне творчество Сани нравится, но у него последние три песни какие-то одинаковые получились. А нам развиваться же надо!

— Сыграем обязательно, — пообещал я. — Когда там у нас следующая репетиция?

— В субботу, — с энтузиазмом отозвался Бельфегор. — А еще, знаешь что? Ты помнишь Брыкина Юрилу?

— Ммм, — я одновременно и кивнул, и покачал головой. Но рыжий не обратил на это внимания.

— Он же на трубе играет, — продолжил он. — И на гитаре немного. Если нам ритм-гитару добавить и трубу, то круто будет! Ой, нам же выходить, это же «копейка», она прямо идет!

Мы торопливо выскочили из уже двинувшегося троллейбуса и дальше потопали пешком. Всю дорогу раззадоренный Бельфегор делился всякими творческими мыслями и идеями. Я слушал внимательно. Даже не делал вид. Смутная идея, которая как призрак преследовала меня со вчерашнего вечера, начала обретать скелет и плоть. Шоу-бизнес, да. Я думал, что лучшим выбором было бы бросить своих друзей-говнарей, сделать на голове нормальную прическу и заняться чем-нибудь полезным, чтобы использовать выпавшие мне второй раз девяностые по полной. Но никаких ценных идей в моей голове не было, лезть в охранный бизнес в период разгула всяческих ОПГ — такое себе. А вот шоу-бизнес...

Я не особо в этом разбираюсь, конечно, но ведь девяностые — это такое время, когда НИКТО еще толком в этом не разбирается. А значит...

— Эй, Вов? — Бельфегор толкнул меня в плечо. — Ты о чем задумался? Тебе вообще-то туда!

Мы остановились между двух «свечек». Остальные дома на улице Достоевского — это студенческие общаги, и только эти два дома с нормальными квартирами. Вроде бы раньше они были преподавательскими. Но это еще в восьмидесятых вроде как поменялось. В каждом доме по одному подъезду, и смотрят они друг на друга. Бельфегор махнул рукой и пошел к дому номер семнадцать. А мне остался пятнадцатый, значит адрес прописки совпадал с моим местом фактического проживания.

Я поднялся на пятый этаж пешком. Просто чтобы привыкнуть к обстановке. На втором мне навстречу попалась хмурая тетечка с белой кудлатой собачкой на руках. Она посмотрела на меня неодобрительно. На мое «Доброе утро!» разве что не отшатнулась и не перекрестилась.

Ну-с, момент истины... Вот моя квартира. Номер тридцать три. И связка ключей.

Я постоял с минуту перед дверью, считая удары собственного сердца. Понял, что на самом деле волнуюсь. Одно дело с какими-то левыми чуваками общаться, а тут — семья. Они-то Вову-Велиала с рождения знают. Сейчас как опознают подмену!

«Это ты загоняешься, — сказал я сам себе, выбирая подходящий ключ. — Я же, получается, подросток. А своих детей-подростков родители знают гораздо хуже, чем друзья. Так что вряд ли меня раскроют. Разве что головомойку устроят, что две ночи дома не ночевал. Или больше, фиг знает...»

Дверь открылась без скрипа. Из квартиры пахнуло теплом и запахом свежего кофе. И еще всякими вкусными ароматами. Я зашел в прихожую и осмотрелся. Хм, а ведь, похоже, моя семья совсем даже не бедствует... Во всяком случае, ничего похожего на «бабушкин ремонт» я в прихожей не наблюдал. Обои с тисненым узором в пастельных тонах, матовое молочно-белое бра, мебель из натурального дерева, похоже даже авторская, во всяком случае, я такой как-то не встречал. Из кухни кроме одуряющего запаха кофе и какой-то свежей выпечки доносилось шуршание телевизора.

Фух. Надеюсь, мои косвенные предположения были верны, и у меня хорошие отношения с родителями.

Я стянул боты, повесил куртку в шкаф и направился на кухню. Ну не мог я сопротивляться запахам еды, тем более, что за эти сутки я так ни разу ничего и не сожрал.

По дороге отметил, что квартира-то явно немаленькая, четыре комнаты. Ремонт свежий, в углу холла все еще стоит стремянка и несколько рулонов обоев. Кухня...

— Привет, гулена, — весело сказала женщина, сидящая за столом. С элегантной короткой стрижкой, стройная. На меня она не смотрела, как и на экран стоящего на холодильнике маленького черно-белого телевизора. Она пила кофе из тонкой фарфоровой чашки, на столе перед ней стояла открытая масленка с желтым куском сливочного масла и тарелка с булочками. В руках — книжка, в которую она и смотрела. Маргарет Митчелл «Унесенные ветром».

— Привет, мам, — сказал я.

— Завтракать будешь? — спросила она, перелистнув страницу.

— Если не позавтракаю, то умру от голода, — честно признался я и нацелился сесть на табуретку.

— Куда с грязными руками? — одернула меня мама. Привычно так, совершенно без истерических ноток в голосе.

— Точно! — я хлопнул себя ладонью по лбу и потопал в ванную.

Здесь тоже все говорило о достатке. Кафельная плитка с едва заметным золотистым узором, сантехника явно не типового отечественного образца. Даже стиральная машина-автомат уже имелась. Правда, советская «Вятка», а не импортный какой-нибудь «Индезит», но, насколько я помню свое позднее детство и отрочество, достать такую было не то, чтобы очень просто. Честно говоря, я бы с большим удовольствием сейчас сбросил с себя прокуренные шмотки и забрался в душ, но тогда есть шанс, что с мамой я пообщаться не успею. Судя по тому, что она была не в домашнем халате, а в весьма даже элегантном брючном костюме и при макияже, она как раз собирается уходить.

Так что я размотал уже изрядно обтрепавшуюся повязку на руке, положил на стиралку линейку, которая была вместо шины, несколько раз сжал и разжал пальцы. На тыльной стороне ладони темнели синяки, но в целом было терпимо. Не сломал, это хорошо. Ушиб только.

Помыл руки и вернулся на кухню.

— Кофе там еще остался, — сказала мама, кивнув головой в сторону плиты. — Отец проснется, сварит себе новый. Что с рукой?

— Дверью прищемил на репетиции, — сказал я. Открыл наугад дверцу шкафчика над мойкой. Угадал. Снял с сушилки для посуды еще одну чашечку. Налил в нее из гейзерной кофеварки кофе. Хватило почти на полную чашку.

— Если чего-то посущественнее хочешь, там в холодильнике еще есть колбаса, — сказала мама и только тут подняла на меня глаза. — Как ваши успехи?

— Ребята выступали на «Рок-провинции» сегодня, — сказал я. — А я не смог, потому что рука. Но очень за них болел!

— Как выступили? — на лице мамы — прохладный, но вполне добрый интерес.

— Неплохо, — кивнул я и открыл холодос. «Это я удачно зашел...» — сама собой возникла в голове фраза. Нда, не знаю, чем занимаются мои родители, но мы прямо вот совсем не бедствуем. Холодильник был полон, колбасы имелось два вида — сервелат и докторская. На верхней полке — противень с какой-то готовой едой, видимо, это нам на день. Из фруктов были яблоки и виноград, овощи... зелень... сыр... Молоко в стеклянном графинчике. Черт, я сейчас в голодный обморок грохнусь!

Я достал кусок докторской, снял со стены разделочную доску, нож... Наверное, в этом ящике. Черт, не попал. В другом. Ага... Хлеб — в деревянной хлебнице. Половина серого и батон.

Отпластал кусок колбасы, хлеба. Достал плоскую тарелку. Не знаю точно, как тут принято, но моя мама выдала бы мне леща, если бы я взялся на стол крошить просто так.

— Кстати, раз уж пришел, — мама снова уткнулась в книжку. — Завтра днем сможете мне помочь с ребятами? Надо товар в машину загрузить будет, как в прошлый раз.

— Конечно, о чем разговор! — радостно согласился я, и впился зубами в бутер. Кажется, я пока ни в чем не прокололся. Во всяком случае, мама не выглядит удивленной или озадаченной. Хотя, кажется, она занята какими-то своими мыслями. Товар? Интересно... Получается, она у меня предприниматель?

— Ладно, мне уже пора! Помоешь посуду, — мама посмотрела на часы и встала. Положила книжку на телевизор, чмокнула меня в щеку. — Фу, прокуреный весь!

— Это не я, это ребята рядом курили, — я хихикнул.

— Ой, давай, оправдывайся! — она тоже хихикнула и потрепала меня по голове. — И голова грязная. Волосы отрастил, так хоть ухаживай! Кстати, я там тебе купила расческу новую, в твоей комнате положила. Тамара хвалила очень, а у нее знаешь же какая грива. Значит твои волосы тоже должна прочесать. Все, побежала!

Мама вышла из кухни. Я перевел дух, только сейчас заметив, что весь деревянный от напряжения. Опасался, как бы не разочаровать такую мировую маман. Повезло мне!

Входная дверь хлопнула, загудел вызванный лифт.

Я сорвался с табуретки и бросился к холодильнику. Было с одной стороны жутко стыдно, но жрать хотелось так, что всякие прочие эмоции это заглушало. Бутера с колбасой было явно недостаточно.

— Здорово, Вовка! — раздался мужской голос. — Что, оголодал совсем? Давай на меня тоже разогревай тогда, булочки — это баловство какое-то, на десерт потом поедим, так?

Глава 10

«Люди вообще не очень наблюдательны...» — философски думал я, провожая отца в коридоре. Хотя может я просто веду себя чертовски похоже на прежнего обитателя этого тела. Я же его не знаю...

С другой стороны... А как они все должны были воспринимать? Вот есть такой парень, Вова Корнеев. Играет в какой-то дурацкой группе на гитаре и... Чем я еще славен, хрен знает, пока что. Как раз сейчас планирую восполнить всякие информационные пробелы, когда отец уйдет. Ну так вот. Живет он рядом, как-то общается, что-то делает. И в какой-то момент начинает вести себя не как всегда. Например, резко перестает уметь играть на гитаре. Или жесты у него появляются непривычные. Словечки нетипичные. Ну, с гитарой и правда пришлось выкручиваться, конечно. А в остальном... Вряд ли люди склонны подмечать эти все детали. Ну или, даже, допустим, кто-то заметил. И что? Скорчит подозрительную рожу и скажет: «Как-то странно ты себя ведешь...» или «Ты что, дурак? Голова дырявая, все забывать?»

Не будет среднестатистический человек с пристрастием допрашивать другого среднестатистического человека, чтобы вывести на чистую воду нелегального жильца внутри его головы.

Я фыркнул и закашлялся. Смешно почему-то стало от такой мысли.

— Над чем веселимся? — тут же отреагировал отец.

— Да так, — хмыкнул я. — Подумал, что если бы инопланетяне умели вселяться в человеческие мозги, то их никогда бы не вычислили.

— Это почему еще? — отец даже отвлекся от зашнуровывания ботинок. — Все близкие тут же бы заметили, что он ведет себя странно.

— И что? — я пожал плечами. — Ну то есть, да. Если бы он начал размахивать руками как мельница и лопотать что-то на альфацентраврском вместо русского, то его, скорее всего, сдали бы в дурку. А если нет? Ходит прямо, говорит внятно. Мыло есть не пытается, голую жопу вместо «здрасьте» не показывает. Кто заподозрит-то?

— Ну и фантазии у вас, молодой человек, — отец захохотал и снова наклонился к ботинкам. — Ерундой всякой маешься, лучше бы подумал, как поступать будешь в следующем году. А то опять провалишься, позорище. Перед родней даже неудобно.

«Что и требовалось доказать», — подумал я. Усмехнулся.

— Ну сорян, не получилось из меня сына маминой подруги, — сказал я. Судя по тону отца, разговор был привычным таким ритуалом. У обоих родителей — вышка, а сынуля экзамены провалил. Пришлось сунуть взятку на медкомиссии, чтобы признали негодным. И беззлобно шпынять, что мозги у кого-то в длинные волосы ушли. Обратная зависимость между длиной волос и умом — это не всегда только про женщин. Ну и все такое прочее. За время, пока мы завтракали, я услышал несколько подколов в этом примерно ключе.

— Сорян? А это еще что значит? Очередной молодёжный жаргон? — спросил отец. — Или как правильнее — слэнг?

— А это, батя, от английского «сорри», — ответил я. — Ну, простите, типа. Виноват, исправлюсь. И все такое.

— Эх, оболтус ты, оболтус! — засмеялся отец, взял ящик с инструментами и шагнул к двери. — Ладно, я в гараж. Надо для Галины Ильиничны изголовье кровати закончить, давно уже обещал. Дома чтобы не курил!

— Ага, — кивнул я и закрыл за отцом дверь.

Теперь огромная родительская квартира была в моем полном распоряжении. Мама на работе, не знаю пока, на какой. Ох... Забыл же ей передать от медички просьбу! Ладно, потом. Успеется. Отец в гараже. Сестра в школе. Как минимум, несколько часов на исследование у меня есть. Пока моя семья мне очень нравится. Деньги у нас водятся, с продуктами явно перебоев нет. Квартира неплохая. Родители вменяемые. Сестра... Ну, еще познакомимся. Пока я даже не понял, сколько ей лет.

Я прошелся по квартире, открывая двери во все комнаты. Ага, это спальня родителей. Ого, какая кровать! Прямо царское ложе с изголовьем в форме раскрытого лотоса, обитого бледно-розовым гобеленом. Ну вот пазл и сложился. Мои отец и мать работали на одном заводе — НЗМА. Завод благополучно встал. Мама оказалась дамочкой с коммерческой жилкой, и по-быстрому что-то там такое организовала кооперативное. А отец, чтобы не лезть на стену от безделья в бессрочном отпуске, вспомнил, что у него руки растут из плеч, и обставил квартиру новой мебелью. Неплохой, надо заметить. Сделано явно со вкусом и любовью. Шкаф в прихожей, диваны в гостиной, кровать эта вот... Да и всякие декоративные элементы с резьбой — похоже, тоже его рук дело. Друзья семьи это дело прочекали и принялись клянчить себе такие же штуки. Даже, возможно, за деньги.

На ручке двери следующей комнаты висел самодельный дорхенгер, старательно вырезанный из картона и раскрашенный фломастерами. Буквами было написано NO ENTER! И нарисованы череп с костями.

А на уровне глаз пришпилен альбомный листок с жизнерадостным пророчеством: «Вошел без стука — вылетел без звука!»

Ну что, делаю ставки? Моя комната или это сестра такая гостеприимная?

Толкнул дверь.

Нда. И проиграл сам себе. Думал, это я так свое неформальское личное пространство защищаю. Явно сеструхина комната. Низкая тахта, пушистое розовое покрывало, десяток подушек с вышивкой. Интересно, ее рукоделие? На стене над тахтой пришпилена тюлевая драпировка, как некая фантазия на тему прицессиного балдахина. А стена напротив уклеена постерами позднесоветских «сладких мальчиков». Пресняков, Маликов, группа «Ласковый май». На однойго из «майцев» иголочкой пришпилено розовое сердечко. Ага, ну значит не в первом классе учится, а как минимум в седьмом-восьмом. И по музыкальным вкусам мы явно не совпадаем.

Детально исследовать не стал. Из уважения к частной жизни. Да и незачем, и так все понятно. Что там с моей комнатой?

Как я и подозревал, она оказалась за следующей дверью. Тахта, черные шторы, шкаф, письменный стол. На стенах — постеры. Тоже предсказуемые — «Коррозия металла», «Кисс», «Секс Пистолс». Неплохой такой музыкальный центр. Подставка для кассет, забитая разномастным роком, русским и зарубежным. Пачка виниловых пластинок на виду. Балуют меня родители, как я погляжу.

Брр... В нос опять ударил запах курева от одежды. Душ, точно.

Я открыл шкаф. Присвистнул. Это я такой идеальный порядок поддерживаю, или у меня до сих пор мама в комнате убирается? Белье и одежда сложены идеальными стопочками, трусы-носки-футболки. Черные джинсы, тоже несколько пар.

Ладно, остальное пока подождет. В душ. Немедленно. И патлы свои жуткие промыть-прочесать, а то ощущение такое, что у меня воронье гнездо на голове.

Я сидел на кухне, прихлебывал чай и листал журнал «Парус», пачку которых я нашел в своей комнате. Ну и переваривал полученную информацию еще. После душа я прошелся по квартире более вдумчиво. Потом нашел, что искал — ящик, который был у любой советской семьи. С документами. Перебрал всякие свидетельства о рождении, дипломы, аттестаты. Оказалось, что у отца целых два высших образования. Геологическое, новокиневского университета, и гидравлические машины и гидропневмоагрегаты, местного же политеха. Мой аттестат о среднем образовании сообщил мне, что звезд с неба я в школе не хватал. Две тройки — по истории и почему-то геометрии. Три пятерки — по алгебре, физкультуре и химии. Остальные четверки. Закончил я восьмидесятую школу... Напряг мозги, чтобы вспомнить, где она. Ну да, понял. Недалеко, на Коммунистическом. По месту жительства учился.

Сестре моей, судя по ее свидетельству о рождении, было шестнадцать лет. То есть, последний класс. Десятый? Или уже одиннадцатый?

Дипломов из музыкалки нет, значит на гитаре я играю любительски. Это хорошо.

Я пошевелил пальцами ушибленной руки. Все работает. Надо будет перед репетицией замотать руку эластичным бинтом. А потом... Потом еще что-нибудь придумаю.

В двери заскрежетал ключ, из коридора раздалось девичье хихиканье. А вот и сестра, собственно. Рановато, время всего двенадцать. Уроки прогуливают, мелкие оторвы.

— А почему ты дома? — требовательно заявила она с порога вместо «привет» и «как дела?»

— У меня есть два варианта ответа, один вежливый, другой не очень, — усмехнулся я. — Тебе с какого начать?

— Ой, ты как всегда, — девушка дернула плечом и сбежала с кухни. В коридоре снова зашушукались и захихикали.

— Нам надо уроки делать! — громко сказала сестра, явно обращаясь ко мне.

— Ну так делайте, я же не мешаю, — я встал из-за стола, сполоснул чашку и поставил ее на сушилку.

— Мешаешь! — вызывающе выпалила сестра. И снова раздался смех. С двумя подружками пришла. Как она выглядит, я знал до того, как она вернулась. Видел пару фотографий. Она была похожа скорее на отца, чем на мать. Такая же невысокая и с темными кудрявыми волосами. Только отец был скорее худым, а сестрица была довольно пышненькой. Круглую попу обтягивала короткая трикотажная юбка. На ногах — пестрые колготки, от взгляда на которые начиналась морская болезнь. Пушистый розовый свитер. В ушах — здоровенные пластмассовые сережки. А в волосах — заколка-краб. И тонкая косичка справа от лица. С вплетенным в нее кислотно-розовым же шнурком.

Я вышел из кухни. Две подружки сестры тут же начали шептаться, хихикать и бросать на меня косые взгляды.

— Добрый день, барышни, — я подмигнул девушкам, чем вызвал их многозначительные переглядывания и новую порцию шепотков на ухо. Детский сад, блин.

Я удалился к себе в комнату и прикрыл дверь.

Ну что ж, теперь можно считать, что знакомство с семье состоялось. В целом, меня все устраивало. Возможно, с сестрицей еще будут какие-то проблемы. А возможно и нет. Не похоже, чтобы мы как-то близко общались.

Настало время строить планы. Или сначала все-таки поспать?

В этот момент сердце даже как-то нехорошо екнуло. А вдруг я усну, и все это закончится? Я только-только привык, более или менее освоился, и мне даже начало все нравиться настолько, что появились планы на будущее. И стало не по себе от мысли, что оно возьмет и исчезнет до того, как я тут что-нибудь предприму.

Тьфу ты, блин. Кажется, я с недосыпа сам себе накручиваю.

На самом деле была еще одна мысль, которая меня не то, чтобы тревожила, просто появилась, и я ее думал. Имена. Вот эти все люди из записной книжки, какие-то родственники, которых упоминал отец, одноклассники и прочие знакомые. Я же всех их должен знать, так? А у меня оперативная память начала слегка сбоить уже на первом десятке новых для меня знакомств. Отца моего зовут Виктор Павлович. Мать — Валентина Семеновна. Сестру — Лариса.

Я встал с тахты и открыл дверцу своего письменного стола. Записывать надо, вот что. Завести на всех этих людей и знакомых личные дела. Ну, то есть, сейчас я найду тетрадку, отведу каждому по странице, и все известные данные запишу. Заодно и запомню. А если кто-то эту тетрадку найдет, скажу, что писателем мечтаю стать и веду каталог прототипов.

Пока я рылся в письменном столе в поисках чистой тетрадки, мне на глаза попался блокнот со стихами и не очень умелыми рисунками. Пробежался глазами мельком. Похоже, я тоже пытался писать песни, но по уровню недалеко ушел от текстов того, что пела наша говнарская группа. Ага, вот и тетради. Я же в вуз пытался поступить, так что запас имелся. Открыл первую страницу и принялся скрупулезно выгружать из памяти всякие данные на своих знакомых и родственников. Возраст, дни рождения, краткие характеристики. Сверялся с записной книжкой. Добавлял телефоны и адреса, где были. Постепенно сумбур в голове начал приходить к стройной системе.

Когда я дошел до Астарота, за дверью услышал топот и хихиканье. Похоже, девчонки поели и переместились в комнату сестры, которая была напротив. И, судя по шуршанию провода по полу, утащили с собой телефон.

Голоса девчонок стало слышно довольно отчетливо. Я отвлекся от своего занятия и прислушался. Надо же знать, чем живет и дышит моя сестрица. Возраст у нее такой, что проблемы наверняка могут быть. У нее. Так что неплохо бы знать, с чем или кем нужно будет, в случае чего, разбираться.

— Видели, как Лопоухова постриглась?

— Хи-хи, как дура! А я ей тогда еще говорила, что не надо!

— Теперь ее Кондратьев точно бросит. С ней же теперь стыдно ходить будет!

— Ничего не бросит, он ее любит.

— Ну да, любит, рассказывай! Сидит с Лопоуховой, а сам о Снежане вздыхает.

— Нужен он Снежане, как же...

— А давайте ему позвоним, а?

— Давайте лучше репетировать!

— Без Светки?

— Она же сама не пошла!

«Репетировать? — подумал я. — Сестрица тоже мечтает о мировой известности? Или к школьному концерту готовятся?»

После недолгой возни заиграла какая-то попсовая музычка, опознать которую я не смог. Три девичьих голоса принялись подпевать хором.

«Любовь куда-то унесет

Невольных странствий тихий ветер

И мне на юг, тебе на север

Ведь у судьбы свой личный счет».

На припеве я даже смог вспомнить исполнительницу. Точно, это же Анжелика Варум. А пели девчонки с таким надрывом и манерностью, что этого неведомого мальчика поневоле становилось жалко. Явно тот случай, когда они три дня гнались, чтобы сказать ему, как он им безразличен.

Я фыркнул и вернулся к своей систематизации знакомых. Понятно, что про большую часть записанных в моей книжечке я пока ничего не знаю. И интернета нет, чтобы информацию найти. Устроить веерный обзвон? «Здрасьте, это Вова Корнеев, повожу актуализацию контактов. Вы кто и как мы познакомились?»

Да не, глупо.

Песня закончилась, но через минуту заиграла сначала.

Включить им «Коррозию металла»? Ну а что, я тоже в некотором роде музыкант...

Пытка Анжеликой Варум продолжалась минут сорок. Потом одна из подружек засобиралась домой. Они долго хихикали и прощались в коридоре. Дверь хлопнула, и сестра с другой подружкой вернулись обратно в комнату. Признаться, я этих девчонок даже не разглядывал особо. Даже не обратил внимание на то, симпатичные ли они. Так что кто ушел, а кто остался — понятия не имею.

Но музыку слушать они прекратили. Зато разговор стал более задушевным.

— И как вчера прошло свидание? — спросила подружка.

— Просто сказка, ты не представляешь! — затараторила сестра. — Мы на его машине приехали в ресторан «Волна» на речном вокзале, представляешь. Пили шампанское и все такое...

— Ну давай же, дальше-то рассказывай!

— Там еще его друзья были, такие крутые, один даже на иномарке ездит!

— А потом?

— Ничего, — после паузы тихо ответила сестра.

— Струсила?

— Ничего не струсила... Просто...

— Он же взрослый мужик, думаешь, он будет вот так просто тебя все время по ресторанам водить?

— Мы целовались.

— Слушай, тебе не западло до сих пор единственной целочкой в классе оставаться?

— Почему единственной? А Березина с Усовой?

— И что, ты хочешь как они?

— Ой, скажешь тоже, ага...

— Вот и переставай уже ломаться!

— Да я и не ломаюсь...

— Когда вы встречаетесь следующий раз?

— Он сказал, что позвонит.

— Вот ты лохушка! Будешь у телефона ждать что ли? Сама ему звони быстро!

— Ты что?! А если жена подойдет?!

— Скажешь, что с работы беспокоят. Давай, звони!

Вообще я девчонок как-то бить не привык. Но этой «подруге» мне немедленно захотелось отвесить леща. И пропнуть еще на пороге, чтобы ускорение придать.

«Не твое дело!» — попытался мысленно сказать я себе.

Не убедил. Забрало натурально упало. Мелкая дрянь пытается убедить мою шестнадцатилетнюю сестру переспать с женатым мужиком под тем предлогом, что в ее возрасте западло быть целкой. Охренеть, мотивация! И не то, чтобы я прямо был категорически против секса до совершеннолетия. Сам-то, будем честны, лишился невинности в пятнадцать. И первой партнершей у меня была как раз одноклассница. Которая, к тому моменту, уже кое-какой опыт даже имела. Но одно дело — подростковый задор или, там, любовь-морковь, и совсем другое — вот так. Фу. Меня передернуло от отвращения.

Подождут личные дела, пожалуй.

Я захлопнул тетрадь и решительно направился в комнату сестры.

Глава 11

— Твоей подружке пора домой, — сказал я. — Давай, задницу подняла и почапала отсюда.

— Ты обнаглел вообще?! — взвизгнула сестра, вскакивая с тахты. — Из комнаты вышел быстро!

— Детка, ты плохо слышала? — я смотрел на подругу. Блондинка. Высокая, на полголовы выше Лариски, прическа «я у мамы лахудра» и сбоку косичка. Тоже с вплетенным шнурком кислотного цвета. Пожалуй, симпатичная. Была бы, если бы не попугайский макияж. И не жвачка еще. Она явно «красивая подруга». Та самая, которая таскает рядом с собой мою пухленькую сеструху, чтобы на ее фоне выглядеть эффектнее.

— А что это ты мне указываешь? — нагло спросила она.

— Не дома, не выеживайся, — сказал я. — Встала и пошла. Мне надо с сестрой поговорить. Дорогу показать?

— Надюха, не слушай его! — сестра попыталась вытолкнуть меня из своей комнаты. Но я не обратил внимания. С ней я позже поговорю.

— Лаааадно, — подруга вдруг улыбнулась перламутровыми губами и манерно встала. — Лара, я пойду, не буду мешать... разговору.

Виляя изящной задницей она медленно подошла ко мне, остановилась, задержав томный взгляд на моем лице. Задела бедром.

— Ой, извини... — фальшиво-жеманно протянула она. Облизнула губы. Повернулась в сторону сестры. Пальцами играла бегунком молнии на идиотской спортивной кофте фиолетово-красно-зеленого цвета. То расстегивала так, что светила белым кружевным лифчиком, то поднимала до самой шеи.

— Пока, Ларочка, — сказала она. — Позвоню. Расскажешь потом, как прошел... разговор.

Выходя, она еще раз меня задела бедром. Уровень соблазнения — чикса на раене.

Вот теперь я посмотрел на сестру. Она была, мягко говоря, не в духе. Раскраснелась, ноздри раздуваются, из глаз молнии. Летели бы, если бы она могла их метать взглядом.

— Ты обнаглел вообще? — зло прошипела она. — Что за фокусы еще? Ты как посмел выгонять мою лучшую подругу?

— Эта дрянь никакая тебе не подруга, — сказал я. — И ты дура, если думаешь, что трахаться с женатым мужиком — это стильно и модно.

— Ты еще и подслушивал?! — взвизгнула Лариса и стукнула меня кулачком в грудь.

— Сложно не подслушивать, когда вы орали на всю квартиру, — хмыкнул я. — Ларис, я серьезно. Я не мораль тебе пришел читать. Но то, к чему тебя эта лахудра склоняет — это говно с ушами. Трахаться надо по любви. Ну или на крайняк — по приколу. Но никак не потому что западло быть единственной целкой.

— Да много ты в этом понимаешь! — дернулась Лариса. Отвернулась от меня. Ссутулила плечи.

— Может и немного, — я пожал плечами. — Но достаточно, чтобы распознать, что подруга твоя ведет себя стремно. Друзья так себя не ведут.

— Чего ты вообще лезешь не в свое дело? — буркнула Лариса, не поворачиваясь.

— Сфига ли это не мое дело? — сказал я. — Ты же моя сестра. Конечно же, мне есть дело, когда тебя пытаются подложить под какого-то урода.

— Он не урод! — сестра снова повернулась и сверкнула глазами. — Ты его не знаешь, чего говоришь тогда?

— Сколько ему лет? — спросил я.

— Всего тридцать семь, — сказала она.

— Всего? — хохотнул я. — То есть, он на пару лет младше отца? Ну да, конечно. Прямо юный принц на белом мерседесе.

— Ну и что? — с вызовом сказала она. — Все девчонки так делают!

— Нафига? — спросил я.

— Ну... — смутилась Лариса, села на тахту и уперла лоб в ладони.

— Вот видишь, даже ответить не можешь, — я вздохнул и сел напротив нее. Попытался заглянуть в лицо. Блин, уже даже пожалел, что разговор этот затеял! Какой, нахрен, из меня психолог для девочки-подростка? Но не вмешаться я тоже не мог. Слушать хрень, которую эта оторва-Надя вкручивала в мозги моей сестры и не вмешаться было выше моих сил. Вот только как бы теперь до нее донести мысль, что я ей добра хочу?

Тьфу, зарраза. Главное, вслух этого не ляпнуть, а то будет звучать как нотация от мамы.

— Ларис, извини, что я без стука зашел, кстати, — сказал я. — Но я не мог не вмешаться, когда услышал, что эта твоя Надя пытается заставить тебя трахаться с каким-то женатым козлом. Как-то стремно мне, что из моей сестры пытаются дешевую подстилку сделать!

— Да твое-то какое дело? — Лариса подняла голову и посмотрела на меня. В глазах ее появились слезы. — Ты вообще понимаешь, что наделал? Мне же завтра... Блиииин... Она же...

— Лучшая подруга в школе устроит тебя в школе травлю? — прищурился я. — Так вспомни, с чего я начал. Никакая она тебе не подруга. И хрен знает, зачем ей надо, чтобы ты с тем козлом переспала. Может он ей деньги платит за поставку целок.

— Да что ты... — сестра аж задохнулась от возмущения.

— Тссс, тихо, сеструха, — я примиряюще похлопал ее по руке. — Я за тебя, честно-честно. Я же вижу, что тебе не очень-то и хотелось. Хотелось бы, давно бы переспала, правда?

Она насупилась и отвела взгляд в сторону.

— Не знаю я, чего мне хочется, — тихо сказала она. — Все, не хочу больше разговаривать, уходи. Мне теперь еще с проблемами разбираться из-за тебя...

— Лариса, я твой брат, — сказал я. — Хочу, чтобы ты всегда помнила, что я кого угодно за тебя порву.

— Ты? — воскликнула она и окинула меня таким презрительным взглядом, что захотелось сквозь землю провалиться. Твою мать... Все время забываю, что я говнарь. — Хорошо, если на меня первоклашки наедут, я к тебе обращусь.

— Зря ты так, — я подмигнул. — Все меняются.

— Уходи, — фыркнула сестра. — И дверь закрой поплотнее.

Я может и разозлился бы, но она была права. Пока в душе плескался, я себя еще разок внимательно в зеркало пораздглядывал. Я дрищ, что уж. Исправить это можно, только в один день такие вещи точно не делаются. Но с другой стороны, что откладывать-то?

Разговор какой-то дурацкий получился. Хотел как лучше, получилось... что получилось. Надеюсь, я хотя бы не испортил все. И Лариска не кинется из чувства противоречия звонить тому козлу на иномарке, или на чем она там сказала, он ездит. И спешно раздвигать перед ним ноги.

Захотелось со всего маху двинуть кулаком в стену. Грушу поколотить. Спарринга жесткого. Фух.

Короче, нефиг дома сидеть. Пройдусь. Район изучу, может тренажерку какую себе присмотрю. Я кое-как причесал свои патлы и собрал их в хвост на затылке. Посмотрел в зеркало. Херня. Не годится так. В идеале бы вообще до парикмахерской дотопать, и пусть снесут всю эту «красоту» под полубокс. Но нет. Я пока что говнарь, а среди говнарей принято носить длинные волосы. Так что надо просто научиться обращаться с этой прической, чтобы меня при взгляде на нее блевать не тянуло.

Я снова распустил хвост, взял расческу, которую для меня купила заботливая мама, и принялся терпеливо прочесывать каждую прядь. Шипя и матерясь сквозь зубы.

Потратил минут пятнадцать, наверное, на это бесполезное дело. Но голова стала смотреться хотя бы нормально. Гладко зачесанные назад волосы — это уже не так хреново, как вся башка в колтунах и петухах. Натянул ботинки, накинул куртку и вышел на улицу.

Отчасти это был знакомый район, я же здесь был раньше. В смысле, позже. Только в будущем тут все здорово изменится. На месте старого кинотеатра с пафосными колоннами будет здоровенный торговый центр из зеркального стекла. А там, где через тридцать лет будут разноцветные высотки-человейники, сейчас вообще частный сектор. Так что из знакомого здесь были, можно сказать, только названия улиц. Ну и жилые дома с общагами остались на тех же местах, где и стояли. Я заглянул в продуктовый магазин, обозрел пустой прилавок, за которым скучала продавщица. Даже не обратила внимания, что я зашел. Зрелище, конечно, непривычное. На полке за спиной угрюмой женщины в белом халате стояла пирамидка из банок морской капусты. А стеклянный прилавок-холодильник был пустым полностью.

— Молоко и хлеб привезут в пять, — не глядя на меня, сказала женщина. — Сахара нет.

Я спешно ретировался. Интересно, где мои родители умудряются закупаться? У нас в холодосе все есть. И колбаса, и тушеное мясо с картошкой, и овощи-фрукты всякие. Надо будет поучаствовать в семейном закупе продуктов, чтобы знать на будущее, где они берутся в таких условиях.

Тренажерный зал нашелся минут, примерно, через сорок моих блужданий по району. Вывеска «Тренажерный зал Самсон» украшала собой вход в подвал обычной среднестатистической хрущобы. Причем располагалась эта радость всего-то через два дома от моего. Просто я сначала пошел в другую сторону со своими исследованиями района.

Я толкнул решетку, которая заменяла этой тренажерке внешнюю дверь, спустился по короткой мрачной лестнице, тускло освещенной только одной чахлой лампочкой в самом низу.

Открыл вторую дверь.

Тренажерный зал начинался сразу за ней. Длинное помещение, не очень большое. Низкий подвальный потолок. Пара ламп дневного света придавало коже занимающихся оттенок легкой мертвечины. Пахло потом и каким-то ядреным средством от боли в суставах. Запах был такой густой, что резало в глазах. Стены красили явно когда-то давно. Настолько, что по остаткам серой краски, так где куски штукатурки еще не отпали, было сложно понять, какого она была когда-то цвета. Узкая полоска окна под потолком покрыта вековым слоем грязи. На дальней стене — длинное зеркало. И там еще зал поворачивал, видимо, он больше, типа буквой «Г».

Да уж, сурово. Деревянные скамьи с синими ножками, на блинах надписи «Сделано в СССР», стойку для разномастных гантелей варил явно дядя Вася из соседнего подъезда. Бухой, скорее всего. Шведская стенка. Ободранный конь, через которого мы в школе на уроках физкультуры прыгали. Из тренажеров имелся жим ногами и какое-то подобие кроссовера. Но это пофиг, свободных весов достаточно, а их выбор тут был вполне... представлен. Годится. Зато рядом с домом.

— Здравствуйте, а с кем я могу поговорить насчет условий занятий в этом зале? — вежливо спросил я, и тут на меня обратили внимание.

Мужиков было пятеро. Бритые почти под ноль, с накачанными бицухами, в майках, труселях типа семейников и резиновых тапках. Двое занимались жимом лежа — один толкал устрашающе здоровую штангу, а второй страховал, чтобы тот ее не уронил и не проломил себе все до самого пола. Третий качал бицуху гантелями. Перед зеркалом. Смотрел на свое отражение и на каждом движении с шумом выдыхал. Четвертый жал блок ногами. А пятый пытался приладить блин-двадцатку на пояс.

И когда я открыл рот, все пятеро повернулись ко мне.

— Чего? — сказал один, блеснув золотым зубом.

— Я хотел бы заниматься в этом зале, — сказал я. — Зашел узнать условия. Сколько стоит абонемент, часы работы и все такое.

— Смотри, а? — другой качок ткнул в меня пальцем и заржал. — Абонемент? Волосатик, а ты часом берега не попутал? Ты же дриц!

— Вот именно, — я кивнул. — А хотел бы перестать им быть. И бицуху, как у вас.

На самом деле пользы от таких «банок» никакой, конечно. Но по роже качка было видно, что своей бицухой он гордится. Женился бы на ней, если бы у нас можно было заключать браки со своей массой.

— Слышь, ты дверью ошибся что ли? — вступил в разговор третий. Дядька в возрасте, ростом меня пониже, зато здорово шире в плечах. Нос свернут на бок. Когда ощерился в типа улыбке, стало видно, что пары зубов не хватает. — Тут тебе детская спортивная школа или что?

— Или что, — кивнул я. — Снаружи вывеска, дверь открыта. Вот я и зашел.

Понятно. Публика нервная и неуравновешенная. Значит говорить надо ровно, не делать резких движений, но и не отступать. Иначе кабзда. Я и так сбил их с толку своим здесь появлением.

В прошлой жизни, перед тем, как уйти в армию, я занимался в тренажерке. Только не в подвальной, а в той, которая «в девичестве» была как раз что-то вроде детской спортивной школы. В спорткомплексе при бассейне «Кинева». Сейчас подумал, что надо было туда же и пойти, годы-то те же. Но какой-то черт дернул меня поискать спортивное заведение поближе. Экзотики девяностых что ли захотелось. Той самой, о которой в двадцатых годах двадцать первого века все внезапно так полюбили друг другу рассказывать. Ну и вот она, экзотика. Во всей ее обезьяньей красе. В виде пятерых бугаев, обступивших меня с трех сторон. В принципе, путь к выходу все еще оставался свободен. Ничего мне не мешало пискнуть «Простите, дяденьки, я ошибся дверью!» и выскочить наружу. И меня бы даже, скорее всего, отпустили с миром. Взрослые дядьки потому что. Всем где-то за тридцать, точнее сказать сложно. Выглядели они... плохо. Несмотря на занятия спортом. Слишком много на их лицах следов... гм... неправедно прожитых лет.

— А с чего ты решил, что вывеска для таких как ты ваще? — щербатый подошел вплотную, и меня обдало вчерашним перегаром. Нда, не бережет сердечко. С похмела железо тягать — так и окочуриться недолго. Впрочем, до инфаркта он вряд ли доживет. Такие как он, умирают обычно от фатальной передозировки свинца.

— Да подожди ты наезжать, Костян, — приторно ласковым голосом, с мерзким придыханим и ехидной лыбой спросил фанат своей бицухи. — Может он знает кого... Слышь, пацан, тебя прислал кто или ты сам пришел?

— Целиком и полностью моя инициатива, — ответил я. На секунду перед этим задумался, пытаясь вспомнить какого-нибудь новокиневского авторитета тех лет. Даже не затем, чтобы на него сослаться, просто так или иначе их имена всплывали в разговорах с однокашниками. Глупо ссылаться на незнакомого человека. Ляпну, что пришел от какого-нибудь Васи Сизого или Сережи Архангельского, а потом окажется, что это я с ними сейчас и разговариваю.

— А ты прямо смелый, как я посмотрю, да? — лыба сползла с лица «бицухи» и он тоже придвинулся ближе. Если решит бортануть, то на ногах я стопудово не устою, он весит раза в два больше. Я перенес вес тела на одну ногу, чтобы в случае чего отступить и не навернуться. — Ваще ничего не боишься, да? Типа, пришел, такой, на шару, и тебе тут все рады, да?

— Да нет, что вы, — я легонько пожал плечами. — Я на входе минут сорок топтался, прежде чем зайти. Но подумал, что если не решусь, то так и останусь дрищом на всю жизнь.

Пятеро «братков» заржали. Кажется, очко в мою пользу. Скоро можно будет снова поднимать вопрос о стоимости абонемента.

— Так и че теперь? — вдруг влез молчавший до этого качок. С «двадцаткой» на поясе. У него получилось наконец-то защелкнуть карабин. — Думал, мы с тобой в десны дружить сразу начнем? Ты подружек чтоль себе искать тут надумал, рыло патлатое?!

— Даже в голову ничего подобного не приходило, — подчеркнуто-вежливо ответил я.

— В твою голову только мой кулак может прийти, волосатый, — он тоже улыбнулся. Желтые зубы истинного ценителя дрянных сигарет в свете ламп дневного света смотрелись вовсе уж устрашающе. — Это для мужиков место, а не для дохляков типа тебя.

— А вы, должно быть, сразу родились могучим богатырем, да? — с едва заметным сарказмом сказал я. И сразу же себя мысленно обругал. Вот кретин! Шуточки я тут вздумал шутить. Да эти мордовороты сейчас меня по местным стенам размажут вместо штукатурки еще до того, как я успею пискнуть «За ВДВ!» И судя по заблестевшим глазам хрена с блином от штанги на поясе, что-то такое он сразу же и начал планировать. Руки его дернулись в сторону с таким трудом застегнутого карабина. «Бицуха» снова ощерился. «Золотой зуб» скорчил серьезную и значительную рожу. А тот мужик, который жал ногами и все время молчал, ненавязчиво так обошел меня сбоку и перекрыл путь к отступлению. Надо было как-то исправлять положение. И как только я открыл рот, из дальней части зала раздался еще один голос.

— Братва, что вы там за кипиш устроили?

Глава 12

«А вот и босс этой качалки», — подумал я, разглядывая неспешно приближающегося человека. Выглядел он неожиданно для этого места. Как интеллигент. Я бы даже сказал, как профессор. Хотя нет, довольно молод для такого высокого звания. Но это явно образованный человек, такое никаким спортивным костюмом не скроешь.

Прежде всего, здоровенным качком он не был. Невысокий мужчина лет, наверное, тридцати пяти, с испанской бородкой и в костюме «адидас». Судя по всему, настоящем, а не подделке.

— Француз, да к нам тут какое-то чувырло наглое заползло, — цыкнул зубом «золотой зуб».

— Я слышал, Боба, не глухой, — усмехнулся главный. — А вы идите, тренируйтесь, оставьте пацана в покое.

Качки, тихо бухтя что-то себе под нос, вернулись каждый к своим снарядам. А их босс остановился напротив меня и осмотрел с ног до головы довольно бесцеремонным взглядом.

— Добрый день, — сказал я и вежливо кивнул.

— Значит, заниматься хочешь? — снисходительно хмыкнул Француз.

— Хочу, — кивнул я. — Зашел узнать, сколько стоит абонемент.

— Хм... Абонемент... — с усмешкой протянул Француз. — Слыхали, братва, какое умное слово! Оказывается, надо с вас деньги брать...

Качки заржали каждый со своего места. Вежливо так, подобстрастно. Да, этот невысокий тип точно у них главный. Получится договориться — будет мне тренажерный зал.

— Рад, что подал вам хорошую идею, — я улыбнулся.

— Смелый ты, вот что, — изрек Француз. — Мне такие нравятся. Ты студент? А деньги-то у тебя есть?

— Пролетел с поступлением в этом году, — я развел руками. — Сейчас денег нет. Я потому и зашел узнать условия, чтобы знать, сколько вагонов надо разгрузить, чтобы тяжести в зале поднимать.

— Заработать на занятия, значит, хочешь, — кивнул Француз. — Хорошее желание. У меня только один к тебе вопрос. А денег на парикмахера ты заработать сначала не хочешь?

— Ваше высокопреосвященство, так вышло, что все мои друзья находятся на стороне мушкетеров, а враги, по какой-то невероятной случайности на стороне гвардейцев кардинала, — я снял с головы воображаемую шляпу и отвесил типа придворный поклон. — Я, видите ли, рок-музыкант. А у нас свой фейс-контроль. Так что пока парикмахерская в мои планы не входит, по крайней мере, в настоящий момент.

Брови Француза сначала удивленно взлетели, потом он хлопнул себя по бедрам и расхохотался.

— А ты мне нравишься, пацан, — сказал он. — Смелый, сам пришел, не ноешь, не быкуешь. Предложение у меня к тебе есть.

— Внимательно слушаю, — я склонил голову на бок.

— Абонементов в этот зал мы не продаем, — сказал он. — Заведение, только для членов профсоюза, если ты понимаешь, о чем я. Но ты мне понравился. В профсоюз наш мы сейчас тебя, конечно же, не примем. Но если для музыканта не западло заниматься уборкой, то я милости просим.

— Годится, — я кивнул. — Когда можно приходить? И что входит в обязательную и желательную уборку?

— К восьми вечера у нас все тренировки заканчиваются, — Француз присел на спортивного коня рядом с шведской стенкой. — К этому часу подходи, чтобы навести порядок. Обязательно — разложить по местам блины и гантели и вынести мусор. Раз в неделю помыть пол. Окна на твое усмотрение. Сортиры — по мере загрязнения. А душевых у нас пока что нет.

— А тренироваться когда можно? — спросил я.

— В это же время можешь и тренироваться, — он пожал плечами. — Или в другое, можешь, если братва не против. Эй, братва, вы как? Поможете музыканту бицуху накачать? Обижать не будете?

— Да ты чо, Француз? — подал голос любовавшийся своей бицухой качок. — Зачем нам его обижать? Неспортивно это даже.

— Точно, пусть сначала накачается! — заржал «золотой зуб».

— Да в любое время пусть приходит, что уж! — смилостивился «двадцатка на поясе». — Будет у нас свой домашний волосатик.

Надо же, какое трогательное единодушие... Босс качалки приказал, все тут же забыли, что минуту назад на меня наезжали. И прониклись ко мне нежной симпатией.

— Получается, мы договорились? — я смотрел Фрунцузу прямо в глаза. По идее, подать мне руку он и не должен. Все-таки, уборщика нанимает, взаимозачетом, а не финансового консультанта.

Не подал. Просто кивнул, но вполне доброжелательно.

— Договорились, — сказал он. — Так что приходи с формой, можешь начинать с сегодняшнего дня.

На улицу я вышел уже весьма в благостном настроении. Ясен пень, первым желанием было отложить начало занятий на завтра, но эту мысль я быстро запинал. Вернулся домой, быстро нашел в своем идеально упакованном шифоньере спортивный костюм и кеды. И вернулся в тренажерку.

В сущности, нет разницы — занимаешься ты в современном и высокотехнологичном фитнес-центре или такой вот подвальной тренажерке. Результатов можно везде достичь. Как и не достичь.

Главное было не перетрудить в первый же раз доставшееся мне субтильное тело.

Подвальная качалка была для меня штукой новой, раньше я в такие не ходил. Все удобства этого места состояли из двух вещей — раздевалки и туалета. Раздевалка представляла собой крохотную комнатушку в дальней части буквы «Г». Никаких кабинок там не было, только крючки на стенах и одна длинная спортивная скамейка. Сортир примыкал к раздевалке, там было два унитаза и раковина. Все остальное место занимали скамьи для жима, штанги, гантели и прочее разномастное железо или то, что можно было таким образом использовать. Приспособа для качания пресса выглядела как доска с ременной петлей на одном конце, а нагрузка регулировалась той высотой, на которую ты ее поставишь на шведскую стенку. А за гиперэкстензию работал конь. В связке все с той же шведской стенкой.

Не знаю, сговаривались качки или нет, но шефство надо мной сразу же по приходу взял тот самый тип, который в начале чуть не вышвырнул меня наружу. С блином на поясе. Показывал, где что лежит, объяснял про упражнения, страховал на жиме лежа. А все остальные же глазели на меня как на экзотическую зверушку. Похохатывали, отпускали ехидные комментарии.

Предсказуемо, впрочем. Так что я особо не напрягся. Не экзальтированная толстожопая барышня, в конце концов. Которой перед приходом в зал все подруги напели в уши, что во время тренировок никому нет дела до подшучивания над товарищами по несчастью, в смысле — по тренировке. Я всегда знал, что это чушь. Будут ли над тобой ржать, когда ты придешь тренироваться впервые? О, да!

И повезет, если на какой-нибудь ютуб твои потрясающие успехи не выложат.

Хотя до ютуба еще далеко, конечно, но смехуечков в свой адрес в первый день я собрал предостаточно.

Но в целом я собой остался доволен. Не безнадежно, скажем так. Завтра, конечно, мне эта тренировка о себе напомнит, но я молодой совсем. Через неделю, максимум, привыкну.

К восьми вечера я снова явился в «Самсон» и застал там все те же лица, только уже не в трусах и майках, а в спортивных костюмах и кожаных куртках. К тем, которых я уже видел, добавилось еще трое. И две девицы в коротких юбках, сетчатых колготках и с высоченными начесами, залитыми серебряным лаком для волос. Судя по их разговорам, они собирались посидеть в кабаке и как-нибудь еще весело оттянуться.

— Закончишь, ключ занесешь в шестнадцатую квартиру, — сказал мне напоследок Француз, и вся компашка выкатилась из тренажерки, оставив меня наедине с помещением, пропахшим потом и страданиями.

Порядок я навел быстро — разобрал штанги, рассортировал и вернул на места блины, расставил гантели по «старшинству». Нашел в сортире обтрепанный веник, подмел пол. Проветрил. Огляделся.

Годится.

Закрыл дверь и со спокойной совестью отдал ключ дедушке-божьему одуванчику из шестнадцатой квартиры.

Когда я вернулся домой, вся семья уже была в сборе. В гостиной бормотал телевизор, на кухне — тоже. Я дотопал до своей комнаты и открыл тетрадку. Надо было внести в список новых знакомых.

Я открыл тетрадку.

«Боба. Вадим Остряков, около 35 лет, много курит, золотой зуб.

Бендер. Настоящее имя Сергей, фамилия — хрен знает, официальное место работы — НЗМА.

Будулай. К цыганам отношения не имеет, откуда прозвище — хрен знает. Настоящее имя — ? Место работы — ?

Француз — босс качалки».

Я закрыл тетрадь и задумался. На самом деле список вполне можно продолжить и без знакомства с прямы рукопожатием со мной нынешним. Да, с девяносто первого по девяносто девятый меня в Новокиневске не было. Но в остальное-то время я был! У меня тут целый выводок однокашников, разной степени успешности. Кроме того, есть ряд земляков, которые к двухтысячным добились успеха в самых разных областях. Местные знаменитости, которые начали путь вот как раз где-то сейчас. И если не сидеть на попе ровно, а проявить инициативу, то вполне возможно завести полезные знакомства. Дело за малым — нужно всего лишь напрячь память и вспомнить их имена. И выбрать из них тех, кто может оказаться полезным. Вот только кто именно мне нужен?

Журналисты?

Бизнесмены?

Будущие владельцы заводов-газет-пароходов или люди талантливые и творческие?

— Вова! — раздался из гостиной голос мамы. — Иди чай пить!

Судя по «дежурности» тона, это у нас обычная семейная традиция. И если я буркну, что занят, то меня не поймут. Так что я закрыл тетрадку, спрятал ее в стол и потопал на кухню.

— Садись давай, начинается уже! — батя похлопал по стулу рядом с собой. Но смотрел он на экран телевизора.

Нда, так непривычно. Семейные посиделки перед телеком. Я даже подзабыл как-то, что это бывает... Правда, долго сопоставлять разницу культурных традиций у меня не получилось, потому что мерцающий экран мое внимание тоже захватил.

Заставка, сделанная в духе «Пластилиновой вороны». Мультяшная синяя река, по волнам которой прыгает белый кораблик. А две руки быстро-быстро лепят буквы между облачками и солнцем. ТВ «Кинева».

О, надо же, какой раритет! Это было одно из тех доармейских воспоминаний, которые из моей головы армия и все последующие войны не выбили. И сейчас, глядя на прыгающие на экране завитки, изображающие речные волны, я отчетливо вспомнил, как увидел эту же заставку впервые. Летом девяносто первого. За пару месяцев до призыва. Это был тот редкий день, когда я поехал с родителями на дачу. Я это дело не любил, но надо было помочь то ли что-то построить, то ли что-то перетаскать. Точно не помню. Но зато в память врезалось очень отчетливо, как мы торопливо мчали домой, чтобы успеть к девяти вечера. К тому часу, когда в телепрограмме был обозначен первый эфир первой частной новокиневской телекомпании. Вот этой самой как раз.

На экране появилась миловидная блондиночка на фоне белых жалюзи, к которым была пришпилена картонка с надписью «НОВОСТИ». Да-да, в тот раз тоже была она же! Лицо телеканала.

— Добрый вечер, Новокиневск! С вами Анастасия Холодная, и в эфире ТВ «Кинева» вечерние новости, — заговорила она. Голос был обыкновенный человеческий, она слегка картавила и иногда говорила в нос. Тогда, в первый раз, для нас такое было в новинку после чеканных голосов советских дикторов. Смотрели, не отрываясь, а в головах крутилось только «а что, так можно было?!»

Сейчас... Сейчас я тоже, не отрываясь, смотрел на Настю. Только уже по другой причине. Забавно получилось. Буквально минуту назад я обдумывал, с каких бы знакомств мне следует стряхнуть пыль и превратить их в «золотые», а тут — Настя.

Когда я вернулся на гражданку, ТВ «Кинева» еще существовало. И вот эта самая Настя была среди владельцев. В две тысячи пятом среди учредителей случился конфликт, дамочку технично бортанули, решив, что она «зазвезделась», и телеканал отлично проживет и без нее. Но не прожил. Без картавой ведущей новостей и еще парочки концептуальных программ, ТВ «Кинева» стала медленно терять популярность, пока совсем не загнулось. Она сама мне это рассказывала. В десятом году у нас случился краткосрочный, но весьма бурный роман.

А сейчас она в самом начале пути. И есть все шансы...

— О, Вова, смотри, смотри! — мама радостно толкнула меня в плечо. — Там же ты попал в камеру!

— О, точно! — хохотнул я. — Не заметил, чтобы меня снимали...

Это был репортаж с «Рок-провинции». Оператор поймал меня в фойе, когда я с умным и одухотворенным видом что-то вещал нескольким столпившимся вокруг волосатикам. Убей не помню, что это было. Явно уже после завершения основной концертной программы. Хм... Понимаю, почему я со мной оставили целых секунд двадцать видео. Я довольно телегеничен. И алкогольной деградации на лице незаметно. Наверное потому что я практически не пил в ту ночь.

«Если бы я был склонен к мистике, то точно подумал бы, что это знак, — мысленно усмехнулся я. — Надо найти контакты Анастасии Холодной и свести с ней знакомство. Заново.

Я взял из корзинки домашнее печенье и потянулся ложечкой к вазочке с вареньем. Клубничное. Или у нас есть дача, и мы сами делаем заготовки. Или покупаем у бабушек возле остановок...

Новости закончились, на экране на минуточку снова появилась пластилиновая заставка, которая почти сразу же сменилась на освещенные светом прожекторов буквы «20th Century». Киношка. Хм, даже интересно, какая. Помнится, это была в каком-то смысле лотерея. В телепрограмме газеты печатали только ТВ «Кинева», без всякой расшифровки. Так что какое кино там будут показывать, никто не знал. Но ждали с замиранием сердца. И смотрели взахлеб вообще любое — хоть боевик, хоть мелодраму, хоть процедурал. Для советских людей все было в новинку. И сейчас, глядя на заставку, я даже снова почувствовал вот то самое волнение, как в первый раз. Тогда, кстати, в самый первый эфир, показали фильм «Робокоп». А сейчас...

— Враг мой, — прогнусавил переводчик. — В главных ролях Дэннис Куэйд, Луис Госсет-младший, Брайон Джеймс...

Мама долила всем еще чаю и досыпала в вазочку печенья. Все завороженно смотрели в экран. Я глянул на Ларису, но та делала вид, что меня не замечает.

Кино было скучным. Инопланетный враг рожал своего иноплатнетного ребенка, герои переживали драму, а я делал над собой нечеловеческие усилия, чтобы не заснуть. Только сейчас понял, что я как проснулся вчера утром у Астарота дома, так с тех пор и не заснул ни разу. Репетиция, «Рок-провинция» и тренировка. Глаза слипаются, хоть спички вставляй. Еще и с фильмом не повезло.

Хорошо, что родственники увлечены происходящей на экране космической фантастикой, и на меня внимания не обращают.

Телефон затрезвонил в тот момент, когда герой-человек прижимал к себе сверток с младенцем-рептилоидом и произносил проникновенный монолог гнусавым голосом переводчика.

— Вот блин, нашли время звонить! — возмутился батя. — Ларка, это наверняка тебя, подойди!

— А что сразу меня-то? — огрызнулась сеструха, но встала и нехотя направилась в прихожую. Через минуту вернулась и толкнула меня в плечо.

— Это Вовку, — сказала она, села на свое место и сцапала из корзинки последнее печенье.

Я тряхнул головой, отгоняя дремоту, и поплелся к телефону. Поднял лежащую рядом с аппаратом трубку.

— Внемлю, — буркнул я.

— Алло, это Вова? — раздался с той стороны смущенный девичий голос.

— Да, Владимир Викторович у аппарата, — усмехнулся я.

— Вова, здравствуй, — замялась девушка на том конце провода. — Извини, что так поздно. Просто это очень важно... Ты меня не узнал?

— Нет, — честно признался я, благо телефон проводной, определителя номера на нем нет, а знакомые девушки у меня пока что не внесены в «реестр».

— Это Лена, — смущенно проговорила трубка. — У меня тут... Неприятности... И мне больше некому позвонить...

«Какая еще Лена?» — чуть не спросил я, но вовремя остановился.