847-ой брак

Глава 1

Жених пытается вылезти в окно.

Это не метафора — он в буквальном смысле уже наполовину высунулся наружу, зацепившись фалдой сюртука за шпингалет, и я единственная в кабинете, кто спокоен настолько, чтобы это заметить.

— Виктор. — Я не повышаю голос. Повышать голос — для тех, кто не умеет добиваться результата тишиной. — Слезьте с подоконника. У нас ещё осталось пятнадцать минут по контракту.

— Она сказала, что я похож на её отца!

— Она сказала, что вы напомнили ей отца тем, как заботливо выбираете вино к ужину. — Я перелистываю страницу в папке. Восемьсот сорок седьмая по счёту, если быть точной, а я люблю быть точной. — Это комплимент, Виктор. Комплимент, который вы сейчас героически пытаетесь испортить побегом через окно на третьем этаже.

Невеста — Аглая, двадцать шесть лет, разводит хозяйство трав на продажу, единственная в списке кандидаток, чья Нить у меня в ладонях отозвалась настоящим теплом, а не вежливой имитацией — сидит в кресле напротив и с интересом наблюдает, слезет он или нет. У неё лицо человека, который уже смирился с тем, что жизнь состоит из подобных сцен, и находит в этом определённое веселье.

— Он всегда так, когда нервничает, — говорит она мне доверительно, будто Виктора нет в комнате. — В прошлый раз пытался сбежать через кухню чужого ресторана. Официанты решили, что он ворует приборы.

— Замечательно. — Я делаю пометку в блокноте. Пометка гласит: склонность к бегству от близости, физически буквальная. Восемьсот сорок семь браков — и я всё ещё нахожу способы удивляться формам, которые принимает человеческий страх. — Виктор, слезьте, пожалуйста. Дверь ближе и, что немаловажно, не заканчивается падением на брусчатку.

Он слезает. Не потому что убеждён — потому что окно оказывается неожиданно узким для человека его комплекции, и достоинство в итоге побеждает панику. Плюхается обратно в кресло, красный, с веткой чужого фикуса в петлице, которую подцепил по пути.

— Простите, — говорит он. — Я просто. Восемь лет один. Отвык, что кто-то может выбрать меня без причины.

Аглая наклоняется через подлокотник и берёт его за руку. Просто берёт, без слов. Он смотрит на её пальцы так, будто она вручила ему что-то более ценное, чем контракт, который они оба сейчас подписывают.

Вот ради этого я и делаю эту работу. Не ради узелка на браслете — хотя узелок тоже будет, восемьсот сорок восьмой, и я завяжу его сегодня вечером с обычным чувством тихой законченной гордости. Ради вот этого конкретного момента, когда два человека перестают притворяться, что им друг от друга ничего не нужно.

Тильда просовывает голову в дверь ровно в тот момент, когда Виктор наконец выпускает фикус из петлицы.

— Госпожа Элара, к вам… — Она замолкает. Смотрит куда-то за мою спину, в коридор. — К вам гость. Довольно… настойчивый.

— У меня приём до семи. Пусть подождёт или запишется на завтра.

— Я не думаю, что он умеет ждать, — говорит Тильда странным голосом, и в этот момент дверь моего кабинета перестаёт быть дверью.

Я хочу сказать, что она открывается. Это было бы неправдой. Дверь — крепкая, дубовая, с медной табличкой «Мастер-сваха Элара, Королевская Гильдия» — слетает с петель целиком, вместе с частью косяка, и с грохотом падает внутрь кабинета, подняв облако щепок и пыли, которое на секунду делает всё помещение похожим на поле боя после проигранной битвы.

Аглая вскрикивает. Виктор ныряет обратно к окну — старые привычки умирают медленно.

Ну офигеть. Именно то, что нужно моей репутации спокойного профессионала.

В проёме, там, где секунду назад была дверь, стоит существо, при виде которого хочется одновременно упасть в обморок и попросить его подписать что-нибудь на память — просто чтобы потом было чем объяснить произошедшее коллегам по Гильдии.

Он высокий — настолько, что задевает верх дверного проёма даже сейчас, стоя чуть пригнувшись. Рога изгибаются назад от лба, тёмные, гладкие, как отполированный камень. За спиной у него сложены крылья — кожистые, тяжёлые, они то и дело чуть подрагивают, будто существу физически неудобно держать их сложенными в помещении такого скромного размера. Вокруг плеч курится тонкий дым, серо-фиолетовый, стелется по полу низко, как туман над рекой на рассвете, и от него в комнате внезапно становится на несколько градусов холоднее.

Так, а вот теперь дыши, Элара. Дыши.

— Мне нужна жена, — говорит он.

Голос у него ровный. Не рычащий, не зловещий — просто очень, очень уверенный, будто он сообщает результат давно решённого уравнения, а не открывает переговоры.

Я смотрю на него. Он смотрит на меня — точнее, чуть выше и правее меня, туда, где на стене висит вывеска Гильдии с моим полным именем и списком регалий, будто сверяется с адресом.

— Простите, — говорю я после паузы, за время которой Аглая успевает встать и деликатно, но решительно попятиться к запасному выходу, увлекая за собой Виктора, — у меня приём. Запишитесь у моей ассистентки.

— У меня три месяца.

— Тогда тем более торопиться некуда. — Я закрываю папку с делом Виктора и Аглаи, аккуратно, хотя пальцы у меня подрагивают ровно настолько, чтобы я это заметила и мысленно на себя разозлилась. — Три месяца — это не завтра.

— Три месяца до моего двухтысячелетия. — Он делает шаг внутрь кабинета, и половицы под ним издают короткий протестующий скрип, будто сами не уверены, готовы ли выдержать. — После этого, если у меня не будет законной жены, я теряю трон в пользу младшего брата. Мне сказали, вы лучшая сваха в Валлории. Восемьсот сорок семь удачных браков.

— Восемьсот сорок семь, — соглашаюсь я, потому что спорить с точной цифрой было бы непрофессионально, даже когда её произносит существо, только что снёсшее мою дверь. — Откуда вы знаете число?

— Я навёл справки. — Он смотрит на меня с той же ровной уверенностью, с какой смотрел на вывеску. — Это плохо, что я навёл справки?

— Это… — Я делаю паузу, подбирая слово, которое не прозвучит как комплимент и не прозвучит как оскорбление, потому что я всё ещё не понимаю, во что вляпалась, а осторожность в такие моменты дороже красноречия. — Необычно. Обычно клиенты приходят сами, без предварительного расследования моей статистики.

— Я не обычный клиент.

Ну куда уж там. Даже дверь моя теперь не обычная дверь, а обломки на полу.

— Вижу. — Я обхожу стол, останавливаюсь на безопасном расстоянии — метра три, я специально отмеряю их шагами, пока говорю, — и складываю руки на груди в жесте, который у меня всегда работает с нервными клиентами: спокойствие как заразная болезнь. — Меня зовут Элара. С кем имею честь?

— Малахай. — Короткая пауза, будто он взвешивает, стоит ли добавлять остальное. Добавляет: — Тёмный Лорд Преисподней.

— Приятно познакомиться, ваша светлость. — Я слышу собственный голос со стороны и с некоторым уважением отмечаю, что он звучит почти нормально. Почти. — Обычно я работаю с клиентами по записи. Обычно мои клиенты не разрушают входные группы моего офиса. Обычно я не разговариваю с людьми, у которых за спиной крылья и которые дымятся, простите за прямоту, буквально.

— Это аура. — Он произносит это без тени смущения, как факт о погоде. — Она не всегда мне подчиняется. Особенно когда я взволнован.

— Вы взволнованы?

— Разумеется. — Он смотрит на меня так, будто вопрос был очевидно риторическим. — У меня три месяца, чтобы найти жену, иначе моя страна потеряет стабильность на неопределённый срок, а вы спрашиваете меня о моих чувствах вместо того, чтобы взять контракт.

Логика железная. Мне решительно нечего на это ответить, кроме того, что впервые за десять лет практики клиент угрожает мне государственной катастрофой в качестве вступительной реплики.

— Хорошо. — Я иду за новым бланком контракта — тем самым, который я держу в верхнем ящике на случай, если предыдущий испорчен чернилами или, как выясняется сегодня, если предыдущий разговор происходит на фоне обломков двери. — Давайте по порядку. Расскажите мне о требованиях к невесте. Возраст, происхождение, приоритеты в характере.

Он достаёт из-под плаща свиток. Не письмо — именно свиток, перевязанный тёмной лентой, длиной сантиметров сорок, и разворачивает его на моём столе с сосредоточенностью человека, разворачивающего карту сражения.

— Она должна быть умна, — начинает он. — Не бояться крови. Уметь готовить, но не простую еду — что-то с изыском. Не должна быть слишком религиозной. Должна любить кошек.

Приехали. Я записываю первые два пункта, останавливаюсь на «изысканной еде», записываю и его, останавливаюсь на кошках.

— Кошек, — повторяю я вслух, потому что мне нужна секунда, чтобы поверить собственным ушам.

— Да. У меня их пятнадцать. Ещё в замке.

— У Тёмного Лорда Преисподней пятнадцать кошек.

— Шестнадцать, если считать ту, что живёт в библиотеке и формально мне не принадлежит, но ведёт себя так, будто это я ей принадлежу.

Я смотрю на него долгую секунду. Он смотрит на меня в ответ с абсолютно серьёзным лицом человека, только что сообщившего важную стратегическую информацию, а не бытовую деталь, от которой у меня внутри что-то предательски теплеет вопреки всякому здравому смыслу.

Так. Спокойно. Он рогатый, он снёс дверь, у него шестнадцать кошек и катастрофический дефицит социальных навыков. Ничего умилительного в этом нет. Абсолютно ничего.

— Хорошо, — говорю я вслух, вопреки внутреннему голосу, который явно думает иначе. — Список у меня есть. Теперь к практической части. Как вы себе это представляете? Смотрины? Личное знакомство? У меня есть картотека…

— У меня есть условие, — перебивает он, и впервые за разговор в его голосе появляется что-то похожее на неловкость — крошечная трещина в ровной уверенности, которую он тут же старается заделать, повышая формальность тона. — Условие оплаты.

— Слушаю.

Он кладёт на стол мешок. Не маленький — увесистый, с глухим стуком металла о дерево, от которого папки на краю стола подпрыгивают. Развязывает верёвку одним движением когтя. Золото — настоящее, судя по тусклому тяжёлому блеску, старой чеканки, такое не подделаешь простым заклинанием иллюзии.

— Этого хватит, чтобы купить полгерцогства, — говорит он буднично, будто озвучивает прогноз погоды. — Половина сейчас. Половина — если через три месяца у меня будет жена.

Я смотрю на золото. Потом на него. Потом снова на золото — потому что мозгу требуется время, чтобы обработать сумму, лежащую передо мной на столе рядом с чашкой остывшего чая.

— А если не будет?

— Тогда, полагаю, — говорит он с той же будничной интонацией, — Валлория узнает, что значит жить рядом с Преисподней без укоренённого правителя на троне. Печать Равновесия держится на брачном статусе Лорда. Без него граница миров начинает крошиться. Не сразу. Но неотвратимо.

— Вы мне угрожаете?

— Я вам объясняю ставки. — Он слегка склоняет голову, и на секунду в его лице проступает что-то похожее на усталость — не ярость, не злодейство, просто вес прожитых двух тысяч лет, о которых он сейчас, кажется, впервые за разговор вспоминает вслух. — Разница есть, госпожа Элара, хотя я понимаю, почему со стороны она не всегда очевидна.

Я молчу. Мне нужна секунда, чтобы уложить в голове то, что весь этот разговор — не эксцентричный заказ богатого чудака, а буквально вопрос государственной безопасности, свалившийся мне на стол вместе с мешком золота и оторванной дверью.

— Позвольте, я откажусь, — говорю я наконец, максимально ровным голосом, каким пользуюсь для сложных переговоров с упрямыми родителями невест. — При всём уважении к вашей ситуации, ваша светлость, я не работаю по угрозам. У меня контракт с Гильдией, у меня репутация, и мне нужно закончить приём с двумя другими клиентами, которых вы, к слову, только что выгнали через запасной выход.

— Вы отказываетесь.

— Вежливо. Но да.

Он не уходит. Не спорит и не давит — просто стоит, глядя на меня с тем же спокойным вниманием, каким разглядывал вывеску на входе, будто пытается разобрать в моих словах закономерность, которую пока не может подобрать.

— Хорошо, — говорит он наконец. — Тогда позвольте задать один вопрос, прежде чем я уйду искать другого специалиста.

— Задавайте.

— Если я скажу «нет» на вашем месте, что я скажу правдой, а что — страхом?

Вопрос застаёт меня врасплох настолько, что я не сразу нахожу, что ответить. Это не то, что говорят, пытаясь надавить. Это то, что говорят, пытаясь честно понять другого человека — а этого я, по правде говоря, не ожидала услышать от существа, чья визитная карточка — сорванная с петель дверь.

— Правда, — говорю я медленно, взвешивая каждое слово, — в том, что это выглядит как безумная авантюра с непредсказуемым результатом и непонятным клиентом. Страх… — Я делаю паузу. — Страх в том, что вы только что упомянули катастрофу государственного масштаба как побочный эффект моего отказа, и часть меня теперь боится, что если я скажу «нет», а вы всё-таки не найдёте другого специалиста вовремя, виновата в этом окажусь я.

Он кивает медленно, будто действительно обдумывает мой ответ, а не просто ждёт своей очереди говорить.

— Справедливо, — говорит он. — Тогда я не буду давить страхом. Только правдой: мне действительно нужна помощь, и мне сказали, что вы лучшая. Остальное — решать вам.

И вот это, пожалуй, работает сильнее, чем весь мешок золота на столе. Потому что за десять лет практики я привыкла к клиентам, которые манипулируют, льстят, угрожают адвокатами или связями при дворе. Ни один из них никогда не говорил мне прямо: решать вам.

Так, а вот теперь — что.

— Дайте мне подумать до утра, — говорю я, и сама слышу, как в голосе прорезается что-то, чего минуту назад там не было — не согласие ещё, но уже не твёрдое «нет».

— У меня есть три месяца, — говорит он серьёзно, — я могу выделить из них одну ночь.

Он забирает свиток со стола, оставляет золото — я замечаю это только когда он уже разворачивается к выходу, к дыре, где раньше была дверь.

— Ваша светлость. — Я останавливаю его, сама не до конца понимая зачем. — Дверь.

Он оборачивается. Смотрит на обломки на полу с таким видом, будто впервые их заметил.

— Я пришлю мастера, — говорит он. — Или заплачу за новую. Что предпочтительнее?

— Новую дверь, — говорю я. — Желательно такую, которая не открывается снаружи одним касанием.

— Разумно. — Он на мгновение выглядит почти смущённым — насколько существо его комплекции вообще способно выглядеть смущённым, — и от этого контраст между ним пугающим и им неловким становится настолько внезапным, что я почти забываю дышать. — Доброго вечера, госпожа Элара.

Он уходит — не через дверной проём, а буквально сквозь стену дыма, который вдруг густеет вокруг него, и когда я моргаю, в коридоре уже никого нет, только лёгкий запах гари и озона, медленно оседающий на моих папках.

Тильда высовывается из-за угла коридора с таким лицом, будто провела последние десять минут, прижавшись ухом к тому месту, где раньше была дверь — что, вероятно, чистая правда.

— Так. — Она входит в кабинет, аккуратно переступая через обломки, и садится на край стола рядом с мешком золота, разглядывая его с нескрываемым восторгом. — Расскажи мне всё. Сейчас же. Во-первых: он правда женат не будет — и всё, город в труху? Во-вторых: у него правда шестнадцать кошек? Это какое-то запредельное количество кошек для мужчины его габаритов.

— Тильда.

— В-третьих, — продолжает она, не слушая, — ты покраснела? Мне кажется, ты покраснела. У Тёмного Лорда Преисподней. С рогами. Который снёс нашу дверь.

— Я не покраснела.

— Ты определённо покраснела.

Я смотрю на мешок золота, лежащий посреди моего разгромленного кабинета, потом на свою руку — ту самую, которая едва заметно, необъяснимо, всё ещё хранит слабое тепло от того момента, когда наши пальцы случайно соприкоснулись, когда он забирал свиток со стола.

— Приехали, — говорю я вслух, ни к кому конкретно.

Восемьсот сорок восьмой узелок сегодня явно придётся отложить.

Глава 2

К утру дверь так и не появляется — вместо неё Тильда сколачивает из двух досок и старой ширмы нечто, что при определённой доле оптимизма можно назвать временной преградой от сквозняка. Я смотрю на это сооружение ровно три секунды, решаю, что переживу, и сажусь за стол, где меня дожидается мешок золота, за ночь никуда не испарившийся, вопреки тайной надежде, что всё случившееся вчера мне почудилось от переутомления.

Не почудилось. Золото по-прежнему тяжёлое. Свиток по-прежнему на месте — оказывается, он всё-таки его не забрал, оставил рядом с мешком, перевязанный той же тёмной лентой.

Так. Хорошо. Раз уж я не сплю, будем считать это профессиональным решением, а не тем, чем оно было на самом деле.

Малахай появляется в половине девятого — не сквозь дверь, потому что двери формально нет, а сквозь пролом, аккуратно пригнувшись, чтобы не зацепить рогами верхнюю доску временной конструкции Тильды. На нём тот же тёмный сюртук с эмберовой окантовкой, что и вчера, только теперь я замечаю деталь, которую вчера упустила в общем шоке: он держится с той особой прямой спиной людей — точнее, демонов, — которые всю ночь не спали, но категорически не собираются в этом признаваться.

— Доброе утро, госпожа Элара, — говорит он. — Вы подумали?

— Я подумала, что вы могли бы для начала спросить, как я спала, прежде чем требовать ответ на вопрос жизни и смерти.

— Как вы спали?

— Плохо. Мне снилось золото.

— Это хороший знак или плохой?

— Понятия не имею. — Я закрываю папку, которую делала вид, что читаю последние десять минут. — Садитесь, ваша светлость. Разговор будет долгий.

Он садится — вернее, аккуратно опускается в кресло для клиентов, то самое, специально неудобное, которое я держу именно для того, чтобы нервные женихи говорили быстрее и честнее. Кресло под ним жалобно скрипит, но держится. Малахай не выглядит так, будто заметил неудобство. Разумеется. Две тысячи лет, рога, крылья — что ему какое-то кресло.

— Прежде чем мы пойдём дальше, — начинаю я, разворачивая перед собой чистый лист, — мне нужно, чтобы вы кое-что поняли. Я работаю по правилам Гильдии, и один из них звучит просто: сваха не берётся за дело, если не уверена, что доведёт его до конца добросовестно. Есть и другой, не менее важный — она не принимает условия, при которых её профессиональное суждение оказывается под давлением угрозы. У вас, простите за прямоту, вчера вечером одним предложением досталось сразу обоим.

— Каким предложением?

— «Если не будет жены — город в труху». Это, ваша светлость, называется давлением.

Он наклоняет голову — жест, который я уже вчера начала мысленно каталогизировать как его версию озадаченности.

— Это не давление. Это факт.

— Разница между фактом и угрозой, Малахай, в том, произносится ли он для того, чтобы предупредить, или для того, чтобы вынудить.

— А если он и то, и другое одновременно?

Ну вот. Приехали, второй раз за два дня.

— Тогда, — говорю я тем голосом, которым обычно успокаиваю тёщ на грани нервного срыва, — вы получаете ровно тот эффект, который получили: собеседник в защитной позиции вместо сотрудничества.

— Я не хотел, чтобы вы были в защитной позиции. — Он произносит это с той же ровной серьёзностью, с какой вчера озвучивал список требований к невесте, и от этого фраза звучит не как оправдание, а как честный отчёт о непредвиденном результате эксперимента. — Я хотел, чтобы вы понимали ставки прежде, чем согласитесь. Мне казалось, это уважительно — не скрывать от вас цену ошибки.

— Уважительно было бы спросить сначала, готова ли я вообще услышать про цену ошибки, прежде чем вываливать мне её мешком золота на стол.

Он молчит несколько секунд — не тактическая пауза, а видно, что он взвешивает мои слова, как будто я только что предложила ему решить незнакомое уравнение.

— В следующий раз, — говорит он наконец, — я спрошу сначала.

Просто так. Без сарказма, без попытки красиво вывернуться. Просто соглашается, что был неправ, и записывает себе на будущее, будто я выдала ему методичку, а не отчитала за манеры.

Так. А вот это уже нечестно. Совсем чуть-чуть нечестно — потому что я приготовилась спорить дальше, а мне не с кем.

— Хорошо, — говорю я, беря себя в руки. — Тот самый другой пункт. Я не принимаю заказы, где отказ клиенту равносилен государственной катастрофе. Это ставит меня в положение, где я физически не могу сказать «нет» без того, чтобы не чувствовать себя виноватой в разрушении города. Это манипуляция обстоятельствами, даже если вы её не планировали.

— Я правда не планировал.

— Я вам верю. — И, к своему лёгкому раздражению на саму себя, замечаю, что не кривлю душой. — Но обстоятельства от вашей непреднамеренности легче не становятся.

— Тогда позвольте мне убрать обстоятельства из уравнения. — Он подаётся вперёд, и кресло скрипит громче. — Представьте, что города не существует. Представьте, что я — просто клиент с личным сроком и личным интересом. Вы бы взялись?

Хороший вопрос. Отвратительно хороший вопрос, потому что честного ответа на него у меня, кажется, нет.

— Возможно, — говорю я осторожно.

— Почему «возможно»?

— Потому что вы, ваша светлость, самый странный клиент за десять лет моей практики, и мне ещё нужно понять, работает ли ваша странность на пользу заказу или против него.

Он смотрит на меня внимательно — не оценивающе, а именно внимательно, будто я только что произнесла нечто важное, а не съязвила.

— Это профессиональная оценка или личная?

— Профессиональная. — Слишком быстро. Слишком твёрдо для человека, у которого нет в этом вопросе никакой личной заинтересованности.

Он не спорит. Просто чуть заметно наклоняет голову — жест, который я тоже начинаю подозревать в себе как привычку каталогизировать, — и молчит секунду дольше, чем нужно для простого согласия.

В этот момент из-за импровизированной ширмы доносится звук, безошибочно похожий на человека, который слишком долго стоял на цыпочках и наконец не удержал равновесие.

— Тильда, — говорю я, не оборачиваясь, — либо заходи, либо иди работать. Третьего варианта — стоять там и дышать драматически — не предусмотрено уставом Гильдии.

Доска с грохотом падает. Тильда влетает в кабинет с лицом человека, который весь последний час репетировал спокойный нейтральный вид и полностью провалил репетицию в решающий момент.

— Я не подслушивала, — говорит она, и это самая неубедительная фраза, произнесённая в этом кабинете за последние сутки, что уже серьёзная конкуренция. — Я просто. Проверяла звукоизоляцию. Профессионально.

— У нас нет двери, Тильда. Звукоизоляция — не самая насущная наша проблема.

— Именно поэтому и проверяла! — Она садится на край стола рядом с мешком золота, полностью игнорируя субординацию, зато очень внимательно рассматривая Малахая, будто он редкий экспонат, который наконец выставили на всеобщее обозрение. — Ваша светлость, у вас правда шестнадцать кошек?

— Да, — отвечает Малахай со всей возможной серьёзностью, будто вопрос был частью официальных переговоров. — Хотите список имён?

— ОЧЕНЬ хочу.

— Тильда.

— Что? Это важная информация для составления профиля кандидата! — Она поворачивается ко мне с абсолютно честным выражением лица человека, который свято верит в собственную ложь. — Совместимость с животными — стандартный пункт анкеты Гильдии, мастер Элара. Вы сами меня этому учили.

Она не полностью не права, что раздражает меня больше, чем если бы была полностью не права.

— Список имён кошек мы обсудим позже, — говорю я твёрдо. — Сейчас у нас деловой разговор.

— Конечно-конечно. — Тильда спрыгивает со стола, явно не собираясь никуда уходить, и пристраивается в углу с блокнотом, всем видом изображая секретаря, ведущего протокол, хотя, я готова поспорить, протокол этот будет состоять преимущественно из восклицательных знаков.

Малахай провожает её взглядом с лёгким недоумением — не раздражённым, а скорее тем видом, с каким смотрят на непривычное природное явление.

— Она всегда так? — спрашивает он тихо, будто это конфиденциальная информация, а не происходит прямо у него на глазах.

— Всегда, — подтверждаю я. — Привыкайте.

— Хорошо, — говорит он с той же серьёзностью, с какой принял бы стратегическую сводку. — Учту в дальнейшем планировании визитов.

Тильда за его спиной беззвучно артикулирует «он мне нравится», и я делаю себе мысленную пометку позже высказать ей всё, что думаю о профессиональной дисциплине.

— Возвращаемся к делу, — говорю я, вооружившись пером. — Раз уж вы настаиваете, что готовы убрать угрозу городу из уравнения, объясните мне тогда сам механизм. Почему именно брак? Почему не какой-нибудь другой ритуал, ленточка на трон, торжественная клятва без невесты?

— Закон принят задолго до меня. — Малахай складывает руки — крупные, с когтями, аккуратно подпиленными, я вчера этого не заметила, а сегодня почему-то замечаю, — на колене. — Тёмный Лорд обязан вступить в законный брак до дня своего двухтысячелетия. Не помолвку. Не намерение. Законный, признанный брак.

— Иначе?

— Иначе трон переходит к следующему по линии наследования.

— К брату.

— К Азазелю. — Что-то в том, как он произносит это имя, — не злость, не страх, а какая-то усталая настороженность, — заставляет меня отложить перо и посмотреть на него внимательнее.

— Вы не хотите, чтобы он правил.

— Я не хочу, чтобы кто-то, кроме меня, разбирался с последствиями его правления. — Он говорит это ровно, но пауза перед фразой чуть длиннее обычной. — Это не про власть саму по себе, госпожа Элара. Поверьте, я бы с радостью отдал корону кому угодно, кто справится лучше меня. Дело не в этом.

— А в чём?

Он смотрит на меня долгую секунду, будто решая, сколько правды выдать клиенту, простите, свахе, за один присест.

— Пока рано, — говорит он наконец. — Я скажу вам, когда придёт время. Сейчас вам достаточно знать, что срок реален, и что цена ошибки — тоже реальна, даже если я больше не буду озвучивать её как угрозу.

Не самый удовлетворительный ответ. Но что-то в его лице — прямом, без намёка на лукавство, — говорит мне, что это не уклонение ради манипуляции, а настоящее «пока рано». Что, признаться, необычно освежает после десяти лет клиентов, которые врут мне прямо в лицо про финансовое состояние и предыдущие браки.

— Хорошо, — говорю я. — Пока принимаю это как есть. Но если я узнаю, что «пока рано» превратилось в «навсегда рано», ваша светлость, я разрываю контракт немедленно, вне зависимости от последствий для города.

— Справедливо, — говорит он без малейшего возражения. — Записать это как отдельный пункт соглашения?

— Не откажусь.

Тильда из угла издаёт звук, подозрительно похожий на приглушённое умилённое повизгивание. Я смотрю на неё. Она немедленно делает вид, что записывает что-то крайне важное в блокнот.

— Теперь про золото, — говорю я, возвращаясь к столу. — Условия оплаты я вчера слышала. Половина сейчас, половина — по результату. Мне это не нравится.

— Почему?

— Потому что «по результату» подразумевает, что если у меня не получится, вся ответственность за провал государственного масштаба лежит на мне лично, а вторая половина суммы просто испаряется вместе с моей репутацией. Это несправедливые условия, Малахай. При всём уважении к вашему статусу.

Он моргает — медленно, будто эта мысль ему прежде не приходила в голову.

— Вы правы, — говорит он после паузы. — Я не подумал об этом с вашей стороны. Как бы вы предложили условия?

— Разделим на три части. Треть сейчас. Ещё треть — на середине срока, независимо от результата, просто в счёт уже проделанной работы. Остальное — по итогу. Так риск ложится на нас обоих, а не только на меня.

— Согласен.

Вот так просто. Без торга, без попытки выбить более выгодные условия, без единого намёка на то, что я, возможно, только что нагло выторговала себе лишние деньги у существа, которое буквально снесло мне дверь и способно, по всей видимости, оплатить это полгерцогством и не заметить.

— Вы всегда так легко соглашаетесь? — спрашиваю я, не удержавшись.

— Когда собеседник прав — да. — Он смотрит на меня с тем же прямым, обезоруживающим вниманием. — Спорить с правотой ради спора — пустая трата времени, которого у меня и так немного.

Ладно. Это, пожалуй, самая привлекательная черта характера, которую я обнаружила у клиента за всю карьеру, и мне решительно не нравится, с какой скоростью я это признаю.

— Хорошо, — говорю я, беря новый бланк контракта — официальный, с золотым тиснением Гильдии по краю, тот самый, который выдают только для крупных заказов, требующих клятвенного закрепления. — Тогда переходим к формальностям. Это контракт с магической клятвой. Прочтите внимательно, прежде чем я поставлю печать.

Он читает медленно, вчитываясь в каждый пункт, а не просто изображая внимание для галочки. Тильда за его спиной перестала притворяться, что записывает что-то в блокнот, и теперь откровенно наблюдает за нами обоими с выражением человека на премьере долгожданной пьесы.

— Здесь написано, что вы физически не сможете отказаться от заказа без уважительной причины, не потеряв часть собственного дара, — говорит Малахай, не поднимая глаз от документа. — Вы уверены, что хотите взять на себя такое обязательство ради меня?

Вопрос застаёт меня врасплох — не формулировкой, а тем, что он вообще прозвучал. Ни один клиент за десять лет практики не спрашивал, уверена ли я, что хочу рисковать собственным даром ради его свадьбы. Обычно люди слишком заняты собственной паникой, чтобы задуматься о моей.

— Это стандартная процедура для крупных заказов, — говорю я, и голос звучит чуть менее уверенно, чем мне бы хотелось. — Не только ради вас.

— Но в первую очередь — ради этого заказа. — Он поднимает взгляд, и в его глазах — тёмных, без белков, что должно было бы пугать, а вместо этого почему-то не пугает, — я вижу что-то похожее на настоящую заботу, не имеющую отношения к государственной необходимости. — Я не хочу, чтобы вы теряли что-то важное из-за меня, госпожа Элара. Даже если формально я плачу за это полгерцогством.

Так. Ладно. Вот теперь приехали — уже без всяких скидок.

— Профессиональный риск — часть профессии, — говорю я твёрже, чем чувствую. — Подписываем или нет?

Он смотрит на меня ещё секунду — долгую, изучающую, будто взвешивает, стоит ли настаивать дальше, — и затем берёт перо.

— Подписываем, — говорит он.

Он расписывается первым — размашисто, чётко, с росчерком, в котором угадывается многовековая привычка ставить подпись на документах государственной важности. Затем передвигает бланк ко мне.

Я беру перо. Рука не дрожит — я слежу за этим специально, потому что дрожащая рука перед клиентом непрофессиональна, вне зависимости от того, что творится внутри.

— В момент подписания, — говорю я вслух, скорее для собственного спокойствия, чем для информирования присутствующих, — клятва фиксируется магически. Обратного хода нет, кроме как через выполнение заказа или уважительную причину, признанную Гильдией.

— Понимаю, — говорит Малахай.

Тильда за его спиной затаила дыхание — я слышу тишину там, где секунду назад были нервные шорохи блокнота.

Я ставлю подпись под своей строчкой.

Перо касается последней буквы моего имени, и в тот же миг по бумаге пробегает тонкая золотая нить света — не яркая, не эффектная, просто короткая вспышка, будто кто-то чиркнул спичкой где-то глубоко внутри самого документа. Я чувствую лёгкий укол в правой ладони — точно так же, как чувствую тепло Нити при рукопожатии совместимых пар, только этот укол не тёплый, а острый, короткий, как напоминание: теперь назад дороги нет, кроме как вперёд.

Контракт закрыт.

Я смотрю на собственную ладонь — на ней ничего не видно, ни следа, ни отметины, но ощущение необратимости почему-то куда сильнее, чем если бы там остался шрам.

— Готово, — говорю я, и голос звучит спокойнее, чем я ожидала. — Мастер-сваха Королевской Гильдии Элара официально принимает заказ Тёмного Лорда Малахая на поиск законной невесты в срок до дня его двухтысячелетия.

— Готово, — повторяет он тихо, и что-то в его голосе — облегчение, смешанное с чем-то ещё, чему я пока не могу подобрать названия, — заставляет меня на секунду забыть, что минуту назад я держала перо твёрдой профессиональной рукой.

Тильда за его спиной беззвучно машет руками в жесте, который, насколько я понимаю её жестовый язык, означает нечто среднее между «поздравляю» и «мы обе влипли».

— Итак, — говорю я, убирая контракт в папку и стараясь, чтобы голос звучал деловито, — у нас есть три месяца. У нас есть список из пяти пунктов и шестнадцати кошек. Что дальше, ваша светлость?

Малахай смотрит на меня с тем самым выражением, с которым, подозреваю, он смотрит на любую задачу, поддающуюся методичному решению — сосредоточенно, без тени сомнения в собственных силах.

— Дальше, — говорит он, — вы находите мне жену.

Просто. Буквально. Ни капли иронии в голосе — потому что он, кажется, физически не способен на иронию, — и именно от этой прямоты у меня почему-то холодеет в животе куда сильнее, чем от вчерашней дымящейся ауры.

— Дальше, — повторяю я, вставая, чтобы хоть чем-то занять руки, — я составляю список кандидаток.

Список, который, я уже почти уверена, окажется куда более провальным предприятием, чем кто-либо из нас сейчас готов признать.

Глава 3

Свиток снова оказывается на моём столе — тот самый, тёмная лента, сорок сантиметров решительности, — и я понимаю, что вчера мы обсудили только заголовки. Сегодня Малахай пришёл с намерением пройтись по каждому пункту в подробностях, и по тому, как аккуратно он расправляет свиток обеими руками, будто боится помять бумагу когтями, ясно: подробности будут долгими.

— Начнём с первого, — говорит он. — Умна.

— Это я поняла ещё вчера. Мне нужны критерии, ваша светлость, а не эпитеты. Умна в каком смысле? Хорошо образована? Остра на язык? Умеет вести хозяйство расчётливо? Разбирается в политике двора?

— Да.

— Простите?

— Всё перечисленное. — Он смотрит на меня так, будто я только что попросила уточнить, дышит ли вода, когда льётся. — Умна — значит умна. Я не вижу смысла ограничивать это одной разновидностью.

Так. Ладно. Записываю: «умна — без уточнений, видимо, в универсальном смысле слова», и уже предчувствую, что весь этот разговор будет строиться по той же схеме.

— Хорошо. Второй пункт. Не боится крови. — Я поднимаю взгляд от бумаги. — Это довольно специфичное требование, Малахай. Обычно свахи спрашивают про терпение или чувство юмора. Кровь в анкете — редкость даже для военных династий.

— Преисподняя не самое бескровное место, госпожа Элара. Иногда бывают дуэли чести между Домами. Иногда — казни за нарушенную клятву. Жена, которая падает в обморок при виде пореза на моей руке, не продержится на официальном приёме и часа.

— То есть речь не о жестокости, а о выносливости.

— Именно. — Он, кажется, доволен, что я сформулировала точнее, чем он сам. — Я не ищу того, кто наслаждается видом крови. Я ищу того, кто не потеряет сознание, увидев мою.

Внутри что-то тихо и совершенно не по делу тянется в его сторону от этой фразы — не потеряет сознание, увидев мою, — и я гоню эту мысль подальше прежде, чем она успевает обрасти хоть каким-то смыслом.

— Пункт третий, — продолжаю я твёрже, чем нужно для одного простого предложения. — Готовит с изыском. Тут, признаться, я в тупике. Изыск — понятие растяжимое. У вас есть конкретные блюда в виду?

— Нет.

— Тогда как я пойму, что кандидатка соответствует?

Он замолкает. По-настоящему замолкает, будто вопрос застал его врасплох сильнее, чем всё, что я спрашивала до этого.

— Не знаю, — говорит он наконец. — Наверное, узнаю, когда попробую.

— Это не критерий, ваша светлость. Это надежда на удачу.

— Возможно. — Он не спорит, не оправдывается, просто соглашается с тем же спокойствием, с каким вчера согласился на условия оплаты. — Я плохо формулирую то, чего хочу, когда дело касается не государственных вопросов. Прошу прощения за неудобство.

Вот это — «прошу прощения за неудобство» — звучит настолько искренне и настолько неуместно вежливо для существа его габаритов, что я на секунду забываю, что должна была съязвить.

— Хорошо, — говорю я вместо этого, откладывая перо. — Не религиозна — почему?

— В Валлории поклоняются богам света. Боги света не одобряют брак с демонами. Жена, которая молится каждое утро о спасении собственной души от союза со мной, продержится в моём доме недолго — и морально, и потому что мой замок стоит на земле, освящённой договором прямо противоположного толка. Совмещение будет причинять боль обеим сторонам.

Логично. Отвратительно, дотошно логично, как всё остальное в этом списке.

— И, наконец, — говорю я, — любит кошек. С этим, полагаю, всё просто: у вас их шестнадцать, вам нужен человек, готовый жить в кошачьем царстве.

— Не совсем.

— Не совсем?

— Кошки не любят лжецов. — Он произносит это буднично, как констатацию физического закона. — Пуговка... — Он замолкает, хмурится. — Простите. Это не мои кошки. Мои зовутся иначе. Но принцип общий: кошка либо доверяет человеку, либо нет, и подделать это доверие нельзя. Если невеста понравится моим кошкам — значит, она не лжёт мне о своих чувствах хотя бы в этом. Небольшая, но проверка.

Я смотрю на него долгую секунду.

— Вы используете кошек как детектор лжи.

— Дар свахи работает похожим образом, — говорит он серьёзно. — Разве нет?

Возразить нечего. Более того — мне решительно нечего противопоставить логике человека, который только что сравнил собственных кошек с профессиональным магическим инструментом Королевской Гильдии, и от этого раздражает сильнее, чем если бы он просто хотел кошку для красоты.

— Записала, — говорю я, захлопывая блокнот чуть громче, чем требовалось. — На сегодня хватит формальностей. Мне нужно поработать с картотекой. Приходите через два дня, у меня будет первый список.

Он сворачивает свиток тем же аккуратным движением, каким разворачивал, и на секунду замирает в дверном проёме — точнее, в проломе, который всё ещё щеголяет временными досками Тильды.

— Госпожа Элара.

— Да?

— Спасибо, что не смеётесь надо мной за список.

— Я над всеми клиентами не смеюсь, — говорю я. — Профессиональная этика.

— Знаю. — Он смотрит на меня с тем прямым вниманием, от которого мне всякий раз хочется одновременно отвернуться и придвинуться ближе. — Именно поэтому спасибо.

Он уходит сквозь дым, как вчера, и я ещё какое-то время сижу, глядя на дверной проём, прежде чем вспоминаю, что вообще-то у меня есть работа.

***

Дома вечером на меня набрасываются сразу три кошки — в буквальном смысле, потому что Пуговка считает своим долгом встречать хозяйку прыжком с верхней полки книжного шкафа, а Джем и Сажа предпочитают более традиционную тактику обвивания вокруг щиколоток, отчего до кухни я добираюсь со скоростью пьяного матроса на палубе в шторм.

— Да-да, я тоже рада вас видеть, — говорю я, наклоняясь почесать Сажу за ухом, пока Джем требовательно мяукает у миски, а Пуговка уже успела перебраться на стол и деловито обнюхивает список требований Тёмного Лорда, будто рецензирует его профессионально.

— Твоё мнение, — говорю я коту серьёзно, — я бы тоже хотела услышать. Пункт третий особенно. «Готовит с изыском» — критерий или отговорка человека, который сам не понимает, чего хочет?

Пуговка не отвечает — вместо этого укладывается прямо на свиток, всем видом давая понять, что дискуссия окончена и приоритет теперь исключительно за его комфортом.

Я готовлю себе поздний ужин — не изысканный, обычную яичницу с остатками вчерашнего хлеба, — и пока ем, раскладываю на столе три папки, которые взяла из архива на пробу. Три кандидатки, чьи профили теоретически покрывают хотя бы часть списка. Ни одна не покрывает всё сразу, потому что, как выясняется методом простого сопоставления, набор «умна плюс не боится крови плюс готовит с изыском плюс не религиозна плюс дружит с кошками» — это не портрет человека, а собранный из чужих деталей конструктор, который в природе встречается примерно никогда.

— Вот тебе и вся сложность профессии, — говорю я Джему, который в ответ запрыгивает мне на колени и требовательно мурчит, явно рассчитывая на кусок хлеба. — Люди приходят с картинкой идеала в голове и почему-то удивляются, когда идеал не находится в картотеке за два дня.

Джем хлеб получает. Джем не разделяет мою профессиональную драму — у Джема сейчас гораздо более насущные приоритеты.

Я ещё какое-то время сижу, глядя на три папки, три судьбы, три женщины, которые понятия не имеют, что завтра их жизнь может измениться самым причудливым образом из всех возможных, и в какой-то момент ловлю себя на мысли, что представляю не абстрактную «кандидатку номер один», а конкретное лицо — то, с каким Малахай сегодня произнёс «прошу прощения за неудобство».

Так. Хватит. Это профессиональный вечер, а не повод для сентиментальности.

Я отодвигаю тарелку, снимаю с колен Джема — тот протестует всем весом, — и берусь за картотеку по-настоящему.

***

Королевская Гильдия хранит досье на всех незамужних женщин Валлории, изъявивших желание участвовать в подборе — тысячи карточек, рассортированных по возрасту, происхождению, состоянию, характеру и десятку менее очевидных параметров, которые за годы практики я научилась читать быстрее, чем читаю собственные записи.

К полуночи передо мной лежит список из семи имён.

Леди Корделия Вэйн — вдова военного, умна, за словом в карман не лезет, спокойно перевязывала раненых после Пограничных стычек ещё до подписания последнего мирного протокола. С кровью проблем не будет.

Госпожа Ирис Далгрен — травница, готовит зелья такой сложности, что кухонная изысканность для неё, вероятно, была бы отдыхом. Не религиозна — вся семья изгнана из храмовой общины два поколения назад за ересь.

Мастер Беатрис Кром — единственная женщина-кузнец гильдии оружейников в столице. Кровь, огонь, металл — её будни. Кошек держит троих.

Я продолжаю список ещё до четырёх имён, каждое из которых закрывает два, максимум три пункта из пяти, потому что, повторюсь, идеального совпадения по всем сразу картотека не предлагает — и это нормально, это ровно то, ради чего существует моя профессия: не найти готового человека под заказ, а разглядеть потенциал там, где сам заказчик его не видит.

Проблема не в списке.

Проблема начинает вырисовываться, когда я, откладывая перо, представляю себе конкретную сцену: леди Корделия Вэйн, привыкшая к виду перевязанных ран на поле боя, впервые видит Малахая целиком — рога, крылья, дымящуюся ауру, от которой у меня самой в первый день едва не подкосились колени, — не в теории, не в описании, а вживую, посреди моего кабинета, где температура падает на несколько градусов от одного его волнения.

Я вспоминаю сегодняшний разговор — как аккуратно он держал свиток, чтобы не помять бумагу когтями. Как замер, признаваясь в неумении сформулировать желаемое. Ничего пугающего в этом не было, потому что я уже провела с ним два вечера подряд и как-то незаметно перестала считать его крылья и дым главной характеристикой, отодвинув их куда-то на периферию восприятия, туда же, куда отодвигают привычную мебель в давно обжитой комнате.

Но леди Корделия не проводила с ним два вечера. Никто из семи женщин в моём списке не проводила с ним ни минуты.

Я смотрю на список ещё раз — уже не как на набор подходящих кандидатур, а как на семь человек, которым предстоит пережить первую встречу с существом, чья аура гасит свечи просто потому, что он немного нервничает.

Ни одна не выдержит смотрин.

Мысль оседает в груди неприятным холодком, потому что я впервые за десять лет практики понимаю: список у меня есть, критерии выполнены, работа сделана добросовестно — и всё равно этого категорически недостаточно для того, чтобы заказ хоть немного сдвинулся с мёртвой точки.

Свиток снова оказывается на моём столе — тот самый, тёмная лента, сорок сантиметров решительности, — и я понимаю, что вчера мы обсудили только заголовки. Сегодня Малахай пришёл с намерением пройтись по каждому пункту в подробностях, и по тому, как аккуратно он расправляет свиток обеими руками, будто боится помять бумагу когтями, ясно: подробности будут долгими.

— Начнём с первого, — говорит он. — Умна.

— Это я поняла ещё вчера. Мне нужны критерии, ваша светлость, а не эпитеты. Умна в каком смысле? Хорошо образована? Остра на язык? Умеет вести хозяйство расчётливо? Разбирается в политике двора?

— Да.

— Простите?

— Всё перечисленное. — Он смотрит на меня так, будто я только что попросила уточнить, дышит ли вода, когда льётся. — Умна — значит умна. Я не вижу смысла ограничивать это одной разновидностью.

Так. Ладно. Записываю: «умна — без уточнений, видимо, в универсальном смысле слова», и уже предчувствую, что весь этот разговор будет строиться по той же схеме.

— Хорошо. Второй пункт. Не боится крови. — Я поднимаю взгляд от бумаги. — Это довольно специфичное требование, Малахай. Обычно свахи спрашивают про терпение или чувство юмора. Кровь в анкете — редкость даже для военных династий.

— Преисподняя не самое бескровное место, госпожа Элара. Иногда бывают дуэли чести между Домами. Иногда — казни за нарушенную клятву. Жена, которая падает в обморок при виде пореза на моей руке, не продержится на официальном приёме и часа.

— То есть речь не о жестокости, а о выносливости.

— Именно. — Он, кажется, доволен, что я сформулировала точнее, чем он сам. — Я не ищу того, кто наслаждается видом крови. Я ищу того, кто не потеряет сознание, увидев мою.

Внутри что-то тихо и совершенно не по делу тянется в его сторону от этой фразы — не потеряет сознание, увидев мою, — и я гоню эту мысль подальше прежде, чем она успевает обрасти хоть каким-то смыслом.

— Пункт третий, — продолжаю я твёрже, чем нужно для одного простого предложения. — Готовит с изыском. Тут, признаться, я в тупике. Изыск — понятие растяжимое. У вас есть конкретные блюда в виду?

— Нет.

— Тогда как я пойму, что кандидатка соответствует?

Он замолкает. По-настоящему замолкает, будто вопрос застал его врасплох сильнее, чем всё, что я спрашивала до этого.

— Не знаю, — говорит он наконец. — Наверное, узнаю, когда попробую.

— Это не критерий, ваша светлость. Это надежда на удачу.

— Возможно. — Он не спорит, не оправдывается, просто соглашается с тем же спокойствием, с каким вчера согласился на условия оплаты. — Я плохо формулирую то, чего хочу, когда дело касается не государственных вопросов. Прошу прощения за неудобство.

Вот это — «прошу прощения за неудобство» — звучит настолько искренне и настолько неуместно вежливо для существа его габаритов, что я на секунду забываю, что должна была съязвить.

— Хорошо, — говорю я вместо этого, откладывая перо. — Не религиозна — почему?

— В Валлории поклоняются богам света. Боги света не одобряют брак с демонами. Жена, которая молится каждое утро о спасении собственной души от союза со мной, продержится в моём доме недолго — и морально, и потому что мой замок стоит на земле, освящённой договором прямо противоположного толка. Совмещение будет причинять боль обеим сторонам.

Логично. Отвратительно, дотошно логично, как всё остальное в этом списке.

— И, наконец, — говорю я, — любит кошек. С этим, полагаю, всё просто: у вас их шестнадцать, вам нужен человек, готовый жить в кошачьем царстве.

— Не совсем.

— Не совсем?

— Кошки не любят лжецов. — Он произносит это буднично, как констатацию физического закона. — Пуговка... — Он замолкает, хмурится. — Простите. Это не мои кошки. Мои зовутся иначе. Но принцип общий: кошка либо доверяет человеку, либо нет, и подделать это доверие нельзя. Если невеста понравится моим кошкам — значит, она не лжёт мне о своих чувствах хотя бы в этом. Небольшая, но проверка.

Я смотрю на него долгую секунду.

— Вы используете кошек как детектор лжи.

— Дар свахи работает похожим образом, — говорит он серьёзно. — Разве нет?

Возразить нечего. Более того — мне решительно нечего противопоставить логике человека, который только что сравнил собственных кошек с профессиональным магическим инструментом Королевской Гильдии, и от этого раздражает сильнее, чем если бы он просто хотел кошку для красоты.

— Записала, — говорю я, захлопывая блокнот чуть громче, чем требовалось. — На сегодня хватит формальностей. Мне нужно поработать с картотекой. Приходите через два дня, у меня будет первый список.

Он сворачивает свиток тем же аккуратным движением, каким разворачивал, и на секунду замирает в дверном проёме — точнее, в проломе, который всё ещё щеголяет временными досками Тильды.

— Госпожа Элара.

— Да?

— Спасибо, что не смеётесь надо мной за список.

— Я над всеми клиентами не смеюсь, — говорю я. — Профессиональная этика.

— Знаю. — Он смотрит на меня с тем прямым вниманием, от которого мне всякий раз хочется одновременно отвернуться и придвинуться ближе. — Именно поэтому спасибо.

Он уходит сквозь дым, как вчера, и я ещё какое-то время сижу, глядя на дверной проём, прежде чем вспоминаю, что вообще-то у меня есть работа.

***

Дома вечером на меня набрасываются сразу три кошки — в буквальном смысле, потому что Пуговка считает своим долгом встречать хозяйку прыжком с верхней полки книжного шкафа, а Джем и Сажа предпочитают более традиционную тактику обвивания вокруг щиколоток, отчего до кухни я добираюсь со скоростью пьяного матроса на палубе в шторм.

— Да-да, я тоже рада вас видеть, — говорю я, наклоняясь почесать Сажу за ухом, пока Джем требовательно мяукает у миски, а Пуговка уже успела перебраться на стол и деловито обнюхивает список требований Тёмного Лорда, будто рецензирует его профессионально.

— Твоё мнение, — говорю я коту серьёзно, — я бы тоже хотела услышать. Пункт третий особенно. «Готовит с изыском» — критерий или отговорка человека, который сам не понимает, чего хочет?

Пуговка не отвечает — вместо этого укладывается прямо на свиток, всем видом давая понять, что дискуссия окончена и приоритет теперь исключительно за его комфортом.

Я готовлю себе поздний ужин — не изысканный, обычную яичницу с остатками вчерашнего хлеба, — и пока ем, раскладываю на столе три папки, которые взяла из архива на пробу. Три кандидатки, чьи профили теоретически покрывают хотя бы часть списка. Ни одна не покрывает всё сразу, потому что, как выясняется методом простого сопоставления, набор «умна плюс не боится крови плюс готовит с изыском плюс не религиозна плюс дружит с кошками» — это не портрет человека, а собранный из чужих деталей конструктор, который в природе встречается примерно никогда.

— Вот тебе и вся сложность профессии, — говорю я Джему, который в ответ запрыгивает мне на колени и требовательно мурчит, явно рассчитывая на кусок хлеба. — Люди приходят с картинкой идеала в голове и почему-то удивляются, когда идеал не находится в картотеке за два дня.

Джем хлеб получает. Джем не разделяет мою профессиональную драму — у Джема сейчас гораздо более насущные приоритеты.

Я ещё какое-то время сижу, глядя на три папки, три судьбы, три женщины, которые понятия не имеют, что завтра их жизнь может измениться самым причудливым образом из всех возможных, и в какой-то момент ловлю себя на мысли, что представляю не абстрактную «кандидатку номер один», а конкретное лицо — то, с каким Малахай сегодня произнёс «прошу прощения за неудобство».

Так. Хватит. Это профессиональный вечер, а не повод для сентиментальности.

Я отодвигаю тарелку, снимаю с колен Джема — тот протестует всем весом, — и берусь за картотеку по-настоящему.

***

Королевская Гильдия хранит досье на всех незамужних женщин Валлории, изъявивших желание участвовать в подборе — тысячи карточек, рассортированных по возрасту, происхождению, состоянию, характеру и десятку менее очевидных параметров, которые за годы практики я научилась читать быстрее, чем читаю собственные записи.

К полуночи передо мной лежит список из семи имён.

Леди Корделия Вэйн — вдова военного, умна, за словом в карман не лезет, спокойно перевязывала раненых после Пограничных стычек ещё до подписания последнего мирного протокола. С кровью проблем не будет.

Госпожа Ирис Далгрен — травница, готовит зелья такой сложности, что кухонная изысканность для неё, вероятно, была бы отдыхом. Не религиозна — вся семья изгнана из храмовой общины два поколения назад за ересь.

Мастер Беатрис Кром — единственная женщина-кузнец гильдии оружейников в столице. Кровь, огонь, металл — её будни. Кошек держит троих.

Я продолжаю список ещё до четырёх имён, каждое из которых закрывает два, максимум три пункта из пяти, потому что, повторюсь, идеального совпадения по всем сразу картотека не предлагает — и это нормально, это ровно то, ради чего существует моя профессия: не найти готового человека под заказ, а разглядеть потенциал там, где сам заказчик его не видит.

Проблема не в списке.

Проблема начинает вырисовываться, когда я, откладывая перо, представляю себе конкретную сцену: леди Корделия Вэйн, привыкшая к виду перевязанных ран на поле боя, впервые видит Малахая целиком — рога, крылья, дымящуюся ауру, от которой у меня самой в первый день едва не подкосились колени, — не в теории, не в описании, а вживую, посреди моего кабинета, где температура падает на несколько градусов от одного его волнения.

Я вспоминаю сегодняшний разговор — как аккуратно он держал свиток, чтобы не помять бумагу когтями. Как замер, признаваясь в неумении сформулировать желаемое. Ничего пугающего в этом не было, потому что я уже провела с ним два вечера подряд и как-то незаметно перестала считать его крылья и дым главной характеристикой, отодвинув их куда-то на периферию восприятия, туда же, куда отодвигают привычную мебель в давно обжитой комнате.

Но леди Корделия не проводила с ним два вечера. Никто из семи женщин в моём списке не проводила с ним ни минуты.

Я смотрю на список ещё раз — уже не как на набор подходящих кандидатур, а как на семь человек, которым предстоит пережить первую встречу с существом, чья аура гасит свечи просто потому, что он немного нервничает.

Ни одна не выдержит смотрин.

Мысль оседает в груди неприятным холодком, потому что я впервые за десять лет практики понимаю: список у меня есть, критерии выполнены, работа сделана добросовестно — и всё равно этого категорически недостаточно для того, чтобы заказ хоть немного сдвинулся с мёртвой точки.

Глава 4

Тильда с самого утра носится по кабинету с решительностью человека, готовящегося к военному смотру, а не к обычным свахинским смотринам, и к десяти часам мой стол превращается в подобие маленькой крепости: восемь свечей вместо привычных двух, запасной кувшин с горячим чаем, шерстяной плед на кресле для клиентов — «на случай, если кому-то станет холодно», и толстая амбарная книга, куда Тильда собирается, по её словам, «вести протокол наблюдений».

— Протокол наблюдений, — повторяю я, глядя на восемь свечей с растущим сомнением. — Тильда, это смотрины, а не научный эксперимент.

— А по-моему, это всё равно эксперимент. — Она деловито поправляет последнюю свечу, чтобы та стояла строго по центру подноса. — Мы же не знаем заранее, что случится, когда демон с аурой ужаса будет пытаться понравиться человеку. Это буквально неизученная область знания, мастер Элара! Кто-то же должен вести записи для потомков.

— Потомки переживут и без твоих записей.

— А я — нет, если пропущу такое зрелище своими глазами.

Спорить с ней бессмысленно — я уже проверяла это неоднократно за годы совместной работы, — так что вместо возражений я перечитываю досье леди Корделии Вэйн ещё раз, хотя знаю его почти наизусть: вдова военного, девять лет полевого госпиталя, крепкие нервы, зафиксированные в трёх независимых рекомендациях от бывших сослуживцев мужа.

Если и есть в моей картотеке человек, способный выдержать первую встречу с Тёмным Лордом без обморока, то это она. Я убеждала себя в этом всю прошлую ночь, взвешивая список из семи имён и раз за разом возвращаясь к одному и тому же выводу: начинать нужно с самой стойкой, иначе не с чего будет вообще отталкиваться. Профессиональная логика подсказывает — с наиболее вероятного варианта. Внутренний голос, впрочем, тише добавляет, что даже самый вероятный вариант в этом уравнении звучит скорее как «наименее катастрофичный», чем «подходящий», но эту мысль я предпочитаю задвинуть подальше вместе с остальными неудобными наблюдениями последних дней.

Леди Корделия приходит ровно в назначенный час, с прямой спиной и лицом человека, который девять лет прожил рядом с полевым госпиталем и давно перестал считать чьи-либо манеры чем-то, способным её удивить. На ней тёмно-синее платье, застёгнутое до самого горла, и единственное украшение — тонкий военный орден покойного мужа, приколотый у плеча вместо броши. Именно этой женщине, если верить картотеке и здравому смыслу, положено быть невосприимчивой к виду крови, дыма и всего прочего, что обычно заставляет клиенток Гильдии хвататься за нюхательные соли.

— Мастер Элара, — говорит она, садясь в кресло для клиентов с той же собранностью, с какой, полагаю, командовала полевым лазаретом. Она бросает взгляд на плед на подлокотнике и на батарею свечей, приподнимает бровь, но комментировать не спешит — военная подготовка приучает не задавать лишних вопросов раньше времени. — Ваша ассистентка была не слишком многословна насчёт жениха. Сказала только, что случай нестандартный.

— Случай действительно нестандартный, — говорю я и тут же мысленно делаю себе замечание за собственное слово, потому что за «нестандартный» я прячу примерно половину правды. — Прежде чем он придёт, я хочу убедиться, что вы понимаете детали. Жених — демон. Не низший придворный чиновник посольства, а Тёмный Лорд Преисподней собственной персоной.

— Я знаю послов из Преисподней. Работала с их лекарями во время последней вспышки лихорадки в приграничных землях — у демонской медицины, к слову, неплохие методы обеззараживания ран, которым нашим полевым хирургам стоило бы поучиться. Меня трудно напугать чужой внешностью, мастер Элара. Я видела внутренности человека при свете фонаря и не потеряла аппетита к ужину.

— Рога и крылья — это ещё не самое интересное в его внешности, — говорю я честно, потому что после провала с газетным объявлением, который меня, к счастью, ещё только ждёт впереди на этой неделе, я решила для себя раз и навсегда: полуправда клиенткам обходится дороже полной. — У него есть аура. Не декоративная, не для эффекта — врождённое свойство титула, которое усиливается вместе с эмоциями и которое он сам не всегда способен контролировать.

— Насколько усиливается?

— В комнате холодает. Свечи гаснут. — Я делаю паузу, взвешивая, стоит ли продолжать честность до конца. — В моменты сильного волнения — довольно быстро гаснут.

Леди Корделия смотрит на батарею свечей на моём столе новым взглядом, и что-то в её лице подсказывает: она наконец связала все детали воедино и оценивает их со всей полевой прагматичностью, на какую способна.

— Что ж, — говорит она наконец, — по крайней мере, я предупреждена. В госпитале я и похуже видала обстановку.

Хотелось бы мне разделять её уверенность так же твёрдо, как она сама её сейчас демонстрирует.

Ровно в назначенное время из коридора доносится знакомый скрип половиц — не грохот, к моему облегчению, а именно скрип, потому что за прошедшую неделю Малахай, кажется, всерьёз взялся аккуратно проходить в дверной проём, не задевая ни новых временных досок, ни оставшегося от них запаха свежей смолы.

Он входит — и температура в кабинете падает мгновенно, будто кто-то распахнул окно посреди зимы.

Леди Корделия не вскрикивает. Не хватается за сердце. Просто застывает — очень прямо, очень неподвижно, ровно так, как, подозреваю, застывала когда-то под артиллерийским обстрелом, — и я вижу, как краска медленно уходит с её лица, оставляя восковую бледность человека, который держится исключительно силой воли.

— Леди Вэйн, — говорит Малахай, останавливаясь на почтительном расстоянии и слегка склоняя голову. — Благодарю за встречу.

— Ваша светлость. — Голос у неё ровный, но одна рука на подлокотнике сжимается чуть сильнее, чем требуется для простого приветствия.

Первая свеча — та, что стоит ближе всего к двери, — гаснет.

Свеча гаснет без предупреждения — ни дрожи, ни прощального мерцания. Словно кто-то оборвал жизнь фитиля одним движением. Комната погружается во мрак, и только свет из окна выхватывает тонкую струйку дыма, медленно ползущую вверх.

Тильда за столом в углу деловито делает пометку в своей амбарной книге, и по её сосредоточенному лицу можно подумать, будто она фиксирует важные научные данные, а не откровенно наслаждается зрелищем.

— Простите, — говорит Малахай тут же, с искренним неудобством в голосе. — Это аура. Я постараюсь.

Он старается. Я вижу это по его лицу — сосредоточенность, с какой Малахай обычно, полагаю, решает вопросы государственной важности, сейчас направлена ровно на то, чтобы не выглядеть страшно, и от одного этого зрелища мне хочется одновременно рассмеяться и провалиться сквозь пол от неловкости за нас всех троих сразу.

Дым вокруг его плеч на мгновение редеет. Леди Корделия делает вдох, будто разрешает себе поверить, что худшее позади.

— Расскажите о себе, госпожа Вэйн, — говорю я, пытаясь вернуть разговору хоть какое-то подобие нормального русла. — Мастер Элара упоминала ваш опыт в полевом госпитале.

Она рассказывает — коротко, по делу, с той же выправкой, с какой, наверное, докладывала когда-то начальству: организация перевязочных пунктов, нехватка чистой воды в третий год кампании, находчивость полкового лекаря, который заменял бинты кипячёной парусиной за неимением лучшего. Малахай слушает внимательно, кивает в нужных местах, а затем задаёт один точный вопрос про то, как именно распределяли раненых по степени тяжести при нехватке рук, — вопрос настолько по существу, что леди Корделия впервые за разговор чуть теплеет лицом, забыв на секунду о батарее свечей.

— Вы разбираетесь в военной логистике, ваша светлость? — спрашивает она с искренним удивлением.

— Мне доводилось командовать обороной Пограничья, — говорит он серьёзно. — Логистика полевого госпиталя не так уж отличается от логистики фронта в целом. Раненых нужно распределять так же расчётливо, как войска.

— Никогда не думала, что услышу такое сравнение от Тёмного Лорда.

— А от кого вы ожидали его услышать?

Она смеётся — коротко, неожиданно для самой себя, судя по тому, как быстро прикрывает рот рукой, — и на мгновение мне кажется, что смотрины, вопреки всем прогнозам, могут закончиться хоть чем-то обнадёживающим.

Затем гаснет вторая свеча.

Смех обрывается. Леди Корделия смотрит на погасший фитиль, потом снова на Малахая, и я вижу, как за долю секунды её лицо возвращается к прежней настороженной собранности — уже без того тепла, что появилось секунду назад.

— Ваша светлость, — говорю я как можно спокойнее, хотя внутренний голос уже вопит благим матом, что смотрины идут ко всем чертям, — быть может, стоит сделать паузу?

— Я справлюсь. — Он произносит это тем же тоном, каким, подозреваю, отдаёт приказы армии, и на секунду прикрывает глаза, явно пытаясь взять себя в руки усилием воли, которое, судя по результату, действует ровно противоположным образом.

Дым сгущается.

Третья свеча гаснет вслед за первыми двумя, и на этот раз к ней присоединяется четвёртая, стоящая у самого края стола, — по кабинету пробегает лёгкий, но отчётливый холодок, от которого у меня самой на мгновение поднимаются волоски на предплечьях. Тильда за спиной леди Корделии беззвучно придвигает поближе плед, будто это может как-то помочь делу, хотя всем в комнате уже очевидно: дело не в температуре воздуха.

— Возможно, — говорит Малахай медленно, с явным усилием держа голос ровным, — мне стоит рассказать вам о причине нашей встречи, госпожа Вэйн, чтобы вы могли принять решение с полным пониманием обстоятельств.

— Я уже приняла решение прийти сюда, ваша светлость.

— Прийти и остаться — не всегда одно и то же решение.

Честность настолько прямая, что леди Корделия на мгновение теряется, не находя, что на неё ответить, — и я мысленно отмечаю, что даже в разгар полного провала Малахай ухитряется быть честнее любого клиента, с которым я работала за десять лет практики.

Гаснет пятая свеча.

Леди Корделия Вэйн, вдова военного, женщина, которая девять лет разбирала последствия сражений голыми руками, поднимается с кресла с выражением человека, только что вспомнившего о неотложном деле государственной важности где-то на другом конце города.

— Прошу прощения, — говорит она с идеальной, безупречно отработанной вежливостью, — но у меня совершенно вылетело из головы: сегодня приём у настоятельницы храма Милосердной Длани. Крайне неудобно опаздывать.

Настоятельница храма, насколько мне известно из её же собственного досье, принимает исключительно по средам, а сегодня четверг. Но спорить с человеком, который только что пять раз подряд наблюдал, как гаснут свечи в закрытой комнате без единого сквозняка, было бы форменной жестокостью.

— Разумеется, — говорю я, поднимаясь проводить её к выходу. — Благодарю, что нашли время, госпожа Вэйн.

— Мастер Элара. — Она останавливается уже почти у самого пролома на месте двери, понижает голос настолько, чтобы Малахай, оставшийся у стола, не расслышал. — Он показался мне вежливым. Правда показался. Тот вопрос про распределение раненых — не многие вообще задумываются об этой стороне войны, а не только о геройстве на передовой. Но я привыкла к крови на поле боя, а не к тому, что комната промерзает от чужого настроения. Это разные вещи, и я не готова притворяться, что готова к второму просто потому, что справилась с первым.

Она права. Отвратительно, профессионально права, и мне решительно нечего на это возразить.

Когда её шаги стихают на лестнице, Тильда закрывает свою амбарную книгу с громким хлопком, который в наступившей тишине звучит почти неприлично.

— Ну, — говорит она бодро, явно пытаясь разрядить обстановку тем единственным способом, каким умеет, — зато мы теперь знаем: пять свечей — предел выносливости бывалой военной вдовы. Ценные данные для науки.

— Тильда.

— Что? Я записала точное количество, время между каждой свечой и даже примерную температуру в комнате на глаз. Это может пригодиться для следующей попытки. — Она смотрит на меня внимательнее, и бодрый тон чуть смягчается. — Ты в порядке?

— Я в полном порядке, — говорю я твёрже, чем чувствую. — Это была первая проба. Первые пробы редко бывают удачными.

— Ты всегда так говоришь клиентам после провала. — Тильда складывает руки на груди. — Меня можешь не убеждать, я не плачу тебе гонорар.

Я открываю рот для профессиональной отповеди — и закрываю его снова, потому что она, разумеется, права, и препираться с очевидным сейчас нет никаких сил.

Малахай стоит там же, где стоял всё это время, глядя на пять погасших свечей с выражением, в котором нет ни капли высокомерия — только усталое, тихое разочарование существа, только что вновь провалившего простую, казалось бы, задачу: не пугать человека одним своим присутствием.

— Что ж, — говорю я, отпуская Тильду коротким кивком в сторону соседней комнаты и стараясь, чтобы голос звучал профессионально, а не так, как я на самом деле себя чувствую, — начало положено. Первая кандидатура отпадает не по вашей вине как таковой, а...

— Именно по моей вине, — перебивает он. — Не притворяйтесь, госпожа Элара. Я вижу свечи не хуже вас. У меня тоже глаза есть, как вы могли заметить..

Я закрываю рот. Открываю снова.

— Хорошо. Отчасти по вашей. Но это не то, за что вы отвечаете напрямую — статус не выбирают. Вопрос в том, как с этим работать дальше, а не в том, чтобы посыпать голову пеплом из-за физиологии.

— Я пытался её убрать. — Он произносит это тихо, без всякой попытки оправдаться, просто констатируя факт. — Правда пытался. Весь тот вопрос про полевой госпиталь — я задал его не только из интереса. Я надеялся, что если разговор пойдёт достаточно спокойно, аура сама уляжется. Иногда так бывает.

— А иногда нет.

— Иногда нет, — соглашается он.

Он молчит несколько секунд, и в этом молчании — впервые за всё наше знакомство — нет ничего от Тёмного Лорда, привыкшего командовать армиями и подписывать государственные указы. Есть только уставшее, немного растерянное существо, которое хочет простой человеческой вещи и не понимает, почему собственное тело отказывается ему подчиняться в этом единственном пункте.

— Она не поддаётся дрессировке, — говорит он наконец. — Аура. Я пробовал годами. Медитация, дыхательные техники демонских наставников, даже одно ритуальное подавление, которое обошлось моему двору в неприличную сумму и подарило мне три дня жестокой мигрени вместо результата. Она усиливается ровно тогда, когда я больше всего хочу, чтобы этого не происходило. Чем сильнее я хочу понравиться — тем холоднее становится в комнате. Есть в этом определённая жестокая справедливость, вам не кажется?

Что-то в его голосе — не жалоба, а именно усталое признание проигранной битвы, которую ведёшь не первое столетие, — задевает меня сильнее, чем должно бы задевать признание клиента о профессиональной неудаче.

— Мне жаль, — говорю я тише обычного.

— Не стоит. — Он качает головой, и на мгновение мне кажется, что дым вокруг его плеч редеет сам по себе, безо всякого усилия с его стороны, просто оттого, что разговор сместился с попытки понравиться на честное признание невозможности. — Это не повод для жалости. Это повод найти кого-то, кто сможет выдержать холодную комнату без того, чтобы выдумывать несуществующую настоятельницу.

— Вы слышали.

— У меня хороший слух, госпожа Элара. Одно из немногих преимуществ рогов.

Это почти шутка — настолько близко к шутке, насколько вообще способен подойти человек, физически неспособный иронизировать, — и я не сразу понимаю, что мне делать с тем тёплым, совершенно неуместным чувством, которое поднимается где-то в груди в ответ.

Пауза повисает между нами — не тягостная, но и не лёгкая, — и я неожиданно для самой себя ловлю в ней что-то похожее на желание сказать ему что-нибудь, выходящее за рамки профессионального сочувствия. Одёргиваю себя раньше, чем эта мысль успевает оформиться во что-то, требующее объяснений.

— Продолжим со следующей кандидаткой на этой неделе, — говорю я вместо этого, беря блокнот, чтобы занять руки. — Госпожа Ирис Далгрен, травница. Возможно, привычка к резким запахам и чужим странностям сыграет нам на руку.

— Возможно, — соглашается он без особой надежды в голосе.

Уходя, он останавливается на пороге — там же, где обычно, — и на секунду оборачивается.

— Госпожа Элара.

— Да?

— Спасибо, что не сказали мне, что всё получится. Мне надоели люди, которые обещают то, чего не могут гарантировать.

Он уходит сквозь привычный дым, и я остаюсь в кабинете одна, среди пяти погасших свечей и лёгкого запаха озона, думая о том, что список требований — умна, не боится крови, готовит с изыском, не религиозна, любит кошек — с самого начала был не самой сложной частью этого заказа.

Тильда просовывает голову из соседней комнаты, где благоразумно пряталась последние пять минут.

— Он ушёл?

— Ушёл.

— Тогда я скажу прямо, — говорит она, входя и садясь на край стола рядом с амбарной книгой. — Пять свечей — это не провал, мастер Элара. Это лучший результат за всю историю моих наблюдений за твоими смотринами, включая тот случай с бароном, который умудрился обидеть невесту раньше, чем она успела снять плащ.

— Это другое, Тильда.

— Разумеется, другое. — Она смотрит на меня с тем особым выражением, которое я уже научилась опасаться, потому что оно обычно предшествует фразе, за которую мне придётся её отчитывать. — Обычно ты после провала злишься на клиента. А сейчас злишься на свечи.

Я не нахожусь, что на это ответить, и решаю, что сейчас — самое подходящее время сосредоточиться на подготовке к следующей попытке, а не на том, что именно выдало моё лицо за последние пять минут разговора.

Самая сложная часть этого заказа, судя по всему, только начинается.

Глава 5

— Если одни смотрины съедают целый вечер, — говорю я Тильде, расставляя по кабинету пять маленьких круглых столов, позаимствованных на один вечер у кондитерской этажом ниже вместе с молчаливым неодобрением хозяйки, — а у нас шесть кандидаток и три месяца на весь заказ, арифметика попросту не сходится. Нужен более быстрый метод.

— Скоростные знакомства, — говорит Тильда с воодушевлением человека, которому наконец доверили важную часть плана. — Я читала про такое в столичном журнале мод. По четверти часа на каждую даму, потом колокольчик, и она пересаживается к следующему жениху.

— У нас один жених, Тильда. Пересаживаться будут дамы.

— Ещё лучше. Меньше суеты с расстановкой стульев.

Свечей на этот раз я ставлю всего по одной на стол — уроки прошлой недели усвоены, и восстанавливать запасы свечного воска из собственного кармана мне решительно не хочется второй раз подряд. Малахай приходит за полчаса до начала, придирчиво осматривает расстановку столов, будто готовится к военному смотру, а не к вечеру знакомств, и на мой вопрос, не желает ли он для начала перекусить перед долгим вечером, отвечает с абсолютной серьёзностью, что предпочитает встретить дам «со свежими силами и ясной головой» — фраза настолько по-военному звучит, что мне становится смешно и одновременно немного грустно за него одновременно.

— Помните, — говорю я, поправляя список имён у себя в блокноте, — задача сегодня простая. Разговор, ничего больше. Не обязательно очаровывать всех сразу. Достаточно не спугнуть хотя бы одну.

— Понимаю задачу.

— Уверены?

— Уверен, — говорит он с той твёрдостью, которая у меня уже начинает ассоциироваться с грядущей катастрофой, и, к своему стыду, оказывается прав почти мгновенно.

Первая кандидатка — дама Октавия Брен, младшая дочь захудалого баронского рода, включена в список скорее по остаточному принципу, чем по реальному шансу, — входит в кабинет с тем видом нервной решимости, с каким люди обычно идут удалять больной зуб. Она успевает дойти ровно до середины комнаты, поднять взгляд на Малахая, встретиться глазами с его рогами — не с лицом, именно с рогами, будто это первое, за что цепляется её паника, — и аккуратно, без единого звука, оседает на пол.

Тишина в кабинете стоит такая, что слышно, как потрескивает единственная уцелевшая свеча.

— Это нормально? — спрашивает Малахай, глядя на распростёртую на полу даму Октавию с искренним профессиональным интересом, будто изучает незнакомое природное явление.

— Нет, — говорю я, уже опускаясь на колени рядом с ней, чтобы проверить пульс. — Это категорически ненормально, ваша светлость.

— Она дышит.

— Я вижу, что она дышит.

— Просто уточняю. — Он стоит поодаль, явно не решаясь подойти ближе из опасения ухудшить ситуацию, и в этом жесте — сдержанность существа, которое искренне боится причинить вред одним своим присутствием, — есть что-то, чему я решительно не хочу сейчас умиляться, но умиляюсь всё равно.

Тильда прибегает с нюхательной солью, которую, к счастью, догадалась приготовить заранее, памятуя о прошлом опыте с бароном и невестой. Дама Октавия приходит в себя, обнаруживает, что лежит на полу кабинета свахи в присутствии Тёмного Лорда, и повторяет весь процесс обморока заново — на этот раз уже стоя, что технически можно считать некоторым прогрессом.

Первую кандидатку мы провожаем домой в наёмном экипаже за счёт заведения, и на этом первое свидание вечера завершается, толком не начавшись.

— Одна с плеч, — говорю я, стараясь звучать бодрее, чем чувствую себя на самом деле. — Следующая, Тильда.

Госпожа Ирис Далгрен, травница, входит с гораздо более крепким шагом — вооружённая, как выясняется буквально через минуту, не только теоретической невозмутимостью, но и полным арсеналом из холщового мешочка на поясе. Она садится за стол напротив Малахая, внимательно его осматривает — не испуганно, а профессионально, тем взглядом, каким, вероятно, оценивает незнакомое растение на предмет ядовитости, — и с достоинством произносит:

— Прошу простить мою предусмотрительность, ваша светлость, но травницы Гильдии обучены не рисковать понапрасну.

После чего высыпает на стол между ними горсть сушёной лаванды, посыпает вокруг своей чашки чая мелкую соль тонкой ровной линией и, прежде чем кто-либо успевает вставить хоть слово, начинает бормотать нараспев короткое заклинание защитного толка — не изгоняющее в строгом смысле, но крайне похожее на него по звучанию и намерению.

Малахай наблюдает за этим ритуалом с тем же вниманием, с каким выслушивал сегодня утром рассказ Тильды о правилах скоростных знакомств — то есть абсолютно серьёзно, без малейшего намёка на обиду.

— Это должно мне навредить? — спрашивает он, когда госпожа Далгрен наконец умолкает, явно довольная проделанной работой.

— Это должно защитить меня, ваша светлость, не навредить вам, — поясняет она деловито. — Профилактика. Ничего личного.

— Понимаю. — Он кивает с той же готовностью, с какой соглашался на условия оплаты в первый день. — Продолжайте вашу профилактику. Я подожду.

Госпожа Далгрен, кажется, не ожидала подобной покладистости и на мгновение теряется, забыв продолжение своего защитного ритуала. Она смотрит на рассыпанную соль, на лаванду, на невозмутимого демона напротив — и по её лицу пробегает тень сомнения, будто она вдруг усомнилась в целесообразности собственных приготовлений.

— Расскажите мне о ваших травах, — предлагает Малахай, заполняя паузу с той же прямотой, с какой расспрашивал леди Корделию про полевой госпиталь. — Что защищает от чего? Мне правда интересно.

Разговор, вопреки самому неудачному началу вечера, неожиданно налаживается. Госпожа Далгрен рассказывает про свойства полыни и зверобоя, Малахай задаёт вопросы настолько по делу, что становится ясно: он либо действительно интересуется темой, либо обладает удивительным талантом слушать так, будто интересуется всем на свете без исключения. Свеча на их столе держится ровно, не мигая, и я начинаю позволять себе крошечную, осторожную надежду.

Тильда за моей спиной беззвучно показывает большой палец вверх.

Надежда живёт ровно до того момента, как госпожа Далгрен, увлёкшись рассказом про редкий корень, что растёт исключительно на границе миров, наклоняется чуть ближе к столу — и задевает рукавом чашу с рассыпанной солью, опрокидывая её прямо на защитную линию собственного ритуала.

Свеча гаснет.

Не от волнения Малахая — я готова поклясться, что за секунду до этого ничего не изменилось в его лице, — а от банального сквозняка из приоткрытого по случаю духоты окна. Но госпожа Далгрен, чей защитный круг только что буквально разрушен собственной неловкостью в присутствии демона, интерпретирует произошедшее с той стремительностью, с какой обычно интерпретируют дурные знамения люди, весь вечер готовившиеся именно к дурным знамениям.

— Мне нужно на воздух, — говорит она, поднимаясь резче, чем того требует простое желание проветриться, сгребая рассыпанные травы обратно в мешочек торопливыми, слегка дрожащими движениями. — Простите. Профессиональная… осторожность.

Она уходит быстрым шагом, оставляя на полу тонкую дорожку соли, которую Тильда потом старательно сметает веником, бормоча себе под нос что-то про «испорченный паркет» и «нервных травниц».

— Две, — говорю я, вычёркивая имя из списка твёрдой рукой, хотя внутри всё сжимается от накапливающегося разочарования. — Продолжаем.

Третья кандидатка вечера, госпожа Флоренс Уиллоу — вдова торговца тканями, женщина практичная до мозга костей, включена в список за спокойный, невозмутимый характер и полное отсутствие религиозных предрассудков, — держится значительно лучше своих предшественниц. Она садится, вежливо кивает, интересуется бытовыми деталями его жизни в замке с той же деловой прямотой, с какой, полагаю, привыкла обсуждать поставки тканей.

Разговор течёт спокойно почти четверть часа — рекордное время за весь вечер, — и я уже готова записать это как первый настоящий успех, когда Малахай, явно желая сделать комплимент, произносит фразу, которая всё портит настолько стремительно, что я не успеваю даже вмешаться:

— У вас удивительно спокойный взгляд, госпожа Уиллоу. Такой бывает у людей, которые видели достаточно смертей, чтобы больше их не бояться.

Госпожа Уиллоу, вдова торговца, чей муж скончался тихо в собственной постели от старости, а не от каких-либо драматических событий, требующих закалённого взгляда на смерть, смотрит на Малахая с выражением человека, только что услышавшего нечто среднее между комплиментом и угрозой и категорически не понимающего, к какой из двух категорий это стоит отнести.

— Простите? — переспрашивает она осторожно.

— Это комплимент, — поясняет он с готовностью, явно уловив по её лицу, что попал не туда, но пока не понимая, насколько именно. — Я имел в виду выдержку. Спокойствие перед лицом неизбежного. У моих генералов такой взгляд появляется только после многих лет службы.

— Я торгую тканями, ваша светлость.

— Значит, вы удивительно устойчивая натура для человека мирной профессии.

Госпожа Уиллоу переводит взгляд на меня, безмолвно требуя перевода происходящего на понятный человеческий язык, и я, к своему стыду, не нахожу ничего лучше, чем беспомощно улыбнуться в ответ — потому что перевести абсолютную буквальную честность Малахая на язык светской любезности за одну секунду не способен, кажется, даже профессионал с десятилетним стажем.

Она уходит спустя пять минут под предлогом позднего часа, вежливо, но твёрдо, и я делаю себе мысленную пометку впредь заранее, до начала каждого свидания, кратко инструктировать Малахая насчёт того, что комплименты о выдержке перед лицом смерти лучше приберечь для более узкого круга получателей — например, для тех, кто действительно видел поле боя.

К этому моменту от первоначального боевого духа вечера остаётся немного — Тильда уже не машет одобрительно из угла, а молча подливает всем чай, — но впереди ещё две кандидатки, и я решаю держаться профессионального оптимизма до самого конца, вопреки статистике сегодняшнего вечера, которая складывается для нас крайне неблагоприятно.

Четвёртая — юная госпожа Пенелопа Ашер, дочь торговца книгами, включённая в список за острый ум и полное отсутствие суеверий, — держится первые минут десять почти образцово, задаёт Малахаю вопросы про демонские библиотеки с неподдельным читательским любопытством и даже смеётся его серьёзному, лишённому всякой иронии ответу про то, что в Преисподней книги о котах пользуются неожиданной популярностью среди библиотекарей-скелетов.

Затем она спрашивает — из чистого любопытства, без малейшего намерения кого-либо напугать, — можно ли ей увидеть его крылья полностью, не сложенными.

Малахай, восприняв просьбу как разумный интерес потенциальной невесты к его природе, расправляет крылья во всю ширину прямо в тесном пространстве моего кабинета.

Стол опрокидывается. Свеча падает и, к всеобщему счастью, гаснет от удара об пол, а не разгорается в настоящий пожар. Госпожа Ашер вскрикивает от неожиданности — не столько от испуга перед самими крыльями, сколько от внезапного порыва ветра, что поднимают их движение, взметнувшего бумаги с ближайших столов в воздух подобно снежной буре из документов.

— Простите, — говорит Малахай, торопливо складывая крылья обратно с очевидным смущением. — Вы спросили, можно ли увидеть. Я не подумал о пространстве.

— Ничего, ничего, — говорит госпожа Ашер, отряхивая с колен упавший на неё лист чьего-то старого контракта и одновременно пытаясь восстановить дыхание. — Просто… неожиданно. Впечатляюще, но неожиданно.

Она остаётся до конца отведённого времени — что, учитывая обстоятельства вечера, я уже готова засчитывать за небольшую победу, — но на прощание вежливо сообщает, что «пока не готова к отношениям такого размаха», и оставляет мне очень мало сомнений в том, что размах, о котором идёт речь, измеряется не в метафорах, а в самых буквальных крыльях, едва не снёсших мебель.

Тильда собирает разлетевшиеся бумаги, что-то бормоча под нос про необходимость впредь проводить смотрины в помещении попросторнее — например, на городской площади, или, за неимением лучшего, в чистом поле.

Последняя кандидатка вечера, госпожа Урсула Гроу — молодая швея, чья невозмутимость была отмечена в её досье как выдающаяся черта характера, — садится за стол с прямой спиной и решительным выражением лица человека, наблюдавшего за провалами предыдущих четырёх свиданий из соседней комнаты, куда Тильда предусмотрительно проводила каждую следующую кандидатку в ожидании своей очереди, и твёрдо решившего не повторять чужих ошибок.

Первые несколько минут проходят гладко. Она расспрашивает Малахая о вкусах в одежде — профессиональный интерес швеи, — он честно признаётся, что предпочитает тёмные тона по причинам сугубо практическим, поскольку светлая ткань слишком заметно контрастирует с дымом ауры и требует более частой стирки. Госпожа Гроу кивает с полным пониманием проблемы, будто вопрос стирки одежды в присутствии магического дыма — совершенно обыденная профессиональная тема, и на секунду мне кажется, что вечер наконец-то заканчивается на приличной ноте.

Затем Малахай, явно вдохновлённый относительным успехом разговора и, подозреваю, отчаянно пытающийся исправить впечатление от предыдущих четырёх провалов, решает сделать шаг навстречу и произносит комплимент.

Комплимент, предназначавшийся, как выясняется мгновением позже из его собственного смущённого признания, вовсе не госпоже Гроу.

— Ваши глаза напоминают мне закат перед битвой, — говорит он с абсолютной, обезоруживающей искренностью, глядя прямо на неё, — тот особый оттенок, что бывает в небе за час до сражения, когда все понимают: дальше будет только хуже, но красота момента от этого не меньше.

Госпожа Гроу медленно бледнеет.

— Я имел в виду госпожу Ашер, — добавляет Малахай, спустя долгую, невыносимо неловкую паузу, явно осознав ошибку по выражению лица собеседницы, но, по своему обыкновению, слишком поздно и слишком буквально. — Простите. Спутал столы. У вас тоже красивые глаза, просто не в этом конкретном смысле.

Это, безусловно, худшее, что можно было сказать в подобной ситуации, и по тому, как госпожа Гроу медленно отодвигает стул от стола, становится ясно: спасать вечер уже поздно.

— Мне нужно идти, — говорит она голосом человека, изо всех сил старающегося сохранить остатки вежливости перед лицом полной, необратимой катастрофы. — Срочно. Прямо сейчас.

Она поднимается настолько резко, что задевает край стола, роняет свою чашку с недопитым чаем, вскрикивает от неожиданности — то ли из-за звона разбившегося фарфора, то ли из-за нервов, накопленных за весь вечер сразу, — и выбегает из кабинета, не оглядываясь, оставляя за собой хлопнувшую по инерции временную дверь, которая, вопреки собственной хлипкости, справляется со своей единственной задачей на редкость эффектно.

В кабинете наступает тишина.

Тильда молча начинает собирать осколки чашки, стараясь не издавать ни единого лишнего звука, будто любой резкий шорох способен сейчас окончательно добить остатки вечера. Единственная уцелевшая свеча на столе госпожи Гроу мерцает, но, вопреки всему произошедшему, каким-то чудом продолжает гореть.

Малахай стоит посреди разгромленного кабинета — опрокинутый стол так и остался лежать на боку, бумаги всё ещё разбросаны по полу после инцидента с крыльями, — и смотрит на дверной проём, за которым только что скрылась пятая по счёту кандидатка вечера.

— Пять, — говорит он тихо, не оборачиваясь ко мне. — Из пяти.

— Шесть, если считать даму Октавию, которая даже не успела с вами толком заговорить.

— Шесть, — повторяет он с той же ровной, безжизненной интонацией, с какой утром произносил «понимаю задачу». — Госпожа Элара.

— Да?

Он оборачивается наконец, и впервые за все дни нашего знакомства я вижу на его лице не смущение, не досаду, не привычную сдержанность существа, разучившегося показывать уязвимость на людях, а что-то куда более простое и куда более тяжёлое для меня самой: искреннюю, беспомощную растерянность человека, который перепробовал всё, что умел, и не понимает, почему ничего не сработало.

— Что я делаю не так? — спрашивает он.

Не с вызовом. Не с обидой на несправедливость мира. Просто вопрос — прямой, честный, без единой попытки спрятаться за статус или высокомерие, — и я вдруг понимаю, что за десять лет практики впервые в жизни не нахожу для клиента ни одного профессионального, отработанного, безопасно-обтекаемого ответа.

Я открываю рот. Закрываю его снова.

Тильда за спиной замирает с осколком чашки в руке, явно ожидая, что скажет её начальница в ответ на самый честный вопрос, который когда-либо задавали в этом кабинете.

А я, впервые за очень долгое время, понятия не имею, что сказать.

Глава 6

Вопрос «что я делаю не так» преследует меня вторые сутки — не потому что я нашла на него ответ, а потому что до сих пор не нашла, и профессиональная гордость плохо уживается с фактом, что клиент, заплативший половину полугерцогства авансом, за неделю получил от меня ровно шесть проваленных знакомств и ни одной внятной стратегии взамен.

— Нужен нестандартный подход, — говорю я Тильде, когда мы сворачиваем с делового квартала Хорна в сторону улиц, где мостовая становится неровнее, а фонари реже, а вывески лавок начинают предлагать услуги, которых в приличных районах города предпочитают не афишировать вслух. — Раз обычная сваха бессильна против ауры, стоит попробовать нечто более специализированное.

— Ты имеешь в виду ведьм.

— Я имею в виду ведьм.

— Мастер Элара. — Тильда останавливается посреди улицы с выражением человека, только что услышавшего, что его отправляют с поручением прямо в пасть дракону, что, признаться, было бы сейчас не самым абсурдным сравнением, учитывая недавние события. — Ведьмин квартал. Мы правда туда идём?

— Мы правда туда идём.

— Мне говорили, там едят непослушных ассистентов на завтрак.

— Тебя предупреждали неточно. На завтрак у них обычно овсянка, как у всех. Ассистентов, насколько я слышала, употребляют исключительно в качестве более позднего перекуса.

Тильда издаёт звук, средний между смехом и паникой, но следует за мной без дальнейших возражений — что, зная её, можно расценивать как проявление настоящей преданности профессии, а не просто любопытства, хотя, зная её же, вероятнее всего, дело именно во втором.

Ведьмин квартал не выглядит зловеще — в этом, пожалуй, главный сюрприз для тех, кто ожидает увидеть нечто из детских страшилок про котлы и чёрных кошек. Кривые, тесно прижавшиеся друг к другу домики, бельё на верёвках между окнами, запах сушёных трав, витающий над улицей плотнее, чем над иной аптекой. На углу торгует старуха, разложившая на дощатом прилавке пучки зверобоя и связки чеснока вперемешку с амулетами от сглаза — судя по бойкости торговли, покупают у неё в равной степени и то, и другое, и третье, не особенно разбираясь, что из этого действует, а что просто хорошо пахнет. Дальше, у колодца, две девочки лет десяти играют в салки, перепрыгивая через выложенный мелом на брусчатке защитный контур с той беспечностью, с какой городские дети перепрыгивают через лужи, — и я ловлю себя на мысли, что квартал выглядит скорее бедным и обжитым, чем пугающим. Единственное, что действительно выдаёт его особую природу, — это то, с какой скоростью обычные горожане переходят на другую сторону улицы, едва завидев его границы, и с каким преувеличенным безразличием стараются не смотреть прямо на прохожих, которые здесь живут.

Дом Матушки Гризельды я нахожу по описанию, которое дала мне одна из бывших клиенток три года назад, — покосившаяся изба на отшибе квартала, крыша которой держится на честном слове и, подозреваю, паре заклинаний понадёжнее обычных гвоздей. Дверь открывается прежде, чем я успеваю постучать.

— Сваха, — говорит женщина в дверном проёме, не дожидаясь представлений. На вид ей около шестидесяти, хотя за плечами явно куда больше лет, чем показывает лицо, — седые волосы собраны в тугой узел, взгляд цепкий, оценивающий, и от неё пахнет сушёным чесноком и чем-то более резким, чему я не сразу подбираю название. — Королевская Гильдия. Вижу по осанке и по тому, как вы стоите на пороге чужого дома — прямо, но не входя, будто вас учили уважать пространство, которое вам не принадлежит. Похвально. Заходите, раз пришли, только сперва предоплата.

— Мы ещё даже не обсудили заказ, — говорю я, переступая порог вслед за Тильдой, которая жмётся ко мне ближе обычного.

— Именно поэтому предоплата. — Матушка Гризельда указывает на грубо сколоченный стол посреди единственной комнаты, заставленной сушёными пучками трав, склянками и книгами в потрёпанных переплётах, — комната внутри оказывается куда просторнее, чем позволяет предположить скромный фасад, и я делаю мысленную заметку, что дом определённо больше внутри, чем снаружи. — За риск для жизни платят вперёд, госпожа сваха, вне зависимости от того, во что этот риск в итоге выльется. Такое у нас правило. Двадцать лет практики научили: кто торгуется до объяснения деталей заказа, обычно эти детали приносит такие, что сбегать из сделки будет уже поздно.

— Откуда вы знаете, что риск вообще есть? Я ещё не сказала, зачем пришла.

— Милая. — Матушка Гризельда усаживается напротив меня, складывая руки на столе с той же деловой невозмутимостью, с какой я сама разговариваю с нервными женихами. — Ко мне не приходят по мелочи. По мелочи идут к уличным гадалкам за медный грош, вон хоть к той бабке на углу с чесноком. Ко мне приходят, когда обычная магия уже спасовала, а значит, дело того рода, где спокойной прогулки не обещают. Так что доставайте кошель, потом рассказывайте.

Я смотрю на Тильду. Тильда смотрит на меня с выражением человека, который был бы рад сейчас оказаться где угодно, кроме этой комнаты, но подчиняется субординации.

— Сколько? — спрашиваю я.

— Зависит от заказа.

— Вы же сказали — вперёд, до заказа.

— Вперёд деньгами, — уточняет Матушка Гризельда с усмешкой, — а сумму мы уже согласуем по факту, когда я пойму, что за беда к нам пожаловала. Не переживайте, госпожа сваха, я не грабитель с большой дороги. Я деловая женщина. Деловые женщины умеют торговаться по-честному, просто предпочитают знать, за что берут деньги, прежде чем цену объявить.

— А если цена окажется неприемлемой?

— Тогда вы заберёте назад предоплату за консультацию минус плата за само время консультации. — Она произносит это с таким видом, будто зачитывает давно выученное правило собственной лавки, а не выдумывает условия на ходу специально ради меня. — Справедливо, не находите?

Логика, вопреки первому впечатлению, оказывается не такой уж грабительской, если вдуматься, — и от осознания, что за последнюю неделю я уже второй раз соглашаюсь с логикой существа, изначально показавшегося мне пугающим, я испытываю странное, слегка тревожное дежавю.

— Хорошо, — говорю я. — Заказ касается Тёмного Лорда Преисподней.

Матушка Гризельда не меняется в лице — многолетняя практика бесстрастности, надо думать, — но её пальцы, до того спокойно лежавшие на столе, на мгновение замирают, будто она мысленно взвешивает услышанное чуть дольше, чем требуется для простой фразы.

— Того самого, что снёс дверь вашего кабинета на прошлой неделе? Слухи в квартале расходятся быстро, госпожа сваха, даже минуя деловой центр города.

— Того самого.

— И чего он хочет от ведьм? Заклятие приворота я не продаю принципиально, если вы за этим.

— Не приворот. — Я коротко описываю суть проблемы — аура, которая гасит свечи и рушит любые смотрины прежде, чем разговор успевает толком начаться, — стараясь звучать максимально деловито, будто описываю обычный технический дефект, а не буквально магическую природу существа, от одного взгляда которого у меня самой до сих пор иногда перехватывает дыхание. — Мне нужно что-то, что смягчит эффект. Амулет, зелье, ритуал — что угодно, что позволит потенциальным невестам продержаться дольше пяти минут в одной комнате с ним без обморока или бегства.

Матушка Гризельда слушает внимательно, не перебивая, а когда я заканчиваю, откидывается на спинку стула и некоторое время молчит, разглядывая меня с той же оценивающей цепкостью, с какой изучала мою осанку на пороге.

— Нет, — говорит она наконец.

— Нет — вы не беретесь, или нет — это невозможно сделать?

— Нет — мы не будем в это лезть. — Она произносит это твёрдо, без всякого намёка на извинение за отказ. — Аура Тёмного Лорда — не бытовая порча, милая, которую можно снять отваром пустырника. Это часть его титула, а титул его завязан на вещи древние и, откровенно говоря, куда более опасные, чем кажется со стороны свахи, ищущей ему невесту за гонорар. Древний закон трона — не наша печаль, и мы предпочитаем, чтобы так оставалось.

— Какой закон трона?

Она качает головой — не грубо, но с окончательностью человека, только что закрывшего тему для дальнейшего обсуждения.

— Не моё дело вам объяснять чужие тайны, госпожа сваха.

— Вы сами его упомянули.

— Упомянула, — соглашается она невозмутимо, — и на этом мой вклад в вашу осведомлённость заканчивается. Спросите у того, кому этот закон принадлежит, если вам действительно нужны подробности, а не пересказ с чужих слов. Демоны своих секретов у людей обычно не прячут, если спросить прямо, — прячут скорее от собственной знати, чем от свахи с контрактом.

— Значит, спросить у него самого?

— Значит, спросить у него самого. — Она складывает руки на груди, давая понять, что тема окончательно закрыта с её стороны. — Идите домой, найдите способ иначе, а если тот способ найдётся у нас в квартале — вы услышите об этом первой. Но не сегодня и не от меня.

Фраза повисает в воздухе с той многозначительностью, которая обычно предвещает нечто важное для сюжета всей моей дальнейшей жизни, но у меня, признаться, нет ни времени, ни ресурса сейчас разгадывать намёки — три месяца тикают, а я только что потратила половину дня и, вероятно, часть предоплаты, о которой мы так и не договорились, на визит, закончившийся отказом.

— Хотя бы предоплату я вам не должна, раз вы отказались от заказа? — уточняю я, вставая.

— Разумеется должны, — говорит Матушка Гризельда невозмутимо. — Я потратила время на выслушивание вашей беды и на объяснение, почему за неё не возьмусь. Время ведьмы тоже стоит денег, милая, вне зависимости от результата консультации.

Логика снова, к моему растущему раздражению, безупречна.

— Тогда обсудим форму оплаты, — говорю я, усаживаясь обратно, потому что уходить сейчас, не разобравшись с суммой, было бы попросту непрофессионально с моей стороны, вне зависимости от того, насколько мне хочется поскорее покинуть эту комнату. — Что вы хотите взамен?

— Прядь ваших волос, — говорит Матушка Гризельда буднично, будто просит стакан воды. — Для архива клиентуры. Мы храним по волоску от каждого посетителя — удобно для последующих гаданий, если вы вдруг вернётесь с новым делом.

— Категорически нет. — Я качаю головой твёрже, чем требуется для простого отказа. — Гильдия запрещает передавать личные материалы третьим лицам без специального разрешения клиента, а я сама себе клиент в этой части сделки, значит, разрешения не даю. Предложите что-то менее... архивное.

Матушка Гризельда усмехается — впервые за весь разговор в её лице проступает что-то похожее на одобрение.

— Осторожная. Мне нравится. Хорошо, тогда простыми монетами, как скучные торговцы тканями. — Она называет сумму — вполне скромную по меркам последних дней, куда скромнее прядки волос по значимости, но куда менее тревожную для моего душевного равновесия, — и я расплачиваюсь, не торгуясь дальше, потому что дальнейший торг сейчас кажется мне куда менее важным делом, чем поскорее оказаться на улице, где воздух не пахнет чесноком и чужими секретами одновременно.

Уже у самой двери, когда я собираю плащ и киваю Тильде на выход, из соседней комнаты — до этого молчаливой и, как я думала, пустой — выходит молодая женщина лет двадцати пяти, с распущенными тёмными волосами и взглядом человека, привыкшего наблюдать за происходящим издалека, не вмешиваясь без нужды. Одета она проще, чем Матушка Гризельда, — обычное платье подмастерья, ничего показного, — но что-то в её манере держаться подсказывает: наблюдательности в ней ничуть не меньше, чем у наставницы, просто пока меньше практики её скрывать.

— Простите, госпожа сваха, — говорит она тихо, останавливая меня коротким жестом прежде, чем я успеваю выйти на улицу. — Можно один вопрос? Не по делу заказа.

Матушка Гризельда, всё ещё сидящая за столом, бросает на девушку короткий взгляд — не осуждающий, но предупреждающий, — и та, кажется, замечает его, но не отступает.

— Слушаю, — говорю я.

Она смотрит на меня долгую секунду — не грубо, но пристально, тем взглядом, каким я сама привыкла смотреть на клиентов, пытаясь уловить Нить прежде, чем та проявится теплом в ладонях, — и от этого мне становится неуютно вдвойне, потому что теперь роли будто поменялись местами, и оценивают уже меня.

— А вот ты бы подошла, — говорит она наконец, буднично, без всякой театральности в голосе, будто констатирует простой факт о погоде. — Ему. Тёмному Лорду.

Тишина повисает между нами настолько плотная, что я успеваю услышать, как где-то в глубине дома тикают старые ходики.

— Простите? — переспрашиваю я, хотя прекрасно расслышала каждое слово.

— Ничего, — говорит молодая ведьма, чуть улыбнувшись самой себе, будто уже сказала больше, чем планировала, и решила на этом остановиться. — Так, мысль вслух. Доброго вам вечера, госпожа сваха.

— Верба, — произносит Матушка Гризельда от стола, коротко и почти предостерегающе, будто одним именем можно осадить чужую несдержанность.

Девушка, которую, судя по всему, зовут Верба, лишь качает головой — не то извиняясь, не то, наоборот, ничуть не жалея о сказанном, — и разворачивается обратно в соседнюю комнату прежде, чем я успеваю сформулировать хоть один из десятка вопросов, теснящихся у меня в голове одновременно.

— Простите её, — говорит Матушка Гризельда, поднимаясь проводить нас до двери с видом хозяйки, которой немного неловко за неуместное поведение младшей родственницы за общим столом. — Верба видит больше, чем следовало бы в её возрасте, и говорит об этом больше, чем следовало бы в любом возрасте. Дар без должной выдержки — палка о двух концах, госпожа сваха, поверьте старухе на слово.

— Что она имела в виду?

— Понятия не имею, — говорит Матушка Гризельда с той же безупречной невозмутимостью, с какой минуту назад объясняла правило предоплаты, и по этой невозмутимости я не могу понять, лжёт она сейчас или, что куда тревожнее, говорит чистую правду. — Идите домой, госпожа сваха. Дождь собирается, а в нашем квартале после заката гостям задерживаться не с руки — не потому что опасно, а потому что неучтиво.

— Что это было? — шёпотом спрашивает Тильда, едва мы оказываемся на улице, где вечерний воздух после душной избы кажется особенно свежим, а первые капли обещанного дождя уже падают на брусчатку.

— Понятия не имею, — говорю я твёрже, чем чувствую на самом деле. — Ведьмы любят говорить загадками. Профессиональная привычка, полагаю, вроде моей склонности к иронии.

— Она сказала, что ты бы подошла.

— Она сказала ерунду, Тильда. Не обращай внимания.

— Ты покраснела.

— Не покраснела.

— Определённо покраснела. Второй раз за две недели, если вести подсчёт, а веду его, на минуточку, я, поскольку кто-то из нас двоих слишком занят отрицанием очевидного, чтобы утруждать себя арифметикой.

Я ускоряю шаг, не отвечая, — отчасти потому что возразить мне нечего, а отчасти потому что фраза ведьмы, произнесённая с той же будничной уверенностью, с какой Малахай неделю назад сообщал мне о шестнадцати кошках, засела теперь где-то на задворках моего сознания настолько прочно, что весь обратный путь домой я старательно думаю о чём угодно другом — о списке кандидаток, о завтрашнем расписании, о том, что нужно наконец починить дверь кабинета, — лишь бы не позволить себе задержаться на мысли, отмахнуться от которой оказывается куда труднее, чем я готова признать даже самой себе.

Древний закон трона, впрочем, остаётся загадкой, которую предстоит разгадать в другой раз — сегодняшний вечер и без того выдал мне достаточно поводов не спать ночью.

Глава 7

— У меня осталась одна идея, — говорю я Тильде на следующее утро, глядя на список из шести вычеркнутых имён с тем чувством, с каким смотрят на разгромленное после шторма поле. — Плохая идея. Возможно, худшая идея за всю мою карьеру. Но список исчерпан, а Матушка Гризельда захлопнула дверь перед носом быстрее, чем я успела договорить предложение до конца.

— Звучит многообещающе, — говорит Тильда, придвигая ко мне чернильницу с энтузиазмом человека, предвкушающего очередную главу увлекательной истории. — Что за идея?

— Объявление в газете.

Тильда роняет перо.

— В городской газете? Той самой, которую читает половина Валлории за утренним чаем?

— В той самой.

— Мастер Элара, вы хотите объявить на весь город, что Тёмному Лорду Преисподней требуется невеста?

— Я хочу объявить на весь город, что требуется невеста смелой и решительной даме, готовой к нестандартным обстоятельствам, — говорю я, разворачивая чистый лист. — Формулировка — половина успеха любого объявления, Тильда. Ты сама меня этому учила на прошлой неделе, когда составляла рекламу для клиента-вдовца с тремя детьми и склочным характером.

— Тот вдовец в итоге получил одиннадцать откликов.

— Вот именно. А у нас клиент интереснее вдовца ровно настолько, насколько интереснее его список требований.

Мы составляем текст втроём — то есть я формулирую, Тильда предлагает варианты пожёстче, а Малахай, зашедший ближе к обеду за отчётом о ходе поисков, придирчиво читает черновик с той же серьёзностью, с какой, полагаю, изучает государственные указы.

— «Ищу смелую даму для Тёмного Лорда», — читает он вслух, водя пальцем по строчкам. — Хорошее начало. Прямое.

— «Оплата гарантирована», — продолжаю я. — Это должно привлечь тех, кому не хватает средств и кто готов рискнуть ради солидного приданого.

— «Выживание не обязательно», — добавляет Тильда с явным удовольствием, вписывая последнюю строчку размашистым почерком.

Малахай хмурится, перечитывая финальную фразу дважды.

— Это правда? — спрашивает он серьёзно. — Выживание действительно не обязательно?

— Это шутка, ваша светлость.

— Не вижу, в чём соль. — Он смотрит на меня с искренним недоумением человека, для которого юмор остаётся такой же чужой территорией, как для меня — управление демонским двором. — Если это шутка, зачем печатать её в объявлении, где люди будут принимать решения на основе прочитанного? Это ведь может дать неверное представление о реальном риске.

— Затем, что абсурдная строчка привлекает внимание сильнее, чем сухой перечень фактов, — поясняет Тильда с видом человека, объясняющего простейшую вещь несмышлёному ребёнку. — Люди читают газету за завтраком, скучают, и тут — бац — «выживание не обязательно». Запоминается. Обсуждается за соседним столом. Приходят из любопытства, даже если не воспринимают всерьёз.

— Странный принцип отбора невест.

— Зато работает, — говорю я твёрдо, хотя сама далеко не убеждена в этом на все сто. — Печатаем как есть.

— А если кто-то воспримет строчку буквально и действительно решит, что риск для жизни реален?

— Тогда мы честно объясним степень риска на месте, при личной встрече, — говорю я. — Объявление создаёт интерес. Разговор со мной устраняет недопонимание. Это две разные ступени одного процесса, ваша светлость, а не единый документ, который должен содержать исчерпывающую правду с первой строки.

Малахай молчит, обдумывая эту логику с той же сосредоточенностью, с какой обдумывал бы условия мирного договора между двумя враждующими Домами, и в итоге кивает — не потому что полностью убеждён, замечаю я, а потому что решает довериться моему профессиональному суждению там, где собственное чутьё явно даёт сбой.

— Хорошо, — говорит он. — Печатайте. Но если кто-то испугается сильнее необходимого, вина будет частично на формулировке, а не только на моей внешности.

— Согласна, — говорю я, пряча улыбку, потому что подобная бухгалтерская честность в распределении вины настолько типична для него, что я уже начинаю по ней скучать в те редкие часы, когда его нет рядом.

Объявление выходит в утреннем выпуске два дня спустя, и результат превосходит все мои ожидания — как в лучшую, так и в откровенно катастрофическую сторону.

К обеду первого дня на стол Тильды ложится стопка писем толщиной в две ладони. Читаем мы их вместе, по очереди, и уже к третьему письму я понимаю, что мой профессиональный оптимизм требовал куда более скромной калибровки.

Первое письмо — от некой госпожи Аграфены Тучковой, вдовы столичного судьи, — начинается многообещающе деловым тоном и заканчивается просьбой прислать «портрет жениха в полный рост для оценки перспектив», будто речь идёт о покупке лошади на ярмарке, а не о знакомстве с живым существом.

— «Перспектив чего именно?» — вслух зачитывает Тильда, давясь смехом. — Мастер Элара, она хочет купить его как мебель для гостиной.

— Отклоняем, — говорю я, откладывая письмо в стопку явных промахов.

Второе письмо приходит от анонимного отправителя, подписавшегося исключительно инициалами «Б. К.», и содержит одну строчку: «Готова обсудить условия при личной встрече, но исключительно после захода солнца и в присутствии свидетеля с распятием». Письмо явно писала женщина, начитавшаяся не тех книг про демонов, — тех самых, где инфернальная эстетика подразумевает клыки, кровь жертв и полное отсутствие переговоров о размере приданого.

— Отклоняем, — повторяю я, уже с меньшим энтузиазмом.

Третье письмо приходит от некой госпожи Пелагеи Штерн, представившейся «профессиональной укротительницей нервных лошадей» и уверяющей, что «после норовистого жеребца никакой демон не страшен». Логика по-своему занятная, но плохо выдерживает проверку тем фактом, что жеребец, при всей норовистости, не способен погасить свечу одним лишь взглядом.

— Тоже отклоняем, — говорю я, хотя уже с заметным сожалением, потому что энтузиазм госпожи Штерн определённо заслуживал лучшего применения.

Четвёртое письмо, к моему растущему изумлению, приходит от торговки рыбой с городского рынка, некой Матильды Крюк, чей стиль изложения предельно деловой и практичный: «Мужа рогатого не пугаюсь, была замужем за трижды разведённым мясником, характер видала и похуже. Кошек люблю, готовлю прилично, крови не боюсь — потрошу рыбу с двенадцати лет. Согласна на смотрины, если оплата в звонкой монете, а не векселями».

— Вот это, — говорю я, откладывая письмо в отдельную, куда более тонкую стопку перспективных кандидаток, — уже похоже на серьёзный подход.

Мы продолжаем разбор писем до позднего вечера. Одна дама предлагает себя в качестве невесты исключительно ради того, чтобы «досадить бывшему жениху известием о столь выгодной партии», и я откладываю письмо отдельно — не для контракта, а для собственного любопытства узнать, чем закончится история с бывшим женихом, если время когда-нибудь найдётся. Другая честно признаётся, что боится демонов до дрожи в коленях, но крайне нуждается в деньгах на операцию для больной матери, и готова «перетерпеть страх ради благой цели» — письмо трогательное, но перспектива смотрин, заканчивающихся обмороком испуганной дочери у постели больной матери, кажется мне слишком жестокой даже для нашего отчаянного положения. Третья присылает не письмо вовсе, а стихотворение из тридцати строк, посвящённое собственным добродетелям и заканчивающееся рифмой «Преисподняя — безысходная», настолько неловкой, что Тильда требует переписать её в отдельную тетрадь для последующего цитирования на всех будущих чаепитиях агентства.

К концу разбора у нас на руках четыре по-настоящему перспективных имени, включая госпожу Крюк, и я позволяю себе крошечную вспышку профессиональной гордости — до тех пор, пока в кабинет не влетает мальчишка-посыльный с запиской, от которой вся моя вспышка гаснет быстрее, чем свеча под аурой Малахая.

— Мастер Элара! — Мальчишка едва переводит дыхание, явно бежавший весь путь от рынка без остановки. — Тётушка Мимс просила передать — на её пекарню напал дракон! Настоящий, огромный, крышу снёс полностью, покупатели разбежались кто куда!

Малахай, до этого молча просматривавший стихотворение о собственных добродетелях с тем же серьёзным вниманием, с каким читает государственные указы, поднимается настолько резко, что кресло для клиентов жалобно скрипит.

— Пекарня тётушки Мимс, — повторяет он. — Это на полпути между вашим кабинетом и рынком?

— Да, но постойте... — начинаю я, уже понимая по его лицу, что уговоры бесполезны.

— Я разберусь, — говорит он коротко, и в его голосе внезапно проступает что-то от того существа, что снесло дверь моего кабинета в первый вечер нашего знакомства, — не угроза, но твёрдая, не терпящая возражений решимость. — Оставайтесь здесь. Я вернусь.

— Ваша светлость, дракон — это не шутки, вам не кажется благоразумнее взять городскую стражу или хотя бы предупредить кого-то из своей охраны?

Он уже у выхода — вернее, у пролома, который так до сих пор и не превратился в нормальную дверь, — и оборачивается лишь на секунду.

— Я разберусь один, госпожа Элара. Так будет быстрее, а тётушка Мимс, полагаю, предпочла бы, чтобы разбирательство закончилось раньше, чем позже. Городская стража хороша против воров и пьяных дебоширов. Против дракона она годится разве что для оцепления зевак.

Он уходит сквозь привычный дым, и я остаюсь стоять посреди кабинета с письмом от торговки рыбой в одной руке и совершенно неуместным чувством тревоги в груди, которое, убеждаю я себя, вызвано исключительно профессиональной ответственностью за безопасность клиента, а вовсе не чем-то более личным.

— Он вернётся, — говорит Тильда тихо, явно заметив выражение моего лица.

— Разумеется, вернётся, — говорю я твёрже, чем чувствую. — Он Тёмный Лорд Преисподней. Дракон для него, вероятно, не серьёзнее уличной кошки.

— Тогда почему у тебя такое лицо, будто ты сейчас разобьёшь ещё одну чернильницу от переживаний?

— У меня профессиональное лицо, Тильда. Забота о судьбе контракта — законная часть моих должностных обязанностей.

— Конечно, — говорит она с той интонацией, что яснее любых слов сообщает: она мне не верит ни на грош, но из деликатности решает пока не развивать эту тему дальше.

Проходит час. Потом второй. Тильда предлагает чай, я отказываюсь, потом соглашаюсь, потом забываю выпить его вовсе, потому что каждые несколько минут поглядываю в сторону дверного проёма с настойчивостью, которую даже сама себе затрудняюсь объяснить исключительно профессиональной заботой о судьбе контракта. Тильда за это время успевает трижды пересчитать письма кандидаток, дважды предложить сходить к рынку за новостями лично и один раз тактично заметить, что если я продолжу теребить край рукава с такой силой, к вечеру от него ничего не останется.

Малахай появляется, когда за окном уже начинает темнеть, — целый, невредимый, с несколькими подпалинами на рукаве сюртука и выражением лица человека, только что завершившего сложную, но успешную операцию. В руках у него — я не сразу понимаю, что именно, и потому смотрю на предмет добрых три секунды, прежде чем осознание накрывает меня полностью.

Голова дракона.

Не маленькая, не декоративная — настоящая, огромная драконья голова с всё ещё оскаленной пастью и остекленевшими глазами, которую Малахай держит перед собой обеими руками с тем видом гордости, с каким охотник демонстрирует трофей, за который сам заплатил немалой кровью и потом.

Я кричу.

Не изящно, не сдержанно, как подобает мастеру-свахе с десятилетним стажем и репутацией непоколебимого профессионала, а в полный голос, отшатываясь назад настолько резко, что задеваю локтем чернильницу, которая с грохотом опрокидывается на пол, заливая чернилами половину сегодняшних писем от кандидаток.

— Уберите это! — Голос срывается куда выше обычного тона. — Малахай, ради всего святого, уберите эту голову из моего кабинета немедленно!

Он замирает — буквально замирает посреди движения, с головой дракона в руках, и выражение гордости на его лице стремительно сменяется растерянностью, потом чем-то похожим на настоящую обиду.

— Я думал, вам понравится, — говорит он тихо. — Дракон терроризировал пекарню тётушки Мимс не первую неделю, я узнавал. Пугал покупателей, поджёг крышу дважды за месяц. Я разобрался с проблемой и подумал, что вам будет приятно узнать: город стал безопаснее на одного дракона. Голова — доказательство.

— Доказательством могли послужить слова, ваша светлость! Простой рассказ! Записка, в конце концов! Не... не это!

Он смотрит на голову в собственных руках, будто впервые видит её со стороны, глазами человека, для которого подобный трофей не является чем-то естественным и ожидаемым.

— Я не подумал, что это может напугать, — говорит он после паузы, и в его голосе звучит искреннее, неподдельное огорчение, куда более тяжёлое для меня самой, чем случившийся испуг от вида остекленевших драконьих глаз. — В Преисподней голову поверженного противника принято демонстрировать как знак уважения к побеждённому и как доказательство серьёзности угрозы, которая была устранена. Я не подумал, что у людей это может читаться иначе.

Тильда, до этого замершая где-то у стены с расширенными от ужаса глазами, первой находит в себе силы пошевелиться — подходит ближе, аккуратно разглядывая трофей с той же смесью отвращения и нездорового любопытства, с какой разглядывала бы диковинку на ярмарке.

— Она правда огромная, — говорит Тильда вполголоса, будто это как-то смягчает ситуацию. — Дракон, наверное, был не маленький.

— Тильда, не помогаешь.

— Просто отмечаю факт. Для протокола наблюдений, если вдруг понадобится.

— Протокол наблюдений подождёт до завтра.

Малахай продолжает стоять посреди кабинета с головой дракона в руках, не зная, куда её девать, — вынести обратно на улицу кажется ему, судя по нерешительности движений, столь же неуместным, сколь и оставить на столе, — и в этой растерянности гигантского, две тысячи лет живущего существа, не понимающего, куда деть неудачный подарок, есть что-то настолько нелепое и одновременно настолько по-человечески беспомощное, что моё раздражение начинает медленно, против воли, сдавать позиции.

— Она ведь не может ожить снова? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Разумеется нет. Она мертва настолько, насколько вообще возможно быть мёртвым.

— Тогда почему у неё такой вид, будто она вот-вот заговорит?

— Особенность породы, — поясняет он серьёзно, явно приняв вопрос за чисто зоологический интерес с моей стороны, а не за очередной приступ паники. — Огненные драконы сохраняют выражение морды ещё некоторое время после смерти из-за особого строения лицевых мышц. Пугающе, согласен, но абсолютно безопасно.

— Отнесите её... — я обвожу взглядом кабинет в поисках хоть какого-то решения, — отнесите на задний двор пока что. Разберёмся с ней позже.

Он молча кивает и уходит с трофеем через пролом, оставляя после себя лёгкий запах гари и чернильную лужу на полу, которую Тильда уже деловито промакивает тряпкой, параллельно продолжая рассматривать спасённые от чернил письма кандидаток на предмет того, какие ещё можно спасти.

Возвращается он спустя несколько минут — уже без трофея, с виноватым видом человека, только что осознавшего масштаб собственной оплошности целиком, а не только её первую, самую очевидную часть.

— Госпожа Элара.

— Да?

— Я испортил вам вечер. И часть переписки с кандидатками, судя по чернилам на полу.

— Испортили, — соглашаюсь я, потому что отрицать очевидное сейчас было бы попросту нечестно. — Но не непоправимо. Письма можно переписать. А вечер... переживём.

— В следующий раз, — говорит он с той же серьёзностью, с какой давал подобные обещания уже не первый раз за две недели нашего знакомства, — я сначала спрошу, прежде чем приносить что-либо в подарок.

— Буду признательна.

Он уходит окончательно, уже без всякого трофея, и я опускаюсь на стул, чувствуя, как сердце постепенно возвращается к нормальному ритму после пережитого испуга. Тильда молча заканчивает уборку, не комментируя больше произошедшее, — редкий для неё акт деликатности, за который я мысленно обещаю себе быть к ней снисходительнее на следующей неделе.

Оставшись одна, я невольно вспоминаю выражение его лица в тот момент, когда он держал голову перед собой обеими руками — гордость, ожидание одобрения, полная, обезоруживающая уверенность в том, что подарок будет принят с благодарностью.

Никто и никогда прежде не убивал для меня драконов.

Мысль настолько абсурдна сама по себе, что я невольно фыркаю от смеха — тихого, короткого, больше похожего на нервный выдох после пережитого шока, — и тут же одёргиваю себя, потому что радоваться подобному жесту решительно нелепо, вне зависимости от того, сколько искренности вложено в намерение.

Но мысль уже засела, и весь остаток вечера я ловлю себя на том, что вспоминаю не остекленевшие драконьи глаза, а то, с каким искренним огорчением он произнёс «я не подумал, что это может напугать», — так, будто моё спокойствие для него значило больше, чем гордость за одержанную победу.

Это, безусловно, самая странная форма заботы, с какой я когда-либо сталкивалась за десять лет практики.

И, что тревожит меня куда сильнее, чем хотелось бы признавать вслух даже перед Тильдой, — не самая неприятная.

Глава 8

Малахай приходит на следующее утро раньше обычного — настолько раньше, что застаёт меня ещё за разбором вчерашних, наполовину залитых чернилами писем, — и с порога, даже не переступив полностью через пролом, произносит длинную, явно заранее продуманную фразу извинения, которая начинается со слов «госпожа Элара, я обдумал случившееся вчера вечером» и продолжается ещё добрых три предложения, прежде чем добирается до сути.

— Короче говоря, — заключает он наконец, — я хотел бы исправить впечатление. Не подарком. Просто временем, проведённым иначе.

— Иначе — это как?

— Тётушка Мимс настаивает, что должна лично поблагодарить вас за то, что вы, как она выразилась, «прислали к ней такого расторопного жениха». — Он произносит фразу тётушки Мимс с абсолютной серьёзностью, без малейшего намёка на попытку скопировать её интонацию, отчего цитата звучит вдвое смешнее, чем прозвучала бы в устах любого другого рассказчика. — Пекарня открыта, крыша временно залатана, и она настаивает на угощении в качестве извинения за вчерашний переполох.

— Вы уже извинились передо мной вчера, ваша светлость. Дважды, если считать оба раза, когда вы стояли посреди кабинета с виноватым видом.

— Значит, сегодня извиняется тётушка Мимс. Это отдельное извинение, не связанное напрямую с моим.

— У вас, кажется, накопился целый реестр извиняющихся сторон.

— Список пока небольшой, — говорит он с полной серьёзностью, будто я спросила о содержимом настоящего документа, а не пошутила. — Тётушка Мимс. Я сам. Барнаби настаивает, что тоже должен извиниться от имени рода Кроувэль за причинённые неудобства, хотя он не имеет к дракону никакого отношения — считает это вопросом фамильной чести.

— Хорошо, — говорю я, откладывая перо и признавая поражение перед логикой, спорить с которой попросту не остаётся сил. — Идёмте к тётушке Мимс. Но это исключительно рабочий визит, ваша светлость, не более того.

— Разумеется, — соглашается он с той же готовностью, с какой соглашался на все мои профессиональные условия с первого дня знакомства, и в этой готовности мне чудится лёгкая, едва уловимая тень удовлетворения, которую я предпочитаю сейчас не рассматривать слишком пристально.

Через полчаса мы оказываемся на скамье у прилавка пекарни «У тётушки Мимс», где пахнет свежим хлебом настолько плотно и уютно, что вчерашний испуг от остекленевших драконьих глаз кажется происшествием из совершенно другой, куда более мрачной книги.

Пекарня и вправду выглядит потрёпанной после визита дракона — часть крыши затянута свежими досками, ещё пахнущими смолой, на одной из стен виднеется закопчённое пятно в форме, подозрительно напоминающей отпечаток крыла, — но внутри уже вовсю кипит обычная утренняя суета: очередь за свежими булками, звон медных монет, перестук деревянных лопат по печному поду.

Тётушка Мимс — невысокая, крепко сбитая женщина неопределённого возраста между пятьюдесятью и вечностью, с вечно перепачканными мукой руками и голосом, способным перекричать базарную площадь без всякого усилия, — замечает нас ещё от прилавка и тут же, не выпуская из рук противня со свежими булками, направляется в нашу сторону с решимостью человека, для которого очередь клиентов подождёт, а личное дело — нет.

— Явились, — говорит она, ставя противень на ближайший свободный стол с грохотом, от которого несколько покупателей у прилавка синхронно оборачиваются. — Ну, рассказывайте, кто из вас двоих отказывается от плюшки с корицей, потому что я варенье пожалею на того, кто откажется, и это не обсуждается.

— Я не откажусь, — быстро говорю я, потому что запах корицы от противня доносится настолько убедительный, что отказ показался бы сейчас настоящим предательством собственного здравого смысла.

— А вы, ваша светлость? — Тётушка Мимс поворачивается к Малахаю без малейшего намёка на робость, свойственную большинству горожан при виде рогов и крыльев, и разговаривает с ним ровно тем же тоном, каким минуту назад распекала очередь за то, что та якобы «толпится не по-людски». — Крышу мне залатали быстро, признаю, но плюшку я с вас за это не спишу — работа работой, а угощение угощением.

— Я заплачу за плюшку, — говорит Малахай серьёзно.

— Само собой, заплатите, я разве спорю. — Она отламывает от противня две ещё дымящиеся булки, щедро сдабривает их вареньем прямо у нас на глазах и водружает тарелку между нами с видом человека, только что решившего важный государственный вопрос. — Мне все едоки одинаковы, хоть демон, хоть король, — лишь бы плюшки хвалили и деньги вовремя платили. У меня тут не дипломатический приём, а пекарня.

Она уходит обратно к прилавку, где уже начинает копиться нетерпеливая очередь, и я остаюсь наедине с тарелкой булок, лёгким паром над свежезаваренным чаем и Малахаем, который впервые за всё время нашего знакомства выглядит не как Тёмный Лорд на переговорах, не как клиент, изучающий отчёт о ходе поисков, а просто как усталый посетитель тёплой пекарни ранним утром.

— Как вы себя чувствуете после вчерашнего? — спрашивает он, когда пауза начинает казаться чуть более долгой, чем требуется для простого молчания.

— Лучше, чем вчера вечером. Хуже, чем до объявления в газете. Где-то посередине, полагаю.

— Справедливая оценка. — Он отламывает кусок булки — аккуратно, слишком аккуратно для существа его габаритов, будто боится когтями повредить хрупкую выпечку, — и некоторое время молчит, явно наслаждаясь вкусом с той же неторопливой сосредоточенностью, с какой изучал вчера стихотворение неудачливой кандидатки. — Вы всегда снимаете корку с булки, прежде чем есть середину?

Вопрос застаёт меня врасплох — не своей формулировкой, а тем фактом, что он вообще это заметил.

— Привычка с детства, — говорю я, невольно опуская взгляд на собственную тарелку, где я и правда уже успела отделить хрустящую корку от мягкой сердцевины, даже не отдавая себе в этом отчёта. — Отец держал лавку, хлеб покупали не каждый день, и мать всегда отдавала мне корки первой, потому что была уверена — детям положено самое хрустящее. Я так и не привыкла есть в обратном порядке.

— Понятно. — Он кивает с той же серьёзностью, с какой фиксировал бы важную деталь государственного протокола, и я готова была бы поклясться на всей своей репутации свахи, что эта мелочь только что заняла в его памяти постоянное, надёжно закреплённое место.

— Зачем вам это знать?

— Не знаю, — говорит он честно. — Просто интересно.

Простой ответ — без расчёта, без скрытой цели произвести впечатление, без попытки использовать наблюдение как ход в какой-либо стратегии, — и от этой простоты мне становится неожиданно неловко, потому что я привыкла к клиентам, которые запоминают детали исключительно ради того, чтобы позже эффектно ими воспользоваться, а не потому что деталь сама по себе показалась им интересной.

— А вы что предпочитаете? — спрашиваю я, чтобы хоть немного сместить фокус разговора с себя самой.

— Мясо, приготовленное на открытом огне, без излишних приправ. — Он пожимает плечами с тем видом простоты, который, подозреваю, редко позволяет себе демонстрировать при демонском дворе. — Барнаби считает мои вкусы примитивными для человека моего положения.

— Барнаби?

— Дворецкий. — На мгновение в его лице проступает что-то тёплое, почти похожее на нежность, обычно приберегаемую людьми исключительно для разговора о близких родственниках. — Он служит роду Кроувэль дольше, чем я живу на свете, и считает своим долгом критиковать мои личные вкусы при каждом удобном случае. Пыль на рогах, неправильно сложенные крылья, простота в еде — список его претензий ко мне довольно обширен.

— Похоже на заботливого человека.

— Похоже, — соглашается он с той же теплотой в голосе. — Хотя сам он скорее умрёт, чем признает это вслух. Однажды я застал его за штопкой моего плаща в третьем часу ночи, потому что, по его словам, «наследник Кроувэль не должен появляться на людях в потрёпанном виде». Я тогда только вступил на трон и ходил в этом плаще каждый день неделями, не замечая ни единой прорехи. Он же, судя по всему, замечал каждую с первого дня.

— И вы отблагодарили его за заботу?

— Я купил новый плащ, — говорит Малахай серьёзно. — Он был этим оскорблён почти так же сильно, как самой прорехой. Я до сих пор не до конца понимаю логику этого человека, хотя знаю его дольше, чем кого-либо ещё в своей жизни.

Я невольно улыбаюсь этой истории — не той вежливой, отработанной полуулыбкой, какой сопровождаю неловкие признания клиентов из профессиональной учтивости, а искренним весельем, — и Малахай, замечая эту реакцию, продолжает рассказ с чуть большим воодушевлением, будто одобрение слушателя придаёт ему смелости говорить дальше о вещах, которые обычно держит при себе.

Тётушка Мимс, воспользовавшись коротким затишьем в очереди, вновь появляется у нашего стола — на этот раз без противня, но с чайником, из которого щедро подливает нам обоим, не спрашивая, хотим ли мы добавки.

— Ну и как вам мои плюшки, ваша светлость? — спрашивает она с прямотой человека, привыкшего требовать честной оценки собственного труда. — Только не врите из вежливости, я вежливую ложь на раз распознаю по глазам.

— Лучшие, что я ел за две тысячи лет, — говорит Малахай с абсолютной серьёзностью.

Тётушка Мимс замирает на секунду, явно ожидавшая обычной светской похвалы, а получившая нечто куда более буквальное и потому куда более убедительное, а затем разражается смехом настолько громким, что несколько голубей на карнизе за окном взлетают от неожиданности.

— Две тысячи лет, ишь ты. — Она качает головой, отставляя чайник на край стола. — Ну хоть кто-то в этом городе умеет делать комплименты без лишних завитушек. А вы, госпожа сваха, что скажете за своего жениха? Он мне вчера всю пекарню от дракона отстоял, а сегодня сидит тут тихий, как первокурсник на смотринах у строгой тёщи. Присматриваетесь друг к другу, я гляжу?

— Он не мой жених, тётушка Мимс, — говорю я твёрже, чем чувствую на самом деле, отчего фраза выходит куда более резкой, чем задумывалась. — Я его сваха. Ищу ему невесту.

— Оно и видно, — говорит тётушка Мимс с абсолютно невозмутимым лицом, разворачиваясь обратно к прилавку, где очередь уже начинает выражать нетерпение перестуком монет по деревянной стойке. — Прямо чувствуется профессиональная дистанция за версту, ага. Особенно по тому, как вы друг на друга смотрите поверх чашек.

Она уходит, оставляя меня с чашкой чая, к которой я внезапно теряю всякий интерес, и с Малахаем, который смотрит на меня с тем же прямым, обезоруживающим вниманием, каким смотрит на любую задачу, требующую тщательного разбора.

— Она ошибается, — говорю я быстро.

— Разумеется, — соглашается он, но взгляд не отводит, и в этой паузе — короткой, но отчётливо неловкой для нас обоих — повисает нечто, чему я категорически не готова подбирать название вслух.

— Расскажите мне про Забвень, — говорю я, меняя тему с той решительностью, с какой обычно перевожу неудобный разговор с нервными клиентами в более безопасное русло. — Замок. Каков он на самом деле, а не в слухах валлорийских сплетниц?

Он охотно откликается на смену темы — то ли из вежливости, то ли из искреннего облегчения, что напряжение момента наконец получило законный выход, — и следующие полчаса рассказывает про обсидиановые башни, про факелы с холодным синим пламенем, про библиотеку, где хранится, по его собственному признанию, «неприлично много книг о котах для существа его положения». Рассказывает про тронный зал с окном прямо на разлом Пограничья — «вид впечатляющий, но по утрам сквозняк невыносимый, Барнаби третий год грозится законопатить раму и третий год откладывает» — и про гостевые покои, которые он лично велел обставить «по-человечески удобно» задолго до того, как признался себе, для кого именно готовит это удобство.

— Зачем вам гостевые покои, обставленные по-человечески? — спрашиваю я, не удержавшись. — У вас часто гостят люди?

— До недавнего времени — никогда, — говорит он, и на секунду в его голосе проступает что-то похожее на смущение. — Я обставил их несколько лет назад. Не могу внятно объяснить зачем. Наверное, надеялся, что однажды пригодятся.

Фраза повисает между нами дольше, чем требуется для простого замечания о мебели, и я предпочитаю не развивать эту тему дальше, потому что определённые направления мыслей сейчас кажутся мне опасно близкими к тем, куда я категорически не планировала забредать за одной чашкой чая в пекарне.

— А кухня? — спрашиваю я вместо этого. — Вы упомянули Барнаби как повара.

— Барнаби заведует всем хозяйством разом, включая кухню, хотя сам предпочёл бы, чтобы я нанял отдельного повара и перестал, по его выражению, «путаться у прислуги под ногами со своими простыми вкусами». Готовит он, к слову, значительно лучше, чем позволяет себе демонстрировать, — подозреваю, из принципа, чтобы я не привыкал к излишней роскоши.

Я слушаю, откусывая от булки уже без всякой мысли о хрустящей корке, и в какой-то момент, когда он с абсолютной серьёзностью описывает, как одна из шестнадцати кошек упорно спит исключительно на его официальных государственных бумагах, невзирая на любые попытки её оттуда согнать, я смеюсь.

По-настоящему смеюсь — не той вежливой, отработанной за годы практики полуулыбкой, какой сопровождаю неловкие шутки клиентов из профессиональной учтивости, а искренним, неконтролируемым смехом, от которого приходится на секунду отставить чашку, чтобы не расплескать чай себе на платье.

Малахай смотрит на меня с выражением, которое я не сразу могу расшифровать, — что-то среднее между удивлением и абсолютным, ничем не прикрытым удовольствием, — будто мой смех сам по себе является достижением, куда более значимым, чем всё, чего он добивался за последние две тысячи лет придворных переговоров.

— Что? — спрашиваю я, всё ещё улыбаясь, вытирая выступившую от смеха слезу уголком салфетки.

— Ничего, — говорит он тихо. — Просто впервые слышу, как вы смеётесь не из вежливости.

Улыбка застывает у меня на лице ровно на то мгновение, которое требуется, чтобы осознать точность его наблюдения, — и я тут же отвожу взгляд, делая вид, что меня внезапно заинтересовала витрина со свежей выпечкой у прилавка, потому что продолжать смотреть ему в глаза после подобной фразы кажется опасным занятием, куда более рискованным, чем любые смотрины с гаснущими свечами.

— Нам пора возвращаться в контору, — говорю я, поднимаясь и оставляя на столе монету за чай, которую тётушка Мимс наверняка откажется принимать при следующей же встрече. — У меня ещё разбор писем и список визитов на неделю.

— Разумеется, — говорит он, поднимаясь следом с той же готовностью, с какой соглашался на любое моё профессиональное решение с первого дня нашего знакомства.

Мы выходим на улицу, где утреннее солнце уже успело прогреть брусчатку, и всю дорогу обратно до кабинета я старательно думаю о списке кандидаток, о завтрашнем расписании, о чём угодно, что не имеет отношения к тому, каким тёплым получился этот час в пекарне, — но мысль о собственном искреннем смехе, том самом, не отработанном годами практики, упорно отказывается уходить на задний план, сколько бы профессиональных дел я ни пыталась выставить перед ней в качестве заслона.

Тильда, встречая меня у порога кабинета с очередной стопкой писем в руках, только окидывает меня одним быстрым взглядом — от растрёпанной причёски до неуместно довольного выражения лица — и молча, без единого комментария, пододвигает ко мне кресло, будто заранее знает: сегодня расспрашивать бесполезно, а улыбку она и так уже успела заметить без всяких расспросов.

Глава 9

За десять лет практики у меня выработалась одна профессиональная привычка, от которой я не могу избавиться даже в свободное от работы время: на каждого мало-мальски значимого клиента я завожу отдельную папку, куда стекаются детали, кажущиеся мелкими, но впоследствии оказывающиеся решающими для удачного подбора пары. Привычка настолько въевшаяся, что я не сразу замечаю, в какой момент завела подобную папку на самого Малахая, — а обнаружив, ещё какое-то время убеждаю себя, что делаю это исключительно ради заказа, а вовсе не потому, что мне действительно интересно записать всё, что я узнала о нём за последние две недели.

Список получается длиннее, чем я готова признать вслух даже Тильде.

«Снимает корку с булки после меня — из вежливости или из подражания, неясно. Помнит имена клиентов после однократного упоминания. Говорит "справедливо" вместо согласия, когда действительно согласен, и молчит дольше обычного, когда не согласен, но не хочет спорить. Не умеет иронизировать сознательно — проверено многократно. Заботится о Барнаби больше, чем готов признать сам. Хранит неприлично много книг о котах».

Последний пункт я вычёркиваю, потому что информация непроверенная — со слов самого Малахая, а не по личному наблюдению, — и профессиональная добросовестность требует фиксировать факты, а не пересказы. Впрочем, вычёркиваю таким образом, чтобы строчку всё ещё можно было прочитать сквозь одну аккуратную линию, — на случай, если однажды представится возможность проверить лично.

— Что это? — спрашивает Тильда, застав меня за этим занятием ранним утром и заглядывая через плечо прежде, чем я успеваю прикрыть блокнот рукавом.

— Рабочие заметки.

— Рабочие заметки обычно не подписывают именем клиента и не украшают собственными сомнениями на полях, мастер Элара. — Она щурится, разбирая мой убористый почерк вверх ногами с тем упорством, с каким читает чужие письма, если считает, что дело того стоит. — «Заботится о Барнаби больше, чем готов признать сам» — это разве относится к поиску невесты?

— Это относится к полноте профиля клиента. Чем лучше я понимаю его характер, тем точнее подбор.

— Ну конечно. — Она отступает, поднимая руки в жесте капитуляции, явно решив, что сегодня не время спорить со мной по существу, но обязательно вернётся к теме позже, когда я буду не готова защищаться. — Раз уж дело в профиле, я тогда не буду упоминать, что мастер-сваха с десятилетним стажем впервые за всю мою службу завела досье на клиента, не имея под рукой ни единой строчки о конкретной кандидатке для сравнения.

Возразить мне, признаться, нечего, так что я предпочитаю сменить тему прежде, чем она разовьёт мысль дальше.

Возможность проверить последний пункт списка представляется быстрее, чем я рассчитывала.

— Мне нужно уточнить несколько деталей о вашем быте для полноты профиля, — говорю я в тот же день, стараясь звучать максимально по-деловому, хотя формулировка, признаться, звучит куда более натянуто, чем мне бы хотелось. — Обычно свахи составляют представление о будущей семейной жизни клиента на основе прямого наблюдения, а не только рассказов. Могу я посетить Забвень?

Малахай смотрит на меня несколько секунд дольше, чем требуется для простого согласия, будто взвешивает, не кроется ли за формальной просьбой что-то ещё, — и я мысленно готовлюсь к неудобному вопросу, который, к счастью, так и не звучит.

— Разумеется, — говорит он вместо этого. — Когда вам удобно?

— Сегодня, если позволите. У меня как раз выдалось свободное окно между письмами кандидаток.

Портальный переход занимает не больше получаса — короткая, почти незаметная смена картинки за окном экипажа, будто кто-то незримой рукой переворачивает страницу книги, — и вот я уже стою у подножия обсидиановых башен замка Забвень, глядя вверх с тем же смешанным чувством восхищения и лёгкой оторопи, с каким смотрю обычно на слишком высокие соборы.

Замок выглядит именно так, как рисует воображение при слове «резиденция демонского властителя», — тёмные, отполированные до блеска стены, шпили, теряющиеся где-то в низких облаках, факелы вдоль стен, горящие ровным, немигающим синим пламенем, от которого по коже пробегает лёгкий, но не пугающий холодок. И одновременно, стоит присмотреться внимательнее, замок выдаёт себя мелкими бытовыми деталями, совершенно не вписывающимися в общую инфернальную картину: у одной из башен на просушку вывешено чьё-то заплатанное постельное бельё, у парадного крыльца стоит забытая детская — точнее, кошачья — миска для воды, а на одном из карнизов дремлет существо, определённо являющееся котом, хотя и с едва заметными, почти невидимыми глазу маленькими рожками.

Дверь — настоящая, массивная, ничем не напоминающая жалкие остатки моей собственной, всё ещё не восстановленной, — открывается прежде, чем я успеваю постучать, и на пороге возникает существо, при виде которого я не могу сдержать короткого вдоха изумления, хотя, казалось бы, после знакомства с Малахаем меня трудно удивить чем-либо демоническим.

Дворецкий-скелет — безупречно, до последней складки, одетый в чёрно-белую ливрею, с идеально повязанным белым шейным платком и белыми перчатками, настолько чистыми, что кажутся светящимися на фоне тёмного мрамора прихожей, — склоняется в поклоне столь отточенном, что ему позавидовал бы любой придворный церемониймейстер Валлории.

— Госпожа Элара, полагаю, — произносит он голосом сухим, чуть скрипучим, но исполненным безупречной, почти театральной учтивости. — Меня зовут Барнаби. Его светлость предупредил о вашем визите, хотя, признаться, не назвал точного часа, отчего я успел лишь наполовину закончить полировку люстры в главном зале. Прошу простить некоторый беспорядок.

Я оглядываю прихожую, в которой, на мой неискушённый взгляд, царит абсолютный, музейный порядок, и решаю, что представления Барнаби о допустимом беспорядке, вероятно, отличаются от общечеловеческих на несколько порядков строгости.

— Не стоит извиняться, — говорю я. — Здесь безупречно.

— Вы очень любезны, но недостаточно наблюдательны, — отвечает он с той же сухой учтивостью, указывая костлявой рукой в белой перчатке на едва заметную, почти неразличимую пылинку на краю мраморной консоли. — Впрочем, идёмте. Его светлость просил проводить вас в библиотеку, где он сейчас разбирает переписку с демонской знатью. По пути, если позволите, я покажу вам часть дома — полагаю, для полноты вашего профессионального интереса это будет небесполезно.

Мы проходим через анфиладу залов, каждый из которых Барнаби комментирует с той же дотошной обстоятельностью дворецкого, прослужившего дому дольше, чем сам дом, кажется, помнит собственную историю: тронный зал, куда он лишь коротко заглядывает, не приглашая войти, — «его светлость не любит, когда там находятся посторонние без официального повода, окно на разлом Пограничья действует на некоторых гостей угнетающе»; кухню, откуда доносится запах свежего хлеба, подозрительно похожий на тот, что я привыкла ощущать у тётушки Мимс, — «готовлю преимущественно я, хотя хозяин настаивает, что предпочитает простую пищу, за что я его регулярно журю»; и, наконец, длинный коридор, увешанный портретами демонов Высшего Дома в тяжёлых рамах, каждый из которых смотрит на проходящих с одинаковым выражением надменной скуки.

— Расскажите мне о его светлости, — прошу я, стараясь звучать так, будто интересуюсь исключительно для полноты профиля клиента, а вовсе не из личного любопытства. — Каким он был раньше? До того, как унаследовал трон?

Барнаби на мгновение замедляет шаг — не от неспособности ответить, а, судя по паузе, тщательно подбирая слова из уважения к теме.

— Раньше — это давно, госпожа Элара. Я знаю его светлость с того дня, как он появился на свет, и, поверьте, характер у него не менялся с тех пор так уж сильно. Всегда прямолинеен. Всегда честен до неудобства. Проблема лишь в том, что за две тысячи лет у него было не так много возможностей применить эту прямолинейность к чему-то более деликатному, чем государственные указы.

— Не так много возможностей?

— Ухаживание — не то ремесло, которому обучают наследных Тёмных Лордов, — говорит Барнаби с ноткой сухой иронии, которую я уже начинаю распознавать за его церемонной манерой речи. — Его светлость пытался прежде, знаете ли. Не единожды.

— Пытался?

— Была одна история, — Барнаби понижает голос, будто делится секретом государственной важности, хотя мы совершенно одни в коридоре, — с нимфой из приграничных земель, лет сто назад. Хозяин преподнёс ей в подарок особенно изысканный образец — как бы это сказать — охотничьего трофея, полагая, что демонстрация силы и заботы будет по достоинству оценена. Нимфа сбежала обратно к своему озеру и не появлялась на поверхности воды ещё добрых три десятилетия.

Я замираю посреди коридора, чувствуя, как узнаю в этом рассказе до боли знакомую мелодию.

— Голова дракона? — спрашиваю я осторожно.

— Голова тролля, если быть точным, но принцип, как вы верно уловили, тот же самый. — Барнаби качает костлявой головой с видом человека, наблюдавшего одну и ту же ошибку слишком много раз, чтобы удивляться её повторению. — Я предупреждал его тогда, госпожа Элара. Предупреждал и сейчас, перед вашим злополучным драконом, если вам интересно. «Головы — не то, что дарят дамам, милорд», — сказал я ему теми же самыми словами, что и сто лет назад. Но хозяин, при всей своей мудрости в государственных делах, обучается сердечным премудростям крайне медленно.

— Сто лет назад — и до сих пор та же ошибка?

— Люди, госпожа Элара, склонны полагать, что демоны с их продолжительностью жизни обучаются быстрее прочих на собственных ошибках. — Барнаби снова трогается с места, приглашая меня следовать дальше по коридору. — Смею вас заверить: заблуждение. Иногда две тысячи лет — это просто больше времени для повторения одной и той же ошибки с завидным постоянством.

— А что стало с нимфой? Простите за любопытство, но раз уж вы упомянули.

— Насколько мне известно, благополучно вышла замуж за озёрного духа спустя ещё полвека и, по слухам, до сих пор рассказывает эту историю на семейных праздниках в качестве забавного анекдота. — Барнаби произносит это с абсолютно ровной интонацией, но я готова поклясться, что где-то в глубине пустых глазниц у него мелькает нечто похожее на сухое веселье. — Демоны и духи, в отличие от людей, живут достаточно долго, чтобы неудачные ухаживания в итоге превращались в семейный фольклор, а не в трагедию.

Он произносит это с такой сухой, безукоризненно вежливой прямотой, что я не могу сдержать короткого смешка, и Барнаби, кажется, воспринимает мою реакцию с явным, хотя и тщательно скрываемым удовлетворением — будто добился именно того эффекта, на который рассчитывал.

Мы сворачиваем в сторону библиотеки — просторного зала с потолком, теряющимся где-то в полумраке, и стеллажами, уходящими вдаль настолько, что дальний конец помещения тонет в тени, — и Барнаби, сославшись на неотложные дела по хозяйству, оставляет меня одну на несколько минут, пока Малахай, по его словам, заканчивает срочную переписку в соседнем кабинете.

Я брожу вдоль полок, разглядывая корешки — юридические трактаты о государственном устройстве Преисподней, исторические хроники Пограничной войны, несколько томов поэзии на языке, которого я не узнаю, аккуратно подписанные ярлычки на латунных табличках, разделяющие разделы с почти библиотечной строгостью, — и невольно отмечаю, что порядок здесь царит не менее безупречный, чем в прихожей, хотя книг на первый взгляд не меньше нескольких тысяч.

В какой-то момент моё внимание цепляется за нижнюю полку, куда обычно ставят книги, к которым обращаются чаще прочих и потому предпочитают держать под рукой, не утруждая себя высокими лестницами.

На нижней полке, между внушительным трактатом о демонском праве наследования и сборником военных мемуаров, стоит потрёпанная, явно многократно перечитанная книга с обложкой, украшенной незамысловатым рисунком пушистого кота, — «Полное руководство по повадкам и содержанию домашних кошек», третье издание, судя по надписи на корешке.

Я беру книгу с полки, осторожно раскрываю на середине — страницы мягкие, зачитанные, с загнутыми уголками в нескольких местах, будто владелец возвращался к отдельным главам снова и снова, — и на полях, аккуратным, убористым почерком, вижу пометки: «проверить у Барнаби», «не подходит для замковых сквозняков», «спросить, работает ли для демонских котят так же, как для обычных».

Голова дракона поразила меня внезапностью и ужасом самого зрелища. Эта книга поражает совершенно иначе — тихо, без единого громкого звука, без крови и остекленевших глаз, — но почему-то куда сильнее, глубже, будто я только что увидела не трофей завоевателя, а что-то настоящее, спрятанное настолько надёжно, что о существовании этого не подозревает, кажется, никто, кроме, возможно, самого Барнаби.

Существо, способное командовать армиями и выносить смертные приговоры одним движением руки, всерьёз, старательно, с пометками на полях, изучает, как правильно ухаживать за домашними кошками.

— Госпожа Элара?

Я вздрагиваю, торопливо захлопывая книгу и едва не роняя её обратно на полку в процессе, — и оборачиваюсь на голос Малахая, который стоит в дверях библиотеки с тем прямым, ничего не подозревающим выражением лица, каким смотрит на меня всегда, когда искренне рад видеть, а не разыгрывает вежливость.

— Простите, — говорю я, поспешно возвращая книгу на полку, хотя понимаю, что скрывать увиденное уже поздно и, вероятно, бессмысленно. — Барнаби оставил меня здесь одну на несколько минут, и я не удержалась от любопытства.

Он смотрит на книгу в моих руках, затем на моё лицо, и что-то в его выражении меняется — не смущение, не досада, а куда более простое, обезоруживающее признание, лишённое всякой попытки оправдаться.

— Третье издание лучше первых двух, — говорит он серьёзно, подходя ближе и забирая книгу с полки, чтобы показать мне заложенную страницу. — Более подробная глава про адаптацию домашних животных к магически нестабильной среде. У первого издания автор явно не учитывал, что демонский быт может отличаться от обычного человеческого дома настолько сильно.

— Вы делаете пометки на полях.

— Разумеется. Как иначе запоминать, что уже проверено, а что ещё нет? — Он смотрит на меня с искренним недоумением, будто вопрос касался чего-то самоочевидного, а не деликатной личной привычки, только что раскрытой постороннему человеку. — «Проверить у Барнаби» — это про особый рацион для котят демонской породы, у которых иначе устроен обмен веществ. Барнаби разбирается в этом лучше меня, хотя предпочитает делать вид, что кошачий быт его вовсе не касается.

— Почему вы никому не рассказывали об этом?

Он молчит несколько секунд, явно обдумывая вопрос с той же серьёзностью, с какой обдумывает государственные указы.

— Не думал, что это кому-то интересно, — говорит он наконец. — Тёмному Лорду полагается интересоваться границами, налогами, военной стратегией. Книга о котах не вписывается в этот список, и я, признаться, не видел смысла демонстрировать несоответствие собственному титулу без особой на то причины.

— А сейчас причина появилась?

— Сейчас вы уже увидели книгу без моего ведома, госпожа Элара, так что скрывать дальше было бы попросту нелепо.

Это, безусловно, самая нелепая и самая трогательная фраза, какую мне доводилось слышать за десять лет практики, и я чувствую, как что-то внутри меня — то самое, что я до сих пор старательно называла исключительно профессиональным интересом, — окончательно и бесповоротно перестаёт слушаться доводов рассудка.

Глава 10

Шесть недель.

Ровно половина отведённого срока прошла с того вечера, когда моя дверь слетела с петель, а на столе появился мешок золота, и если бы кто-то полтора месяца назад сказал мне, что к середине заказа я буду иметь на руках ноль удачных пар и растущую стопку деликатных отказов, я бы, вероятно, восприняла это как оскорбление моей профессиональной репутации. Сейчас я воспринимаю это как самый обычный вторник.

Госпожа Матильда Крюк, торговка рыбой, чьё письмо казалось мне самым многообещающим из всей газетной волны, продержалась на смотринах дольше остальных — целых сорок минут, прежде чем честно призналась, что «дух в комнате давит так, что рыбой торговать расхочется, не то что замуж выходить», и вежливо, но твёрдо отказалась от дальнейших встреч. Госпожа Штерн, укротительница нервных лошадей, продержалась и того меньше — пятнадцать минут и одна особенно резко хлопнувшая ставня от порыва ветра, которого, разумеется, не было. Ещё одна кандидатка, вдова со скромным приданым, решившая рискнуть исключительно ради выгодного контракта, продержалась почти час и уже почти согласилась на второе свидание, пока Малахай, желая казаться галантным, не предложил проводить её домой лично — то есть по воздуху, на собственных крыльях, — что она восприняла не как жест внимания, а как прямую угрозу жизни, и с тех пор шарахается при одном упоминании его имени. Была ещё юная особа из зажиточной купеческой семьи, отправленная на смотрины настойчивой матерью против собственной воли, — та продержалась ровно до момента, когда узнала точную сумму, полагающуюся за успешный брак, после чего мгновенно передумала возражать против демонической природы жениха, но тут же попалась на неумении скрыть корыстный расчёт настолько явно, что даже Малахай, при всей своей неспособности к иронии, заметил неладное и вежливо, но твёрдо отклонил дальнейшее знакомство сам, чем удивил меня едва ли не больше, чем сама кандидатка. Ещё двое отказались уже на этапе переписки, едва узнав подробности о происхождении жениха, а сама я, признаться, начинаю понимать их куда лучше, чем готова признать вслух перед клиентом.

— Итог шести недель, — говорю я, раскладывая перед Малахаем на столе итоговую таблицу, которую составляла до глубокой ночи, — восемь смотрин, ноль результатов, три испорченные свечи сверх обычного расхода конторы и одна чернильная лужа, память о которой, полагаю, ещё долго будет жить в моём паркете.

Он смотрит на таблицу — аккуратные столбцы имён, дат, причин отказа — с той же сосредоточенностью, с какой, подозреваю, изучает донесения о состоянии границы, и молчит дольше обычного.

— Это плохо, — говорит он наконец.

— Это статистика, ваша светлость. Плохой или хорошей она становится в зависимости от того, что мы делаем дальше.

— У нас осталось шесть недель на то, чтобы сделать то, что не получилось за первые шесть.

— Я в курсе арифметики, — говорю я чуть резче, чем планировала, и тут же жалею об этом, потому что усталость последних дней явно начинает просачиваться в голос быстрее, чем мне бы хотелось перед клиентом.

Он не отвечает раздражением на раздражение — что, как ни странно, тревожит меня куда сильнее, чем если бы он повысил голос. Вместо этого выпрямляется в кресле, складывает руки на коленях с той идеальной, отточенной вежливостью, какую демонстрируют люди, сдерживающие себя куда большим усилием воли, чем показывают внешне, и произносит ровным, слишком ровным тоном:

— Простите. Я не хотел, чтобы это прозвучало как упрёк в вашу сторону.

— Но прозвучало именно так.

— Прозвучало так, потому что я устал, госпожа Элара, а усталость плохо сочетается с формулировками. — Он делает паузу, и я замечаю, как свеча на краю стола начинает едва заметно колебаться, хотя окна закрыты, а сквозняка взяться попросту неоткуда. — Приношу извинения за формулировку, но не за суть. Времени действительно осталось меньше, чем хотелось бы.

— Вы полагаете, я об этом не думаю каждую ночь? — Голос у меня срывается на полтона выше обычного, и я слышу это сама, но остановиться уже не могу. — Восемь провалов, ваша светлость, не потому что я плохо делаю свою работу. Список требований подобран честно. Кандидатки отобраны по всем правилам ремесла. Проблема не в моём профессионализме, а в том, что ни одна из встреч не переживает первые пять минут знакомства с вашей аурой, и это, при всём уважении, не то, что я в состоянии исправить одним лишь усердием.

— Я не говорил, что вы работаете недостаточно усердно.

— Вы сказали, что времени осталось меньше, чем хотелось бы, тоном, каким обычно говорят подчинённым о невыполненном плане.

— Это было несправедливо с моей стороны. — Он произносит это тихо, без малейшего сопротивления, и от этой готовности признать вину мне становится ещё более неловко за собственную резкость, чем стало бы от встречного спора. — Простите. Я говорю с вами так, как привык говорить с генералами, когда кампания идёт не по плану, а вы не генерал и не подчинённая мне сторона в этом соглашении. Вы союзница, которая пытается решить задачу не менее трудную, чем моя собственная.

Тишина, повисающая после этих слов, куда тяжелее любой прежней паузы между нами — и по тому, как коротко вздрагивают его плечи, я понимаю, что задела за живое куда больнее, чем намеревалась, а он, в свою очередь, только что признал куда больше, чем я готова была услышать за один присест.

— Вы правы, — говорит он тише прежнего. — Проблема во мне. Не в вас.

— Я не это имела в виду.

— Но сказали именно это, и совершенно справедливо. — Он смотрит в сторону погасшей свечи с выражением человека, в очередной раз столкнувшегося с фактом, изменить который не в его силах. — Я лишь опасаюсь, что усердие в вашем случае наталкивается на препятствие, для преодоления которого усердия попросту недостаточно, и от этого мне трудно сохранять терпение — не по отношению к вам, а по отношению к самому себе.

Что-то в его голосе — не обида, а именно усталое признание собственной беспомощности — заставляет моё раздражение стремительно сдавать позиции, уступая место чувству, гораздо более неудобному для профессиональной дистанции, которую я так стараюсь удерживать между нами.

Стук в дверной проём — точнее, в остатки временной конструкции Тильды, которая держится на честном слове уже которую неделю подряд, — прерывает разговор прежде, чем я успеваю подобрать ответ.

— Прошу прощения за вторжение, — произносит незнакомый голос, ровный, хорошо поставленный, с той придворной интонацией, что выдаёт долгую практику в дипломатических кругах. — Мне сообщили, что его светлость проводит здесь много времени в последние недели. Я счёл разумным нанести визит лично, вместо того чтобы полагаться на вторые руки.

В проёме стоит демон Высшего Дома — не такой массивный, как Малахай, но с той же характерной статью, с аккуратно подпиленными рогами меньшего размера и сложенными за спиной крыльями, одетый в строгий тёмно-серый костюм придворного покроя, который смотрелся бы уместно на любом официальном приёме Валлории. Взгляд у него внимательный, оценивающий, скользящий по кабинету — по разбросанным папкам, по временной двери, по мне самой — с той методичностью человека, который привык подмечать детали не из праздного любопытства, а по долгу службы.

— Советник Морвен, — представляется он, коротко кивая мне, но не спеша подходить ближе. — Политический советник его светлости. Прошу простить внезапность визита, госпожа сваха, но некоторые вопросы удобнее решать при личном наблюдении, чем по донесениям придворных гонцов.

— Морвен, — говорит Малахай, и в его голосе появляется лёгкая настороженность, которой я прежде за ним не замечала. — Что-то срочное?

— Ничего срочного, ваша светлость. Совет интересуется положением дел, только и всего. — Морвен обводит кабинет ещё одним неспешным взглядом, задерживаясь на моей таблице отказов, всё ещё лежащей на столе между нами, и я замечаю, как он коротко, почти незаметно кивает самому себе, будто увиденное подтверждает какое-то ранее сложившееся у него предположение. — Восемь неудачных попыток за шесть недель, я правильно понимаю статистику госпожи свахи?

— Вы читаете мои личные записи через плечо гостя без спроса, — говорю я, не сдержав холодка в голосе.

— Простите мою прямоту, госпожа Элара, но моя должность обязывает меня к некоторой доле бестактности, которую я стараюсь по возможности компенсировать вежливостью формулировок. — Он не выглядит ни капли смущённым, хотя тон остаётся безупречно учтивым. — Совет обеспокоен темпом. Не спешу с выводами, но зафиксировать положение дел для дальнейшего доклада — моя прямая обязанность.

— Ваша должность, насколько я понимаю, обязывает вас служить интересам его светлости, — говорю я, не удержавшись. — Наблюдение за провалами свахи вряд ли входит в эти интересы напрямую.

— Именно интересам его светлости я и служу, госпожа Элара, — отвечает Морвен с той же ровной невозмутимостью, которая начинает раздражать меня сильнее любой откровенной грубости. — Иногда служение интересам требует неприятной честности раньше, чем приятной иллюзии. Я предпочитаю сообщить Совету правду сейчас, пока ещё есть время скорректировать курс, чем позволить им узнать масштаб задержки в последнюю неделю, когда исправлять что-либо будет уже поздно.

Он достаёт из внутреннего кармана небольшую записную книжку в тёмном кожаном переплёте и делает короткую пометку — я не вижу, что именно он записывает, но сам жест, спокойный, методичный, отточенный многолетней практикой подобных наблюдений, отчего-то тревожит меня сильнее любых слов.

— Передайте Совету, что дело движется, — говорит Малахай, и в его голосе впервые за весь разговор проступает нечто похожее на сталь. — Срок ещё не истёк.

— Разумеется, ваша светлость. Именно это я и передам. — Морвен убирает книжку обратно в карман с той же неторопливой методичностью. — Позвольте лишь заметить, для полноты картины: Совет будет куда спокойнее воспринимать задержку, если она объясняется тщательностью выбора, а не отсутствием подходящих кандидатур в принципе. Разница на бумаге невелика, но в устах знати — существенна.

— Вы уже решили, как именно это прозвучит в вашем докладе, — говорю я. — Ещё до того, как вошли сюда.

Морвен смотрит на меня долгую секунду — не враждебно, скорее с любопытством человека, впервые встретившего собеседника, готового возражать ему прямо, а не согласно кивать из вежливости.

— Я привык готовить формулировки заранее, госпожа сваха. Это часть моей работы. Не принимайте это на свой счёт — я делаю ровно то же самое для любых обстоятельств, которые касаются трона, вне зависимости от того, нравится мне итог или нет.

С этими словами он коротко кланяется — мне вежливее, Малахаю почтительнее — и удаляется тем же неторопливым шагом, каким появился, оставляя после себя ощущение, будто в комнате только что провели официальную инспекцию, а не нанесли дружеский визит.

— Приятный человек, — говорю я, когда шаги советника стихают на лестнице.

— Морвен предан короне больше, чем себе самому, — говорит Малахай устало, потирая переносицу жестом, который я вижу у него впервые. — Но предан он именно короне, а не мне лично, и в его расчётах это означает готовность рассматривать любые сценарии, включая те, что мне откровенно не по душе.

— Например?

— Например тот, где невеста-человек создаёт больше политических затруднений, чем решает. — Он произносит это тихо, без всякой попытки смягчить формулировку ради моего спокойствия, и от этой прямоты мне становится не по себе куда сильнее, чем стало бы от намеренной уклончивости. — Морвен не враг мне, госпожа Элара. Но он видит риски там, где я предпочёл бы видеть возможность, и с каждой неделей без результата его аргументы будут звучать весомее моих.

— Вы могли бы предупредить меня, что за нашей работой наблюдает демонский двор.

— Я не думал, что это произойдёт так скоро. — Он смотрит на меня с чем-то похожим на извинение, не облечённое в слова напрямую. — Признаю ошибку. В следующий раз предупрежу заранее, вне зависимости от того, покажется мне это уместным или нет в момент принятия решения.

Повисает пауза, тяжёлая, куда более тяжёлая, чем любая прежняя между нами, и я вижу, как он борется с собственным раздражением — не на меня, не на себя даже, а на саму ситуацию в целом, — борется настолько явно, что дым вокруг его плеч начинает едва заметно сгущаться, хотя ни единого слова гнева ещё не прозвучало.

— Знаете, — говорит он вдруг, и голос звучит тише, чем обычно, будто фраза вырывается прежде, чем он успевает её тщательно взвесить, как взвешивает обычно каждое сказанное слово, — вы единственная, кто не убежал от меня с криком.

Я замираю.

— Простите? — переспрашиваю я, хотя прекрасно расслышала каждое слово.

Он моргает — медленно, будто сам удивлён собственной фразой не меньше моего, — и на мгновение в его лице проступает что-то похожее на смущение, редкое, почти незнакомое мне выражение для существа его выдержки.

— Забудьте, — говорит он торопливо, вставая. — Неуместное замечание. Прошу прощения. Мне нужно вернуться в Забвень — Морвен наверняка уже готовит доклад Совету, и лучше мне присутствовать при этом лично, чем позволить событиям развиваться без моего участия.

Он уходит быстрее обычного, почти торопливо, оставляя меня одну в кабинете с погасшей свечой на краю стола и фразой, которая продолжает звучать у меня в голове настойчивее любых прежних его слов.

Вы единственная, кто не убежал от меня с криком.

Я сижу неподвижно ещё добрых пять минут, пытаясь выстроить хоть какой-то профессиональный, безопасный аргумент против того, что эта фраза для меня значит, — против того тепла, что она подняла где-то внутри груди прежде, чем я успела выставить привычную защиту иронии, — но раз за разом обнаруживаю, что не могу вспомнить ни единого искреннего контраргумента, который прозвучал бы честно, а не так, как звучат обычно вежливые профессиональные отговорки, которыми я привыкла ограждать себя от любой личной вовлечённости в дела клиентов.

Тильда заглядывает в кабинет спустя четверть часа, застаёт меня всё ещё сидящей неподвижно за столом с погасшей свечой перед глазами, и, вопреки обыкновению, не спешит с расспросами — лишь молча ставит передо мной чашку успевшего остыть чая, забытую ещё с утра, и садится напротив с видом человека, готового ждать столько, сколько потребуется.

— Он сказал что-то, — говорит она наконец, не как вопрос, а как констатацию факта.

— Он сказал глупость, — отвечаю я, беря чашку в руки скорее ради того, чтобы занять их чем-то, чем ради самого чая. — Неуместную, случайно вырвавшуюся глупость, которая ничего не значит.

— А выглядишь ты так, будто она значит слишком много, чтобы её игнорировать.

Я не нахожу, что на это ответить, и Тильда, кажется, воспринимает моё молчание как достаточно красноречивый ответ сам по себе, потому что не настаивает на продолжении разговора, — лишь молча пододвигает ко мне чашку чуть ближе, будто это единственная форма поддержки, которую сейчас уместно предложить.

Впервые за десять лет практики я не нахожу, чем возразить самой себе.

Глава 11

Малахай приходит на следующее утро с тем видом человека, который провёл бессонную ночь не в тревоге, а в тщательной, методичной подготовке к предстоящему разговору, — и это меня, признаться, тревожит куда сильнее, чем встревожила бы обычная бессонница от переживаний. Он приносит с собой знакомый свиток — тот самый, тёмная лента, сорок сантиметров решительности, — и разворачивает его на моём столе не как список требований к невесте, а как документ, который собирается зачитывать вслух с судейской серьёзностью.

— Мне нужно кое-что сказать вам, — начинает он, и в его голосе звучит та особенная прямота, которую я уже научилась узнавать как предвестник чего-то, требующего полного моего внимания. — Прежде чем вы откажетесь слушать, прошу вас дать мне пять минут.

— Я никогда не отказывалась вас слушать, ваша светлость.

— Отказались бы, если бы знали заранее, о чём пойдёт речь. — Он произносит это без тени обвинения, скорее как констатацию факта, вычисленного заранее с той же холодной методичностью, с какой планируют военную операцию. — Поэтому прошу вас выслушать до конца, прежде чем составить мнение.

Он указывает на первую строчку свитка.

— Умна, — читает он вслух. — Вы вели переговоры с бывшим женихом Виктором, отговорили его от бегства через окно логикой, а не угрозами, — я слышал эту историю от вашей ассистентки в первый же день нашего знакомства, хотя тогда не придал ей должного значения. Вы держите в голове сотни досье клиентов без единой ошибки. Вы за пятнадцать минут разгадали, что моя аура не поддаётся дрессировке никаким усилием воли, хотя мне самому потребовалось на это открытие несколько десятилетий. Достаточно доказательств?

— Малахай...

— Не боится крови, — продолжает он, не давая мне вставить слово. — Мастер Феррис, ваш клиент три года назад, устроил дуэль чести прямо в вашем кабинете с соперником за руку невесты, и вы, по словам той же Тильды, перевязали рассечённую бровь одному из дуэлянтов собственным носовым платком, не прекращая при этом деловых переговоров о размере приданого. Готовит с изыском — вы жарите яичницу с остатками вчерашнего хлеба так, что даже я, при всей своей неопытности в подобных вопросах, нахожу это простое блюдо на удивление вкусным, приготовленным с той же тщательностью, с какой вы составляете контракты.

— Это не изысканная кухня, это обычная яичница!

— Изыск — понятие растяжимое, вы сами мне это объяснили в первый же день обсуждения списка, — говорит он с той же невозмутимой логикой. — Не религиозна — вы ни разу за всё время нашего знакомства не упомянули богов света, ни в разговоре, ни в письмах, ни в контракте, что для валлорийки вашего происхождения крайне необычно и, полагаю, неслучайно. И, наконец, — он делает паузу, будто приберегает последний аргумент для наибольшего эффекта, — любите кошек. У вас их три. Пуговка, Джем и Сажа, если я правильно запомнил имена из разговора с вашей ассистенткой.

Я стою неподвижно, слушая перечисление собственной жизни, разложенной по пунктам его же собственного списка требований к невесте, с тем растущим, холодеющим внутри ужасом, какой испытываешь, обнаружив, что за тобой наблюдали куда внимательнее, чем ты когда-либо подозревала.

— Откуда вы знаете имена моих кошек? — спрашиваю я медленно. — Я никогда вам их не называла.

— Я спросил у Тильды.

— А про дуэль мастера Ферриса? Про яичницу?

— Тоже у Тильды, — говорит он с той же обезоруживающей прямотой, с какой признался бы в чём угодно, не видя причин скрывать очевидное. — И у тётушки Мимс, которая охотно рассказала мне, что вы всегда заказываете чай крепче обычного и никогда не доедаете корку хлеба первой. И у соседской молочницы с вашей улицы, которая подтвердила про кошек, хотя, признаться, назвала только двух из трёх имён верно.

Ярость поднимается во мне настолько стремительно, что я не сразу нахожу слова, а когда нахожу, голос срывается куда выше обычного тона:

— ТЫ СЛЕДИЛ ЗА МНОЙ?!

Кабинет на мгновение будто становится теснее от одной силы моего крика, а Тильда, до этого молча наблюдавшая за происходящим из угла с чашкой остывшего чая в руках, замирает с таким видом, будто решает, стоит ли сейчас деликатно испариться из комнаты или, наоборот, остаться свидетелем событий, которые определённо войдут в анналы конторской истории.

— Я провёл должную проверку, — говорит Малахай спокойно, ни капли не смутившись напором моего голоса. — Я же нанял профессионала для важнейшего дела всей моей оставшейся жизни на троне. Было бы странно не удостовериться в квалификации и характере человека, от суждения которого зависит так много.

— Это другое! Я — сваха, а не кандидатка в твой дурацкий список!

— Список не мой дурацкий, госпожа Элара, — список ваш профессиональный, составленный по моим же критериям, — говорит он с той же невозмутимой методичностью, от которой мне хочется одновременно закричать снова и, что куда тревожнее, рассмеяться от абсурдности происходящего. — Я лишь применил ваш собственный инструмент к ситуации, которую вы почему-то отказываетесь рассматривать всерьёз.

— Потому что я не кандидатка! Я работаю на тебя, а не... не...

Я не могу закончить фразу, потому что любое возможное окончание — «не претендую», «не заинтересована», «не думала об этом в подобном ключе» — звучит настолько неубедительно даже в моей собственной голове, что произносить это вслух кажется куда более рискованным занятием, чем оставить фразу оборванной.

— Я не прошу вас ответить сейчас, — говорит Малахай тише, впервые за весь разговор отступая от методичной твёрдости к чему-то более уязвимому. — Я лишь прошу вас признать факты, которые я перечислил. Остальное — уже ваше решение, а не моё требование.

Я смотрю на него долгую секунду, на свиток на столе между нами, на Тильду в углу, которая уже успела достать блокнот и, судя по скорости движения пера, конспектирует происходящее с усердием, достойным лучшего применения, — и понимаю, что оставаться в этой комнате ещё хотя бы минуту означает произнести вслух что-то, к чему я категорически не готова.

— Мне нужно закончить работу с сегодняшней перепиской, — говорю я, отворачиваясь к столу с письмами кандидаток, хотя руки у меня дрожат слишком заметно, чтобы убедительно изображать деловую сосредоточенность. — Прошу меня извинить.

Он не настаивает. Молча сворачивает свиток, коротко кивает и уходит через привычный пролом, оставляя меня наедине с грудой писем, которые я уже минут десять как не в состоянии читать осмысленно.

***

*Малахай*

Я не рассчитывал сказать это сегодня.

Список был готов ещё три дня назад — я собирал факты методично, как собираю сведения перед любыми серьёзными переговорами, потому что не умею иначе строить решения, требующие точности. Но зачитать список вслух я планировал позже, спокойнее, без того напряжения, что накопилось после визита Морвена и моих собственных неосторожных слов накануне.

Вышло иначе. Слова вырвались раньше, чем я успел взвесить момент.

Не манёвр. Не расчёт с целью склонить её к решению обходным путём — я слишком плохо умею манипулировать, чтобы всерьёз рассчитывать на подобную стратегию, и слишком уважаю госпожу Элару, чтобы пытаться. Просто правда, которую я собрал по крупицам за шесть недель и больше не смог удерживать при себе, наблюдая, как она отворачивается к письмам, чтобы не смотреть мне в глаза.

Меня удивляет собственная прямота. Обычно я взвешиваю каждое слово прежде, чем произнести его вслух, — привычка, выработанная десятилетиями государственных переговоров, где неосторожная фраза может стоить границе стабильности. Сегодня я произнёс список требований к невесте, применённый к женщине, которая наняла меня в качестве клиента, а не наоборот, — и не взвесил заранее, как именно это прозвучит для неё.

Она права, что злится. Я бы тоже злился, узнав, что за мной наблюдали настолько пристально без прямого предупреждения.

Но список, что я зачитал, — правда. Не стратегия. Не способ давления. Просто то, что я вижу перед собой уже несколько недель и наконец нашёл в себе прямоту произнести вслух, вне зависимости от того, готова она была это услышать сегодня или нет.

***

Оставшись одна, я перечитываю письмо от очередной кандидатки трижды подряд, не улавливая ни единого слова смысла, потому что голова упорно возвращается к перечислению собственной жизни, разложенной по пунктам чужого списка требований, — и, как ни пытаюсь выстроить хоть один искренний контраргумент против сказанного, обнаруживаю, что не могу вспомнить ни единого возражения, которое прозвучало бы честно, а не так, как звучат обычно профессиональные отговорки, которыми я привыкла ограждать себя от любой личной вовлечённости в дела клиентов.

Глава 12

Тильда остаётся у меня допоздна — не по служебной необходимости, а потому что, по её собственному признанию, «бросить меня одну сегодня было бы преступной халатностью», — и мы сидим в моей маленькой гостиной, где на диване уже расположились все три кошки одновременно, будто почувствовали, что вечер требует коллективной моральной поддержки.

— Скажи прямо, — говорит Тильда, забираясь на диван с ногами и отодвигая Джема ровно настолько, чтобы освободить себе место, — что тебя пугает больше: что он прав, или что ты боишься, что он прав?

— Это один и тот же страх, Тильда.

— Не совсем. Первый — про него. Второй — про тебя саму. — Она отпивает чай, поглядывая на меня поверх чашки с той прямотой, которую я в ней ценю и одновременно временами предпочла бы видеть чуть менее выраженной. — Ты ведь не сомневаешься в списке. Ты сомневаешься, готова ли рискнуть после всего, через что прошла с тем женихом много лет назад.

Я замираю с чашкой на полпути ко рту.

— Ты знаешь про того жениха?

— Мастер Элара, я работаю с тобой пять лет. Люди не молчат вечно, особенно когда напиваются на профессиональных праздниках Гильдии по случаю очередного удачного брака клиента. — Она произносит это мягко, без всякого желания уколоть, скорее с той заботой, что прячется за прямотой у людей, которые слишком долго наблюдали чужую боль со стороны, чтобы промолчать в нужный момент. — Ты устраиваешь чужое счастье десять лет подряд и ни разу не рискнула собственным. Это не обвинение. Это наблюдение.

— Наблюдение, за которое ты не получаешь жалованья.

— Считай это бонусом к основной должности, — говорит она серьёзно. — Дружеская надбавка.

Я молчу, глядя на кошек, свернувшихся клубком у неё под боком, и думаю о том, что Тильда права ровно настолько, насколько мне бы хотелось, чтобы она ошибалась.

— Он бросил меня не потому, что я была плоха, — говорю я наконец, слыша собственный голос со стороны, будто произношу это не для Тильды, а для самой себя, впервые за много лет вслух. — Мы были помолвлены полгода. Он был из хорошей, хоть и не самой знатной семьи, а я — дочь лавочника без приданого и связей. Родители сперва не возражали, потому что находили меня расторопной и достаточно приятной для непубличных приёмов, но за месяц до свадьбы его мать составила окончательный список требований к невестке — происхождение, приданое, связи при дворе, — и я не подошла ни под один пункт, кроме, пожалуй, «расторопности». Список решил всё за него раньше, чем успели решить чувства, если чувства вообще у него были в достаточном количестве, чтобы им противостоять.

— И он просто согласился с матерью?

— Он написал мне вежливое письмо, — говорю я, вспоминая, как аккуратно, безупречным почерком было выведено каждое слово того письма, будто автор особо гордился отсутствием клякс в документе, разбивающем чужую жизнь. — Три абзаца о том, как ценит меня как человека, и один абзац о том, что семейные обстоятельства вынуждают его пересмотреть решение. Ни слова о собственном мнении на этот счёт. Только чужой список и покорное согласие с ним.

— Ты хранишь это письмо?

— Хранила, — признаюсь я, потому что отрицать бессмысленно перед человеком, знающим меня достаточно хорошо, чтобы различить любую попытку уклониться от прямого ответа. — Первые два года. Потом сожгла в камине во время особенно затянувшейся зимы, решив, что архивировать собственное унижение — не самая полезная профессиональная привычка для свахи, чья работа как раз в том и заключается, чтобы устраивать чужие браки. Ирония не ускользнула от меня даже тогда.

— И с тех пор ты устраиваешь чужое счастье с удвоенным усердием, лишь бы не оказаться в положении человека, зависящего от списка требований чужой семьи.

— Устраиваю чужое счастье, потому что у меня это хорошо получается, Тильда. Не нужно делать из моей профессии терапевтический механизм избегания.

— А если и то, и другое одновременно? — Тильда смотрит на меня с тем прямым сочувствием, за которое я одновременно её ценю и временами предпочла бы, чтобы оно проявлялось чуть реже. — Хорошая работа и удобный способ не рисковать собственным сердцем прекрасно уживаются друг с другом, мастер Элара. Одно не отменяет другого.

Тильда молчит какое-то время после этого, обдумывая услышанное с той же тщательностью, с какой обычно бросается со своими мгновенными репликами, — редкое для неё состояние серьёзной паузы.

— И теперь тебе предлагают список, который, наоборот, говорит, что ты подходишь, — говорит она наконец. — И ты боишься не того, что список неверен. Ты боишься, что списки вообще ничего не решают на самом деле, а решают люди, и люди могут передумать в любой момент, список им в помощь или вопреки.

— Именно поэтому мне так не по себе, Тильда. — Голос предательски дрожит на последнем слове. — Что если дело не во мне, а в самом принципе? Что если завтра список решит иначе — или, что куда вероятнее, решит не список, а обстоятельства, политика, чьё-то давление извне, — и всё повторится снова, только на этот раз мне будет больнее, потому что я позволила себе поверить?

— Малахай — не список, — говорит Тильда тихо, без всякой попытки смягчить наблюдение шуткой, что для неё крайне нехарактерно. — Список — просто повод, который он нашёл, чтобы сказать вслух то, что, судя по вашим взглядам друг на друга последние полтора месяца, было очевидно всем, кроме вас двоих. Ты боишься не списка. Ты боишься, что если он окажется настоящим, а не списком, тебе придётся признать, что ты тоже чувствуешь что-то настоящее, а не только профессиональный интерес.

— А если я признаю это, а потом снова окажусь не той, кого выбирают, когда доходит до дела?

— Тогда тебе будет больно, — говорит Тильда прямо, без утешительной лжи, которую я, признаться, в этот момент почти ожидала услышать от неё. — По-настоящему больно, не так, как от письма в три вежливых абзаца. Но ты хотя бы будешь знать, что рисковала по-настоящему, а не пряталась за чужими списками всю оставшуюся жизнь.

Возразить мне решительно нечего, и это молчание, пожалуй, самый честный ответ, какой я способна дать сегодня вечером даже самой себе.

***

К утру я прихожу к решению — не тому, какое посоветовала бы мне Тильда, но единственному, что кажется профессионально оправданным при данных обстоятельствах, если рассматривать вопрос не через чувства, а через привычную мне логику Гильдии.

— Составляю официальный отказ, — говорю я Тильде, разворачивая перед собой чистый бланк тем же движением, каким разворачивала контракт в первый день нашего знакомства с Малахаем. — По всем правилам. Формальный, вежливый, необратимый.

— Отказ от чего конкретно?

— От личных отношений с клиентом. Контракт на поиск невесты остаётся в силе — я обязана довести дело до конца по условиям клятвы. Но всё, что касается меня лично, я закрываю официально, чтобы не оставлять пространства для двусмысленности ни для него, ни для себя самой.

— Ты хоть спала этой ночью?

— Достаточно, чтобы принять взвешенное решение.

— Ты выглядишь так, будто провела ночь, составляя списки аргументов за и против, а потом ещё раз против, для верности. — Тильда складывает руки на груди, явно не намеренная отступать от темы так легко, как отступила вчера вечером. — Это не решение сердца, мастер Элара. Это решение человека, который боится оставаться уязвимым дольше одной ночи подряд.

— Это решение профессионала, который понимает, что личные чувства мешают объективности в исполнении контракта.

— Личные чувства мешали бы объективности, если бы ты собиралась и дальше подбирать ему кандидаток, испытывая при этом ревность к каждой из них. — Тильда прищуривается, явно нащупав слабое место в моей логике с той же безошибочной точностью, с какой я обычно нащупываю слабые места в аргументах клиентов. — Но ты подбираешь кандидаток уже полтора месяца без особого успеха, и это, замечу, никак не связано с твоими чувствами к нему, а связано исключительно с его аурой. Так что аргумент об объективности звучит скорее как оправдание, чем как причина.

— Это трусость, оформленная бланком Гильдии, — говорит она прямо, но, вопреки ожиданию, не спорит дальше — лишь молча придвигает мне чернильницу, будто понимает: сейчас не время для дальнейших расспросов, а время дать мне сделать то, что я считаю нужным, вне зависимости от собственного мнения на этот счёт.

Я формулирую отказ с той же профессиональной тщательностью, с какой составляю любой официальный документ Гильдии: коротко, ясно, без лишних эмоций, — хотя рука предательски замирает над бумагой куда дольше обычного, прежде чем вывести последнюю подпись.

Малахай приходит к полудню, и я зачитываю ему текст вслух, стоя за собственным столом с той прямой спиной, какую держу обычно перед особенно трудными клиентами.

— «Настоящим мастер-сваха Королевской Гильдии Элара сообщает его светлости Тёмному Лорду Малахаю Кроувэлю, — читаю я ровным голосом, — что личные отношения между сторонами контракта представляются профессионально неуместными и потому исключаются из дальнейшего взаимодействия. Обязательства по поиску законной невесты сохраняют силу в полном объёме согласно первоначальному соглашению».

Малахай слушает молча, не перебивая, с тем прямым вниманием, каким слушает любое серьёзное заявление, — и когда я заканчиваю, в кабинете повисает тишина, куда более тяжёлая, чем я ожидала от простого зачитывания формального документа.

— Понимаю, — говорит он наконец.

— Понимаете?

— Вы приняли решение, госпожа Элара. Я не собираюсь давить на вас вопреки этому решению. — Он произносит это ровно, без малейшего намёка на обиду или сопротивление, что тревожит меня куда сильнее, чем встревожил бы прямой спор. — Список требований остаётся фактом. Ваше право — решить, что делать с фактами, вне зависимости от того, насколько убедительными они кажутся мне самому.

— Вы не собираетесь спорить?

— А есть смысл? — Он смотрит на меня прямо, без малейшей попытки смягчить взгляд. — Я уже сказал всё, что считал нужным сказать. Повторение тех же аргументов другими словами не сделает их убедительнее, только назойливее. Уважение к вашему выбору включает в себя умение вовремя замолчать.

— Спасибо за понимание.

— Не за что благодарить. Понимание — не одолжение, а элементарное уважение к вашему выбору.

Он поворачивается к выходу с тем же спокойствием, с каким принимал любое моё профессиональное решение с первого дня нашего знакомства, и на мгновение мне кажется, что разговор на этом закончен, — пока он не останавливается у самого пролома и не произносит, не оборачиваясь, тихо, почти буднично:

— Если жены не будет к сроку, город заплатит цену, о которой вы пока не знаете.

Я замираю.

— Простите?

Он оборачивается — и впервые за все недели нашего знакомства я вижу на его лице выражение, которое не могу однозначно расшифровать: не угрозу, не манипуляцию, а что-то куда более тяжёлое и куда более усталое, будто он несёт груз, о котором до сих пор предпочитал молчать из соображений, недоступных моему пониманию.

— Я не рассказал вам всей правды о ставках этого заказа, — говорит он медленно, тщательно подбирая каждое слово. — Не потому что не доверяю вам. Потому что правда куда тяжелее, чем деньги и репутация, и я не хотел взваливать этот груз на вас раньше, чем это станет абсолютно необходимым.

— И сейчас стало необходимым?

— Сейчас, — говорит он тихо, — вы только что закрыли дверь, за которой, как мне казалось, скрывалась возможность решить эту проблему иначе, чем чистым исполнением контракта. Значит, пора вам узнать, что на самом деле произойдёт, если контракт не будет исполнен вовремя — не в общих чертах, как я говорил в первый день, а по существу.

— Вы можете сказать сейчас.

— Не сейчас. — Он качает головой, и в этом жесте столько же усталости, сколько и решимости. — Разговор такого рода заслуживает большего, чем несколько минут между делом у порога. Я вернусь, когда буду готов рассказать всё как следует, а не обрывками через плечо.

Он не продолжает — не сейчас, не в этот момент, — лишь коротко кивает, будто давая себе время собраться с духом для разговора, который явно требует большего, чем несколько минут между делом, и уходит сквозь привычный дым, оставляя меня стоять посреди кабинета с только что подписанным отказом в руках и абсолютно новым, куда более пугающим вопросом, повисшим в воздухе на месте прежнего.

Тильда, до этого молча наблюдавшая за разговором из своего угла, поднимается и подходит ближе, забирая у меня из рук уже бесполезный теперь листок официального отказа.

— Ну что, — говорит она тихо, без всякой попытки язвить, что для неё почти беспрецедентно, — по-прежнему считаешь, что закрыла правильную дверь?

Я не отвечаю сразу — стою, глядя на дверной пролом, за которым скрылся Малахай, слушая, как его шаги постепенно стихают на лестнице, и пытаясь одновременно осмыслить два совершенно разных потрясения: собственный, только что подписанный отказ от чувств, в реальности которых я до сих пор не была готова признаться даже себе, и внезапно возникшую тень чего-то куда более серьёзного, нависшего над всем нашим предприятием с самого начала, о чём я до сих пор не подозревала.

— Он никогда прежде не говорил о городе так, — произношу я наконец, скорее размышляя вслух, чем отвечая на вопрос Тильды напрямую. — В первый день это звучало как угроза, способ надавить на моё согласие. Сегодня это прозвучало как признание человека, который несёт груз в одиночку слишком долго и наконец не выдержал.

— Значит, что бы это ни было, — говорит Тильда серьёзно, — оно куда больше, чем поиск невесты за три месяца.

— Значит, — соглашаюсь я, откладывая отказ на край стола, где он тут же теряется среди прочих бумаг, будто сама значимость документа усохла в размерах за последние несколько минут, — мне придётся дождаться, пока он будет готов рассказать, вне зависимости от того, готова ли я услышать это сама.

Отказ, который час назад казался мне единственным профессионально оправданным решением, вдруг ощущается как первая, но далеко не последняя дверь, захлопнутая мной сегодня слишком поспешно, — и я, глядя на дверной пролом, за которым только что скрылся Малахай, впервые за весь этот долгий, изматывающий день не нахожу в себе достаточно уверенности, чтобы ответить Тильде утвердительно.

Глава 13

Малахай не возвращается с обещанным объяснением ни на следующий день, ни через день после. Вместо этого он появляется спустя три дня с видом человека, принявшего решение по вопросу, никак не связанному с тем, которое я жду услышать, и первым делом, прежде чем я успеваю спросить про город и цену, о которой мне пока не положено знать, произносит:

— Я подумал над вашим отказом.

— А как же обещанный разговор о...

— Всему своё время, госпожа Элара. — Он произносит это твёрдо, но без грубости, тем тоном, каким, полагаю, откладывает менее срочные государственные вопросы ради более неотложных. — То объяснение требует подготовки, которой я пока не завершил. Сегодня я пришёл по другому делу.

Я мысленно делаю себе пометку не отпускать эту тему навсегда, но вслух лишь киваю, потому что настаивать сейчас означало бы толкать его туда, куда он явно пока не готов идти, а десять лет практики научили меня различать, когда давление помогает, а когда только закрывает дверь плотнее.

— Слушаю про другое дело.

— Ваш отказ, — говорит он, разворачивая перед собой не свиток на этот раз, а простой лист бумаги, исписанный, судя по всему, его собственным аккуратным почерком, — касается личных отношений между сторонами контракта. Я перечитал его трижды. Формулировка исключает романтические притязания с моей стороны, поскольку они профессионально неуместны при действующем соглашении.

— Верно понимаете суть.

— Но контракт на поиск невесты остаётся в силе, — продолжает он, — а значит, формально я по-прежнему ваш клиент, нуждающийся в невесте, и ничто в тексте вашего отказа не запрещает мне применять методы ухаживания, которым вы обучали меня для других кандидаток, к себе самому в качестве практики.

Я смотрю на него долгую секунду, пытаясь понять, шутит ли он — хотя прекрасно знаю, что шутить он физически не способен, — или действительно нашёл лазейку в собственном же формальном документе с той методичностью, с какой находит лазейки в любом юридическом тексте.

— Простите?

— Вы учили меня комплиментам, — говорит он серьёзно. — Учили организовывать смотрины, дарить цветы, вести застольную беседу так, чтобы не пугать собеседницу. Ваш отказ запрещает мне ухаживать за вами романтически. Он не запрещает мне практиковать техники ухаживания в вашем присутствии в качестве профессионального упражнения, порекомендованного вами же самой в первую неделю нашего знакомства.

— Это... — Я ищу подходящее слово и не нахожу ничего точнее очевидного. — Это софистика, Малахай.

— Это внимательное чтение документа, который вы сами составили и подписали, — парирует он с той же невозмутимой логикой, какой пользовался неделю назад, доказывая моё соответствие собственному списку требований. — Если формулировка недостаточно точна, чтобы закрыть подобную лазейку, вина лежит на авторе документа, а не на том, кто его внимательно прочитал.

— Вы издеваетесь?

— Я никогда не издеваюсь, госпожа Элара. Вы знаете это лучше многих.

Это, к моему величайшему раздражению, чистая правда, и спорить с человеком, физически неспособным на сарказм, но идеально освоившим искусство буквоедства, оказывается куда сложнее, чем спорить с любым софистом придворного круга.

— Хорошо, — говорю я, скрещивая руки на груди в жесте, который обычно приберегаю для клиентов, пытающихся вывернуть контракт в свою пользу. — Предположим, формально вы правы. Но с профессионально-этической точки зрения подобная практика недопустима. Сваха не может позволять клиенту практиковать ухаживание на собственной персоне — это создаёт конфликт интересов такой глубины, что ни одна гильдейская комиссия не одобрит подобного соглашения.

— Вы сами говорили мне, — отвечает он невозмутимо, — что список требований не равен доказательству чувств. Что соответствие критериям само по себе ничего не решает. Следуя вашей же логике, практика ухаживания, будучи чисто технической, тоже ничего не решает и не создаёт конфликта интересов — она лишь оттачивает навык, полезный мне для будущей невесты, кем бы она ни оказалась.

Я открываю рот. Закрываю снова.

— Вы обратили мой собственный аргумент против меня.

— Вы обратили ваш собственный список против себя первой, — говорит он с той прямотой, что окончательно лишает меня возможности изобразить профессиональное возмущение убедительно. — Я лишь последовал вашему примеру.

Тильда, до этого молча наблюдавшая за перепалкой из своего угла с блокнотом в руках, издаёт короткий, придушенный звук, который при ближайшем рассмотрении оказывается сдерживаемым восторженным смехом.

— Простите, — говорит она, заметив мой взгляд, — но это лучшая юридическая аргументация, что я слышала за всю службу в Гильдии, и адресована она мастеру-свахе с десятилетним стажем. Я обязана это записать для потомков.

— Тильда, не помогаешь.

— Я и не пытаюсь помогать, мастер Элара. Я пытаюсь зафиксировать исторический момент.

Она демонстративно распахивает свой блокнот на чистой странице и, не таясь более, начинает что-то быстро записывать, украдкой поглядывая то на меня, то на Малахая с тем выражением лица, какое бывает у человека, впервые вживую наблюдающего редкое природное явление. Открытые записи она делает для вида — я замечаю это лишь позже, когда она забывает убрать со стола другой, куда более потрёпанный блокнот в тёмной обложке, исписанный убористым почерком настолько плотно, что напоминает скорее тайный гроссбух, чем рабочие пометки ассистентки. На верхней странице, прежде чем Тильда спешно захлопывает обложку под моим взглядом, я успеваю различить две колонки имён — моё и Малахая — и между ними ряд аккуратных галочек, назначение которых мне пока предпочтительнее не уточнять вслух.

— Это тоже для протокола? — спрашиваю я, приподняв бровь.

— Это отдельный протокол, — отвечает Тильда с абсолютно невозмутимым лицом, пряча тёмный блокнот в карман фартука с той же поспешностью, с какой прячут улики. — Личный, для внутреннего пользования Гильдии. Не обращай внимания.

Я решаю не развивать тему, хотя что-то подсказывает мне, что решение это временное.

— Хорошо, — говорю я, признавая поражение перед объединённым напором его логики и её энтузиазма. — Предположим, я соглашусь на эту абсурдную практику. Какие условия?

— Никакого давления, — говорит Малахай немедленно, будто ждал именно этого вопроса. — Вы вправе прекратить в любой момент без объяснений. Я не буду настаивать на ответе, которого вы не готовы дать. Это упражнение, а не требование.

— И вы обещаете относиться к этому исключительно как к практике?

Он молчит на мгновение дольше обычного, и в этой паузе я улавливаю что-то, чему не готова подбирать название вслух.

— Я обещаю не давить, — говорит он наконец, тщательно подбирая слова. — Большего обещать не могу, госпожа Элара, потому что не умею лгать даже во благо профессиональной формальности.

Честность настолько прямая, что мне решительно нечем на неё возразить, и я, вопреки всякому здравому смыслу, киваю в знак согласия.

— Хорошо. Практика. С понедельника.

— Практика начинается сегодня, — говорит он, поднимаясь с кресла с той решимостью, с какой, подозреваю, объявляет войска к выступлению. — Я подготовился заранее.

Он уходит и возвращается спустя четверть часа — за это время я успеваю трижды пожалеть о собственном согласии и один раз всерьёз обдумать бегство через то же самое окно, которым в первый день пыталась воспользоваться безутешная жертва любовной драмы Виктора, — держа в руках букет цветов такого демонстративно официального вида, что становится ясно: подбирал он его с той же методичностью, с какой подбирал бы дипломатический подарок для иностранного посла.

— Это первый этап, — объявляет он, протягивая букет мне через стол с прямой спиной и абсолютно серьёзным лицом. — Вы учили меня, что цветы — стандартная форма выражения романтического интереса в валлорийской традиции. Я выбрал лилии, поскольку, согласно справочнику по цветочному этикету, который одолжил мне Барнаби, они символизируют искренность намерений.

— Малахай, вам не нужно было...

— Это практика, — напоминает он твёрдо, явно решив держаться заявленных правил игры с той же неукоснительностью, с какой держится любых официальных договорённостей. — Пожалуйста, оцените букет профессионально, как оценивали бы подобный жест от любого другого клиента.

Тильда за моей спиной издаёт очередной придушенный звук, который на этот раз явно требует медицинской помощи, если продолжится ещё хоть немного.

Я протягиваю руку к букету — и в этот самый момент, когда мои пальцы оказываются в паре сантиметров от аккуратно перевязанных стеблей, лилии вспыхивают.

Не тлеют, не дымятся — вспыхивают разом, ярким, почти адским пламенем, охватывающим весь букет целиком за долю секунды, и Малахай отдёргивает руку с той же скоростью, с какой отдёрнула бы свою я сама, если бы успела прикоснуться на мгновение раньше.

— Это, — говорит он, глядя на быстро осыпающийся пепел там, где секунду назад были лилии, с выражением человека, изо всех сил старающегося не выглядеть так, будто мир только что рухнул у него на глазах во второй раз за месяц, — не было запланировано.

Пепел падает на пол тонким серым слоем, оставляя лёгкий запах палёных стеблей, и я, глядя на почерневшие остатки того, что несколько секунд назад было демонстративно официальным букетом лилий, чувствую, как где-то внутри груди против воли поднимается смех, который я из последних сил пытаюсь удержать за плотно сжатыми губами, зная, что сейчас совершенно не время для веселья над и без того уязвлённым достоинством клиента.

Малахай стоит с пустыми, слегка опалёнными по краю рукавами руками, глядя на пепел с тем же выражением, с каким смотрел на погасшие свечи в кабинете леди Корделии Вэйн, — и мне становится одновременно смешно и невыносимо жаль его, в равных, неразделимых долях.

Глава 14

Барнаби появляется на следующее утро — без предупреждения, без сопровождения Малахая, просто возникает в проломе моей двери с той же безупречной осанкой, с какой встречал меня на пороге Забвеня, и первым делом окидывает взглядом тонкий слой пепла, который Тильда так и не успела до конца вымести из угла кабинета.

— Цветы, — произносит он с интонацией человека, констатирующего медицинский диагноз. — Опять цветы.

— Доброе утро, Барнаби.

— Доброе, госпожа Элара, хотя я бы предпочёл, чтобы оно оставалось таковым без необходимости лично инспектировать последствия очередной катастрофы его светлости. — Он подходит ближе, наклоняется, чтобы рассмотреть пепел с той же дотошностью, с какой инспектировал бы пыль на фамильном серебре. — Лилии, если не ошибаюсь, по запаху гари.

— Не ошибаетесь.

— Цветы — не то, что дарят дамам, милорд, — говорит он, явно цитируя самого себя из какого-то давнего разговора, и качает костлявой головой с видом ветерана, наблюдавшего одну и ту же битву слишком много раз подряд. — Я предупреждал его светлость о цветах ещё сто лет назад, задолго до истории с головой тролля, которую я имел неосторожность упомянуть при вас в прошлый визит. Тогда я говорил ему то же самое, слово в слово: живое горит, госпожа Элара. Всегда горело, всегда будет гореть, пока хозяин не научится сдерживать волнение хотя бы в присутствии срезанных стеблей.

— Он не рассказывал мне, что цветы уже пытался дарить прежде.

— Пытался, — подтверждает Барнаби со вздохом, который у существа без лёгких звучит скорее символически, чем физически, но от этого не менее выразительно. — Регулярно. С завидным постоянством, я бы сказал, если бы постоянство в подобных вопросах заслуживало похвалы. Всякий раз он выбирает более торжественный сорт цветов, полагая, что дело в недостаточной символической ценности букета, а не в собственном волнении, которое он предпочитает не признавать вслух.

Я невольно улыбаюсь этому описанию — узнаваемому, до боли похожему на человека, которого я уже начинаю понимать куда лучше, чем готова признать даже самой себе, — и Барнаби, заметив мою реакцию, слегка склоняет голову, будто удовлетворён произведённым эффектом.

— Он придёт снова сегодня, — говорит Барнаби, выпрямляясь. — С новой попыткой. Я счёл разумным предупредить вас заранее, госпожа Элара, чтобы вы имели возможность подготовиться морально — или, при желании, спрятаться под стол, если вам покажется это более благоразумным решением.

— Спасибо за заботу.

— Не за заботу о вас, — уточняет он с сухой прямотой, направляясь к выходу. — За заботу о вашем паркете. Он и без того уже пострадал от чернил на прошлой неделе, если верить слухам, доходящим до замковой кухни.

Малахай появляется спустя час — не с обычной прямой решимостью, а с некоторой настороженностью в осанке, будто заранее готов к новой неудаче и оттого держится вдвое напряжённее обычного. В руках у него снова букет — на этот раз не лилии, а что-то куда более скромное на вид, простые полевые ромашки, — но обёрнутый в несколько слоёв плотной, поблёскивающей ткани, которой я прежде не видела.

— Огнеупорная ткань, — поясняет он, прежде чем я успеваю спросить. — Заказал у ремесленников демонского посольства сегодня утром, специально для этой цели. Материал используется для транспортировки артефактов повышенной магической нестабильности. Стоил дороже, чем сами цветы, но, по заверениям мастера, выдерживает открытое пламя в течение получаса.

— Вы заказали специальную защитную ткань. Для букета.

— Я не хотел повторения вчерашнего, — говорит он серьёзно, разворачивая ткань с той методичной осторожностью, с какой сапёр разряжает снаряд. — Вы заслуживаете букет, который доживёт хотя бы до момента непосредственной передачи в ваши руки.

Ромашки, освобождённые от защитной обёртки, оказываются простыми, немного неровно подобранными — явно выбранными не по каталогу цветочного этикета, а лично, судя по не самой аккуратной перевязке стеблей обычной бечёвкой вместо ленты, — и что-то в этой неловкой простоте трогает меня куда сильнее, чем вчерашние безупречные лилии.

— Почему ромашки? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал профессионально-заинтересованно, а не так, как я на самом деле себя чувствую.

— Тётушка Мимс сказала, что вы предпочитаете полевые цветы декоративным, — говорит он. — Что-то про детство, лавку отца и отсутствие денег на садовые сорта. Я не был уверен, что информация точна, поэтому решил проверить лично, вместо того чтобы полагаться на чужие рассказы, как в прошлый раз с вашими кошками.

Он опрашивал тётушку Мимс. Опять. Про мои цветочные предпочтения, о которых я сама, признаться, не задумывалась годами.

Что-то внутри меня — то самое, что я третий день подряд безуспешно пытаюсь удержать за профессиональной броней иронии, — предательски теплеет, и я ненавижу себя за это ровно настолько, насколько не могу этому воспротивиться.

— Малахай, это очень мило, но...

— Но это нарушает границы нашей договорённости о практике? — спрашивает он, и в голосе впервые за сегодня проскальзывает что-то похожее на неуверенность.

— Но это слишком личное для простого профессионального упражнения, — говорю я, тщательно подбирая слова. — Практика подразумевает технику. Расспросы о моём детстве у тётушки Мимс — это не техника, это забота, а забота выходит за рамки нашего соглашения.

— Тогда назовите границу, — говорит он прямо, без малейшей попытки оправдаться. — Я готов её соблюдать. Но пока вы не назвали её конкретно, я вынужден полагаться на собственное суждение, а суждение подсказывает мне, что букет, подобранный лично для вас, лучше букета, подобранного по общему каталогу, вне зависимости от того, к какой категории — практике или заботе — вы решите его отнести.

— Граница проходит там, где расспросы о моей жизни перестают быть частью подготовки к смотринам и начинают быть частью... — Я замолкаю, не находя подходящего слова, которое не прозвучало бы либо слишком холодно, либо слишком откровенно.

— Ухаживания? — предлагает он.

— Я не это имела в виду.

— А что вы имели в виду?

— Я имела в виду, что граница размыта, а размытые границы опасны для профессиональной дистанции, — говорю я твёрже, чем чувствую. — Вчера — цветы для практики. Сегодня — цветы, подобранные лично, с опросом свидетелей моего детства. Завтра что? Вы начнёте выяснять у моих школьных учителей, какие подарки на день рождения мне нравились в семь лет?

— Если это поможет подобрать более удачный жест, — говорит он серьёзно, — не вижу причин исключать подобный метод исследования.

— Малахай, это не метод исследования, это... — Я снова запинаюсь, потому что любое слово, готовое сорваться с языка, звучит куда откровеннее, чем я готова произнести вслух.

— Забота, — договаривает он за меня тихо. — Вы уже называли это слово минуту назад. Я лишь напоминаю, что вы сами его выбрали, а не я.

Дуэль этой логики становится настолько привычной, что я уже почти не удивляюсь, обнаруживая себя без достойного контраргумента в третий раз за две недели.

— Хорошо, — говорю я наконец, вздыхая. — Граница такая: расспросы о моём прошлом — только через меня напрямую. Не через тётушку Мимс, не через Тильду, не через случайных молочниц. Если хотите знать что-то обо мне — спрашивайте у меня.

— Согласен, — говорит он без малейшего колебания. — Это разумное условие, и оно, признаться, было бы куда проще с самого начала, чем сбор сведений окольными путями.

— Тогда почему вы так не делали?

— Потому что боялся, что вы откажетесь отвечать, — говорит он честно, — а окольный путь хотя бы гарантировал результат.

Прямота этого признания застаёт меня врасплох сильнее, чем любая софистика, какой он пользовался всё утро, и я протягиваю руку к букету — на этот раз медленнее, настороженнее, чем вчера, готовая отдёрнуть пальцы при первом же намёке на дым.

Ромашки не вспыхивают. Стебли остаются целыми, лепестки — белыми, обычными, немного пожухшими по краю от долгого пути в защитной ткани, но живыми, и я держу букет в руках дольше, чем требуется для простой профессиональной оценки жеста, вопреки собственному твёрдому решению, принятому ещё вчера вечером, — не принимать больше ничего, что размывает и без того шаткую границу между практикой и чем-то куда более настоящим.

— Спасибо, — говорю я тихо, и Малахай, услышав это единственное слово, выдыхает с таким явным облегчением, что становится ясно: он весь сегодняшний визит провёл в напряжении не меньшем, чем моё собственное.

Глава 15

Записка приходит утром — короткая, официальная, написанная рукой Барнаби, судя по безупречной каллиграфии, явно недоступной самому Малахаю в спешке: «Его светлость почтительно просит госпожу сваху почтить своим присутствием ужин в замке Забвень сего вечера. В случае отказа проинформируйте посыльного». Я читаю её трижды, каждый раз укрепляясь в решении вежливо, но твёрдо отклонить приглашение, — и когда Малахай появляется лично к обеду, явно не удовлетворившись перепиской через посыльного, у меня уже готова целая речь о профессиональных границах, которую я планирую произнести спокойно и убедительно.

— Насчёт ужина, — начинаю я, — я подумала и решила, что...

— Ваши глаза напоминают мне закат перед битвой, — говорит он.

Я замираю с открытым ртом, не успев договорить.

— Простите?

— Комплимент, — поясняет он, явно приняв мою заминку за непонимание, а не за узнавание. — Я долго думал над формулировкой. Хочу, чтобы вы знали: фраза была изначально предназначена вам, ещё до того случая на скоростных знакомствах, когда я по ошибке адресовал её госпоже Гроу. Я лишь перепутал столы в тот вечер.

— Вы говорите мне то же самое, что говорили другой женщине две недели назад.

— Я говорю вам то, что предназначалось вам с самого начала, — уточняет он с той серьёзностью, с какой поправляет неточную формулировку в государственном документе. — Ошибка была в адресате, не в содержании. Содержание я считаю верным по-прежнему.

Это, безусловно, самое странное оправдание за возврат старого комплимента, какое мне доводилось слышать, и одновременно — при всей своей нелепости — оно звучит настолько по-детски искренне, что моя заготовленная речь о границах рассыпается где-то на подступах к горлу.

— Малахай, — говорю я вместо этого, потирая переносицу, — «закат перед битвой» — это не комплимент в общепринятом понимании. Это скорее описание надвигающейся катастрофы.

— А что не так с описанием катастрофы, если оно красиво?

— Люди не хотят, чтобы их сравнивали с катастрофой, даже красивой.

Он хмурится, обдумывая это с той сосредоточенностью, с какой обдумывал бы неожиданный дипломатический казус.

— Хорошо, — говорит он наконец. — Научите меня правильной формуле. Раз уж вы всё равно взялись за мою практику ухаживания, логично включить в неё и словесную часть.

— Формула простая, — говорю я, невольно увлекаясь ролью учителя, потому что задача, по крайней мере, понятнее и безопаснее, чем разговор о приглашении на ужин. — Комплимент должен отмечать приятную черту без сравнения с чем-либо пугающим или масштабным. «У вас красивые глаза». Точка. Без битв, без закатов, без апокалиптических подтекстов.

— Это звучит скучно.

— Это звучит безопасно, что для первого комплимента почти всегда важнее занимательности.

— Хорошо. — Он выпрямляется, явно готовясь применить новое знание немедленно, с той же решимостью, с какой опробовал бы свежеизученную боевую технику. — У вас красивые глаза.

— Уже лучше.

— Они напоминают мне цвет крепкого чая, который вы всегда заказываете у тётушки Мимс.

— Это уже почти хорошо, но сравнение с чаем немного снижает романтический эффект.

— А сравнение с закатом перед битвой его повышает?

— Ни то, ни другое не идеально, но чай, по крайней мере, никого не пугает.

Он кивает с абсолютной серьёзностью, будто записывает невидимую пометку в один из своих внутренних списков, и следующие несколько минут упражняется вслух, методично перебирая варианты — «ваши волосы напоминают мне цвет дерева в моей библиотеке», «ваш смех похож на звук, с каким открывается хорошо смазанный дверной замок», — каждый из которых звучит одновременно нелепо и подкупающе искренне, потому что за каждым угадывается настоящее наблюдение, а не заученная формула, украденная из чужого учебника обходительности.

— Замок? — переспрашиваю я, не удержавшись от смеха. — Вы сравнили мой смех с дверным замком?

— Хорошо смазанным, — уточняет он серьёзно. — Это высокая похвала в демонской традиции. Скрип несмазанной двери — источник постоянного раздражения в любом приличном доме. Барнаби третий месяц грозится заняться петлями в западном крыле.

— Это не похвала, Малахай, для человека это звучит как сравнение со скрипучей мебелью.

Тильда, до этого деликатно делавшая вид, что поглощена разбором корреспонденции в другом конце кабинета, не выдерживает и поворачивается к нам с блокнотом наперевес.

— Простите, что вмешиваюсь, — говорит она с абсолютно неубедительным видом человека, вовсе не сожалеющего о вмешательстве, — но, ваша светлость, попробуйте сравнить что-нибудь с чем-нибудь приятным без демонского контекста вообще. Солнечный свет. Мёд. Что угодно, что нравится людям без специальных знаний о дверных петлях.

— Ваш смех напоминает мне солнечный свет, — произносит Малахай, явно проверяя формулировку на вкус.

— Значительно лучше, — говорю я, и Тильда за его спиной одобрительно показывает большой палец, явно гордясь собственным вкладом в это стремительно улучшающееся образование.

— Тогда какой звук вам польстило бы напоминать? — спрашивает он снова, уже без прежней тренировочной интонации, а с настоящим, живым любопытством, за которым не угадывается ни единой заготовленной формулы.

Вопрос застаёт меня врасплох искренностью, с какой он задан, — не риторический, не часть учебного упражнения, а настоящее, живое любопытство, — и я, не найдя готового ответа, выхожу вместе с ним на крыльцо конторы, якобы для того, чтобы проветриться после долгого разговора, а на самом деле для того, чтобы выгадать секунду и не отвечать сразу.

Вечерний ветер, поднявшийся неожиданно резко, тут же подхватывает край моего шарфа, срывая его с плеча, и прежде чем я успеваю среагировать сама, Малахай протягивает руку и аккуратно возвращает ткань на место, поправляя узел у моей шеи с той осторожностью, с какой держал бы хрупкий артефакт.

Его пальцы задевают кожу у самого воротника — едва ощутимо, короче вздоха, — и этого хватает, чтобы весь остальной вечер, всё остальное крыльцо, вся остальная контора куда-то отступили, оставив только эту узкую полосу тепла между нами.

Он стоит слишком близко.

Достаточно близко, чтобы я почувствовала тепло, исходящее от него вопреки всей демонической стуже, которую полагается ожидать от существа его природы, — и достаточно долго, чтобы пауза между нами перестала быть просто паузой и превратилась в нечто, требующее либо немедленного отступления, либо честного признания того, что происходит.

— Ваши глаза, — говорит он тихо, гораздо тише прежней тренировочной интонации, — не напоминают мне ничего, госпожа Элара. Они просто ваши, и мне этого более чем достаточно.

Простота этой фразы — без закатов, без битв, без сравнений вообще — пробивает мою профессиональную броню куда глубже любого продуманного комплимента, какой он мог бы подготовить заранее.

— Хорошо, — говорю я, отступая на полшага назад, потому что оставаться на прежнем расстоянии кажется опасным для остатков моей решимости. — Насчёт ужина.

— Да?

— Я приду.

Он не улыбается — не умеет, — но что-то в его лице теплеет настолько явно, что улыбка, будь он на неё способен, была бы, пожалуй, куда менее красноречивой.

Глава 16

Обеденный зал Забвеня оказывается куда просторнее, чем позволяет представить воображение при слове «столовая», — длинный стол из тёмного дерева, способный вместить, на мой неискушённый взгляд, не меньше сорока гостей одновременно, факелы вдоль стен, горящие тем же ровным синим пламенем, что я видела при первом визите, и потолок, теряющийся где-то в полумраке настолько высоко, что эхо от каждого шага возвращается с лёгким, почти музыкальным запозданием.

— Не пугайтесь размера, — говорит Малахай, отодвигая для меня стул с той церемонной серьёзностью, с какой, подозреваю, усаживает послов иностранных держав. — Обычно я ужинаю за меньшим столом в восточном крыле. Этот зал предназначен для официальных приёмов, но Барнаби настоял, что первый ваш визит на ужин заслуживает соответствующей обстановки.

— Барнаби настоял, или вы сами хотели произвести впечатление?

— И то, и другое, — признаётся он без малейшего смущения. — Хотя, признаться, впечатление получилось скорее пугающим, судя по вашему лицу, чем тем, на которое я рассчитывал.

— Впечатление получилось внушительным, — уточняю я дипломатично, оглядывая зал ещё раз. — Это не совсем то же самое, что пугающее.

Еда, когда её приносят, оказывается неожиданностью совершенно иного порядка. Я готовилась к чему-то экзотическому, возможно, откровенно инфернальному по составу, — а вместо этого передо мной оказывается тушёная дичь с травами, настолько ароматная и точно приготовленная, что я невольно замираю над первой же вилкой дольше, чем позволяют приличия за одним столом с хозяином дома.

— Барнаби лично проверял меню, — поясняет Малахай, заметив мою реакцию. — Трижды, если быть точным. Первый раз — на предмет соответствия человеческому вкусу вообще. Второй — на предмет отсутствия ингредиентов, способных случайно кого-либо отравить, что в демонской кулинарной традиции, признаюсь, не всегда очевидно с первого взгляда на список продуктов. Третий раз — просто чтобы убедиться, что дичь не пережарена, потому что он считает пережаренное мясо личным оскорблением своей профессиональной чести.

— Передайте ему мою благодарность. Это действительно прекрасно.

— Передам, хотя он наверняка ответит, что похвала — не повод расслабляться, а повод удвоить бдительность к следующему разу.

Разговор течёт легко, куда легче, чем я ожидала от официального ужина в обсидиановом зале с холодным синим пламенем по стенам, и в какой-то момент, между вторым блюдом и разговором о демонских винах, которые он, к слову, почти не пьёт сам, Малахай спрашивает:

— Расскажите про лавку вашего отца.

Вопрос застаёт меня врасплох — не темой, а тем, с каким искренним, ничем не наигранным любопытством он звучит, будто ему действительно важно узнать не факт для досье, а человека за фактом.

— Небольшая была лавка, — говорю я, отставляя бокал. — Ткани, нитки, кое-какая галантерея. Отец гордился тем, что помнил предпочтения каждого постоянного покупателя без единой записи — какая госпожа предпочитает синий бархат, кому нужна именно шёлковая, а не хлопковая лента. Я в детстве думала, что это волшебство, а не просто хорошая память вкупе с искренним интересом к людям.

— Похоже, вы унаследовали этот дар.

— Возможно. Хотя я применяю его к бракам, а не к тканям.

— Суть та же, — говорит он серьёзно. — Внимание к деталям, которые другие считают несущественными.

Я рассказываю дальше — про то, как помогала матери с бухгалтерией лавки с двенадцати лет, про соседского мальчишку, который однажды разбил витрину мячом и с тех пор ежедневно извинялся месяц подряд, про первую свою неудачную попытку устроить брак — соседке, которая в итоге сбежала со сватом жениха, а не с самим женихом, — и Малахай слушает каждую деталь с той же сосредоточенностью, с какой слушал бы важное государственное донесение, изредка задавая вопросы настолько точные, что становится ясно: он не просто вежливо кивает, а действительно выстраивает в голове целостную картину.

— Почему вы никогда не спрашивали меня об этом раньше? — интересуюсь я. — Напрямую, я имею в виду, а не через тётушку Мимс или молочницу.

— Потому что раньше я не был уверен, что имею право спрашивать, — говорит он тихо. — Клиент, расспрашивающий сваху о её личной жизни, звучит как нарушение профессиональных границ. Сейчас, полагаю, границы несколько иные.

Прежде чем я успеваю ответить на это, дверь в дальнем конце зала открывается, и в проёме возникает знакомая фигура в строгом тёмно-сером костюме придворного покроя.

— Прошу простить внезапность, ваша светлость, — произносит советник Морвен, направляясь к столу тем же неторопливым, методичным шагом, каким я уже видела его в собственном кабинете. — Дело не терпит отлагательств: делегация из Пограничья прибывает раньше срока, необходимо ваше одобрение протокола встречи.

— Это могло подождать до утра, Морвен.

— Могло бы, — соглашается советник, останавливаясь у стола и окидывая меня тем же оценивающим взглядом, каким изучал бы незнакомый документ на предмет скрытых юридических изъянов. — Но раз уж я всё равно здесь, позвольте заметить, госпожа сваха выглядит на удивление непринуждённо для человека, впервые ужинающего в компании демонской знати. Похвальная выдержка.

— Благодарю, — говорю я, не уверенная, стоит ли расценивать это как комплимент или как завуалированное наблюдение совсем иного толка.

— Не стоит благодарности, это чистая констатация факта. — Морвен складывает руки за спиной, и что-то в его позе выдаёт человека, готового произнести куда больше, чем позволяет формальный повод его визита. — Хотя, конечно, выдержка за ужином — качество, отличное от выдержки перед лицом полного зала демонской знати на официальном приёме, где ставки будут не гастрономическими, а политическими. Я лишь надеюсь, госпожа Элара, что вы отдаёте себе отчёт в разнице.

— Я разбираюсь в людях не хуже, чем вы разбираетесь в протоколах, советник, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Уверяю вас, я отдаю себе отчёт в масштабе ставок куда яснее, чем вам, возможно, кажется со стороны.

— Не сомневаюсь в вашей проницательности, госпожа сваха. Сомневаюсь я в другом. — Он делает паузу, явно взвешивая, стоит ли продолжать при хозяине дома, но, судя по всему, решает, что должность обязывает его к прямоте больше, чем к тактичности момента. — Знать Преисподней веками привыкла судить о союзах по родословной и политической выгоде. Личные достоинства, сколь угодно подлинные, редко перевешивают отсутствие того и другого в глазах Совета. Я говорю это не в упрёк вам лично, а как предупреждение о том, с чем вам предстоит столкнуться, если дело зайдёт дальше обычных смотрин.

— Морвен, — произносит Малахай, и в его голосе появляется сталь, которую я слышала прежде лишь однажды, в разговоре про Азазеля.

— Я лишь высказываю профессиональное наблюдение, ваша светлость, — отвечает советник невозмутимо. — Не более и не менее. Прошу простить, если формулировка показалась излишне прямой — моя должность обязывает к прямоте чаще, чем к учтивости, и я предпочитаю, чтобы госпожа сваха услышала это сейчас, за ужином, а не позже, в зале Совета, где подобные слова прозвучат куда менее доброжелательно.

Он коротко кланяется — мне вежливее, Малахаю почтительнее, — и удаляется тем же неторопливым шагом, каким появился, оставляя за собой ощущение, будто в зале только что снизилась температура на несколько градусов, хотя факелы вдоль стен горят ровно так же, как прежде.

Малахай молчит какое-то время после его ухода, глядя на опустевший дверной проём с выражением, в котором смешались усталость и что-то похожее на стыд.

— Простите за это, — говорит он наконец.

— За что именно?

— За его бестактность. — Он произносит это тихо, но твёрдо, без малейшей попытки оправдать советника государственной необходимостью, как делал прежде. — Я никогда не извинялся за чужие слова, госпожа Элара. Даже за Морвена, хотя он служит мне не первое десятилетие и позволяет себе подобную прямоту регулярно. Но сегодня мне впервые кажется важным сказать вслух: то, что он сказал, было лишним, и вы не заслуживаете подобного тона в моём собственном доме.

Что-то в этом признании — простом, без единой попытки смягчить его формальностью, — трогает меня куда глубже, чем любой цветистый комплимент, какой он мог бы подобрать за весь сегодняшний вечер.

Глава 17

Дома, поздним вечером, когда все три кошки уже устроились на своих привычных местах — Пуговка на спинке кресла, Джем на моих коленях, Сажа демонстративно в стороне от всех, будто подчёркивая собственную независимость от общего кошачьего консенсуса, — я замечаю за собой занятие, которое, будь оно чужой привычкой, я бы без колебаний внесла в досье клиента как красноречивый симптом.

Передо мной чистый лист, тот самый, что я обычно использую для составления профиля Нити Совместимости — колонка качеств слева, колонка наблюдений справа, — только сегодня колонка слева заполнена не характеристиками очередной кандидатки, а моими собственными.

«Ценит прямоту больше вежливой лжи. Не переносит одиночества, хотя не признаётся в этом вслух. Умеет слушать чужую историю не перебивая. Замечает детали, которые другие пропускают».

Я останавливаюсь, занеся перо над следующей строчкой, и понимаю, что уже минут десять как пишу список качеств, идеально подходящих определённому человеку, — вот только имени этого человека я старательно избегаю выводить на бумаге, будто отсутствие имени способно как-то обезопасить меня от смысла написанного.

«Помнит детали чужого детства после однократного упоминания. Заботится о слугах больше, чем готов признать. Хранит книги о котах с пометками на полях. Не умеет шутить, но умеет быть смешным, сам того не желая. Извиняется за чужую бестактность, хотя прежде не считал это своей обязанностью».

Список растёт сам собой, помимо моей воли, будто перо действует независимо от здравого смысла, который я обычно применяю к любому профессиональному документу, — и каждая новая строчка звучит одновременно точнее и опаснее предыдущей. Я пробую остановиться, отложить перо, заняться чем-нибудь другим, но взгляд упрямо возвращается к бумаге, и рука сама выводит следующий пункт, будто список требует продолжения не меньше, чем требовал его когда-то Малахай, разворачивая свой собственный свиток в первый день нашего знакомства.

«Способен убить дракона и не понять, почему это пугает, а не радует. Способен признать ошибку без единой попытки оправдаться. Способен сказать "я не знаю, что делать дальше" и не выглядеть от этого слабее».

Джем на коленях недовольно шевелится, будто чувствует, как напрягаются мои руки, и я заставляю себя отложить перо, чтобы почесать его за ухом — привычный, механический жест, за которым я пытаюсь спрятаться от того, что происходит на бумаге передо мной.

Не помогает. Взгляд снова и снова возвращается к списку, и я с растущим, холодеющим внутри ужасом узнаю в этих строчках не абстрактный профиль идеального партнёра, составленный из общих пожеланий, а совершенно конкретного, узнаваемого до последней чёрточки человека, чьё имя я категорически отказываюсь произносить даже мысленно, не то что записывать на бумаге.

— Что это у тебя?

Я вздрагиваю настолько резко, что Джем возмущённо спрыгивает с колен, а Пуговка на спинке кресла приоткрывает один глаз с видом существа, недовольного нарушением вечернего покоя. Тильда стоит в дверях моей маленькой гостиной — она заходила за забытым зонтом и, судя по всему, задержалась ровно настолько, чтобы заглянуть через моё плечо чуть дольше приличного.

— Ничего, — говорю я, поспешно накрывая лист рукой, хотя прекрасно понимаю, насколько неубедительным выглядит этот жест для человека, уже успевшего увидеть достаточно, чтобы сложить два и два.

— Ничего с колонками «ценит прямоту» и «книги о котах»? — Тильда прищуривается, и на её лице расцветает выражение, которое я уже научилась опасаться больше любого прямого обвинения. — Мастер Элара, вы составляете профиль совместимости на себя саму.

— Я анализирую собственные профессиональные критерии, только и всего. Полезное упражнение для лучшего понимания метода.

— Ага. Полезное упражнение. — Она подходит ближе, усаживается на подлокотник моего кресла без малейшего приглашения и наклоняется, чтобы разобрать список внимательнее, невзирая на мою явную попытку его прикрыть. — И чей же профиль вы «анализируете» для сравнения, позвольте узнать? Случайно не того ли клиента, с которым вы теперь практикуете скоростные уроки комплиментов?

— Тильда.

— Что? Я просто уточняю детали методологии. — Она смотрит на меня с тем восторгом, который у неё обычно предшествует особенно неловкому для меня комментарию. — Знаешь, за пять лет работы я ни разу не видела, чтобы ты применяла собственный профессиональный инструментарий к себе. Это, вообще-то, довольно трогательно. Прямо хочется зафиксировать момент для истории агентства.

— Не нужно ничего фиксировать.

— А для моего личного архива?

— Тильда!

— Ладно, ладно. — Она поднимает руки в жесте капитуляции, но веселье в её глазах не гаснет ни на секунду. — Хочешь знать моё профессиональное мнение как ассистентки с пятилетним стажем? Список неполный. Ты забыла пункт про то, как он держит вилку — слишком аккуратно для существа его габаритов, будто боится сломать столовое серебро одним неверным движением. Я заметила это ещё на ужине у тётушки Мимс.

— Ты не была на ужине у тётушки Мимс.

— Мне рассказали, — говорит Тильда с абсолютной невозмутимостью, явно не собираясь выдавать источник информации. — У меня, знаешь ли, тоже есть свои методы сбора данных, не хуже, чем у некоторых Тёмных Лордов.

Я поднимаю бровь, но она лишь безмятежно улыбается в ответ, явно наслаждаясь моментом куда больше, чем позволяет приличная скромность младшей коллеги.

Я смотрю на список перед собой — с его пугающей, неопровержимой точностью описания, — и чувствую, как что-то внутри меня переламывается на грани раздражения и паники.

Я хватаю лист обеими руками и рву его пополам, затем ещё раз, и ещё, пока обрывки бумаги с недописанным списком не превращаются в горстку мелких клочков, которые я решительно швыряю в холодный камин, будто одним этим жестом можно уничтожить не только сами слова, но и всё, что они успели у меня внутри всколыхнуть.

— Ну вот, — говорит Тильда, наблюдая за этим представлением с философским спокойствием человека, привыкшего к моим внезапным вспышкам решительности. — Ты только что уничтожила улику. Впечатляюще. Жаль, я не успела дописать пункт про кошек в собственном списке до того, как ты решила устроить аутодафе.

— В твоём списке?

— Ничего, забудь, — говорит она поспешно, явно проговорившись больше, чем планировала, и тут же меняет тему с той ловкостью, что выдаёт немалый опыт подобных манёвров. — Иди спать, мастер Элара. Завтра рабочий день, и клиенты не любят, когда сваха приходит на консультацию с покрасневшими от бессонной ночи глазами.

***

Клиентка на следующее утро — молодая вдова по имени Розалин, чей муж скончался два года назад после недолгой, но счастливой семейной жизни, — приходит с запросом настолько типичным для моей практики, что я обычно веду подобные консультации почти на автомате, задавая привычные вопросы и делая привычные пометки в блокноте.

— Мне рекомендовали одного джентльмена, — говорит она, теребя край перчатки с той нервозностью, что выдаёт человека, для которого решение уже почти принято, но которому отчаянно хочется услышать постороннее подтверждение правильности выбора. — Хороший человек, вдовец, как и я. Дети от первого брака ладят между собой. По всем разумным меркам — превосходная партия.

— Но?

— Но я не уверена, что готова снова довериться человеку настолько сильно, чтобы построить с ним семью, — признаётся она, опуская взгляд. — После того как потеряла первого мужа, я поклялась себе беречь сердце внимательнее. Список требований к новому браку у меня получился внушительный, госпожа Элара: стабильность, предсказуемость, минимум риска для эмоций. Джентльмен подходит под каждый пункт идеально.

— И вас это тревожит, а не радует?

— Именно. — Она поднимает на меня взгляд, полный того узнаваемого смятения, что мне доводилось видеть у десятков клиентов за годы практики, но никогда прежде — с такой болезненной ясностью в собственном отражении. — Список говорит мне, что он подходит. Но список составлен из страха повторить прежнюю боль, а не из желания снова почувствовать то, что я чувствовала к первому мужу. Как понять разницу, госпожа Элара? Как отличить список, написанный сердцем, от списка, написанного одним лишь страхом?

Вопрос повисает в кабинете с той тяжестью, что мгновенно возвращает меня мыслями к обрывкам бумаги, тлеющим вчера вечером в моём холодном камине, — к списку, который я сама написала не из профессионального любопытства, а из чего-то, чему до сих пор отказываюсь подобрать честное название.

— Список, написанный страхом, обычно перечисляет то, чего вы хотите избежать, — говорю я медленно, подбирая слова с осторожностью человека, ступающего по тонкому льду над собственными, ещё не до конца осознанными чувствами. — Список, написанный сердцем, перечисляет то, что вы уже нашли и боитесь потерять, называя это иначе, чтобы не признаваться в глубине привязанности даже самой себе.

— А если список получается смешанным? Наполовину — из страха, наполовину — из чего-то настоящего?

— Тогда, полагаю, — говорю я тише, чем планировала, — вопрос не в том, чтобы выбрать одну половину списка и отбросить другую, а в том, чтобы честно назвать, какая половина перевешивает на самом деле, а не на бумаге.

Розалин долго молчит, обдумывая мои слова с той же серьёзностью, с какой я сама обдумывала вчера вечером собственный недописанный список, и в этой тишине я неожиданно ловлю себя на том, что мысленно продолжаю разговор вовсе не с ней, а с самой собой — вспоминая рога, книгу о котах, аккуратно перевязанные ромашки в защитной ткани, и то, с каким искренним огорчением однажды прозвучало «я не подумал, что это может напугать».

— Значит, вы советуете мне встретиться с этим джентльменом ещё раз, — говорит Розалин наконец, — и попытаться понять, какая половина списка перевешивает, вместо того чтобы полагаться на список целиком?

— Именно так, — говорю я, возвращаясь мыслями в настоящее с некоторым усилием. — Список — хороший ориентир для первого отбора, но плохой судья для окончательного решения. Он может сказать вам, кто теоретически подходит. Он не может сказать, готовы ли вы довериться конкретному человеку настолько, чтобы рискнуть снова.

— А как понять, готова ли я?

— Обычно это становится ясно не в разговоре о списке, — говорю я медленно, — а в момент, когда список внезапно перестаёт иметь значение, потому что человек напротив вас делает или говорит что-то, чего не мог предугадать никакой список заранее.

Розалин кивает, явно унося с собой куда больше, чем простой профессиональный совет, и я делаю пометку в её деле — рекомендовать вторую встречу, без формального контракта, чисто для проверки собственных ощущений, — стараясь при этом не думать о том, что даю ей ровно тот совет, которым сама категорически отказываюсь воспользоваться применительно к собственной, куда более запутанной ситуации.

— Госпожа Элара?

Голос Розалин возвращает меня в настоящее с лёгким толчком, и я обнаруживаю, что уже добрых полминуты сижу неподвижно, глядя в пустоту поверх её плеча, вместо того чтобы продолжать профессиональную консультацию, за которую она, между прочим, платит вполне реальные деньги.

— Простите, — говорю я, поспешно возвращаясь к блокноту. — Задумалась. Так на чём мы остановились?

— На разнице между страхом и чем-то настоящим, — напоминает она с лёгкой улыбкой, будто уловила в моей заминке нечто большее, чем простую рассеянность уставшего профессионала. — Хотя, признаться, мне начинает казаться, что вопрос этот куда актуальнее для вас самой, чем для меня, госпожа сваха.

— Профессионалы тоже иногда путаются в собственных списках, — говорю я, стараясь, чтобы это прозвучало как лёгкая шутка, а не как признание.

— В таком случае, — говорит Розалин, поднимаясь и собирая перчатки с той же нервозностью, с какой пришла, но теперь пополам с чем-то похожим на сочувствие, — надеюсь, вы найдёте свой ответ раньше, чем я найду свой. Хотя, судя по вашему лицу минуту назад, подозреваю, что часть ответа вам уже известна — вопрос лишь в том, готовы ли вы её записать без вычёркивания.

Я не нахожу, что на это ответить, и потому предпочитаю просто проводить её до двери, старательно избегая дальнейших пауз, способных выдать направление собственных мыслей ещё нагляднее, чем уже выдала первая.

Тильда, ожидавшая за дверью с очередной стопкой корреспонденции, провожает Розалин коротким кивком и тут же поворачивается ко мне с тем выражением лица, которое я уже научилась расшифровывать без дополнительных слов.

— Судя по звукам через дверь, консультация прошла... содержательно, — говорит она, явно подбирая слово помягче, чем то, что вертится у неё на языке.

— Консультация прошла профессионально.

— Конечно. — Тильда прислоняется к дверному косяку с видом человека, вооружённого терпением на весь оставшийся день. — И раз уж мы заговорили о профессиональных консультациях, у меня к тебе тоже есть вопрос, чисто методологический. Список, который ты сожгла вчера вечером — тот, что ты не дописала до конца, — как думаешь, если бы ты его закончила, что было бы в последней строчке?

Вопрос застаёт меня врасплох куда сильнее, чем стоило бы ожидать от простого любопытства ассистентки, и я, не найдя готового ответа, предпочитаю сделать вид, что меня срочно зовут неотложные дела с картотекой в дальнем углу кабинета — уловка настолько прозрачная, что даже сама я не питаю иллюзий насчёт её убедительности.

Тильда не настаивает — лишь тихо посмеивается себе под нос, возвращаясь к разбору писем, — но весь остаток дня я ловлю себя на мысли, что вопрос этот, оставшийся без ответа вслух, я всё равно продолжаю обдумывать про себя, снова и снова возвращаясь к недописанной последней строчке, которую так и не успела вывести на бумаге прежде, чем швырнула обрывки в холодный камин.

Глава 18

Я замечаю перемену не сразу — привычки имеют свойство укореняться незаметно, без единого торжественного момента, который можно было бы впоследствии указать пальцем как начало, — но в какой-то из вторников, шагая по знакомой дороге к пекарне «У тётушки Мимс» уже, кажется, в четвёртый раз за две недели, я вдруг осознаю, что визит этот давно перестал нуждаться в поводе.

Сперва это были извинения — его, за голову дракона, за испорченный вечер, за десяток менее очевидных промахов, каждый из которых требовал отдельного похода за плюшками с корицей в качестве символического искупления. Затем поводом стали деловые обсуждения — очередной провал смотрин лучше обсуждать за тёплой выпечкой, чем в холодном кабинете, где стены помнят слишком много неудач подряд. Потом, где-то на третьей неделе, повод перестал упоминаться вовсе, и мы просто оказывались за одним и тем же столом у окна в одно и то же время, будто оба молчаливо согласились на регулярность, не обсуждая условий вслух.

Тильда, разумеется, не преминула это заметить — «ты теперь пахнешь корицей чаще, чем чернилами, мастер Элара» стало её любимой шуткой за последние две недели, — но я предпочитаю списывать частоту визитов на удобство расположения пекарни на полпути между конторой и рынком, а вовсе не на что-либо более личное.

Не извинение. Не деловая необходимость обсудить очередной пункт заказа. Просто вторник, просто дорога, которую мои ноги, кажется, выучили наизусть быстрее, чем я готова была признать сознательно.

Малахай уже ждёт за нашим привычным столом — тем самым, у окна, откуда видно часть рыночной площади и откуда, по его словам, удобнее всего наблюдать за тем, не собирается ли очередной дракон или иная напасть омрачить утро тётушки Мимс, — и на столе между двумя чашками чая возвышается предмет, при виде которого я застываю на пороге пекарни на добрых три секунды.

Голова дракона.

Та самая, с оскаленной пастью и остекленевшими глазами, — только теперь заметно потускневшая, будто выдержанная в чём-то консервирующем, и водружённая на аккуратную деревянную подставку, поверх которой тётушка Мимс с абсолютно будничным видом раскатывает тесто, используя приплюснутый лоб чудовища как дополнительную рабочую поверхность.

— А, вот и вы, — говорит тётушка Мимс, не отрываясь от теста. — Как раз вовремя, у меня свежая партия булочек с маком подходит.

— Тётушка Мимс, — говорю я осторожно, — почему голова дракона стоит у вас на прилавке?

— Ваш дворецкий-скелет её притащил недели три назад, — отвечает она, будто речь идёт о самой обыденной доставке муки, а не о трофее размером с приличный комод. — Сказал, заспиртовал как полагается, чтобы не портилась и запаха не было, и что негоже такому добру пылиться на заднем дворе конторы. Я сперва отказывалась брать, если честно, жутковато всё-таки. Но потом заметила: лоб у неё плоский, прочный, ровно как раз под тесто раскатывать. Теперь только на ней и работаю. Клиенты, правда, первый раз пугаются, зато потом байку рассказывают, будто у меня заведение с историей.

— А как отреагировал Барнаби, когда вы предложили использовать её подобным образом?

— Он сперва оскорбился, — отвечает тётушка Мимс, посмеиваясь. — Что-то про то, что трофей заслуживает более достойного применения, чем кухонная утварь. Но я ему сказала прямо: достойнее применения, чем кормить весь квартал свежей выпечкой, ещё поискать. Он подумал денёк и признал мою правоту. Даже сам предложил залакировать лоб для лучшего скольжения теста.

— Заведение действительно с историей, — подтверждает Малахай серьёзно, отпивая чай. — Дракон, насколько мне известно, беспокоил вашу выпечку не первый месяц. Теперь он, по крайней мере, приносит пользу посмертно.

— Вот и я говорю, — соглашается тётушка Мимс, ловко переворачивая пласт теста прямо над драконьей мордой. — Полезное хозяйственное решение, а не просто трофей для запугивания гостей.

Я сажусь за стол, глядя на голову дракона с тем смешанным чувством узнавания и лёгкой оторопи, какое, подозреваю, испытывает человек, обнаруживший старого знакомого на совершенно неожиданном жизненном повороте, — и невольно вспоминаю тот вечер, когда эта самая голова заставила меня кричать в собственном кабинете так, что чернильница слетела со стола.

— Она стала гораздо менее пугающей на подставке для теста, — признаю я. — Почти домашней.

— Именно об этом я и говорю, — кивает тётушка Мимс с видом человека, чья правота наконец подтверждена авторитетным свидетелем.

Малахай наблюдает за этим обменом репликами с тем тихим удовлетворением, что проскальзывает у него всякий раз, когда очередная его оплошность неожиданно оборачивается чем-то, за что не приходится извиняться, — и когда тётушка Мимс, отправив булочки в печь, ненадолго удаляется к прилавку разбираться с очередью покупателей, разговор между нами сам собой сворачивает в русло куда более личное, чем обычно позволяет себе наша привычная лёгкая пикировка.

За окном пекарни мимо неспешно проходят горожане, кто-то останавливается поглазеть на витрину со свежей выпечкой, кто-то торопится по своим делам, не обращая ни малейшего внимания на то, что за одним из угловых столов сидит существо, способное одним движением разрушить границу между двумя мирами, — и эта обыденность вокруг нас, полное отсутствие постороннего внимания, кажется мне сейчас едва ли не большей роскошью, чем сама выпечка.

— Расскажите мне про начало вашего правления, — прошу я, отчасти из профессионального любопытства, отчасти из желания услышать что-то, чего прежде не знала о нём.

Он молчит некоторое время, глядя в свою чашку с той сосредоточенностью, с какой обычно взвешивает особенно сложные государственные вопросы, и когда наконец начинает говорить, голос звучит тише обычного, без всякого пафоса, каким принято обрамлять подобные истории при демонском дворе.

— Отец умер внезапно, — говорит он. — Не в бою, не от старости — от болезни, которую наши лекари так и не сумели распознать вовремя. Мне было немногим больше трёхсот лет по нашим меркам — юность, если сравнивать с двумя тысячами, которые я прожил с тех пор, но достаточно, чтобы понимать: трон нельзя оставить пустым даже на день, не рискуя стабильностью Печати.

— Вы боялись?

— Постоянно, — говорит он без малейшей попытки приукрасить признание бравадой. — Первые несколько лет я подписывал указы, не до конца понимая половину терминов, которыми оперировали советники моего отца, — люди значительно старше меня, знавшие устройство двора куда лучше, чем я успел выучить за три сотни лет беспечной юности. Барнаби в те годы был единственным, кто говорил со мной прямо, без придворной обходительности, — за что я, признаться, был ему благодарен куда больше, чем когда-либо признавал вслух.

— А сейчас? Боитесь ли до сих пор?

— Сейчас я боюсь другого, — говорит он тихо, и в этой тишине повисает пауза, куда более тяжёлая, чем требуется для простого продолжения истории. — Но об этом я обещал рассказать вам отдельно, и обещание своё ещё не выполнил.

Я не давлю дальше, хотя любопытство подсказывает мне десяток уточняющих вопросов, — вместо этого просто слушаю, как он рассказывает дальше: про первую делегацию, которую принял в одиночку и полностью провалил протокол приветствия, чем насмешил половину демонской знати на добрый десяток лет вперёд; про то, как Барнаби неделями учил его различать интонации искренней лести и завуалированной угрозы среди придворных, потому что юный Тёмный Лорд поначалу принимал и то, и другое за чистую монету одинаково доверчиво.

— Самым трудным, — признаётся он, глядя в чашку, — было не управление государством как таковое. Управление, при должном терпении, поддаётся изучению не хуже любого ремесла. Труднее было понять, что отец больше не появится из-за угла, чтобы поправить мою ошибку раньше, чем она станет заметна остальным. Первые годы я иногда ловил себя на мысли, что жду его шагов в коридоре, хотя прекрасно знал, что ждать больше некого.

— Одиноко, наверное.

— Очень, — говорит он просто, без единой попытки смягчить признание. — Барнаби пытался заполнить эту пустоту, насколько позволяла его должность, но дворецкий, при всей преданности, не заменяет отца, а демонская знать не заменяет друзей. Я научился жить с этим одиночеством, госпожа Элара, но не могу сказать, что когда-либо переставал его замечать.

Что удивительно — а удивительным это кажется даже мне самой, наблюдающей за собственной реакцией со стороны, — я не вставляю ни единой ироничной ремарки за всё время его рассказа. Ни одной самозащитной шутки, ни одного едкого комментария, которым обычно прикрываю малейший укол сочувствия к чужой уязвимости. Просто слушаю, подперев щёку рукой, глядя на него с тем вниманием, какое обычно приберегаю для самых важных клиентских историй, — только на этот раз важность эта не имеет ничего общего с профессией.

— Вы не шутите, — замечает он вдруг, прерывая собственный рассказ на середине фразы. — Обычно вы вставляете хотя бы одну колкость на подобном месте разговора.

— Не всё нуждается в колкости, Малахай.

Он смотрит на меня долгую секунду с выражением, которое я не сразу могу расшифровать, — что-то среднее между удивлением и той тихой благодарностью, какую он демонстрирует не словами, а именно взглядом, — и в этот самый момент над колокольчиком у входной двери раздаётся знакомый мелодичный звон.

— Ах, вот, значит, где скрывается наша неуловимая госпожа сваха, — произносит голос от двери, хорошо поставленный, светский, с той лёгкой насмешливой интонацией, что выдаёт человека, привыкшего к вниманию высшего света и вполне комфортно себя в этом внимании чувствующего.

Я оборачиваюсь и вижу герцогиню Ровену — статную даму средних лет в дорожном плаще явно не по случаю простого похода за хлебом, с тем характерным прищуром, каким смотрят люди, привыкшие подмечать детали, способные впоследствии украсить светскую беседу за ужином. Мы знакомы уже добрый десяток лет — именно герцогиня была одной из первых моих по-настоящему сложных клиенток, тот самый скандальный брак с цирковым артистом, о котором до сих пор шепчутся в определённых кругах Хорна, — и по тому, как её взгляд неспешно скользит от меня к Малахаю, а затем задерживается на голове дракона, служащей подставкой для теста, я с холодеющим сердцем понимаю: к завтрашнему утру эта сцена в мельчайших подробностях облетит половину столичных гостиных.

— Ваша светлость, — говорит герцогиня Ровена, склоняя голову в сторону Малахая с безупречной, отточенной годами практики учтивостью, — какая неожиданная встреча. Госпожа Элара, дорогая, вы, я вижу, значительно расширили географию наших профессиональных бесед со времён моего собственного контракта.

— Герцогиня, — говорю я, поднимаясь чуть поспешнее, чем требуют приличия, — какая приятная неожиданность. Мы как раз обсуждали детали заказа его светлости.

— Разумеется, обсуждали, — соглашается герцогиня с той интонацией, что мгновенно даёт понять: она не поверила ни единому слову, но из вежливости готова временно сделать вид обратного. — За чашкой чая, в непринуждённой обстановке, полтора часа кряду, если верить моим глазам, а глаза меня редко подводят в подобных вопросах. Я, признаться, сама когда-то обсуждала детали собственного заказа примерно в такой же манере, и, как вы помните, дорогая, чем это закончилось.

Она произносит это без тени осуждения — скорее с той весёлой, понимающей лукавостью, с какой опытный игрок узнаёт знакомый расклад карт, — но от этого мне не становится легче, потому что я прекрасно помню, чем закончилась её собственная история: скандалом на весь двор, годом отчуждения от семьи и, в конечном счёте, счастливым браком, который эта самая семья теперь демонстрирует гостям как повод для гордости.

Я открываю рот, пытаясь придумать хоть сколько-нибудь убедительное объяснение нашему присутствию за одним столом в столь непринуждённой обстановке, — но по лукавому блеску в глазах герцогини уже ясно: любое объяснение сейчас прозвучит одинаково неубедительно, а завтрашний Хорн проснётся с совершенно новой темой для утреннего чаепития.

Глава 19

Тильда влетает в контору на следующее утро с тем лихорадочным румянцем на щеках, который у неё появляется исключительно в двух случаях: либо кто-то из клиентов устроил очередной скандал прямо в приёмной, либо она за ночь успела собрать урожай сплетен, слишком сочный, чтобы держать его при себе дольше пяти минут.

— Ты не поверишь, что о тебе говорят, — заявляет она, ещё не успев толком снять плащ.

— Уверена, что поверю. Последние две недели меня уже трудно удивить.

— Версия первая, — Тильда поднимает палец, явно приготовившись к обстоятельному докладу, — ты околдовала Тёмного Лорда приворотным зельем, купленным у Матушки Гризельды, чтобы выманить у него состояние. Версия эта родилась, судя по всему, в квартале суконщиков и активно циркулирует среди торговцев тканями.

— Восхитительно творчески, учитывая, что Гризельда отказалась от заказа в первый же день.

— Версия вторая, — продолжает Тильда, не сбавляя темпа, — Малахай на самом деле удерживает тебя против воли магическими узами, и весь роман — прикрытие для чего-то куда более зловещего. Эту версию, что примечательно, распространяют преимущественно те же самые дамы, что месяц назад умоляли тебя найти им подходящего демонического жениха через объявление в газете.

— Люди редко бывают последовательны в своих страхах.

— И, наконец, версия третья, самая популярная на сегодняшний день, — Тильда выдерживает драматическую паузу, явно приберегая эту жемчужину напоследок, — вы оба задумали захватить трон Валлории через брак, поскольку демонский Лорд, породнившись с человеческой знатью, автоматически получает право претендовать на корону по какому-то там древнему полузабытому закону, о котором никто толком не может процитировать источник, но все убеждены в его существовании.

— Этого закона попросту не существует, Тильда.

— Я знаю. Но согласись, звучит эффектнее, чем правда, — говорит она, снимая наконец плащ и падая в кресло для клиентов с видом человека, только что пробежавшего половину города ради доставки жизненно важных новостей. — Люди, мастер Элара, обожают истории про заговоры куда больше, чем истории про двух одиноких людей, которые просто нашли друг друга при странных обстоятельствах. Заговор даёт им ощущение, что мир управляется хоть какой-то логикой, пусть и зловещей.

Первый клиент, явившийся с утренним визитом, — пожилой торговец шерстью по фамилии Кроу, ищущий вторую жену после смерти первой, — не удерживается от вопроса уже на пороге кабинета.

— Правду говорят, госпожа Элара, что вы теперь сами обручены с демоном? — спрашивает он с той прямотой, что свойственна людям его возраста, давно переставшим считать светские приличия важнее любопытства.

— Я работаю с его светлостью над поиском невесты, — говорю я ровным профессиональным тоном, каким отвечаю уже на добрый десяток подобных вопросов за последние сутки. — Слухи, как обычно, значительно опережают действительность.

— Жаль, — говорит торговец Кроу с неожиданной, почти отеческой теплотой. — Хотя, признаться, вы неплохо смотрелись бы рядом с существом такого масштаба. Не всякая женщина выдержит подобное соседство, а вы, судя по вашей репутации, справляетесь с трудными характерами не первый год.

Второй визит проходит куда менее доброжелательно. Госпожа Аделина Форст, чью дочь я устраивала замуж три года назад, врывается в контору с выражением лица человека, готового немедленно расторгнуть все деловые отношения при малейшем намёке на подтверждение слухов.

— Меня беспокоит ваша репутация, госпожа Элара, — говорит она без предисловий, усаживаясь в кресло с преувеличенно прямой спиной. — Если правда хотя бы половина того, что говорят в городе, я вынуждена буду пересмотреть, стоит ли рекомендовать ваши услуги знакомым семьям впредь. Демон — это ведь не просто эксцентричный клиент, госпожа Элара. Это вопрос приличий.

— Мои профессиональные обязательства перед клиентом не имеют отношения к слухам, госпожа Форст.

— Слухи, дорогая моя, имеют самое непосредственное отношение к репутации, а репутация — это единственное, чем торгует сваха, — отвечает она с той холодной логикой, что мгновенно даёт понять: переубеждать её бессмысленно. — Подумайте о том, что вы ставите на карту, прежде чем позволить личным симпатиям, если таковые действительно имеют место, разрушить дело всей вашей жизни.

Она уходит, не дожидаясь ответа, и я остаюсь сидеть за столом с неприятным осадком где-то в области груди, тем самым, что обычно предшествует по-настоящему тревожной мысли, которую я пока предпочитаю не додумывать до конца.

Герцогиня Ровена появляется ближе к вечеру — без предупреждения, но, в отличие от остальных сегодняшних визитёров, без малейшего намёка на осуждение во взгляде.

— Я слышала версию про приворотное зелье, версию про магические узы и версию про заговор с целью захвата короны, — говорит она, устраиваясь в кресле для клиентов с той непринуждённостью, что позволяет себе лишь человек, полностью уверенный в собственном социальном положении. — Скажите, дорогая, есть ли хоть одна версия, приближающаяся к истине, или все три одинаково нелепы?

— Все три одинаково нелепы, ваша светлость.

— Печально. Заговор с целью захвата короны хотя бы звучал бы интересно за карточным столом. — Она улыбается, но улыбка быстро сменяется чем-то более серьёзным. — Я пришла не за сплетнями, Элара, хоть и не откажусь от чашки чая, если предложите. Я пришла предупредить вас о том, чего вы, возможно, ещё не успели прочувствовать в полной мере.

— О цене публичности?

— Именно. — Герцогиня складывает руки на коленях, и в этом жесте столько собранной за годы усталой мудрости, что я невольно выпрямляюсь, готовясь выслушать нечто действительно важное. — Когда я вышла замуж за циркового артиста тридцать лет назад, свет отвернулся от меня на добрый год. Приглашения переставали приходить. Знакомые, считавшие себя близкими друзьями, вдруг находили неотложные дела всякий раз, когда я появлялась на приёме. Это было унизительно, Элара, куда унизительнее, чем сам скандал, породивший подобное отношение.

— Как вы это пережили?

— Плохо, если честно, — говорит герцогиня с той откровенностью, что редко позволяет себе демонстрировать перед посторонними. — Первые месяцы я плакала после каждого приёма, куда меня не пригласили, хотя прежде считала себя выше подобной чувствительности к чужому мнению. Муж предлагал уехать из столицы вовсе, начать жизнь заново там, где нас никто не знает. Я отказалась — из чистого упрямства, если начистоту, а не из особой смелости. Решила, что скорее сломаю город о собственное упрямство, чем позволю ему сломать меня.

— И кто победил?

— Ничья, пожалуй, — говорит она с усмешкой. — Город со временем смирился. Я со временем перестала нуждаться в его одобрении так остро, как нуждалась поначалу. Обе стороны слегка потрепало в процессе.

— Но вы справились.

— Справилась, потому что муж стоил каждой потерянной дружбы, и потому что через год свет вернулся, поняв, что скандал без продолжения быстро становится скучным, — говорит она с лёгкой, чуть горькой усмешкой. — Но год этот дался мне тяжело, и я не хочу приукрашивать его перед вами ложной бравадой. Если вы решитесь на публичность с Тёмным Лордом, вас ждёт нечто похожее, только, подозреваю, в значительно больших масштабах — здесь замешаны не только людские предрассудки, но и демонская политика.

Я молчу, обдумывая её слова с той тяжестью, что редко позволяю себе демонстрировать перед клиентами, — но герцогиня давно перестала быть просто клиенткой, скорее превратившись за годы в кого-то вроде наставницы, чьё мнение я ценю куда выше формальной вежливости.

— Спасибо за честность, ваша светлость.

— Не благодарите. Благодарить будете, если решение окажется верным, — говорит она, поднимаясь. — А пока просто имейте в виду: город способен быть жестоким к тем, кто нарушает его негласные правила, вне зависимости от того, насколько эти правила устарели.

Давление это я ощущаю в полной мере уже на следующий день, шагая по рыночной площади по пути в контору, — не в форме прямых оскорблений, а в куда более коварной форме заминок, косых взглядов, разговоров, обрывающихся на полуслове при моём приближении. Торговка зеленью, годами продававшая мне пучки укропа с неизменной приветливой улыбкой, сегодня отсчитывает сдачу подчёркнуто быстро, не глядя в глаза. Двое знакомых по Гильдии переходят на другую сторону улицы с той преувеличенной естественностью, что выдаёт нарочитость манёвра красноречивее любых слов. Мальчишка-разносчик газет, обычно радостно окликающий меня по имени с расстояния в полквартала, сегодня лишь коротко кивает и тут же утыкается в свою стопку изданий, будто внезапно нашёл в заголовках что-то крайне увлекательное.

Даже старая знакомая, госпожа Бетти из соседней с конторой лавки специй, обычно останавливающаяся поболтать о погоде и последних сплетнях Гильдии, сегодня ограничивается коротким «доброе утро» и тут же находит повод скрыться в глубине своего магазина, будто боится, что дальнейший разговор со мной может как-то скомпрометировать её собственную репутацию благонадёжной торговки.

К тому моменту, как я добираюсь до конторы, внутри у меня поселяется неприятное, липкое чувство, будто кожа стала на размер тоньше, чем нужно для защиты от внешнего мира.

Малахай, дожидающийся меня у порога с очередным отчётом о неудачных попытках найти кандидаток из моего резервного списка, сразу замечает перемену в моём лице.

— Что случилось?

— Ничего существенного. Городские сплетни.

— Расскажите, — просит он, и в его голосе звучит та прямая настойчивость, что не терпит уклончивых ответов.

Я рассказываю — про торговку зеленью, про госпожу Форст, про косые взгляды на площади, — стараясь звучать так, будто перечисляю малозначительные бытовые неудобства, а не то, что на самом деле царапает меня куда глубже, чем я готова признать вслух.

Малахай слушает молча, и к концу рассказа его лицо приобретает то знакомое мне уже выражение тяжёлой, решительной ответственности, какое я видела прежде лишь однажды — в разговоре о брате.

— Я прекращу визиты в город, — говорит он твёрдо. — Буду появляться реже, только по крайней необходимости заказа. Это защитит вашу репутацию от дальнейшего урона.

Что-то во мне готово было бы согласиться месяц назад — профессиональная логика подсказывает именно такое решение, минимизацию рисков, защиту доброго имени, наработанного десятью годами безупречной практики. Но вместо согласия я слышу собственный голос, произносящий нечто совершенно иное, будто решение это созрело во мне без моего ведома, дожидаясь лишь подходящего момента для озвучивания.

— Нет, — говорю я твёрдо. — Не прекращайте.

Он смотрит на меня с явным удивлением, не ожидавшим подобного ответа после всего, что я только что рассказала.

— Вы уверены?

— Не совсем, — признаюсь я честно, — но я устала строить свою жизнь вокруг того, что скажут люди, ваша светлость. Однажды я уже позволила чужому списку требований решить всё за меня. Не собираюсь повторять эту ошибку из-за сплетен торговки зеленью.

— Госпожа Форст грозится лишить вас рекомендаций.

— Госпожа Форст может грозиться сколько угодно. Моя репутация построена на восьмистах сорока семи удачных браках, а не на одобрении одной клиентки, которая внезапно вспомнила о приличиях именно тогда, когда речь зашла обо мне лично, а не о её дочери три года назад.

Он молчит некоторое время, обдумывая мои слова с той же серьёзностью, с какой обдумывал бы предложение о заключении мирного договора.

— Я мог бы вмешаться, — говорит он наконец. — Официально. Заявить о своей защите вашей репутации перед двором Валлории, как поступил бы любой уважающий себя жених.

— Не думаю, что это поможет, Малахай. Официальное заявление Тёмного Лорда только подольёт масла в костёр сплетен, а не потушит его.

— Тогда что поможет?

— Время, — говорю я, хотя сама не до конца верю в собственный ответ. — И, возможно, моё собственное упрямство, которого, судя по всему, у меня накопилось предостаточно за десять лет практики.

Он кивает медленно, и в этом кивке — не согласие с моей стратегией целиком, а скорее уважение к решению, принятому мной самостоятельно, без его вмешательства.

— Хорошо, — говорит он. — Тогда я продолжу приходить, как и прежде. Но при первом же признаке, что цена становится непосильной, госпожа Элара, обещайте сказать мне прямо, а не молчать из гордости.

— Обещаю, — говорю я, хотя оба мы, подозреваю, понимаем: обещание это будет куда труднее сдержать, чем произнести вслух в минуту относительного спокойствия.

Глава 20

Королевский приём по случаю годовщины подписания Договора Врат — мероприятие, на которое, по словам Малахая, демонская знать является по обязанности не реже раза в год, вне зависимости от личного желания провести вечер среди валлорийской аристократии, — становится первым публичным событием, куда мы с ним отправляемся вместе, и я, признаться, весь путь в портальном экипаже репетирую про себя нейтральную формулировку на случай неизбежных вопросов о характере наших отношений.

— Вы нервничаете, — замечает Малахай, когда экипаж останавливается у парадного входа дворца.

— Я профессионально готовлюсь к сложному вечеру, — уточняю я. — Это разные вещи.

— Разумеется, — соглашается он с той серьёзностью, что уже не первый раз заставляет меня подозревать: он прекрасно видит разницу между моими формулировками и моим истинным состоянием, но из деликатности предпочитает не озвучивать это вслух.

Формулировка не понадобится ещё добрых полчаса — бальный зал королевского дворца, залитый светом сотен свечей, встречает нас гулом голосов, звоном бокалов и тем особым напряжением воздуха, что возникает всякий раз, когда две настороженные друг к другу стороны договора вынуждены изображать непринуждённое веселье под одной крышей. Валлорийская знать держится по одну сторону зала, демонские гости — преимущественно по другую, и лишь у длинных столов с закусками две группы вынужденно смешиваются, соблюдая при этом дистанцию, достойную отдельного изучения придворным мастером этикета. Малахай, как обычно, привлекает внимание одним своим ростом и рогами, но валлорийская знать, наученная годами дипломатических приёмов, давно освоила искусство коситься украдкой, не позволяя себе открытого разглядывания.

— Держитесь рядом, — тихо говорит он мне, пока мы пробираемся сквозь толпу к менее людному краю зала. — Морвен предупредил, что сегодня здесь может появиться кое-кто, чьё присутствие лучше не встречать врасплох.

Не успеваю я спросить, кого именно он имеет в виду, как гул голосов у входа в зал слегка меняет тон — не стихает, но приобретает ту особую вибрацию любопытства, что сопровождает появление кого-то значимого, — и в дверях возникает демон, при виде которого я мгновенно понимаю, о ком шла речь.

Он ниже Малахая, изящнее сложен, с аккуратными, гораздо менее внушительными рогами, зачёсанными назад волосыми с той тщательностью, что выдаёт человека, придающего внешнему виду не меньше значения, чем содержанию речей. Одет он в безупречный тёмно-серебристый костюм придворного покроя, движется с отточенной, почти танцевальной грацией, и улыбается всем и каждому с той обходительной теплотой, что мгновенно располагает собеседника, прежде чем тот успевает задуматься, насколько эта теплота искренна.

— Азазель, — произносит Малахай тихо, и в этом единственном слове я улавливаю нечто, чего прежде не слышала в его голосе даже в разговоре о Морвене, — напряжение, тщательно скрываемое за внешним спокойствием, но от этого не менее ощутимое для человека, проведшего с ним последние два месяца в достаточно тесном контакте, чтобы различать оттенки его сдержанности.

Азазель замечает нас почти сразу — будто искал целенаправленно, а не столкнулся случайно среди сотен гостей, — и направляется в нашу сторону с той же лёгкой, безупречной грацией, с какой двигался через весь зал.

— Брат, — говорит он тепло, склоняя голову в приветствии, которое выглядело бы совершенно искренним, если бы я не успела заметить, как на долю секунды напрягаются плечи Малахая рядом со мной. — Не ожидал увидеть тебя на подобном мероприятии в этом году. Обычно ты предпочитаешь являться на приёмы ближе к концу вечера, когда обязательная часть протокола уже позади.

— Обстоятельства изменились, — отвечает Малахай ровно.

— Вижу, — говорит Азазель, и его взгляд наконец обращается ко мне с тем же тёплым, обезоруживающим вниманием. — А вы, полагаю, госпожа Элара — та самая мастер-сваха, о чьих подвигах говорит весь город последние недели. Позвольте представиться: Азазель Кроувэль, младший брат его светлости.

— Ваше сиятельство, — говорю я, отвечая на поклон с той профессиональной учтивостью, что вырабатывается годами общения с высокородными клиентами. — Приятно познакомиться.

— Взаимно, уверяю вас. — Он улыбается, и улыбка эта настолько естественна, что мне требуется сознательное усилие, чтобы напомнить себе: передо мной человек, о котором Малахай прежде говорил исключительно с тщательно контролируемой настороженностью. — Расскажите мне о вашей работе, госпожа Элара. Признаюсь, идея человеческой свахи, взявшейся за столь деликатное дело нашей демонской короны, кажется мне искренне занимательной. Как вы вообще подступаетесь к подбору невесты для существа возрастом в две тысячи лет?

— Так же, как к любому другому заказу, ваше сиятельство, — говорю я осторожно, чувствуя, что каждое слово здесь взвешивается куда внимательнее, чем в обычной светской беседе. — Список требований, картотека подходящих кандидаток, личные встречи для проверки совместимости.

— Как восхитительно методично. — Он делает короткую паузу, оглядывая зал с тем видом, будто взвешивает следующий вопрос особенно тщательно. — А скажите, госпожа Элара, за два месяца поисков список требований моего брата хоть сколько-нибудь сузился, или он по-прежнему столь же обширен, каким был в начале?

Вопрос звучит невинно — почти праздным любопытством, — но что-то в интонации, с какой он произнесён, подсказывает мне: Азазель прекрасно осведомлён о ходе наших поисков куда детальнее, чем позволяет предположить простое светское любопытство.

— Список остаётся прежним, — говорю я дипломатично. — Поиск продолжается.

— Разумеется, — говорит Азазель с той же тёплой улыбкой, — время ведь пока терпит.

— Ваше сиятельство, кажется, живо интересуется семейными делами брата, — замечаю я, не удержавшись от лёгкой прямоты, за которую тут же мысленно себя укоряю — момент явно не располагает к подобной смелости.

— Не скрою, интересуюсь, — отвечает он без малейшего смущения. — Преисподняя — не абстрактное понятие для меня, госпожа Элара, а дом, судьба которого зависит от решений, принимаемых сейчас, в эти самые недели. Я слишком люблю свой народ, чтобы оставаться безучастным к тому, как решится вопрос престолонаследия. Уверен, вы понимаете подобную привязанность — вы ведь тоже, полагаю, искренне заботитесь о судьбах своих клиентов, а не просто исполняете контракт формально.

— Забочусь, — соглашаюсь я, застигнутая врасплох тем, насколько точно он нащупал параллель, способную расположить меня к дальнейшему разговору.

— Вот видите. Значит, мы с вами не так уж и различаемся в своих побуждениях, при всей разнице методов. — Он произносит это с той обезоруживающей искренностью, что делает его слова куда более убедительными, чем прямая угроза когда-либо могла бы быть. — Разница лишь в том, что ваша забота касается судьбы отдельных людей, а моя — судьбы целого народа, что, боюсь, иногда требует решений, кажущихся со стороны более суровыми, чем хотелось бы.

Малахай рядом со мной коротко, почти незаметно напрягается снова, и Азазель, заметив эту реакцию с той же зоркостью, с какой замечает всё вокруг, слегка склоняет голову, будто удовлетворён произведённым эффектом.

— Брат, — говорит он мягче, — не мог бы ты уделить мне несколько минут наедине? Семейное дело, не терпящее чужих ушей, при всём уважении к госпоже свахе.

Малахай коротко кивает мне — извиняющийся, напряжённый жест — и отходит вместе с братом на несколько шагов, к нише у одной из колонн, где голоса их становятся почти неразличимы среди общего гула зала. Я остаюсь стоять, делая вид, что поглощена рассматриванием ближайшей фрески на потолке, но невольно ловлю обрывки фраз, долетающие сквозь шум толпы при особенно удачном повороте ветра от открытого окна.

— ...Совет начинает задавать вопросы, — говорит Азазель, и голос его, лишённый прежней теплоты, звучит куда жёстче, чем минуту назад. — Время истекает быстрее, чем тебе, возможно, хотелось бы признавать, брат.

Ответа Малахая я не расслышала — слишком тихо, слишком быстро, — но по тому, как напряжённо застывает его силуэт у колонны, ясно: сказанное не понравилось ему настолько, насколько вообще способно не понравиться существу его выдержки.

Разговор длится не больше пяти минут, но когда братья возвращаются к общей части зала, лицо Малахая уже вернулось к привычной невозмутимости — хотя я, проведя с ним достаточно времени, теперь безошибочно различаю тонкую трещину напряжения под этой маской, прежде совершенно незаметную для постороннего взгляда.

— Был рад знакомству, госпожа Элара, — говорит Азазель, вновь оборачиваясь ко мне с прежней обходительной теплотой, будто и не было только что ледяного обмена репликами за колонной. — Искренне надеюсь на скорое разрешение поисков моего брата, ради всех заинтересованных сторон.

— Благодарю, ваше сиятельство.

Он делает шаг в сторону, собираясь удалиться в толпу так же незаметно, как появился, но у самого поворота вдруг оборачивается ещё раз, и в его взгляде на мгновение проступает что-то, чего не было там прежде за весь разговор, — не враждебность, а нечто куда более тревожное: искреннее, почти сочувственное предупреждение.

— Госпожа Элара, — говорит он тихо, так, чтобы слова достигли только меня, — надеюсь, вы понимаете, что ставите на кону, ввязываясь в это дело настолько глубоко, насколько, судя по слухам, вы уже ввязались.

Прежде чем я успеваю спросить, что именно он имеет в виду, он уже растворяется в толпе гостей, оставляя меня стоять с этой фразой, застрявшей где-то между рёбер, куда более тяжёлой, чем любая светская колкость, какую я ожидала бы услышать от политического противника моего клиента.

— Что он вам сказал напоследок? — спрашивает Малахай, подходя ближе, едва Азазель скрывается из виду.

— Что-то про то, что я должна понимать, на что ставлю. Довольно расплывчато, если честно.

— Азазель редко бывает расплывчат случайно, — говорит он мрачно. — Обычно расплывчатость — часть расчёта, а не небрежность формулировки.

Мы покидаем приём раньше, чем позволяют строгие правила придворного этикета, — Малахай ссылается на неотложные государственные дела, хотя по его лицу ясно: истинная причина куда ближе к желанию поскорее оказаться подальше от брата, — и всю обратную дорогу в портальном экипаже он молчит, глядя в окно с той тяжёлой сосредоточенностью, что выдаёт человека, прокручивающего в голове разговор снова и снова в поисках скрытого смысла.

— Расскажите мне про него, — прошу я наконец, не выдержав затянувшейся тишины. — Не как про политического противника. Как про брата.

Он молчит ещё несколько секунд, прежде чем ответить.

— В детстве он был добрее меня, — говорит он тихо. — Искреннее переживал за каждого раненого солдата, за каждую разорённую войной деревню на границе. Отец говорил, что из него выйдет справедливый правитель — мягче меня, но не менее твёрдый там, где нужна твёрдость. Я не могу сказать, что он изменился настолько сильно, как хотелось бы думать для простоты объяснения. Он всё так же искренне переживает за судьбу нашего народа. Просто его представление о том, как эту судьбу уберечь, разошлось с моим слишком далеко, чтобы примирение казалось теперь возможным без борьбы.

— Он выглядел таким... располагающим.

— В этом и заключается его главная опасность, госпожа Элара, — говорит Малахай устало. — Азазель не лжёт, когда говорит о любви к Преисподней. Он искренне в это верит, каждым словом. Именно поэтому спорить с ним куда труднее, чем спорить с обычным честолюбцем, ищущим власти ради власти самой по себе.

Я молчу, глядя на его профиль в тусклом свете экипажа, и впервые за весь вечер понимаю, насколько глубже простой политической конкуренции уходят корни этого конфликта, — куда глубже, чем позволяла заподозрить любая прежняя обмолвка о городе, который заплатит цену, если контракт не будет исполнен вовремя.

Глава 21

Я обнаруживаю нового члена семьи, когда прихожу домой поздним вечером и застаю Пуговку, Джема и Сажу, выстроившихся в напряжённую линию у порога кухни, — все трое смотрят в одну точку с тем видом коллективного возмущения, какой кошки приберегают исключительно для случаев вопиющего нарушения домашней иерархии.

В центре кухни, свернувшись клубком на моём любимом кухонном полотенце, сидит существо, при первом взгляде неотличимое от обычного котёнка — чёрная шёрстка, круглые жёлтые глаза, — если бы не два крошечных, едва заметных рожка, пробивающихся на макушке, да лёгкий, почти неразличимый дымок, курящийся из-под хвоста при каждом взмахе этого самого хвоста.

— Малахай, — говорю я ровным голосом, входя в кухню и обнаруживая его самого сидящим за столом с видом человека, полностью уверенного в правильности собственных действий, — почему у меня на кухне адский котёнок?

— Его зовут Уголёк, — отвечает он, будто это исчерпывающе объясняет ситуацию. — Я счёл, что четвёртая кошка пойдёт на пользу вашему домашнему хозяйству.

— Вы не спросили меня, нужна ли мне четвёртая кошка.

— Не спросил, — признаёт он с той же прямотой, с какой признавал прежде расспросы у моей молочницы. — Решил, что сюрприз произведёт более благоприятное впечатление, чем предварительный запрос разрешения. Судя по вашему лицу, расчёт был не совсем верным.

Котёнок на полотенце, будто почувствовав, что речь идёт о нём, поднимает голову и издаёт короткое, требовательное мяуканье, от которого — я готова поклясться — на кухонном столе на мгновение подрагивает пламя свечи.

— Он дымится, Малахай.

— Незначительно, — уверяет он. — Барнаби заверил меня, что дымление прекращается полностью к трёхлетнему возрасту, за редкими исключениями у особенно эмоциональных особей.

— А если он окажется особенно эмоциональной особью?

— Тогда, полагаю, мы узнаем об этом заранее, наблюдая за интенсивностью дымления по мере взросления.

Логика настолько абсурдная и одновременно настолько по-детски искренняя, что я не нахожу сил на дальнейшее возмущение, — вместо этого опускаюсь на корточки перед котёнком, протягивая руку для знакомства с той осторожностью, с какой подхожу к любому новому, потенциально пугающему элементу собственной жизни в последние два месяца.

Уголёк обнюхивает мои пальцы, коротко мурлычет и тут же принимается тереться головой о ладонь с такой неподдельной, обезоруживающей нежностью, что моё сердце — я чувствую это совершенно отчётливо — предательски тает быстрее, чем позволяет здравый смысл в отношении демонического котёнка, появившегося в доме без предупреждения.

— Он довольно милый, — признаю я неохотно.

— Я знал, что вы это скажете, — говорит Малахай с той тихой, едва заметной гордостью, что проскальзывает у него всякий раз, когда очередная авантюра неожиданно оборачивается успехом. — Кошки, по моим наблюдениям, редко оставляют вас равнодушной, вне зависимости от происхождения.

— Это не отменяет того факта, что вы принесли в мой дом существо, способное, по вашим же словам, дымиться от избытка чувств.

— Не отменяет, — соглашается он без малейшего сопротивления. — Но, полагаю, к этому моменту вы уже привыкли к подобным сюрпризам с моей стороны, госпожа Элара. Голова дракона, огнеупорные ромашки, теперь вот котёнок. Определённая закономерность прослеживается, если взглянуть внимательно.

— Закономерность заключается в том, что вы никогда не спрашиваете заранее.

— Справедливое замечание, — говорит он серьёзно. — Учту на будущее, хотя не могу обещать полного исправления — сюрпризы, признаться, кажутся мне более выразительным способом проявления заботы, чем предварительное согласование.

Тильда, заглянувшая на следующее утро с очередной порцией писем, замирает на пороге кухни при виде дымящегося котёнка, деловито умывающегося на подоконнике среди прочих трёх кошек.

— Мастер Элара, — говорит она медленно, — у тебя завёлся демонический питомец.

— У меня завёлся четвёртый член кошачьего семейства, — поправляю я. — Уголёк. Подарок его светлости.

— Конечно, подарок. — Тильда присаживается на корточки, с опасливым восхищением разглядывая котёнка вблизи. — Знаешь, если бы мне месяц назад сказали, что я буду обсуждать демонических котят как нечто само собой разумеющееся, я бы решила, что меня разыгрывают. А теперь я просто думаю, подходит ли ему больше рыбный паштет или что-то более... огнестойкое.

Пуговка, Джем и Сажа, всё ещё сохраняющие оборонительное построение у порога, постепенно ослабляют бдительность — сперва Джем, самый любопытный из троих, подкрадывается ближе для настороженного обнюхивания, затем Сажа, демонстративно избегающая прямого контакта, но явно навострившая уши в сторону происходящего, и наконец даже Пуговка, обычно самая независимая из всей троицы, снисходит до одобрительного, хоть и подчёркнуто небрежного взгляда в сторону новичка.

К концу вечера все четыре кошки уже дремлют одной пушистой кучей на моём диване, и я, наблюдая за этой картиной с чашкой чая в руках, признаю поражение перед очередной непрошеной, но безусловно трогательной инициативой моего клиента.

Второй котёнок появляется три дня спустя.

— На всякий случай, — поясняет Малахай, протягивая мне ещё один свёрток, из которого доносится приглушённое, требовательное мяуканье, — Барнаби заметил, что Уголёк слишком много времени проводит в одиночестве днём, пока вы на работе, а остальные кошки, при всём уважении к ним, недостаточно демонического происхождения, чтобы полностью удовлетворить его социальные потребности.

— Малахай, у меня теперь пять кошек.

— Технически шесть, если считать ту, что живёт в библиотеке Забвеня и формально мне не принадлежит, но настаивает на моём внимании при каждом визите, — уточняет он серьёзно. — Хотя эта, разумеется, остаётся в замке, так что для домашнего подсчёта актуальны только пять.

— Вы хоть представляете, сколько рыбы теперь нужно закупать еженедельно?

— Представляю приблизительно, — говорит он с той же серьёзностью. — Я уже договорился с тётушкой Мимс о поставках остатков рыбного фарша по льготной цене специально для этих целей. Она сочла идею занятной и, кажется, даже прониклась к Угольку определённой симпатией во время моего последнего визита.

— Вы уже успели познакомить моего котёнка с тётушкой Мимс?

— Разумеется. Логично было заручиться поддержкой человека, регулярно снабжающего вас едой, прежде чем расширять хозяйство дальше.

Логика эта настолько по-своему безупречна и одновременно настолько лишена элементарного понятия о личных границах, что я лишь качаю головой, принимая свёрток из его рук с покорностью человека, давно смирившегося с невозможностью предугадать следующий шаг собственного клиента.

Второй котёнок — рыжий, с такими же крошечными рожками и куда более выраженным, хоть и по-прежнему безобидным облачком дыма над спиной — получает от меня имя Головёшка, исключительно в силу очевидной тематической переклички с уже обжившимся Угольком, и приживается среди прочих обитателей дома с той же стремительностью, с какой обычно приживаются все новые кошки в доме, где уже давно установлена чёткая иерархия, не терпящая долгих переходных периодов неопределённости.

Испытание для новой семейной конфигурации наступает на четвёртый день, когда я, не сумев найти никого, кто присмотрел бы за котятами дома, вынуждена взять обоих с собой в контору — решение, о котором я жалею уже через час после открытия дверей для приёма клиентов.

Уголёк, привлечённый шуршанием бумаги, в течение первых двадцати минут успевает опрокинуть чернильницу — вторую за последний месяц, что заставляет меня всерьёз задуматься о переходе на карандаш, — а Головёшка, не желая отставать от товарища по авантюрам, забирается на верхнюю полку с папками клиентских досье и устраивается там подрёмывать с видом существа, полностью убеждённого в своём праве на лучшие апартаменты помещения.

— Госпожа Элара, — произносит очередная клиентка, пожилая вдова, пришедшая обсудить перспективы повторного замужества, застывая на пороге при виде дымящегося рыжего комочка, взирающего на неё с высоты книжного шкафа, — у вас на полке огонь?

— Это кот, — уверяю я её со всей возможной убедительностью. — Просто немного необычной породы.

— Он дымится.

— Он всегда так делает, когда взволнован новыми людьми. Совершенно безопасно.

Вдова смотрит на меня с явным сомнением, но, к её чести, не убегает — вместо этого осторожно усаживается в кресло, искоса поглядывая на Головёшку весь оставшийся час консультации, и в итоге даже находит в себе смелость почесать Уголька за ухом на прощание, признав напоследок, что «после встречи с демоническими котятами живого жениха бояться уже как-то несерьёзно» — комментарий, который Тильда немедленно записывает в свой блокнот с восторженным придыханием.

Малахай, явившийся ближе к вечеру с отчётом об очередном тупике в поисках, застаёт меня разбирающей учинённый котятами беспорядок — вторую чернильную лужу, сброшенную со стола папку с чьим-то давним делом, распотрошённый клубок бечёвки, разбросанный по всему полу.

— Это тоже часть плана? — интересуюсь я, не поднимая головы от тряпки, которой промакиваю очередное чернильное пятно.

— Плана не было, — признаётся он, оглядывая устроенный погром с тем же смешанным чувством ответственности и лёгкого недоумения, с каким смотрел на пепел от сгоревших лилий. — Хотя, признаться, я предполагал определённую степень хаоса, беря на себя ответственность за появление двух котят в доме, где до этого царил относительный порядок.

— Относительный — ключевое слово.

— Позвольте загладить, — говорит он, закатывая рукава сюртука с той же серьёзностью, с какой готовился бы к государственным переговорам. — Я неплохо разбираюсь в устранении последствий хаоса, госпожа Элара. Многолетний опыт управления двором, где интриги случаются едва ли не ежедневно.

Мы вдвоём наводим порядок в кабинете следующие полчаса — он, к моему удивлению, оказывается на редкость аккуратным помощником, методично раскладывающим бумаги по стопкам с той же дотошностью, с какой Барнаби, вероятно, полирует люстры в Забвене, — и к тому моменту, как последняя папка возвращается на своё место, комната вновь обретает подобие профессионального порядка, а котята, утомлённые дневными подвигами, мирно дремлют в углу на брошенном плаще Малахая, который он, судя по всему, пожертвовал их удобству без единого слова протеста.

Вечер, когда обе новые кошки окончательно осваиваются среди старожилов уже дома, застаёт нас с Малахаем сидящими на полу моей маленькой гостиной — не на диване, потому что диван к этому моменту оказывается полностью оккупирован спящей кошачьей коалицией, — среди рассыпанных по полу игрушечных мышей и обрывков бечёвки, оставшихся от недавней игры.

— Знаете, — говорю я, наблюдая, как Головёшка гоняется за собственным хвостом с энтузиазмом, куда более уместным для существа, не связанного никакими соображениями демонского достоинства, — я никогда не думала, что моя контора превратится в филиал вашего замка по количеству нечеловеческих обитателей.

— Это плохо?

— Неожиданно, — говорю я честно. — Не плохо. Просто неожиданно.

Он молчит некоторое время, наблюдая за котятами с тем тихим, редким для него умиротворением, какое я замечаю у него исключительно в подобные бытовые, ничем не примечательные моменты, лишённые всякой государственной значимости.

— В детстве у меня не было животных, — говорит он вдруг. — Отец считал привязанность к питомцам излишней сентиментальностью для наследника трона. Первую кошку я завёл сам, уже будучи Тёмным Лордом, отчасти из чистого упрямства, отчасти потому, что дом без единого живого существа, радующегося твоему возвращению, начинает казаться слишком похожим на склеп.

— И теперь у вас их шестнадцать.

— Семнадцать, если считать Головёшку временным жителем вашего дома, — поправляет он с той педантичной точностью, что уже стала мне привычной. — Хотя, признаться, я порой ловлю себя на мысли, что дело давно не в количестве, а в том единственном моменте, когда возвращаешься домой и кто-то — пусть даже маленькое, дымящееся, не вполне благовоспитанное существо — рад тебя видеть безусловно, вне зависимости от титула или политических обстоятельств.

— А раньше, до кошек, кто-нибудь радовался вашему возвращению?

— Барнаби, — говорит он после паузы, — хотя выражает он это исключительно через ворчание о состоянии моих сапог после дороги, что, полагаю, на его языке равносильно объятиям. Остальной двор радуется скорее моему статусу, чем мне лично, если между этими двумя вещами вообще возможно провести чёткую границу после двух тысяч лет на троне.

— Это звучит одиноко.

— Звучало, — поправляет он тихо, глядя не на меня, а на котят, гоняющихся друг за другом среди рассыпанных игрушек. — Последние два месяца звучат уже несколько иначе.

— Из-за котят?

— Отчасти, — говорит он, и на этот раз всё же поднимает взгляд, встречаясь с моими глазами напрямую. — Хотя, если быть до конца честным, котята — лишь малая часть той перемены, о которой я говорю, госпожа Элара, и вы, полагаю, догадываетесь об этом не хуже меня самого.

Что-то в этом признании — простом, лишённом всякой позы — трогает меня настолько глубоко, что я чувствую, как слова готовы сорваться с языка сами по себе, без предварительного обдумывания и без привычной защитной иронии, которой я обычно окружаю подобные моменты.

— Малахай, я...

Я замолкаю на полуслове, не находя в себе достаточно смелости договорить фразу, которая, я чувствую совершенно отчётливо, начиналась вовсе не с профессионального наблюдения.

Он смотрит на меня внимательно, ожидая продолжения, но, не дождавшись его, не давит и не переспрашивает — лишь коротко кивает, будто принимая моё право на недосказанность как нечто само собой разумеющееся, и возвращает взгляд к котятам, продолжающим свою бесконечную игру среди рассыпанных по полу игрушек.

— Не обязательно договаривать сейчас, — говорит он тихо. — У нас, полагаю, ещё есть время.

Я не уверена, что он прав, — время, если верить сказанному в тот памятный вечер про цену, о которой мне пока не положено знать, возможно, куда более ограничено, чем ему хотелось бы верить, — но благодарность за то, что он не потребовал договорить фразу прямо сейчас, оказывается едва ли не сильнее самого несказанного признания.

Глава 22

— Тогда, полагаю, я бы понял героев романа Тильды чуть лучше, чем готов был признать минуту назад, — говорит он тихо, и в этом признании звучит что-то куда более личное, чем простое литературное наблюдение.

Вальс подходит к концу, и вместо того чтобы вернуться к краю зала, Малахай, повинуясь какому-то внезапному порыву, предлагает проводить меня домой пешком, а не порталом, как мы обычно поступаем после подобных мероприятий.

— Портал быстрее, — замечаю я, пока мы выходим на вечернюю улицу, где прохладный воздух приятно контрастирует с духотой бального зала.

— Быстрее, — соглашается он. — Но менее продолжительно, а вечер, признаться, приятнее, чем я готов был признать несколько часов назад, когда мысленно готовился провести его исключительно в обществе скучающей знати.

Мы идём медленно, не торопясь, и весь путь до моего дома он находит поводы для разговора, растягивая обычные пятнадцать минут неспешной ходьбы в добрых полчаса, — явно, как я подозреваю, вполне намеренно, — обсуждая то устройство уличных фонарей Хорна, которых нет в Преисподней, то повадки бродячих кошек, встречающихся нам на пути, каждую из которых он останавливается коротко поприветствовать с той же серьёзностью, с какой приветствовал бы придворных на официальном приёме.

— Вы заговариваете с каждой уличной кошкой, — замечаю я, наблюдая, как он присел на корточки у подворотни, чтобы почесать за ухом облезлого рыжего кота, явно повидавшего на своём веку больше уличных драк, чем прочих ласк.

— Вежливость не имеет исключений по признаку породы или социального статуса, — отвечает он серьёзно, поднимаясь. — К тому же, у меня накопился определённый профессиональный интерес к состоянию кошачьего населения города, учитывая последние две недели.

Когда мы наконец останавливаемся у моего порога, ни один из нас не спешит произнести прощальные слова, будто оба одновременно и хотим, и боимся того, что может последовать за этим неловким, затянувшимся молчанием.

— Спасибо за вечер, — говорю я наконец, поскольку кто-то из нас двоих должен был нарушить паузу первым. — Танец был... неожиданно приятным.

— Неожиданно?

— Для человека, готовившегося три вечера подряд под руководством Барнаби, результат превзошёл мои скромные ожидания, — говорю я с лёгкой улыбкой.

— Приму это за комплимент, — говорит он, и в полумраке крыльца, освещённом лишь тусклым светом уличного фонаря, я вижу, как его лицо на мгновение теряет привычную сдержанность, обнажая что-то куда более уязвимое и куда более честное, чем позволяет любая светская учтивость.

— Доброй ночи, Малахай, — говорю я тихо, прежде чем окончательно потерять решимость сделать шаг назад, к спасительной двери собственного дома.

— Доброй ночи, госпожа Элара, — отвечает он, и в том, как он произносит моё имя — медленно, будто смакуя каждый звук, — слышится куда больше, чем простое прощание между клиентом и свахой, работающей над его заказом.

Глава 23

— Вы не думали ни секунды, — говорю я тихо, поднимая взгляд на его лицо. — Просто бросились навстречу опасности, не рассчитывая последствий для себя.

— А стоило рассчитать?

— Нет, — говорю я честно. — Именно это меня и... — Я замолкаю, не находя подходящего слова для того, что чувствую сейчас, — смесь восхищения, страха задним числом, и чего-то куда более глубокого, чему я категорически не готова подобрать название вслух.

— Госпожа Элара, — говорит он тихо, — вы ведь выбрали этот маршрут не случайно сегодня вечером.

Я замираю.

— Простите?

— Квартал ремесленников не по пути от конторы к вашему дому в этот час, — говорит он с той же прямотой, что всегда обезоруживает меня быстрее любого другого качества его характера. — Вы что-то проверяли. Я не уверен, что именно, но подозреваю, что произошедшее с гончими — не совсем то, на что вы рассчитывали изначально.

— Вы правы, — признаюсь я, слишком уставшая после пережитого стресса, чтобы придумывать убедительную ложь. — Это было испытание. Профессиональный приём для сомневающихся клиентов — проверка реакции на кризис. Я не планировала ничего настолько серьёзного, поверьте, обычно это куда более контролируемая ситуация.

— И как я справился с вашим тестом?

— Хуже, чем вы думаете, — говорю я, и в голосе неожиданно для меня самой прорывается что-то похожее на слёзы облегчения пополам со смехом. — Потому что тест этот не должен был выявить ничего личного. А выявил ровно то, чего я боялась узнать больше всего.

Он смотрит на меня внимательно, ожидая продолжения, но я не нахожу в себе сил договорить фразу до конца.

Мы стоим слишком близко друг к другу — ближе, чем позволяет любая профессиональная дистанция, — и его взгляд, устремлённый на меня, полон той же обнажённой, лишённой всякой защиты искренности, что я видела в момент, когда он бросился наперерез обезумевшим гончим.

Дыхание у обоих сбито — не только от пережитого кризиса, но и от того, что происходит сейчас, в этой звенящей, наэлектризованной тишине между нами, — и ни один из нас не произносит ни слова, будто любое сказанное вслух признание способно разрушить хрупкое равновесие момента быстрее, чем разрушила бы его сама обезумевшая упряжка гончих.

Глава 24

— Абсолютно уместное наблюдение от человека, который две недели ведёт учёт всех многозначительных взглядов между вами двумя в отдельном блокноте, — перебивает она с гордостью, ничуть не смущённая разоблачением собственной секретности. — И что теперь?

— Не знаю, — признаюсь я честно, опускаясь в кресло с тем чувством, будто силы разом покинули меня после бессонной ночи, проведённой в попытках разобраться в собственных чувствах. — Формальный отказ всё ещё в силе. Практика ухаживания была лазейкой в его условиях, но то, что случилось вчера, лазейкой уже не назовёшь при всём желании.

— Тогда, может, хватит искать лазейки и просто признать то, что происходит на самом деле?

Вопрос звучит настолько простым, что мне нечем на него ответить, и я, вместо прямого ответа, лишь молча смотрю на стопку сегодняшних писем, пытаясь найти в рутинной работе спасительное убежище от необходимости немедленно решать судьбу собственного сердца.

***

*Малахай*

Я не знаю, что делать дальше.

За две тысячи лет я привык знать ответ на любой вопрос заранее — как вести переговоры с враждебной делегацией, как усмирить восстание в приграничных землях, как удержать баланс между жёсткостью и милосердием в управлении государством, где обе крайности одинаково опасны. Незнание никогда не было моим естественным состоянием. Я всегда находил решение, пусть не всегда безупречное, но достаточное, чтобы двигаться дальше с уверенностью человека, контролирующего собственную судьбу.

Сегодня я не знаю, что делать дальше, и, вопреки всякой логике, это не пугает меня.

Она не оттолкнула меня. Не назвала произошедшее ошибкой, не потребовала забыть, не спряталась за профессиональной броней иронии, которой обычно защищается от всего, что грозит подступить слишком близко к её сердцу. Она лишь попросила времени — и в этой простой просьбе я слышу не отказ, а нечто куда более ценное: честность человека, который решил не притворяться, что ничего не произошло, но ещё не готов немедленно назвать это произошедшее его истинным именем.

Я могу подождать. Я ждал две тысячи лет чего-то, чему не мог подобрать формы, — какого-то смысла за пределами трона, договоров и государственной необходимости. Несколько дней или недель дальнейшего ожидания не кажутся мне чрезмерной ценой за возможность, что забрезжила сегодня вечером под тусклым светом уличного фонаря.

Барнаби, встретивший меня у ворот Забвеня позже обычного часа, окинул меня одним внимательным взглядом и не задал ни единого вопроса — лишь коротко заметил, что моя аура выглядит спокойнее, чем за последние два месяца вместе взятые, и что это, по его скромному наблюдению, добрый знак вне зависимости от подробностей. Я не стал уточнять подробности. Некоторые вещи не нуждаются в озвучивании даже перед самым доверенным слугой дома.

Аура моя погасла полностью впервые за две тысячи лет. Не по приказу, не усилием воли, которое неизменно проваливалось при каждой прежней попытке, а сама по себе, будто откликнувшись на нечто более сильное, чем волнение или страх, — на то единственное чувство, для описания которого мне, полагаю, больше не требуется искать формулу в справочнике этикета.

Я иду обратно к порталу пешком, не торопясь, впервые за долгое время не просчитывая ни единого следующего шага заранее, — и странным образом это незнание ощущается не как потеря контроля, а как первый вдох свободы за две тысячи лет непрерывной ответственности.

Глава 25

Значит, вот почему Малахай никогда не рассматривал всерьёз возможность жениться на ком угодно лишь бы успеть к сроку. Значит, вот почему настоящая совместимость — не формальность контракта, а нечто, требующее подлинности чувств с обеих сторон, — была для него не капризом привередливого жениха, а буквальным условием спасения его народа.

— Он знал это с самого начала, — говорю я тихо, скорее для себя самой, чем для Гризельды. — Каждую деталь, что вы мне сейчас рассказали, он знал ещё до того, как впервые переступил порог моего кабинета.

— Разумеется, знал, — говорит Гризельда без малейшего удивления. — Он же Тёмный Лорд, госпожа сваха. Странно было бы предполагать обратное.

— И не сказал мне. Ни разу за два месяца. Даже когда я подписывала контракт, даже когда мы...

Я замолкаю, не договаривая, но Гризельда, судя по понимающему кивку, прекрасно улавливает недосказанное.

— Люди, — говорит она мягче, чем говорила до сих пор, — как и демоны, часто молчат не потому, что хотят обмануть, а потому что боятся груза, который правда возложит на плечи того, кому эта правда предназначена. Не оправдание, — уточняет она, заметив, как я собираюсь возразить, — но, возможно, объяснение.

— Груз этот, Матушка Гризельда, лежит на мне вне зависимости от того, знаю я о нём или нет. Разница лишь в том, готовилась ли я к нему заранее или узнала внезапно, спустя два месяца доверия, которое, как выясняется, было не совсем взаимным.

— Справедливое замечание, — соглашается она. — Хотя позвольте старухе заметить: доверие редко бывает полностью взаимным с самого начала, госпожа сваха. Оно строится постепенно, слой за слоем, и то, что ваш демон не выложил всю правду в первый же вечер, ещё не означает, что он не выложил бы её вовсе, будь у него больше уверенности, что вы не сбежите с криком, узнав истинный масштаб ставок.

Я благодарю её сдержанно, всё ещё пытаясь осмыслить услышанное, и покидаю покосившуюся избу с тем ощущением, что мир вокруг меня сдвинулся на несколько градусов от привычной оси, — потому что теперь я знаю не просто больше, чем знала утром, но и кое-что значительно более тревожное: человек, чьи губы касались моих всего вчера вечером, скрывал от меня правду настолько важную, что она способна изменить саму природу нашего понимания друг друга.

Дорога обратно в контору кажется длиннее обычного — не потому что расстояние изменилось, а потому что голова моя занята пересчётом каждого разговора за последние два месяца в свете новополученного знания. Ультиматум в первый вечер — «город в пепел» — теперь звучит не драматическим преувеличением взволнованного клиента, а точным, буквальным прогнозом человека, знающего механику катастрофы во всех деталях. Его настойчивость в поиске настоящей, а не формальной совместимости — не каприз привередливого жениха, а понимание того, что Печать требует подлинности, которую нельзя подделать никаким контрактом. Даже его молчание о собственном одиночестве, о страхе быть нужным лишь по расчёту, приобретает теперь новый, куда более тяжёлый смысл: он не просто боялся отказа. Он боялся стать причиной катастрофы, если выберет не ту женщину, или, что ещё хуже, если позволит себе довериться женщине, которая впоследствии окажется недостаточно искренней для укоренения ритуала.

Обратный путь до конторы я прохожу быстрым шагом, почти не замечая улиц, — и когда я наконец добираюсь до дверного пролома, за которым всё ещё нет нормальной двери, лицо моё, судя по всему, уже не то, что было утром, потому что Тильда, встречающая меня у порога, застывает на полуслове приветствия, явно прочитав по моему выражению нечто, требующее немедленного, серьёзного разговора вместо привычной лёгкой болтовни.

— Что случилось? — спрашивает она тихо, откладывая в сторону веник, которым как раз подметала очередную порцию кошачьей шерсти у порога.

— Мне нужно увидеть его сегодня же, — говорю я твёрдо, проходя мимо неё к своему столу. — Не завтра. Сегодня. У меня есть вопросы, на которые он обязан ответить лично, а не через недомолвки и обещания, растянутые на два месяца молчания.