8 этажей между нами.

Глава 1: День, когда я перестал быть собой

Воздух в школьном туалете на третьем этаже был густым и едким, знакомой до тошноты смесью хлорки, и едкого табачного дыма. Он стелился плотными сизыми клубами из-под дверей дальней кабинки, откуда доносились приглушенные смешки и бормотание. Юки Шираиши, самый обычный, ничем не примечательный ученик второго года обучения, потянулся к ручке двери, мечтая лишь о одном — поскорее справить нужду и вернуться на урок.

Его пальцы не успели коснуться холодной металлической ручки, как дверь резко распахнулась изнутри, и его грубо оттеснили в сторону, врезавшись плечом в косяк.

— Эй, осторожнее! — вырвалось у Юки помимо его воли.

Перед ним возникли двое — Кента, высокий парень с вызывающе выбритыми висками и дерзким взглядом, неформальный лидер этой компании, и его тень, коренастый Рёта.

— Место занято, — прошипел Кента, остро пахнущий дорогим табаком и агрессией. — Не видишь, тут частная вечеринка? Иди в другом крыле справляй свою нужду.

Юки сглотнул комок обиды и лишь молча кивнул, отступая. Спорить с ними — себе дороже. Все равно они старше, да и учителя их почему-то жалуют. «Что же, придется тащиться на четвёртый этаж, только бы успеть до начала урока, — пронеслось в голове. — Учитель Танака сегодня злой как черт, обязательно придерется к домашнему заданию».

Он уже поднимался по лестнице на четвертый этаж, надеясь найти свободный туалет, когда услышал за спиной быстрые, решительные шаги. Оглянувшись, он увидел мелькающие внизу фигуры директора Юкимуры, завуча и грозного учителя физкультуры, Коно. Сердце упало от предчувствия.

Как только Юки скрылся за углом, дверь в мужской туалет с оглушительным грохотом распахнулась, и на пороге возникла гневная, как туча, фигура директора. Его лицо было красно от ярости.

— Так-так, — ледяным, режущим стекло тоном произнес Юкимура, и его взгляд, словно радар, мгновенно выхватил из кабинки троих старшеклассников, давящихся кашлем и пытающихся спрятать тлеющие сигареты. — Образцовые выпускники. Наш золотой фонд. Поздравляю, с сегодняшнего дня и до конца учебного года вы — официальные уборщики всех туалетов в школе. Без исключений. И, разумеется, звонок вашим родителям. Всё. Проследуйте за мной.

Унижение и бессильная ярость были написаны на лицах застигнутых врасплох курильщиков. Пока учителя уводили их по коридору в сторону кабинета директора, Кента обернулся. Его взгляд, полный немой, но пламенной ненависти, прилип к спине Юки, который как раз выглянул из-за угла, чтобы понять, что происходит.

— Это он, — сквозь стиснутые зубы прошипел Кента, его пальцы сжались в кулаки. — Этот мелочный Шираиши. Явно он настучал. Надо будет проучить этого идиота, чтобы неповадно было.

---

После последнего урока Юки почувствовал неладное еще в школьных воротах. По спине бегали ледяные мурашки — то самое древнее, животное чувство, будто за тобой пристально следят. Он попытался сделать вид, что ничего не замечает, ускорил шаг, свернул в безлюдный переулок, надеясь срезать путь к станции. Но было уже поздно.

Из-за угла гаража вышли трое. Кента, Рёта и еще один парень, которого Юки знал лишь в лицо. Они молча, с хищными ухмылками, окружили его, отрезая пути к отступлению.

— Ну что, стукач, побегаем? — Кента с силой толкнул его в плечо, заставив отшатнуться. — Любишь рассказывать сказки директору?

— Я... я ничего не говорил, — попытался возразить Юки, но голос его дрогнул.

— Ага, как же, — фыркнул Рёта. — Ты один нас видел. Больше некому.

Юки рванулся назад, пытаясь вырваться из кольца, но его поймали, осыпая пинками и тупыми ударами в спину и бока, погнали вглубь квартала, к пустующей строительной площадке недостроенного бизнес-центра. Место было идеальным для расправы — безлюдным, огороженным забором, с мрачными бетонными коробками, уходящими в серое небо.

На запылённом бетоне первого этажа, усыпанном осколками кирпичей и бутылок, его повалили на пол. Удары посыпались со всех сторон. Он скрутился калачиком, подставляя спину, пытаясь защитить голову руками. Сквозь нарастающую, тупую боль он слышал их смех и издевки.

— Эй, смотрите, кто к нам пожаловал! — раздался голос Кенты.

Юки приоткрыл глаз и увидел, как к группе присоединилась Акари Хино. Странная, замкнутая девушка из его же класса. Её не было в том туалете, она сидела за своей партой и что-то читала. Сейчас же её обычно отсутствующий взгляд был острым, а в глазах горел холодный, почти профессиональный азарт.

— Ну что, Хино, покажешь класс? — крикнул Рёта, похабно хихикая. — Тысячу иен за точный удар в корпус. Проверим твои умения.

Акари медленно подошла ближе, изучая Юки, как объект.

— Слабовато, — парировала она, её голос был удивительно спокоен и лишен эмоций. — Две тысячи, если уложу его с одного удара. В нокаут.

— Идёт! — засмеялся Кента, жестом фокусника доставая из кармана несколько хрустящих банкнот. — Давай, зарабатывай на карманные расходы. Покажи, чему тебя учили в той твоей секции.

Юки не верил своим ушам. Они торговались? Как на рынке, из-за права избить его? Сердце зашлось от унижения и страха.

Его начали поднимать с пола, чтобы Акари могла прицелиться. И в этот миг, когда Рёта на секунду ослабил хватку, Юки нашел брешь. Он рванулся, оттолкнув его изо всех сил, и бросился бежать. Адреналин заглушал боль, в ушах стоял звон. Он мчался по лестничным пролётам, не разбирая пути, поднимаясь все выше и выше, пока не упёрся в тяжелую, подпираемую палкой дверь, ведущую на крышу.

Ветер на высоте восьмого этажа бил ему в лицо, забираясь под одежду. Он был в ловушке. Сзади, тяжело дыша, уже высыпала вся компания.

— Бегаешь неплохо, сука, — проговорил Кента, вытирая пот со лба. — Но игра окончена. Теперь будет больнее.

И снова вышла вперёд Акари. Но теперь в её глазах читалось нечто большее, чем просто жестокость. Отчаяние? Нетерпение? Она сжала кулаки, её пальцы были обмотаны пластырем.

— Давай, Хино, закончим это, — подначил её Кента, доставая телефон и включая запись. — Ты должна уложить его за один удар. Как настоящий профессионал.

Акари молча кивнула, ее взгляд стал сосредоточенным. Она сделала резкий выпад и с силой, которой Юки никак не ожидал от её хрупкой фигуры, толкнула его в грудь. Он не успел среагировать, отшатнулся, его пятка наткнулась на торчащий из бетона арматурный прут. Потеряв равновесие, он с размаху врезался спиной в ветхое металлическое ограждение по краю крыши.

Раздался оглушительный, сухой хруст ломающегося ржавого металла. Ржавые прутья не выдержали. На мгновение Юки увидел под собой уходящую вниз бетонную шахту двора, его лицо исказилось абсолютным, немым ужасом, и он провалился в пустоту.

На несколько секунд воцарилась мёртвая тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра. Все застыли на своих местах, не в силах осознать произошедшее. Первым очнулся Кента. Он подбежал к краю и заглянул вниз.

— Чёрт... Все, вы видели! Он сам оступился! Сам упал! — его голос дрожал, выдавая панику. — Надо... надо что-то сделать. С телом.

Испуганные до полусмерти, они нашли выход. Скинуть тело в зияющий чёрный провал недостроенной канализационной шахты в углу стройплощадки. Безмолвный, тёмный провал поглотил Юки Шираиши без следа, без звука.

— Никому ни слова, — приказал Кента, собирая волю в кулак и глядя на каждого. — Ни полслова. Особенно ты, Хино. Ты его толкнула. У нас одна судьба на всех. Помни это.

Акари молча кивнула, её лицо было бледным как полотно. Но в её глазах не было страха или раскаяния. Была лишь паника иного рода. «Пять тысяч иен... — пронеслось у неё в голове, словно навязчивая мелодия. — Кента не заплатит теперь... всё к черту».

---

Юки очнулся в абсолютной, давящей темноте. Он лежал на чем-то холодном, мокром и склизком. Голова раскалывалась на части, все тело ныло, словно его переехал каток. Он медленно, с трудом пошевелил пальцами, затем руками, ногами. Всё было на месте, но каждая мышца кричала от боли. На лбу зияла огромная, пульсирующая шишка.

— Я же помню... я помню, как падал... — прошептал он, и его голос утонул в гулком, сыром эхе. — С крыши... восьмой этаж... Как я вообще выжил?

Он не видел буквально ничего. Собрав последние силы, он пополз на ощупь. Пальцы скользили по влажному бетону, натыкались на острые камни. Через какое-то время, показавшееся вечностью, он нашел шершавую, покрытую ржавчиной металлическую скобу-лестницу. Каждая ступенька давалась ему с невероятным трудом.

Выбравшись через люк наружу, он увидел, что на улице уже глубокая ночь. Он был на той же стройке. Ощупью, как лунатик, спотыкаясь на каждом шагу, он побрёл домой, ориентируясь по знакомым огням рекламных вывесок.

Дома, в его окне на втором этаже, горел свет. В столовой, за столом, сидели родители. Лица у них были уставшими, мать что-то вязала, отец смотрел в экран телефона, но взгляд его был пустым.

— Мам, пап, я... — начал он, входя в прихожую. — Я... извините, что задержался. Я поел у друзей, — пробормотал он, пробегая мимо и стараясь скрыть лицо. — Не голоден. Я устал.

Он поднялся в свою комнату, не раздеваясь, рухнул на кровать лицом в подушку. Сознание снова отключилось, как перегоревшая лампочка, погрузив его в глубокий, беспробудный сон, больше похожий на забытье.

---

Утро началось с хаоса. Он проспал. Солнце уже било в окно. Телефон, вытащенный из кармана помятых брюк, был разбит вдребезги — он не заметил этого вчера в темноте. Наскоро умывшись ледяной водой и кое-как приведя себя в порядок, он пулей вылетел из дома, даже не позавтракав.

На станции, у их привычного столба, уже ждали его друзья — Сатоши и Кенджи. Они о чем-то оживленно спорили. Юки, запыхавшись, подбежал к ним. Поезд как раз подходил к платформе.

— Ребята, давайте, едем, а то опоздаем! — крикнул он, хватая Сатоши за рукав.

Но Сатоши не обратил на это никакого внимания, продолжая жестикулировать в разговоре с Кенджи.

— Эй, хорош придуриваться! Сейчас опоздаем! — забеспокоился Юки и принялся водить вокруг них хоровод, хлопая их по плечам и спинам.

Но они не реагировали. Совсем. Они смотрели сквозь него, обсуждая вчерашние события.

— ...а я говорю, что он, наверное, просто сбежал из дома, — говорил Кенджи.

— Да ну, Юки? Ни за что. Слышал, вчера Кента с прихвостнями его искали после школы. Может, они его и подловили где-то.

— Да перестаньте! — взвыл Юки от отчаяния и злости. Ему стало страшно. Он замахнулся и попытался дать Сатоши несильный, дружеский подзатыльник, как делал часто.

И его рука прошла насквозь.

Он не почувствовал ни удара, ни упругости мышц, ни ткани куртки. Только леденящий, противоестественный холод, пробежавший по ладони.

— Что... что за хрень? — прошептал он, отскакивая от друга, как от огня.

Он увидел валявшуюся на асфальте пустую банку из-под колы. «Вот, сейчас проверю». Он изо всех сил пнул ее носком кроссовка. Банка со звоном отлетела в сторону, покатилась по бетону. Облегчённо вздохнув, он обернулся к друзьям... и кровь застыла в его жилах. Банка лежала на прежнем месте. Нетронутая. А поезд, вместе с его друзьями, уезжал со станции.

Последующие часы превратились в сплошной, беспросветный кошмар. Он кричал прохожим на улице, хватал их за руки, пытался столкнуть с велосипеда курьера, вставая у него на пути. Но люди проходили сквозь него, как сквозь воздух, как сквозь дымку, лишь иногда поеживаясь от внезапного холода. В полном отчаянии он помчался обратно домой.

В гостиной, на диване, сидели его родители, а напротив — двое полицейских в форменной одежде. Мать, уткнувшись лицом в платок, безостановочно плакала. Отец сидел сгорбившись, его сильные руки бессильно лежали на коленях.

— Он хороший мальчик, ответственный, — сквозь слёзы говорила мать офицеру. — Он никогда ни с кем не конфликтовал! Он не мог просто так сбежать из дома!

— Нет, у него не было в школе серьезных проблем, — вторил ей отец, сжимая и разжимая кулаки. — Мы с ним хорошо общались. Если бы что-то случилось, он бы нам сообщил. Обязательно.

Юки стоял в дверном проёме и не мог издать ни звука. Комок в горле мешал дышать. Он все понял. Они искали его. Пропавшего. Возможно, уже мёртвого. Для всего мира он просто исчез.

Он провёл весь этот день и вечер в новом, невыносимом состоянии небытия, бесцельно бродя по знакомым улицам, пытаясь докричаться до кого угодно, и под вечер его силы снова иссякли. Он нашел игровой павильон за школой и, свернувшись калачиком в дальнем углу, провалился в сон, больше похожий на обморок.

---

На следующий день его ноги сами понесли его в школу. Что ему ещё оставалось делать? Сидеть дома и смотреть, как рыдают родители?

Школа встретила его непривычной тишиной — уроки уже шли полным ходом. Он брёл по пустынным, гулким коридорам, его шаги не издавали ни звука. Поднялся на самый верхний, третий этаж, где находились классы для старшекурсников.

— Кажется, кто-то сильно врал про «ту сторону», — горько усмехнулся он сам себе, глядя на солнечные зайчики на полированном полу. — Никакого света в тоннеле, никаких ангелов... А где, собственно, все остальные? Почему я один?

И тут он увидел её. Акари Хино. Она стояла одна у окна в конце коридора, смотря в пустоту школьного двора. Услышав его шаги — или почувствовав что-то иное, — она резко обернулась. И её лицо, обычно такое невозмутимое, исказилось чистейшим, животным, неконтролируемым ужасом. Она отшатнулась, прижавшись спиной к подоконнику.

— К-как? — её голос сорвался на хриплый шепот. Глаза были широко раскрыты. — Ты... Я же сама видела, как ты упал! С восьмого этажа! Как ты... как ты вообще можешь здесь стоять?!

И в этот миг в Юки что-то сорвалось. Вся боль, весь страх, отчаяние и ярость этих двух дней вырвались наружу единым, кипящим, черным потоком. Он забыл про все — про свою призрачность, про непонимание, про страх.

— Ах ты, гнида! — его голос прозвучал хрипло, неестественно громко, сотрясая тишину коридора. — Из-за тебя! Из-за тебя и твоих ублюдков я теперь труп! Понимаешь, что ты сделала? Я СЕЙЧАС МЕРТВ! Меня с того момента никто не видит и не слышит! Мои родители там плачут безостановочно, а я тут вынужден шататься, как неприкаянный, без цели и смысла! И знаешь что? Вот теперь я, кажется, свою цель нашёл — я тебя достану, слышишь?! Я сделаю твою жизнь таким же адом, каким она стала для меня!

Вспышка ослепляющей ярости. Он увидел перед собой красную пелену. Он бросился на неё, забыв обо всем. Он вцепился пальцами в её горло, чувствуя под пальцами теплую кожу, ощущая хрящи трахеи. Он слышал её хриплые, задыхающиеся всхлипы, видел, как её глаза полезли на лоб от ужаса и нехватки воздуха. Он давил изо всех сил, желая одного — чтобы это прекратилось. Чтобы все прекратилось.

— Ты что делаешь?! — её собственный, испуганный, но четкий крик прозвучал словно со стороны, из другого конца коридора.

Иллюзия рассеялась. Он обернулся на голос и увидел, что Акари стоит в двух метрах от него, прижавшись к стене, вся бледная и трясущаяся. А он... а он сжимал в своих пальцах пустоту. Пустой, холодный воздух. Никакого горла, никакой теплой кожи.

Глава 2

Юки Шираиши смотрел на свои ладони, словно видя их впервые. Они были обычными — видимыми ему одному, с четкими линиями, суставами, чуть отросшими ногтями. Но секунду назад, в приступе ярости, он мог бы поклясться, что чувствовал под пальцами теплоту кожи Акари, упругость её горла, слышал её хриплый, прерывистый вздох. А теперь... ничего. Пустота. Лишь прохладный воздух школьного коридора, пахнущий свежевымытым полом и пластиком.

— Что?.. Как?.. — его собственный голос прозвучал для него глухо, будто доносился из-под толстого слоя воды. — Почему я не могу... коснуться?

Акари Хино, прижавшись спиной к гладкой, прохладной поверхности стены, смотрела на него с смесью отвращения и первобытного страха. Её пальцы инстинктивно дотронулись до собственной шеи, но не нашли ни царапины, ни даже намёка на прикосновение, лишь ровную, неповрежденную кожу.

— Ты... что это сейчас вытворял? — её шёпот был едва слышен даже в полной тишине пустого коридора. — Это... иллюзия?

Он сделал резкий шаг вперёд, его лицо исказила новая волна отчаяния и гнева. — Стой! Объясни мне что-нибудь!

— Ага, щас! — она резко развернулась на пятках и бросилась бежать, её легкие балетки почти не издавали звуков на глянцевом линолеуме, лишь легкий шорох подошв.

Юки, не раздумывая, ринулся за ней. Его собственные шаги были абсолютно беззвучны, что вызывало жутковатое, диссонирующее ощущение нереальности происходящего. Он был тенью, невидимым преследователем, гнавшимся за своей единственной точкой опоры в этом новом мире.

Акари, оглянувшись на повороте, ведущем к центральной лестнице, не увидела никого за спиной, но леденящий холодок, ползущий по позвоночнику, не исчезал. Она влетела в главный коридор второго этажа, где царила оживлённая предуроковая суета. Ученики толпились у стендов, перекидывались шутками, доставали из шкафчиков учебники. И почти столкнулась грудью с Кентой и его приспешниками, Рётой и Такуми. Они что-то оживлённо обсуждали, ухмыляясь и переглядываясь.

— Вы его тоже видите? — выпалила она, задыхаясь от бега и паники, её глаза были полны отчаянной надежды и ужаса.

Кента медленно, с преувеличенным презрением, перевёл на неё взгляд, надменно приподняв бровь. — Кого, Хино? Привидение какое-то?

— Его! Шираиши! — Акари дрожащим пальцем ткнула в пустое пространство позади себя, где как раз появился запыхавшийся Юки.

Рёта фыркнул, откручивая крышку с бутылки с газировкой: — Хино, ты что, с похмелья? Или с той стойки на ушах вчера головой ударилась? Там никого нет. Привиделось.

Она перевела взгляд с их равнодушных, насмешливых лиц на Юки, который стоял в двух шагах, сжимая и разжимая кулаки, его грудь тяжело вздымалась, хотя он и не нуждался в воздухе. Осознание ударило с новой, сокрушительной силой. Они правда его не видят. Не слышат. Она либо сошла с ума, либо... это реальность, настолько чудовищная, что её разум отказывался её принимать.

Её плечи вдруг обмякли, и на её лице появилась наигранная, хрупкая, совершенно не убедительная улыбка. — Да... это я. Прикалывалась. Не берите в голову. Плохая шутка.

— Не смешно, — буркнул Кента, с откровенным презрением оглядев её с ног до головы. — Соберись, тряпка. И не валяй дурака на ровном месте. Ты и так уже не в самой лучшей позиции.

Они прошли мимо, плечом к плечу, их разговор снова стал обычным, будничным — о вчерашней игре, о новой модели смартфона. Рёта, проходя и не глядя под ноги, шагнул прямо сквозь Юки.

Для Юки это ощущение было абсолютно новым и до мозга костей отвратительным. Не больно, нет. Словно сквозь него пронёсся ледяной, пронизывающий насквозь порыв ветра, заставив всё его нетелесное естество содрогнуться и на мгновение потерять форму, расплыться, как клякса. Он видел, как спина Рёты появилась у него в груди и исчезла, выйдя из спины, словно он был сделан из дыма.

Акари наблюдала за этим, застыв на месте, забыв дышать. Её рациональное, выстроенное по кирпичикам мировоззрение треснуло окончательно и бесповоротно. Любопытство, этот мощный, древний инстинкт, на секунду пересилил животный страх. Медленно, будто поднося руку к открытому огню, она протянула ладонь и попыталась коснуться его руки.

Ничего.

Ни тепла,ни холода, ни плотности, ни текстуры кожи. Её пальцы просто прошли насквозь, встретив лишь лёгкое, упругое сопротивление, похожее на густой, вязкий туман.

— Значит... ты и правда... призрак? — её голос дрогнул, и в нём читался уже не просто испуг, а нечто большее — начало мучительного, вынужденного принятия невероятного.

Услышав это слово, это прямое, недвусмысленное обозначение его состояния, Юки отшатнулся, как от удара током. Его спина коснулась гладкой, идеально белой стены из гипсокартона — и он исчез в ней. Он не почувствовал удара, лишь лёгкое головокружение и странное ощущение сжатия, будто провалился сквозь плотную, но податливую завесу. Акари, увидев, как его ноги и торс бесшумно скрылись в стене, а на чистом полу не осталось ни малейшего следа, издала короткий, подавленный вскрик, зажав ладонью рот.

— Что за чертовщина?.. — прошептала она, прижимая руки к вискам и чувствуя, как её колени подкашиваются. — Это просто глюки. От недосыпа. От стресса. Сейчас пройдёт. Надо просто прийти в себя.

Она закрыла глаза, глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь в руках и ногах, сосредоточившись на запахе чистящего средства и далёких голосах. И в этот миг из стены прямо перед ней, словно из ниоткуда, вывалилось полупрозрачное, но отчётливо видимое тело Юки Шираиши. Он выглядел растерянным и испуганным.

— НЕ УХОДИ! — закричал он отчаянно, инстинктивно пытаясь схватить её за плечи, его пальцы снова прошли сквозь ткань её униформы, не оставив и следа.

Для Акари это зрелище — облик кричащего, полупрозрачного призрака, материализовавшегося из твердой стены, — стало тем последним штрихом, который переполнил чашу её психических возможностей. Резкое потемнение в глазах, свинцовая тяжесть в ногах... и она рухнула на холодный, блестящий линолеум, в глубокий, спасительный обморок, который унёс её от этого кошмара.

---

Сознание вернулось к Акари вместе с резким, аптечным запахом антисептика и ощущением упругой, покрытой клеёнкой кушетки под спиной. Она медленно открыла глаза. Над ней проплывали знакомые плитки белого подвесного потолка школьного медпункта. Повернув голову, она увидела на прикроватной тумбочке из светлого пластика свой серый рюкзак и новую бутылку с минеральной водой. На лбу пульсировала здоровая, болезненная шишка.

— Очнулась? — прозвучал спокойный, профессиональный голос школьной медсестры, женщины в белом халате. — Нашли тебя в коридоре. Упала, видимо. Сотрясения, кажется, нет, но будь осторожнее. Полежи ещё немного, отдышись.

Облегчённый, прерывистый выдох вырвался из груди Акари. Кошмар. Это действительно был просто кошмар наяву. Слишком реальный, слишком яркий, но... всего лишь сон. Игра воспаленного сознания. Она повернулась на бок, чтобы взять воду, и её взгляд упал на соседнюю кушетку, такую же белую и стерильную.

На ней, развалясь с видом полного хозяина положения и положив ногу на ногу, сидел Юки Шираиши. Он улыбнулся её ошеломлённому лицу своей самой беззаботной и наглой улыбкой, какой у него никогда не было при жизни.

— Добрый день. Хорошо отдохнула?

Реакция была мгновенной, рефлекторной и совершенно неконтролируемой. Акари дёрнулась всем телом назад, с глухим стуком свалилась с узкой кушетки и со всего размаху ударилась затылком о хромированную металлическую ножку прикроватной тумбочки. В глазах снова поплыли тёмные круги, а в ушах зазвенело.

На шум вбежала медсестра.

—Да что с тобой такое сегодня, девочка?! Неужели нельзя лежать спокойно?

Пока та, вздыхая, осматривала новую, наливающуюся шишку на её затылке, Юки неспешно встал с кушетки и принялся незримо ходить вокруг них, словно ревизор.

— Эй, Акари, скажи ей, что я здесь! — он энергично махал руками перед невозмутимым лицом медсестры. — Скажи, что я не придумываю! Что ты не сумасшедшая!

Он наклонился к самому уху Акари, его голос прозвучал как холодное дуновение:

—Или боишься, что тебя в психушку упекут? Понимаю... страшновато там, наверное.

Акари стиснула зубы до боли, изо всех сил стараясь не реагировать, уставившись в одну точку на потолке. Она чувствовала, как по её щеке скатывается предательская слеза, и быстро смахнула её. Медсестра, не найдя ничего, кроме двух шишек и явно повышенного нервного возбуждения, развела руками.

— Всё, иди домой. И завтра обязательно сходи к врачу, если будет болеть голова. Отлежись сегодня, никаких кружков и дополнительных занятий. Поняла?

Собирая вещи дрожащими руками, Акари чувствовала на себе его пристальный, неотступный взгляд. Юки стоял у выхода из медпункта, снова сложив руки на груди, с выражением легкой насмешки.

— Провожу до дома? — предложил он с наигранной, сладкой вежливостью. — Вдруг ещё упадёшь? Я хоть и не поймаю, но скорую позову. Мысленно.

— Отстань от меня, — прошипела она, выходя в ярко освещенный коридор и стараясь идти быстро, почти бегом.

— Ну почему же? Мне больше не с кем пообщаться, — его голос звучал прямо у неё за спиной, хотя она не слышала шагов. — Ты моё единственное окно в мир. А я твой персональный голос совести.

— Иди общайся с другими призраками! — огрызнулась она, сворачивая в сторону главного выхода и ускоряя шаг до предела.

— А я их не вижу! — его голос прозвучал уже без намёка на шутку, в нём слышалось чистое, неподдельное отчаяние. — Никого! Только тебя. Только ты одна меня видишь и слышишь. Понимаешь? Я абсолютно один. Кроме тебя мне не с кем общаться.

Акари резко остановилась посреди пустого вестибюля и обернулась. Коридор был пуст, лишь из-за дверей доносились голоса учителей. Никого.

— Иди к чёрту, Шираиши! — крикнула она в пустоту, сжимая ремни своего рюкзака так, что костяшки пальцев побелели. — Убирайся! Оставь меня в покое! Я не хочу с тобой разговаривать! Я не хочу тебя видеть!

Она ждала какого-нибудь едкого ответа, но в ответ была лишь гулкая тишина школьного вестибюля. Кажется, он наконец послушался. Облегчённо выдохнув, она толкнула тяжелую стеклянную дверь и вышла на улицу, под слепящее солнце.

---

Путь домой пролегал через тихий, ухоженный жилой квартал с рядами аккуратных двухэтажных домиков в современном стиле, с фасадами, отделанными сайдингом пастельных тонов, и аккуратно подстриженными декоративными кустарниками. Акари шла, уткнувшись взглядом в мелкие трещинки на идеально ровном асфальте тротуара, пытаясь осмыслить произошедшее и загнать обратно в глубь сознания мысль о том, что она не сошла с ума. И тут из-за угла круглосуточного магазинчика с напитками и снэками появились они. Кента, Рёта и Такуми. На их лицах играли неприятные, самодовольные ухмылки. Они явно поджидали её.

— Ну что, Хино, очухалась после своих конвульсий? — Кента вышел вперёд, блокируя ей путь на узком тротуаре.

— Выглядишь потрёпанно, как после марафона, — добавил Рёта, с наслаждением отпивая из банки с энергетиком.

— Слушай, у нас к тебе серьёзный разговор, — Кента опустил голос, становясь неестественно серьёзным, и это было страшнее любой ухмылки. — Не задумала ли ты вдруг нас сдать? Вдруг твою нежную совесть замучили угрызения? Решила очистить карму, так сказать?

Акари попыталась просто пройти мимо, сделав вид, что не слышит, но Такуми мягко, но с непреодолимой силой оттеснил её к гладкой стене магазина, украшенной рекламой новых вкусов чипсов.

— Не торопись, — сказал Кента, приставляя свою ладонь к стене над её плечом, загораживая обзор. — У нас есть кое-какая... страховка на этот случай. — Он достал из кармана дорогой смартфон, разблокировал его и ткнул пальцем в экран. — Не самое чёткое видео, конечно, снято было на телефон Рёты, трясется, да и света было маловато... но вполне можно разглядеть, как ты делаешь тот самый... решающий толчок. Прямо перед тем, как наш общий знакомый полетел вниз, с крыши.

Акари похолодела изнутри. Она знала, что они подлые и циничные, но не думала, что те пойдут на такое — сохранять доказательство собственного преступления, чтобы шантажировать ею же.

— Если что, — Кента наклонился к самому её уху, его дыхание пахло мятной жвачкой, — эта милая домашняя запись моментально окажется у полиции. И мы все, конечно, как один, скажем, что это ты была заводилой. Что это ты его на крышу и заманила, а мы просто пытались остановить и помешать. Но ты была слишком сильна и решительна. Уяснила суть, подруга?

— Чего вы хотите? — выдавила она, чувствуя, как у неё подкашиваются ноги и горло сжимается от спазма.

— Мы хотим успокоить наши, понимаешь ли, нервы, — улыбнулся Рёта, перекладывая банку из руки в руку. — Скажем так... небольшая компенсация за моральный ущерб. Пять тысяч иен. На сегодня.

— Но... — у Акари перехватило дыхание. Это были её деньги. Деньги на обед, на проезд, отложенные на... — Это все...

— Либо деньги, либо тюрьма для несовершеннолетних преступниц, подруга, — безжалостно, отчеканивая каждое слово, закончил Кента. — Выбирай. Мы не торопим.

С дрожащими, непослушными руками, пытаясь сдержать подступающие к глазам слёзы унижения и бессильной ярости, Акари расстегнула свою простую чёрную сумку и достала простой, неброский кошелёк. Она вынула оттуда единственную, тщательно отложенную купюру в пять тысяч иен — её бюджет на неделю вперёд — и сунула её в протянутую, ждущую ладонь Кенты.

— Умница, — тот похлопал её по щеке, как собачонку, его прикосновение вызвало у неё приступ тошноты. — Так и продолжай. Не подведи нас. До завтра.

Они развернулись и ушли, громко смеясь и толкая друг друга, их голоса постепенно затихали в вечернем воздухе. Акари прислонилась к прохладной, гладкой поверхности стены, закрыла глаза и сдавленно, бесшумно всхлипнула. Она чувствовала себя в ловушке. В ловушке между законом, который её накажет, и призраком, который её преследует. И оба этих кошмара были теперь её неотъемлемой реальностью.

Глава 3

Покинув Акари, Юки не знал, куда себя деть. Слова «Иди к чёрту!» звенели в его не-ушах, отзываясь болезненным эхом в том месте, где раньше была душа. Он был призраком, неприкаянным духом, и единственное осязаемое, что у него оставалось в этом мире — это его собственное, брошенное в темноте тело. Мысль о нем не давала покоя.

Он не стал бродить бесцельно по ночным улицам. Вместо этого его, словно на невидимой магнитной нити, потянуло назад, к тому месту, где все началось — к строительной площадке нового бизнес-центра. Теперь это место не вызывало страха. Страх был прерогативой живых, тех, кто мог умереть. Для него же это было просто возвращением в точку отсчёта его нового, посмертного существования.

Стройплощадка ночью выглядела иначе. Прожекторы были выключены, и лишь свет уличных фонарей с соседней дороги слабо освещал фасады из стекла и металла, отбрасывая длинные, искаженные тени. Он без усилия прошел сквозь временный забор из синего пластика и направился к зияющему отверстию технического колодца. Спуск в его чёрную пасть теперь был просто сменой обстановки.

Внизу, в сыром полумраке, на аккуратно уложенных, но еще не подключенных трубах, лежало его тело. Юки присел рядом, скрестив ноги по-турецки, и уставился на него с отстранённым, почти научным любопытством. Со стороны зрелище было сюрреалистичным: два идентичных Юки Шираиши — один бледный, полупрозрачный, излучающий легкое свечение, другой — просто бледный, в испачканной униформе, с ссадинами на лице и руками, неестественно вывернутыми при падении.

«Так вот я какой, когда на меня смотрят», — мелькнула у него дурацкая, неуместная мысль.

Он протянул руку, пытаясь коснуться собственной, физической щеки. Его призрачные пальцы прошли сквозь кожу, не оставив ничего, кроме легкого, мурашечного холода в его нематериальной конечности. Он сосредоточился, представив изо всех сил, как его сознание, его «я», вливается обратно в плоть, как пальцы сжимаются в кулак, веки дрожат и открываются, грудь поднимается в первом вздохе.

Ничего.

Тело лежало бездыханно и неподвижно,как дорогая, но сломанная кукла. Он был заперт снаружи, как владелец, навсегда потерявший ключ от собственного дома.

— Ну и что же мне с тобой теперь делать? — прошептал он своему физическому «я», его голос затерялся в гулком пространстве подземного коммуникационного тоннеля. — Лежишь тут, как мешок с костями и мясом. А я... а я что? Наблюдатель? Приложение?

Ответа, разумеется, не последовало. Лишь капля конденсата с верхней трубы упала с тихим «плюхом» на бетонный пол. Беспомощность накатила новой, солёной и горькой волной. Он просидел так неизвестно сколько, пока инстинктивное, глубинное желание — тяга к чему-то знакомому, теплому и безопасному — не потащило его прочь из этого стерильного, технологичного склепа.

---

Дом. Его дом. Окна на втором этаже горели мягким, жёлтым, невероятно манящим светом. Он прошел сквозь современную входную дверь из стали и матового стекла, не касаясь электронного замка, и застыл в прихожей, выложенной светлой плиткой.

Запах. Тот самый, родной и неуловимый для посторонних запах дома — смесь любимого освежителя воздуха с ароматом лаванды, который мама клала в шкаф, и... да, тушёной говядины с рисом. Его любимого блюда, которое Кэйко готовила по особым случаям. Или в те дни, когда ему было особенно грустно. Сейчас, видимо, случай был более чем особым — это была еда для утешения, попытка вернуть хоть каплю нормальности в рухнувший мир.

В столовой, несмотря на поздний час, было прибрано, но сам воздух казался густым и тяжёлым от невысказанного горя. Отец, Сатору, сидел за столом из светлого дерева, уставившись в чёрный экран своего смартфона. Мать, Кэйко, бесцельно хлопотала на современной кухне-столовой, переставляя тарелки из сервиза, который доставали только по праздникам, и протирая уже чистые столешницы.

— Может, всё-таки поешь, Сатору? — тихо, почти беззвучно произнесла она, подходя к отцу. — Хоть немного. Хоть пару ложек риса.

— Позже, Кэйко, — голос отца звучал устало и глухо, будто из-под земли. — Я пока... не могу. Не лезет.

Мать вздохнула, и этот вздох был полон такого отчаяния, что у Юки сжалось несуществующее сердце. Она подошла к столу и на его, Юкино, привычное место, поставила третью тарелку из того же праздничного сервиза. Аккуратно, с торжественной медлительностью, положила рядом палочки для еды, налила в чашку свежезаваренный зеленый чай, от которого поднимался душистый пар.

— А ведь если... а вдруг он сейчас вернётся? — проговорила она, и голос её дрогнул, выдавая тщательно скрываемую трещину. — Он же голодный будет. Усталый. Должен же он вернуться... ?

Юки видел, как напряглись и сжались в белых костяшках кулаки отца. Он видел, как тот резко отвернулся к окну, за которым мерцали огни города, чтобы жена не заметила предательской влаги, выступившей в его глазах. Он всё понимал. Он, как практичный и здравомыслящий человек, уже давно отбросил надежду и подозревал худшее. Но он держался, как скала, пытаясь быть опорой для своей сломленной жены, вцепившейся в последние соломинки.

Юки медленно подошёл к своему месту за столом. Он видел, как пар поднимается от идеально белого, пушистого риса, видел аппетитный, сочный кусок говядины в тёмном ароматном соусе. Он присел на стул, ощутив под собой лишь легкое сопротивление материала.

— Я дома, — сказал он громко, ясно, вкладывая в слова всю оставшуюся в нем силу. — Мам, пап, я здесь. Я с вами. Смотрите!

Они не смотрели. Мать села на своё место и, делая вид, что ест, механически подносила палочки ко рту, украдкой, быстрым движением смахивая набегавшие слёзы с ресниц. Отец продолжал смотреть в ночное окно, его профиль был резким и напряженным.

Юки сглотнул несуществующий комок в горле. Он взял воображаемые палочки для еды. Он потянулся к своей, настоящей, дразняще пахнущей тарелке.

— Итадакимасу, — прошептал он по многолетней привычке, складывая ладони перед грудью.

Он «взял» воображаемый кусок мяса, «положил» его в рот и начал «жевать», старательно воспроизводя знакомые движения.

— Как всегда невероятно вкусно, мам, — сказал он, пытаясь вложить в свой беззвучный голос как можно больше тепла и жизни. — Очень-очень вкусный рис. Прямо тает во рту. И мясо такое мягкое, просто идеально. Спасибо большое.

Он «ел», нахваливая каждую воображаемую рисинку, рассказывая, как он рад снова быть дома, как сочно, как сытно, как он благодарен за эту еду. Он разыгрывал целый, тщательно продуманный спектакль для своих глухих и слепых зрителей, пытаясь хоть как-то, хоть энергетически, донести до них свое присутствие.

А потом его взгляд упал на настоящую, физическую тарелку, стоящую перед ним.

Рис остывал,теряя свой соблазнительный пар. Мясо покрывалось тонкой, матовой плёнкой остывшего жира. Вся еда, вся эта любовь и забота, воплощенная в пище, была нетронута. Идеально, стерильно, мучительно нетронута.

Его собственный, нарисованный мозгом ужин рассыпался прахом. Иллюзия рухнула, оставив после себя лишь леденящую, абсолютную пустоту. Он не мог есть. Он не мог пить. Он не мог даже сдвинуть с места одну-единственную рисинку, чтобы доказать им, что он здесь, что он реальный, что их любовь и тоска не уходят в пустоту.

Он опустил голову на стол. Вернее, его голова прошла сквозь столешницу, и он застыл в этом неестественном, сюрреалистичном положении, его призрачные плечи беззвучно тряслись от беззвучных рыданий. Он плакал. Плакал без слёз, без звука, от всей глубины своего бесплотного существа. Он плакал о своей смерти, о своём невыносимом одиночестве, о той безымянной боли, которую причинял самым близким людям, просто продолжая существовать в таком виде.

Мать, Кэйко, после ужина всё также осталась сидеть за столом, а порцию Юки она пережно накрыла платком и потом не выдержав напряжения, задремала, сидя за столом, её голова медленно, тяжело клонилась к прохладной поверхности стола. Отец, Сатору, тихо встал, его стул чуть скрипнул. Он подошёл к ней и накинул на её плечи мягкий, уютный плед с изображением оленей, который она так любила и который обычно лежал на диване в гостиной. Он постоял рядом, глядя на её спящее, измученное лицо, сглаженное на мгновение сном, потом развернулся и вышел через раздвижную стеклянную дверь на маленький, аккуратный балкон.

Юки, словно тень, последовал за ним. Отец стоял, прислонившись к перилам из нержавеющей стали, и дрожащими, непослушными пальцами пытался закурить сигарету. Он бросил курить пять лет назад, когда Юки пошёл в среднюю школу и попросил его об этом, аргументируя это заботой о здоровье. А теперь... теперь он снова достал откуда-то заветную, смятую пачку.

— Пап... — начал Юки, подходя почти вплотную, так, что мог бы разглядеть каждую морщинку на его усталом лице. — Пап, не надо. Ты же обещал. Всё хорошо, я... я здесь. Всё как-то образуется, я обещаю...

Он хотел сказать, что любит его. Хотел извиниться за все переживания, за все хлопоты, за этот разбитый вечер. Но отец, сделав первую, глубокую затяжку и закашлявшись старым, забытым кашлем, прошептал в ночную, наполненную городским гулом тишину так тихо, что едва ли был слышен сам себе:

— Прости, сынок... Я не уберёг тебя... Прости...

Эти слова, тихие, как шелест падающего листа, перекрыли всё, что Юки собирался сказать. Они повисли в воздухе между ними мёртвым, невыносимым грузом. Он не успел. Не успел ничего сказать, ничего сделать. Он опоздал даже на собственное утешение.

Он резко развернулся и вернулся в дом. Мать всё так же спала за столом, её щека прилипла к прохладной поверхности стола, а на плед медленно падала капля с её еще влажных ресниц. Юки подошёл и осторожно, не касаясь, провел рукой над её головой, над её аккуратно уложенными волосами, в которых уже пробивалась седина.

— Мама... — прошептал он, и его голос сорвался. — Я здесь. Всё в порядке. Всё... всё будет хорошо. Просто... просто спи. Отдохни.

И в этот миг, в этом пространстве, насыщенном горем и любовью, случилось нечто необъяснимое. Мать, Кэйко, вздрогнула во сне. Её веки дрогнули и приоткрылись. И её взгляд, мутный от сна, слёз и усталости, на секунду, на одно короткое-короткое, выпавшее из времени мгновение, встретился с его взглядом. В её глазах мелькнуло нечто — не страх, не ужас, а... узнавание? Тихая, беззвучная радость? Безграничная любовь, пробившаяся сквозь завесу реальности?

— Ю... ки... — прошептали её бледные, потрескавшиеся губы, выдыхая его имя, как молитву.

Сердце Юки, вернее, то, что когда-то было сердцем, ёкнуло с такой силой, что ему показалось, он снова может чувствовать его биение. Он замер, боясь шелохнуться, боясь спугнуть это чудо.

Но потом она моргнула. Медленно, тяжело, как человек, выныривающий из глубокой воды. И когда её глаза снова открылись, в них был лишь пустой, несфокусированный, затуманенный болью взгляд, уставленный в ту точку пустоты, где он только что стоял. Она снова ничего не видела. Снова была одна.

— Приснилось?... Не уходи Юки! — прошептала она, и её лицо, на секунду сглаженное, снова исказилось знакомой гримасой безграничной тоски. Она снова опустила голову на руки, на мягкий плед, и тихо, безнадёжно, как ребенок, зарыдала.

Этот звук, эти тихие, прерывистые, задыхающиеся рыдания, полные такого отчаяния, что их, казалось, было слышно на весь спящий город, стали для Юки последней каплей. Он смотрел на согнувшуюся в горе мать, слышал за стеклом сдавленный кашель отца, чувствовал их взаимное, пронзительное, разрывающее его на части горе.

И он понял. Его присутствие здесь не утешало их. Оно лишь усугубляло боль, делая её острее. Он был вечным, незримым напоминанием об их утрате, соляным столбом, в который они упирались взглядом каждый миг, даже не видя его. Он причинял им страдания просто фактом своего существования в этом доме, в их жизни. А он не мог этого вынести. Он предпочёл бы вечно скитаться в абсолютном одиночестве, чем быть невидимым, но постоянным источником агонии для тех, кого он любил больше всего на свете.

Он сделал шаг назад. Потом ещё один. Его призрачные ступни не оставляли следов на чистом, блестящем полу. Он прошёл сквозь стену, не оглядываясь, вышел на улицу, не глядя на отца, который, стоя на балконе, сжимал в своих сильных, рабочих пальцах тлеющую сигарету, словно это был якорь в бушующем море его горя.

Он шёл по тёмным, чистым, безлюдным улицам своего родного, такого знакомого района, и за его спиной, всё тише и тише, но всё ещё преследующе слышно, звучали сдавленные рыдания его матери. Они звенели в его ушах, преследовали его, как самое страшное проклятие. Он уходил. Уходил навсегда. Чтобы никогда, никогда больше не видеть, как из-за него страдают самые дорогие люди.

Одиночество, которое он ощущал раньше, внезапно обрело новый, чудовищный вкус и плотность. Это был уже не просто страх быть одним. Это был осознанный, добровольный, мучительный выбор. Выбор изгоя, приносящего себя в жертву ради хоть какого-то, даже призрачного, покоя тех, кого он не мог больше защитить, утешить или даже просто обнять.

Глава 4

Покинув дом родителей, Юки блуждал по ночному городу до самого рассвета. Улицы, обычно наполненные для него смыслом и маршрутами — в школу, в книжный магазин «Киносита» на углу, к друзьям в игровой центр — теперь были просто бесцельным лабиринтом из неоновых вывесок и светящихся экранов рекламных мониторов. Он был тенью, отброшенной без своего владельца, цифровым шумом, потерявшим сигнал. К утру его, словно бумеранг, неумолимо потянуло назад, к школе. Это было парадоксально, но в этих современных стенах из стекла и бетона, где он встретил смерть, ему сейчас было легче всего. Здесь была Акари. Единственный живой маяк в его мире абсолютного безмолвия.

Он пришёл за полчаса до первого звонка и прошёл сквозь запертую стеклянную дверь своего класса 2-Б. Воздух был неподвижным и прохладным, пах лаком с полированных пластиковых столешниц и сладковатым ароматом освежителя. Он сел на своё место, у окна, откуда был виден школьный двор с беговыми дорожками из современного синтетического покрытия и новыми баскетбольными щитами. В августе стояла удушающая жара, и уже в семь утра солнце заливало помещение ярким, слепящим светом.

Постепенно класс наполнялся. Одноклассники входили с привычным сонным видом, размахивая перед лицами складными веерами или листая ленты соцсетей на смартфонах. Но, проходя мимо его пустующего стула, их лица менялись. Кто-то замедлял шаг, кто-то украдкой и быстро отводил взгляд, кто-то просто смотрел с немой неловкостью и печалью. Его стол был чистым, на нём не лежали учебники, не стояла бутылка с холодным чаем «Иямон». Он был памятником. Островком тишины в шумном потоке школьной жизни.

Все, кроме одной.

Акари Хино вошла,не поднимая глаз, уткнувшись в экран своего недорогого, но аккуратного телефона. Она направилась к своему месту в другом ряду, аккуратно разложила тетради в файловой папке и пенал, и уставилась в окно, делая вид, что полностью поглощена созерцанием пустой спортивной площадки. Она ни разу, ни единым мимолётным движением зрачков, не посмотрела в его сторону. Это было настолько неестественно и напряжённо, словно она сидела на стуле с иголками, что выдавало её с головой.

— Доброе утро, невидимка, — мысленно бросил ей Юки, развалившись на своём стуле. Ответа, разумеется, не последовало, но он заметил, как её пальцы слегка сжали край столешницы.

В класс вошёл учитель математики, господин Танака, в своём неизменном светлом рубашечном костюме, и объявил о неожиданной контрольной работе. По классу пронёсся подавленный, обречённый стон. Юки зевнул. Для него это не имело никакого значения. Он встал и начал прогуливаться между рядами, заглядывая через плечи бывшим одноклассникам. Кондиционер гудел, создавая приятную прохладу.

«Интересно, сколько они всего успели забыть за каникулы, играя в «Monster Hunter», — с лёгким сарказмом подумал он, наблюдая, как его друг Сатоши яростно чешет затылок, глядя на задачу с логарифмами, словно на древнюю клинопись.

Его внимание привлёк «отличник» класса, Кирихара. Парень с идеальной, уложенной гелем причёской и таким же идеальным, но холодным выражением лица. Юки заметил, как тот слишком часто, с нервозной регулярностью, опускает руку в карман блейзера, а его глаза бегают по листку с нездоровой скоростью. Присмотревшись, Юки увидел в его пальцах аккуратно свёрнутую в трубочку полоску бумаги — классическую, но эффективную шпаргалку.

— Ах ты ж хитрый ёнэдза, — не сдержался он, громко возмутившись. — Вот так всегда, «гений» Кирихара. Всё не как у простых смертных.

Он и не думал, что его «голос» кто-то услышит. Но Акари, сидевшая через ряд, резко вздрогнула, как от внезапного хлопка, и от неожиданности уронила свою механическую ручку «Pilot». Она с глухим пластиковым стуком покатилась по синему линолеуму. Все, включая учителя Танаку, на секунду перевели на неё взгляд. Она покраснела, быстро подняла её и уткнулась в свою работу, стараясь дышать ровнее.

— Ой, виноват, — пробормотал Юки, но в душе ему было даже забавно от такой сильной реакции. Он подошёл к её парте и присел на корточки рядом, изучая её лицо. — Ну что, Хино, как успехи? Справишься? Или логарифмы тебя добьют?

Она никак не отреагировала вербально, но он видел, как напряглись её пальцы, сжимающие ту самую ручку, и как она чуть сильнее сжала губы.

— Эй, смотри, третий номер — ответ «корень из двух», — сказал он, просто чтобы позлить её и посмотреть на реакцию.

Акари нахмурилась, и он увидел, как её рука намеренно, с некоторым вызовом, вывела в бланке другой, заведомо неверный ответ.

Юки фыркнул. Ему стало по-настоящему интересно. Эта игра в «угадайку» с единственным человеком в мире, который его слышит, показалась внезапно заманчивым развлечением, единственным способом хоть как-то взаимодействовать с миром. Он продолжал ходить по классу, бесстыдно читал ответы у других и возвращался к Акари, беззастенчиво комментируя и подсказывая.

— Не слушаешь советы от загробного мира? Ну и зря. Пятый номер — «пи пополам», это же очевидно.

Она стиснула зубы и снова написала свой вариант. Но чем дальше продвигалась контрольная, тем больше времени у неё уходило на молчаливые раздумья, а учитель уже объявил с монитора на стене, что до конца теста осталось пятнадцать минут. Паника, холодная и липкая, начала отражаться на её лице. Она лихорадочно перечитывала условия самых сложных задач, которые, как он видел, она решить не могла.

Юки, наблюдая за её мучениями, уже без всякой насмешки, почти машинально, продиктовал ей чёткую последовательность действий для самой сложной, заключительной задачи. Акари замерла, ручка застыла в её пальцах. Затем её рука резко, почти против её воли, застрочила по листку, выводя формулы и вычисления. Закончив, она быстро, одним решительным движением, исправила предыдущие свои ответы на те, что он ей называл. Закончив, она откинулась на пластиковую спинку стула, закрыла глаза и выдохнула, словно только что пробежала стометровку на время.

---

Урок закончился, работы были собраны. Акари, не глядя по сторонам, быстро и ловко собрала свои вещи в сумку и направилась к выходу. Юки, не раздумывая, последовал за ней, как тень. Он нашёл её спустя несколько минут в одном из дальних, редко посещаемых коридоров возле кабинета домоводства, где стояли диспенсеры с водой и витрина с достижениями школьного кружка робототехники. Она стояла у панорамного окна, глядя на раскалённый асфальт внутреннего двора, и нервно теребила шнурок от своего портфеля.

— Зачем? — резко, без предисловий, спросила она, не оборачиваясь. Её голос был низким и напряжённым. — Зачем ты это сделал? Зачем ты мне... помогал?

Юки, проходя сквозь стоящий рядом рекламный стенд с расписанием элективов, материализовался прямо перед ней. — Я? Я и не собирался помогать. У меня просто не было других развлечений. Стоять пятьдесят минут и смотреть, как ты корчишься над интегралами, — не самый весёлый способ убить время в моём положении.

Она нахмурилась, её чёрные, прямые волосы скользнули по щеке. — И вообще, кто тебе сказал, что твои ответы были правильными? Вдруг ты специально говорил неправильные?

— Вполне логичное предположение, — парировала она, наконец повернувшись к нему. Её глаза, тёмные и внимательные, сузились. — Именно поэтому я изо всех сил старалась тебя игнорировать.

— Поэтому в последние пять минут начиркала всё именно так, как я сказал? — ухмыльнулся он, чувствуя странное удовлетворение.

— Отстань, — она с раздражением отвернулась к окну, скрестив руки на груди. — Всё равно в голову ничего не шло последние два дня. Я бы и сама в итоге не справилась, так что не гордись.

В этот момент по школьной системе оповещения, скрытой в потолке, раздался щёлкающий звук, и приятный женский голос объявил результаты утренней контрольной. Голос учителя математики, господина Танаки, звучал удивлённо и даже с одобрением: «Особо хочу отметить Акари Хино из класса 2-Б. Великолепная, практически безупречная работа, девяносто два балла из ста. Видно, что ты серьёзно готовилась к началу учебного года. Продолжай в том же духе».

Акари застыла с широко раскрытыми глазами, словно не веря своим ушам. Она явно не ожидала такого высокого результата, даже с «помощью». По её щекам разлился яркий, смущённый румянец — смесь стыда, неожиданной гордости и глубочайшей неловкости.

— Ну что, довольна своим первым сотрудничеством с потусторонними силами? — ехидно поинтересовался Юки.

— Заткнись, — буркнула она, отворачиваясь, чтобы скрыть лицо, но в её голосе уже не было прежней ледяной злобы, лишь смущение.

---

После уроков Акари, как обычно, быстро и целеустремлённо собрала вещи и направилась к выходу, стараясь слиться с толпой учеников. Юки увязался за ней, сохраняя дистанцию в несколько метров. Он видел, как её плечи напряглись и спина выпрямилась, когда она вышла за автоматические стеклянные ворота школы в свой тихий квартал. Она словно чувствовала его присутствие за спиной, как легкий сквозняк.

И её опасения были не напрасны. Не успела она свернуть с главной улицы в сторону своего дома, как из-за угла круглосуточного магазина «Lawson» появились трое — Кента, Рёта и Такуми. Их ухмылки были отточены и привычны, как у актёров, играющих одну и ту же роль.

— О, Хино-чан! Какая встреча! — Кента блокировал ей путь на узком тротуаре, его взгляд скользнул по её скромной сумке. — Как прошёл учебный день? Надеюсь, продуктивно.

— Отстаньте, — тихо, но чётко сказала она, пытаясь обойти их, не встречаясь взглядом.

— Мы тут вчера вечером думали, — вступил Рёта, играя связкой ключей, — и пришли к выводу, что наша... хм, финансовая договорённость требует небольшой корректировки. Нервы, понимаешь, совсем расшатались после всего этого. Надо их как следует подлатать.

— Сколько? — выдавила Акари, и в её голосе послышалась знакомая Юки нота ледяной, сдерживаемой обречённости.

— Сто тысяч иен, — невозмутимо, как о погоде, произнёс Кента. — И чтобы завтра, после уроков. Не позже. Думаешь, нам легко с такими рисками жить?

Юки, наблюдавший за этой сценой, почувствовал, как внутри него закипает знакомая, беспомощная ярость. Он бросился вперёд, пытаясь встать между Акари и Кентой, но его тело просто прошло насквозь, вызвав у Кенты лишь легкий, бессознательный вздох. Он замахнулся, пытаясь ударить Рёту по лицу, но его кулак бесследно растворился в воздухе рядом с его виском. Он был абсолютно беспомощен. Бессильный, невидимый свидетель собственного унижения и её отчаяния.

— Они что, шантажируют тебя из-за меня? — прорычал он, обращаясь к Акари, его голос звучал хрипло от невысказанной ярости. — Из-за того, что случилось на крыше? У них есть доказательства?

Акари, слыша только его голос, сжалась ещё сильнее, её пальцы вцепились в ремень сумки так, что побелели костяшки. — Нет! — резко, почти отчаянно крикнула она, глядя в пустое пространство рядом с собой. — Просто я... я им дарю деньги просто так, от чистого сердца! Понял? Тебя это не касается! Отвали и не приближайся ко мне!

Кента и его друзья переглянулись с нарастающим недоумением и подозрением.

— С кем это ты там разговариваешь, Хино? — склонил набок голову Такуми. — У тебя что, наушники невидимые? Или ты решила стать экстрасенсом?

— Я разговариваю сама с собой! Это помогает сосредоточиться! — выпалила она, её голос дрогнул. Затем, собрав всё своё достоинство, сделала твёрдый, решительный шаг вперёд, буквально заставив Кенту посторониться. — Прочь с дороги. У меня дела.

И она пошла, прямая и не оглядываясь, прижимая к груди сумку.

Кента, слегка ошарашенный её внезапной твердостью, всё же крикнул ей вслед: — До завтра, Хино! Не забудь про наш разговор!

Юки хотел было преследовать её, чтобы продолжить разговор, но остановился. Он смотрел на удаляющуюся, гордую спину Акари, а затем перевёл взгляд на троих шантажистов, которые, перешёптываясь и покатываясь со смеху, пошли в противоположную сторону. И ярость в нём кипела, как лава, но теперь её направление изменилось. Странно, но на саму Акари он уже почти не злился. Её отчаяние, её попытка сохранить лицо и её одинокая борьба вызывали у него что-то другое... что-то похожее на странное, болезненное сочувствие. А вот на этих ублюдков, которые избивали его, когда он был жив, а теперь выжимали из неё последние соки, злость была свежа, остра и требовала какого-то, пусть и призрачного, выхода.

---

Оставшийся вечер и всю ночь Юки провёл, бесцельно гуляя по спящему, но никогда не засыпающему до конца городу. Он открыл для себя странную, горькую свободу своего нового состояния. Он прошёл сквозь зеркальные стеклянные двери большого многозального кинотеатра в развлекательном квартале Сибуя и устроился на самом лучшем месте в зале «Premium», где шёл премьерный показ нового голливудского фильма про супергероев. Он смеялся над шутками и восхищался спецэффектами на огромном экране IMAX, но всё это было призрачным, симулякром удовольствия. Он не мог разделить его ни с кем. Не мог купить стакан колы, не мог обменяться впечатлениями с соседом-тинейджером, который наяву комментировал каждый взрыв. Он был вечным, невидимым зрителем в самом грандиозном театре жизни.

Позже, движимый любопытством и желанием заглушить собственные мысли, он проник в модный, громкий ночной клуб в районе Роппонги. Оглушительный бит EDM-музыки бил в его не-уши настоящей физической волной, заставляя его сущность вибрировать, мерцающие стробоскопы и лазеры резали его бесплотное зрение. Он стоял среди танцующей, потеющей, раскрепощённой толпы, наблюдая, как тела сливаются в единый, пульсирующий организм веселья и страсти. И здесь, в самом эпицентре жизни, молодости и невероятной концентрации человеческой энергии, он внезапно почувствовал себя невероятно слабым и размытым. Звуки стали приглушёнными, словно кто-то убавил громкость, яркие неоновые краски поблёкли, стали серыми, его сознание начало расплываться и терять фокус, словно его сущность растворялась, как крупинка сахара в этом бурлящем котле человеческих эмоций.

«Что... что происходит?..» — успел подумать он, чувствуя, как его «я» теряет связь с окружающим миром.

Это была не просто усталость. Это было ощущение, будто его батарейки, питающие его призрачное существование, сели разом. Последнее, что он увидел, — это мелькание разноцветных лазерных лучей, прежде чем его сознание сжалось в крошечную, холодную точку и исчезло в полной, беззвучной и безвидной темноте, похожей на то, что он чувствовал сразу после падения.

Глава 5

Сознание вернулось к Юки не резким, болезненным всплеском, как в прошлый раз, а медленным, тягучим приливом, словно кто-то неспешно подкручивал регулятор яркости его существования. Он обнаружил себя не лежащим, а просто находящимся на идеально подстриженном, изумрудно-зеленом газоне в небольшом, но ухоженном парке неподалёку от шумного района ночных клубов. Первые лучи утреннего солнца, еще не палящие, а золотистые, мягко освещали стеклянные и стальные фасады офисных небоскребов. Город просыпался, постепенно наполняясь нарастающим гулом моторов, цоканьем каблуков по плитке и соблазнительным ароматом свежесваренного кофе, доносящимся из ближайшего вендингового аппарата.

Он попытался встать, обрести привычную форму, но его не-тело не слушалось, оно было вязким и бесформенным, как растекающаяся лужа. Ощущение было странным и пугающим — будто духовная батарейка, питающая его призрачную сущность, была разряжена в ноль. Вчерашняя слабость, настигшая его в клубе, не ушла, а лишь трансформировалась в тотальное, всепоглощающее истощение. Он чувствовал себя абсолютно пустым, настолько прозрачным и невесомым, что, казалось, вот-вот окончательно растворится в утреннем воздухе, как струйка пара от чашки рамена.

«Неужели это и есть настоящий конец? — пронеслось у него в голове с непривычной, леденящей остротой. — Сначала смерть физическая, а теперь и эта... духовная? Даже в виде призрака нельзя быть уверенным ни в чем?»

Мысль о полном, окончательном исчезновении, о том, что он больше не сможет даже пассивно наблюдать, не то что преследовать Акари, вдруг показалась ему до ужаса невыносимой. Это странное, вынужденное, мучительное со-существование стало его единственной, тонкой, как паутина, ниточкой, связывающей его с миром живых. Цепляясь за этот образ, он изо всех сил сосредоточился, представляя себе знакомые школьные коридоры с их ярким светом, шум своего класса, её напряженное, отчуждённое лицо. И понемногу, очень медленно, ощущение собственной формы начало возвращаться. Словно капли ртути, тяготеющие друг к другу, собирающиеся в единую массу.

С огромным трудом, как путник по зыбучим пескам, он «доплыл» до школы. Его «походка» была неуверенной, он чувствовал каждую вибрацию от быстрых шагов учеников, каждый громкий смех отзывался в его сущности оглушительным эхом. Он провалился сквозь гладкую пластиковую дверь своего класса и буквально рухнул на своё место, чувствуя, как его энергия растекается по пластиковому стулу, едва удерживая форму.

К тому моменту, когда прозвенел звонок на первый урок, ему стало чуть-чуть легче, словно он перезарядился на несколько процентов. Он тут же перевел взгляд на Акари. Сегодня она была мрачнее предгрозовой тучи. Сидела, сгорбившись, её обычно прямая спина была ссутулена, а пальцы бесцельно водили по глянцевой обложке учебника английского языка. Её тяжёлый, отсутствующий взгляд был устремлён в одну точку на чистой поверхности парты. Юки не нужно было быть гением, чтобы понять причину её состояния — вчерашний шантаж. Сто тысяч иен. Для обычной старшеклассницы, не избалованной карманными деньгами, это была астрономическая, неподъёмная сумма. Мысль о ней явно выедала её изнутри.

«Эй, Хино, — слабо, почти шёпотом, попытался он пошутить, надеясь хоть как-то вывести её из ступора, — если будешь так хмуриться и морщить лоб, то лицо застынет в этой самой маске навсегда. Будешь похожа на одного из тех свирепых охранителей-нио, что стоят у ворот храма. Только без их мускулов.»

Она не отреагировала. Даже не вздрогнула. Она была погружена в пучину своих мрачных мыслей настолько глубоко, что его голос, казалось, не достигал её, затерявшись в гулком пространстве класса.

На втором уроке, литературе, учительница, элегантная госпожа Кобаяси, объявила о самостоятельной работе — небольшом, но сложном эссе по мотивам классического романа «Страна снега». Акари механически взяла свою ручку, но так и не смогла вывести ни единой строчки. Она просто сидела и смотрела на девственно чистый лист бумаги, и в её глазах читалась такая бездонная, безнадёжная пустота, что Юки стало по-настоящему не по себе.

Вся его прежняя ярость по отношению к ней окончательно испарилась, сменившись тягостным, давящим чувством вины и странного долга. Он был виновником её бедственного положения, пусть и косвенным. Если бы не его падение, не его смерть, у Кенты и его компании не было бы над ней этой власти.

— Ладно, ладно, — тихо вздохнул он, подходя вплотную к её парте и опускаясь на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. — Вижу, не можешь сосредоточиться? Голова забита другими проблемами? Давай помогу. Опять. Считай это... искуплением моих прошлых грехов.

Он начал неторопливо диктовать ей идеи, выстраивать структуру, подсказывать уместные цитаты из произведения. Сначала она продолжала игнорировать его, но потом, словно запрограммированный автомат, её ручка начала выводить на бумаге его слова, её почерк был резким и угловатым. Они снова вошли в тот странный, почти симбиотический ритм: он говорил — она писала. Если он не знал точного ответа или хода мысли, он просто подходил к партам отличников, бесстыдно читал их работы и возвращался к Акари с готовым, изложенным своими словами решением.

Они так увлеклись этим процессом, что, сама того не желая и не осознавая, Акари выдала блестящую, идеально структурированную и глубокую работу. Когда учительница, госпожа Кобаяси, начала зачитывать вслух отрывки из лучших эссе, работа Акари вызвала её неподдельное, искреннее восхищение.

— Хино-сан, — сказала учительница, снимая очки и с легким, приятным удивлением глядя на неё, — это... потрясающе глубокий и тонкий анализ темы одиночества. Видно, что ты провела серьёзную, вдумчивую работу над текстом. Мои поздравления.

И вот тут, как по злому року, поднялся Кирихара. Его обычно невозмутимое лицо исказила гримаса возмущения и злобы. Ещё бы, его, «звезду» класса, обошла серая, незаметная мышка!

—Простите, Кобаяси-сэнсэй, но это невозможно! — он резко встал, с грохотом отодвинув стул, и указал пальцем на Акари, словно прокурор на преступника. — Она списала! Не могла же она вот так, в одночасье, резко настолько поумнеть! Вчера — блестящий результат по математике, сегодня — по литературе? Это... это нечестно! Она обманывает всех нас!

В классе повисла напряжённая, гробовая тишина. Акари покраснела от жгучего стыда и накатывающей ярости, но не могла вымолвить ни слова в своё оправдание. Что она могла сказать? Правду? «Мне помогает призрак парня, которого я толкнула с крыши, а сейчас вы все подумаете, что я сумасшедшая»?

Юки же закипел от чистейшей, беспримесной ярости. Это самодовольное, мерзкое, трусливое существо осмелилось публично унижать её, когда настоящий, патологический обманщик — он сам!

— Ах ты, мелкий, тщеславный, ничтожный червяк! — закричал Юки, в ярости носясь по классу, как ураган, его не-тело едва не сносило со столов лежащие смартфоны. — Она, по крайней мере, не пользуется шпаргалками, как ты! Она борется! Скажи ему, Хино! Скажи этому ничтожеству, чтобы он вызвал тебя на дуэль! Прямо сейчас! На любую тему! Мы его уничтожим, сделаем из него посмешище!

Его крик, полный безграничной, накопленной за дни бесправия ярости, наконец-то прорвался сквозь толстую завесу её апатии и отчаяния. Акари вздрогнула, её кулаки сжались так, что костяшки побелели. Голос Юки, этот настойчивый, раздражающий, но сейчас такой яростный и уверенный голос, стал тем самым толчком, который вырвал её из оцепенения. Он был её единственным союзником в этом зале, пусть и невидимым и очень сомнительным.

— Хочешь доказательств, Кирихара-кун? — её голос прозвучал на удивление тихо, но с такой стальной чёткостью, что заставил замолчать даже отдалённый шёпот в классе. Она медленно подняла на него взгляд, и в её тёмных глазах вспыхнули холодные огоньки. — Тогда я вызываю тебя на дуэль. Прямо сейчас, как ты и хотел. Любой предмет на твой выбор. Назови.

Кирихара опешил. Он явно не ожидал такой прямой и дерзкой реакции. Он рассчитывал на слезы, на запинающиеся оправдания, а не на вызов.

—Это... это смешно и непедагогично! — попытался он выкрутиться, чувствуя, что почва уходит из-под ног.

—Боишься проиграть «списывающей» однокласснице? — одним-единственным, отточенным как бритва словом парировала Акари, и в её глазах вспыхнул тот самый холодный, решительный азарт, который Юки видел на крыше в день своей гибели.

Под одобрительный, нарастающий гул одноклассников, которым давно надоело зазнайство и высокомерие «отличника», Кирихара был вынужден согласиться, чтобы не потерять лицо окончательно.

—Хорошо! — выпалил он, пытаясь сохранить остатки достоинства. — Химия! Сложные соединения и органический синтез! Но... — его взгляд стал хищным, он почувствовал возможность взять реванш, — перед этим мы обыщем её! Чтобы убедиться на все сто, что у неё нет никаких гаджетов, наушников или шпор!

Учительница Кобаяси, заинтригованная разворачивающейся драмой и явно симпатизирующая Акари, после секундного раздумья дала согласие. Акари спокойно, с ледяным достоинством, встала и позволила одной из одноклассниц и самой учительнице обыскать свои карманы и сумку. Разумеется, ничего запрещённого не нашли.

— А теперь твоя очередь, Кирихара-кун, — холодно, как сталь, сказала Акари, не отрывая от него взгляда. — Продемонстрируй свою честность.

Тот побледнел, как мел.

—Это оскорбительно и унизительно! Я не...

—Если ты чист, как слеза младенца, то чего же тебе бояться? — вдруг вступилась за Акари одна из более смелых одноклассниц, и её тут же поддержали другие.

Под всеобщим давлением и пристальным взглядом учительницы Кирихара был вынужден подчиниться. Пока госпожа Кобаяси проверяла его карманы блейзера и брюк, Юки не терял времени даром. Он помнил его уловку с телефоном.

—Его запасная шпора! — мысленно, но с силой прокричал он Акари, стараясь вложить в мысль максимум настойчивости. — Она в его мобильном! В чехле! Там прозрачная вкладка! Скажи, чтобы проверили чехол!

Акари, не моргнув глазом, с тем же ледяным спокойствием повторила:

—Кобаяси-сэнсэй, удостоверьтесь, пожалуйста, на все сто. Проверьте чехол на его телефоне.

Лицо Кирихары вытянулось, стало землистым. Учительница, с возрастающим подозрением, сняла с его дорогого смартфона силиконовый чехол, и оттуда, с легким шелестом, выпала аккуратно свёрнутая в трубочку прозрачная пластиковая плёнка, испещрённая мелкими формулами и схемами. В классе раздался возмущённый, громкий гул. Теперь он был в ловушке.

— Это... это не моё! Её кто-то подбросил! — попытался соврать Кирихара, но в его голосе звучала паника, и ему уже никто не верил.

Пока все — и учительница, и одноклассники — были заняты этим позорным для Кирихары зрелищем, Юки, движимый инстинктом и подозрением, подошёл к его парте. И его подозрения оправдались: он увидел, как Кирихара, пользуясь всеобщей суматохой и отвлечением, быстрым, ловким движением суёт в старый учебник по биологии на самой дальней полке класса ещё одну, запасную, крошечную шпаргалку-гармошку.

«Хитрый, подлый ублюдок, — с презрением подумал Юки. — Двух зайцев хочет убить: и себя подстраховать, и её подставить, если что.»

Дуэль всё же состоялась. Госпожа Кобаяси, недолго думая, быстро составила на доске несколько действительно сложных задач по органической химии. Кирихара, нервный, взволнованный и уже морально надломленный, делал ошибку за ошибкой, его рука дрожала. Акари же, с холодной, почти машинной концентрацией, писала под диктовку Юки, который то и дело подбегал к той самой полке, «читал» спрятанную в учебнике шпаргалку и так же быстро возвращался, зачитывая ей нужные формулы и механизмы реакций, которые сам Кирихара и приготовил.

Разгром был абсолютным и безоговорочным. Акари решила все задачи безупречно и быстрее всех. Кирихара не набрал и половины баллов, его работа была испещрена помарками и неверными ответами.

— Поздравляю тебя с заслуженной победой, Хино-сан, — сказала учительница Кобаяси, и в её голосе звучало неподдельное, глубокое уважение. — Видимо, у тебя действительно открылся скрытый талант, и кто-то, — она многозначительно посмотрела на побежденного Кирихару, — должен бы поучиться у тебя не только знаниям, но и честности.

Одноклассники смотрели на Акари с новым, неподдельным восхищением, а на Кирихару — с нескрываемым презрением. Он сидел, опустив голову, его уши горели багровым румянцем, а взгляд, полный немой, но пламенной ненависти, был прикован к Акари. Он понял, что она его публично унизила, выставила полным дураком и обманщиком, и простить этого он никогда не сможет.

Юки смотрел на эту сцену со странным, сложным чувством глубокого удовлетворения и гордости. Он защитил её. Не физически, не кулаками, но он использовал свои новые, жуткие способности, чтобы восстановить справедливость, чтобы дать ей возможность постоять за себя. И в этот самый момент он с удивлением осознал, что его собственная, изначальная цель — «достать» Акари, отомстить ей — куда-то бесследно испарилась, растворилась, как его тело в стене. Теперь у него была новая, неожиданная цель: защищать её от тех, кто причинял ей боль, будь то Кента или вот такие, как Кирихара. Это осознание давало его призрачному, бесцельному существованию новый, мощный смысл. Они уже не были просто палачом и жертвой. Они стали странными, трагическими, но всё же союзниками, связанными невидимой, но прочной нитью общей вины, старой ненависти и зарождающейся, причудливой взаимной зависимости.

Глава 6

После унизительного разгрома Кирихары в классе воцарилась новая, настороженная атмосфера. Одноклассники смотрели на Акари не с прежней жалостью или безразличием, а с затаённым любопытством и зарождающимся уважением, смешанным с легкой опаской. Она же, казалось, совсем не радовалась своей победе. Собрав вещи после уроков с тем же отрешенным видом, она молча вышла из класса, и Юки, не раздумывая, последовал за ней, как тень, чувствуя странную ответственность за её состояние.

Они шли по оживлённым улицам, залитым золотым, густым светом заходящего августовского солнца. Воздух был тяжёлым и влажным, пахло раскалённым за день асфальтом, выхлопами машин и сладковатым, приторным ароматом жареных каштанов из соседнего палаточного магазинчика. Акари шла, опустив голову, её тень, длинная и искажённая, вытягивалась на блестящем от полировки граните тротуара, сливаясь с тенями прохожих.

— Ну что, довольна своей публичной казнью недруга? — наконец нарушил молчание Юки, плывя рядом с ней, как привязанный воздушный шар. Его голос прозвучал немного эхом в её сознании. — Признавайся, было приятно увидеть, как у этого зазнайки лицо приобретает цвет перезрелого баклажана.

Она вздохнула, глубоко и устало, не глядя на него, её пальцы теребили ремешок сумки.

—Это была не казнь и не месть. Это было... самооборона. Чистой воды. Он напал первым, при всех. Что мне оставалось делать? Расплакаться и убежать?

— Вариант, впрочем, тоже был на столе, — заметил Юки. — Но ты выбрала более эффектный. Особенно та часть с чехлом от телефона. Я бы, честно говоря, сам до такого не догадался. Надо отдать ему должное — креативно прятать.

Она на секунду замедлила шаг, и в уголках её губ дрогнуло нечто, отдалённо напоминающее улыбку, тут же погашенную усталостью.

—Спасибо, наверное. Хотя мне до сих пор неловко. Я ненавижу быть в центре внимания. А сегодня весь класс пялился на меня, как на экзотическое насекомое.

— Эй, смотри на это с другой стороны, — попытался он подбодрить её. — Теперь они пялятся на тебя с уважением, а не с мыслями «ой, смотрите, это же та странная тихоня Хино». Это прогресс.

Они дошли до небольшого, но ухоженного парка с искусственным прудом, где плавали яркие, почти ручные карпы кои, лениво шевеля плавниками в изумрудной воде. Акари свернула с тротуара и села на скамейку в тени раскидистой ивы, чьи тонкие ветви свисали прямо к самой воде, словно зелёная завеса. Юки присел рядом, вернее, принял позу сидения, паря в сантиметре от прохладного металла скамьи, его форма слегка мерцала в пятнистом свете, пробивавшемся сквозь листву.

Некоторое время они молча наблюдали, как рыбы выплывают к поверхности в надежде на угощение. Тишина между ними была уже не враждебной, не натянутой, а скорее задумчивой, уставшей, почти комфортной. Жара и влажность немного спадали, уступая место вечерней прохладе.

— Знаешь, — тихо начал Юки, глядя на блики на воде, которые его глаза видели, но не чувствовали их тепла, — я, кажется, больше не злюсь на тебя. Вообще.

Акари медленно повернула к нему голову, её глаза были широко раскрыты от искреннего, неподдельного удивления. Она, кажется, даже перестала дышать на секунду.

— Серьёзно? — её голос сорвался на шепот. — После всего, что я... что произошло? После того, как я...

— Ты же не собиралась меня убивать, да? — он посмотрел на неё прямо, и в его прозрачных, неземных глазах не было ни капли лжи или упрёка. — Не тышь нож мне в сердце с криком «умри, негодяй». Это был несчастный случай. Глупый, идиотский, чудовищный по своим последствиям... но случай. Я это, в общем-то, понял, пока болтался тут в виде бесплотного духа. У меня было время подумать. Ты просто... хотела выглядеть крутой перед этими уродами. Заработать немного денег. Быть своей в их стае. Я прав?

При этих словах её лицо снова помрачнело, словно на него упала тень. Она сжала руки на коленях так, что костяшки побелели, впиваясь ногтями в кожу.

—Не говори об этом. Пожалуйста. Не сейчас.

— Ладно, ладно, — он мягко отступил, подняв в умиротворяющем жесте свои прозрачные ладони. — Я просто хочу сказать... я понимаю. Понял тебя. И я не виню тебя. По крайней мере, теперь. Держать злость — это слишком утомительно, даже для призрака.

Он видел, как её горло содрогнулось от сглатывания. Она смотрела на воду, на плавные движения кои, но взгляд её был обращён внутрь себя, в тот самый день, на ту самую крышу.

—Спасибо, — прошептала она так тихо, что он скорее уловил движение её губ, чем услышал. — Тебе... необязательно было это говорить.

Они просидели так ещё с полчаса, изредка обмениваясь короткими, незначительными фразами, которые, однако, казались сейчас важнее любых долгих разговоров. Юки рассказывал о своих невольных наблюдениях за одноклассниками, о том, как Сатоши втайне от всех пишет сентиментальные, наивные стихи в Notes на своём айфоне, а Акари, улыбаясь уголком рта, комментировала: «Знал бы ты, сколько раз он пытался их мне вручить, притворяясь, что это просто случайно выпавшая из кармана бумажка». Это было до странности сюрреалистично — сидеть в парке с призраком того, кого ты невольно убил, и болтать о школьных сплетнях и неловких романтических попытках одноклассников. Но в этой сюрреалистичности была какая-то надломленная, хрупкая, но настоящая нормальность, островок спокойствия в бушующем море их общих проблем.

Вечерело. Небо на западе полыхало алыми, оранжевыми и сиреневыми красками, окрашивая стеклянные фасады небоскребов в фантастические цвета. Они молча встали и направились в сторону станции, чтобы сесть на поезд. И тут, как по злому, предсказуемому року, из-за угла круглосуточного магазина Lawson, из-под его яркой красно-синей вывески, вышли те, кого они оба меньше всего хотели видеть в этот момент.

Кента, Рёта и Такуми. На их лицах не было и тени удивления. Они явно караулили её здесь, зная её маршрут. Их позы были развязными, улышки — отточенными и уверенными.

— О, Хино-чан, а мы уже заждались, — Кента щёлкнул жвачкой, пуская пузырь. — Начинаем скучать по нашим еженедельным встречам. Ну что, готова пополнить наш общий фонд? Кошелёк наготове?

Акари замерла на месте, словно кролик, загипнотизированный фарами мчащейся на него машины. Юки, стоя рядом, почувствовал, как по его призрачному естеству прошла знакомая волна леденящей, беспомощной ярости. Он снова был лишь наблюдателем, немым свидетелем её унижения.

— У меня... не всё, — тихо, почти беззвучно сказала она, опуская взгляд и с трудом заставляя себя достать из сумки тонкий конверт. — Только... пятьдесят тысяч. Это всё, что я смогла найти.

Кента ловко выхватил конверт, быстрым, practiced движением большого пальца пересчитал хрустящие купюры.

—Маловато, Хино. Очень маловато. Ты что, думаешь, наши нервы так дешево стоят? — он наклонился к ней, и его дыхание пахло ментолом. — Но ладно, на первый раз сойдёт. В качестве аванса. Так и быть. Но завтра. Завтра ты принесешь остальные. И не вздумай даже думать, что можешь нас кинуть или проигнорировать. Последствия будут... неприятными. Для тебя.

Они развернулись и ушли, громко переговариваясь о том, как потратят эти деньги, оставив её стоять посреди тротуара с опустошённым, потерянным взглядом. Прохожие, спешащие по своим делам, бросали на неё мимолётные, любопытные взгляды, но никто не остановился, не спросил, всё ли в порядке. В большом городе каждый сам за себя.

Юки подошёл к ней ближе, его нематериальная рука инстинктивно потянулась к её плечу, но, конечно, прошла насквозь.

—Прости, — прошептал он, и в его голосе звучала неподдельная, острая боль и чувство вины. — Это всё из-за меня. Если бы не я... если бы не тот день...

— Заткнись, — резко, но без прежней силы оборвала она его, её голос был сдавленным, полным усталого раздражения. — Просто... не говори сейчас ничего. Ни слова.

Она повернулась и побрела прочь от сияющей огнями станции, в сторону менее оживлённых, тёмных жилых кварталов. Юки молча последовал за ней, как преданная, но бесполезная тень. Он понимал, что любые слова, любые попытки утешения сейчас будут не просто лишними, а жестокими. Ей нужно было побыть одной, даже если он был рядом.

Они шли молча десять, пятнадцать минут, пока Акари не остановилась перед современным, но совершенно невзрачным, типовым многоквартирным домом. Он был построен из светлого бетона и стекла, один из сотен таких же в спальных районах Токио. Она молча провела электронным ключом-картой по считывателю у двери, и тяжелая стеклянная дверь бесшумно отъехала в сторону, впуская их в прохладный, кондиционированный вестибюль с запахом чистящих средств.

Квартира на седьмом этаже была маленькой, студией с совмещённой гостиной и кухней. Всё было чисто, почти стерильно, но в этой безупречной чистоте чувствовалось поразительное отсутствие жизни, души. Ни картин на стенах, ни безделушек на полках из светлого дерева, ни растущих растений. Только минималистичная, функциональная мебель: компактный диван-кровать серого цвета, складной стол со встроенной розеткой для ноутбука, и тонкий плазменный телевизор на низкой тумбе. Воздух пах лемоном от автоматического освежителя, работавшего с регулярными интервалами.

— Ну, добро пожаловать в моё скромное, ничем не примечательное убежище, — безразлично, на одном дыхании бросила Акари, снимая туфли и ставя их в идеально чистую, встроенную в прихожую обувницу.

— Ты что, живёшь здесь совсем одна? — не удержался от вопроса Юки, проходя сквозь стену и оглядываясь с нескрываемым удивлением. Такое жильё больше походило на временное, на съёмную капсулу, чем на дом.

— Отец на работе. Он инженер-технолог на автомобильном заводе в Осаке. Заключил долгосрочный контракт. Приезжает раз в месяц, в лучшем случае, — она повесила сумку на строго отведённый крючок и направилась к мини-кухне с встроенной техникой, чтобы набрать воды в электрический чайник. — Он оставляет деньги. На счёт приходят. Этого хватает.

— А... мама? — поинтересовался Юки, чувствуя, что ступает на зыбкую почву, но не в силах сдержать любопытство.

Акари замолчала, её спина напряглась, стала прямой и неестественной. Она поставила чайник на базу и нажала кнопку включения с таким резким, почти яростным усилием, что пластиковый корпус чуть не слетел на пол.

—Неважно. Её здесь нет. Давно. — её голос был ровным, но в нём слышалось стальное напряжение. — Больше не спрашивай.

Юки понял, что наткнулся на глубочайшую, тщательно скрываемую запретную тему, и поспешил сменить её, сделав вид, что заинтересовался видом из окна.

—Ладно, я понял. Так... и где же мне, столь милостиво приглашённому гостю, располагаться на ночь, о великодушная хозяйка? — он с пафосом обвёл рукой комнату.

— На диване, — она указала на тот самый компактный диван, не глядя на него. — И запомни раз и навсегда: если я замечу, что ты хоть на миллиметр, хоть одним своим призрачным атомом сунешься в сторону моей спальни, — она кивнула на раздвижную дверь-сёдзи в дальнем углу, — я найду самого злобного, самого дорогого и эффективного экзорциста во всём Токио и лично, с превеликим удовольствием, сдам тебя ему на растерзание. Я абсолютно не шучу.

— Поверил на слово, — с преувеличенной почтительностью произнёс Юки, прикладывая руку к тому месту, где когда-то билось его живое сердце. — Клянусь своим призрачным благородством.

Ночь окончательно опустилась на город, превратив окно в чёрное зеркало, отражающее лишь свет одинокой лампы в комнате. Акари приняла душ и, пробормотав короткое, сухое «спокойной ночи», скрылась за дверью своей комнаты, мягко щёлкнув замком. Юки остался один в гостиной, погружённой в полумрак. Он не мог спать в привычном понимании, но мог погружаться в состояние, похожее на глубокую медитацию или анабиоз, когда его сознание отключалось от внешнего мира, а сущность концентрировалась в маленькой, тёплой точке.

Но сегодня погрузиться в покой не получалось. Он видел, как из-под щели двери комнаты Акари долго не гас свет, слышал приглушённые, неразборчивые звуки, похожие на сдавленные всхлипывания, заглушаемые подушкой. Потом свет наконец погас, и наступила тишина, нарушаемая лишь равномерным гулом кондиционера.

Прошло несколько часов. Юки уже начал терять связь с реальностью, его мысли становились расплывчатыми, как вдруг дверь в комнату бесшумно скрипнула. В проёме, освещённая лишь холодным, серебристым светом луны, пробивавшимся сквозь полуоткрытые горизонтальные жалюзи, стояла Акари. Она была в просторной, старой футболке с логотипом какой-то неизвестной группы и спортивных шортах, её чёрные волосы были растрёпаны, а лицо казалось бледным, почти прозрачным в лунном свете, с тёмными кругами под глазами.

Она молча, как лунатик, подошла к дивану и... просто легла на него, прямо поверх него, вытеснив Юки на пол. Её движения были медленными, лишёнными всякой агрессии, лишь глубокой, всепоглощающей усталостью.

— Эй! — возмутился он, потирая своё нематериальное бедро, хотя не чувствовал никакого удара. — А что я-то тебе сделал? Это же моё законное место, оговоренное хозяйкой! Вторжение в личное пространство призрака!

— Тебе ведь уже не нужно, — пробормотала она, утыкаясь лицом в прохладную ткань подушки. Её голос был хриплым от слёз. — Мне нужнее.

Он хотел было продолжить свои шутливые возражения, попытаться вернуть хоть каплю лёгкости в этот тяжёлый вечер, но в этот момент луч луны упал прямо на её лицо. По её щекам, от углов закрытых глаз, катились беззвучные, быстрые слёзы, оставляя мокрые, тёмные дорожки на серой ткани подушки. Вся её дневная бравада, всё напряжение, вся сдерживаемая ярость и страх последних дней растворились в этих тихих, отчаянных слезах. Она выглядела не уверенной в себе старшеклассницей, а маленькой, напуганной и бесконечно одинокой девочкой, затерявшейся в огромном, безразличном мире.

Юки замолчал. Все его шутливые, защитные возражения застряли у него в горле, рассыпались в прах. Он молча «сел» на прохладный паркетный пол рядом с диваном, прислонившись спиной к его краю. Он не мог обнять её, не мог положить руку на плечо, не мог произнести слова утешения, которые бы не прозвучали фальшиво. Всё, что он мог — это просто быть рядом. Быть молчаливым, невидимым стражем её горя.

Так они и просидели до самого утра — она, беззвучно плача на диване, пока сон не сморил её, он — бессильный, но верный призрак на полу, охраняющий её покой в тихой, одинокой, стерильной квартире, залитой холодным светом луны. В этой хрупкой, многословной тишине, в пространстве между ними, рождалось нечто новое и хрупкое — не дружба, не прощение и не любовь, а гораздо более глубокая, трагическая и прочная связь двух одиноких душ, навеки сплетённых тонкой, но неразрывной нитью смерти, вины, отчаяния и странного, невысказанного, молчаливого утешения.

Глава 7

Тот вечер и последующая ночь стали молчаливым, невысказанным перемирием, хрупким, как первый утренний ледок. Когда первые лучи солнца, еще робкие и косые, пробились сквозь щели горизонтальных жалюзи, окрасив стерильную комнату Акари в бледные золотистые тона, Юки обнаружил, что она уже не спит. Она лежала на диване, уставившись в белый, идеально ровный потолок, её лицо было застывшей, бесстрастной маской, с которой бесследно исчезли все следы вчерашних слёз, оставив после себя лишь пустоту и глубокую, затаённую усталость. Он не стал её тревожить, понимая интуитивно, что никакие слова, даже самые подходящие, сейчас не помогут, а лишь нарушат это хрупкое равновесие.

В школе их ждала гнетущая, заряженная напряжением атмосфера. Новости, как и следовало ожидать, расползались со скоростью вирусного тренда в школьной сети. История о «дуэли» между всегда тихой, незаметной Хино и всесильным, неоспоримым отличником Кирихарой обросла самыми невероятными подробностями. Одни, в основном те, кого он постоянно унижал своим превосходством, тайно восхищались Акари, другие с нескрываемым подозрением косились на неё, а третьи, в основном его ближайшее окружение и подхалимы, открыто бросали в её сторону злобные, обещающие расправу взгляды.

Едва прозвенел мелодичный, но настойчивый звонок на первый урок, как в класс, нарушив привычный ритм, вошла секретарь директора, женщина в строгом костюме.

—Хино-сан, — произнесла она без предисловий, чётким, не терпящим возражений голосом, — директор Юкимура просит вас к себе в кабинет. Немедленно. С вещами.

По классу пронёсся приглушённый, но красноречивый гул. Акари медленно, словно в замедленной съёмке, поднялась с места, её лицо не выражало ровным счётом никаких эмоций, словно она надела непроницаемую маску. Юки, почувствовав знакомую ледяную тяжесть в груди, мгновенно последовал за ней, его прозрачная форма скользнула сквозь учеников, столпившихся у двери.

Кабинет директора Юкимуры был просторным, строгим и внушающим почтение. Большой полированный стол из тёмного дерева, дорогие кожаные кресла, на стенах — дипломы в рамах и свиток с изящной каллиграфией, изрекающей что-то о пользе усердия. Помимо самого директора, человека с жёстким, как гранит, взглядом и сединой на висках, в кабинете находились учитель математики господин Танака, учитель литературы госпожа Кобаяси и, конечно же, Кирихара. Лицо «отличника» было невозмутимым, но в его глазах, за стёклами очков, плясали злобные искры триумфа. Он стоял с идеально прямой спиной, его руки были спокойно сложены за спиной.

— Хино-сан, — начал директор, сложив руки на столе. Его голос был ровным, но в нём чувствовалась сталь. — Ко мне поступило официальное, весьма серьёзное заявление от Кирихары-куна, поддержанное рядом преподавателей. Речь идёт о твоих внезапных... скажем так, выдающихся академических успехах. Они вызывают закономерные вопросы.

— Она не просто списывает, директор, — вмешался Кирихара, не меняя своей надменной позы. Его голос был спокоен и холоден, как лёд. — Она демонстрирует знания, выходящие далеко за рамки программы. Вчера — виртуозное решение задач по математике, сегодня — глубокий филологический анализ. Это не эволюция, это... скачок, не имеющий логического объяснения. Я, как человек, ответственно относящийся к чистоте учебного процесса, не могу пройти мимо такого... феномена.

— Кирихара-кун, позвольте мне вести беседу, — холодно осадил его директор, и парь, слегка кивнув, отступил на шаг, но его взгляд, устремлённый на Акари, был полон ядовитого удовлетворения.

— Хино-сан, — обратилась к ней госпожа Кобаяси, и в её голосе слышалась не столько подозрительность, сколько искренняя, неподдельная озадаченность. — Твои работы, и по математике, и по литературе, действительно блестящи. Но подобная... резкая метаморфоза, как верно заметил Кирихара-кун, не может не вызывать вопросов. Можешь ли ты это как-то объяснить? Возможно, ты занималась с репетитором?

Акари стояла прямо, словно струна, глядя куда-то в пространство за спиной директора, на идеально ровные строчки каллиграфии.

—Я готовилась, — тихо, но с неожиданной чёткостью произнесла она. — Самостоятельно.

— Готовилась? — Кирихара позволил себе лёгкую, снисходительную улыбку, не скрывая скепсиса. — Позвольте усомниться. Какую, интересно, монографию или интенсивный курс ты успела освоить за считанные дни, чтобы не просто наверстать упущенное, но и превзойти программу? Назови, пожалуйста, источник твоего внезапного озарения. Это было бы полезно для всех нас.

— Я сказала, что готовилась, — повторила Акари, и в её голосе, сквозь ледяную оболочку, впервые прозвучали стальные, неуступчивые нотки. — Всё, что я написала, — результат моей работы.

Юки метался по кабинету, как хищник в клетке, его ярость была слепой и направленной исключительно на самодовольную фигуру Кирихары. «Спокойно, — мысленно, изо всех сил пытаясь передать ей свою поддержку, уговаривал он Акари. — Держись. Не поддавайся на провокации. Он хочет вывести тебя из равновесия».

— Вы видите, директор? — Кирихара развёл руками, его жест был театральным и полным презрения. — Она не может дать ни одного внятного, предметного объяснения. Либо она гений-самоучка, чудом скрывавшийся среди нас, либо... мы имеем дело с откровенным мошенничеством. Я настаиваю на проведении повторного, максимально строгого контроля! С полным и беспристрастным досмотром! Чтобы у неё не было ни малейшей, даже теоретической, возможности смошенничать!

Директор Юкимура смерил Акари долгим, испытующим взглядом, словно пытаясь прочитать что-то на её каменном лице.

—Что ты на это скажешь, Хино-сан? Готова ли ты подтвердить свои знания в условиях абсолютно чистого эксперимента? Это развеет все сомнения и восстановит твою репутацию.

Акари медленно, очень медленно перевела взгляд на Кирихару. В её тёмных, обычно пустых глазах вспыхнул холодный, безжалостный огонь, который заставил даже его на мгновение дрогнуть.

—Я согласна, — сказала она твёрдо. — Но при одном условии. Чтобы всё было по-настоящему честно, обыскать должны не только меня, но и Кирихару-куна. Ведь мы все прекрасно знаем о его... изобретательности в вопросах подготовки. Например, о той изящной шпаргалке, что он прячет в полом корпусе своей дорогой ручки «Pilot Custom Heritage». Там, где обычно находится пружинка.

Кабинет замер в гробовой тишине. Лицо Кирихары, всегда такое надменное и контролируемое, на секунду исказилось гримасой чистого, животного шока. Он инстинктивно сжал в пальцах ту самую ручку. Директор, подняв бровь, кивнул стоявшему у двери учителю физкультуры. Тот, не говоря ни слова, решительно подошёл к Кирихаре.

— Это неслыханная наглость! — попытался возмутиться Кирихара, отступая на шаг, но в его голосе впервые прозвучала неуверенность.

—Пожалуйста, ручку, — невозмутимо произнес учитель.

После короткой, но напряжённой паузы, Кирихара с трудом разжал пальцы. Учитель взял ручку, покрутил её в руках и, найдя почти невидимый стык, с лёгким щелчком вскрыл корпус. Внутри, аккуратно свернутая в тонкую трубочку, лежала микробумага с химическими формулами и литературными цитатами.

Воцарилась тишина, более красноречивая, чем любые обвинения. Даже директор был явно ошеломлён такой изощрённостью.

— Контрольная будет проведена, — наконец произнёс он, и его голос прозвучал как удар гонга. — Обоих. Немедленно. Развести их по разным углам моего кабинета. И я лично буду наблюдать.

Пока учителя готовили два отдельных стола и комплекты заданий, Юки подлетел к Акари, его форма колебалась от беспокойства.

—Слушай, я не уверен, что сейчас стоит активно помогать. Это будет выглядеть слишком подозрительно. Они и так на взводе.

Но Акари, глядя на бледное, но всё ещё пытающееся сохранить остатки достоинства лицо Кирихары, мысленно, с той самой странной связью, что установилась между ними, ответила: «Я не прошу тебя о помощи. Но следи за ним. Если он снова попытается сжульничать... я хочу, чтобы он был разоблачён окончательно.»

Контрольная была комплексной, по трём предметам сразу — математике, химии и литературе. Кирихара, лишённый своего главного козыря, был нервен, но внешне сохранял холодную, надменную маску. Он работал быстро, уверенно, время от времени бросая на Акари высокомерные взгляды. Он явно был хорошо подготовлен и без шпаргалок. Юки, наблюдая за ним, заметил, как тот, прячась за спиной учителя, пытается незаметно достать из-под манжеты ещё одну, запасную, крошечную плёночку.

Этого было достаточно. Ярость, холодная, концентрированная и решительная, затопила Юки. Этот человек был не просто зазнавшимся отличником. Он был воплощением той системной, лицемерной несправедливости, что преследовала Акари с самого начала. Он пытался добить её, когда она была на дне, унизить публично. И за это его нужно было уничтожить. Не физически, но морально, интеллектуально, полностью и безоговорочно.

— Хорошо, — прошептал Юки, и его голос прозвучал в сознании Акари с новой, стальной силой. — Ты хотел честной битвы? Ты её получишь. Но будь готов к тому, что твоё «честно» и наше — немного разные вещи.

Он принялся работать с удвоенной, яростной энергией. Он не просто подсказывал Акари правильные ответы. Он диктовал ей изощрённые, элегантные, нестандартные решения математических задач, которые были на голову выше уровня их класса. Он заставлял её строить литературный анализ на тонких, почти незаметных аллюзиях, о которых Кирихара и не подозревал. Он подсказал ей сложную химическую формулу и механизм реакции, которые они должны были проходить только в следующем семестре, и заставил её блестяще его аргументировать.

Битва была напряжённой. Кирихара показал себя сильным противником, набрав 78 баллов из 100 — результат очень высокий. Но Акари, ведомая яростной волной Юки, совершила невозможное, набрав 86 баллов. Разгром был не абсолютным, как в прошлый раз, но сокрушительным в своей убедительности. Она победила его на его поле, его же оружием — знаниями, но доведёнными до совершенства.

Когда результаты объявили, лицо Кирихары стало не просто бледным, а пепельным. Его надменность испарилась, сменившись глубочайшим, животным унижением. Он не смотрел на Акари с ненавистью. В его глазах был лишь шок и панический страх. Его репутация непогрешимого гения, его статус, его будущее — всё было поставлено под сомнение в один миг.

— Потрясающе, Хино-сан, — директор смотрел на неё с новым, глубоким, почти недоуменным уважением. — Прошу прощения за возникшие подозрения. Я... впечатлён. Видимо, в тебе действительно дремал невероятный, нераскрытый потенциал. Школе есть чем гордиться.

Он лично решил проводить её до выхода из административного крыла, как почетного гостя. Выйдя из кабинета, они прошли по пустынному, гулкому коридору, и в этот самый момент у главного входа в школу как раз появились Кента, Рёта и Такуми, видимо, опаздывая или прогуливая урок.

Их взгляды встретились. Директор, видя их, нахмурился, его лицо стало суровым. Он наклонился к Акари и тихо, но настолько чётко и ясно, что слова прозвучали как официальное заявление, сказал, глядя прямо на троицу:

—Хино-сан, если у тебя когда-либо возникнут какие-либо проблемы, давление или нездоровое внимание со стороны кого бы то ни было из учеников, не стесняйся и не бойся обращаться ко мне лично. Школа не потерпит запугивания, буллинга и любой другой формы нездоровой атмосферы. Мы защитим наших талантливых учеников. Всех.

Он сказал это достаточно громко, чтобы его слова отчётливо долетели до троих старшеклассников. Акари, побледнев, лишь молча, быстро кивнула, стараясь не смотреть в их сторону. Но она успела увидеть, как их лица, сначала расплывшиеся в самодовольных ухмылках, исказились от злобного, неверящего изумления, а затем буквально потемнели от сдерживаемой, бессильной ярости.

Как только директор скрылся в своём кабинете, они мгновенно, словно стая гиен, окружили её. Молча, с жестокой, отработанной эффективностью, Кента и Рёта схватили её под руки, а Такуми, оглядевшись по сторонам, резким движением головы указал на ближайшую дверь — подсобку для уборочного инвентаря. Они втолкнули её внутрь, в тесное, пахнущее хлоркой и сыростью помещение, и захлопнули дверь, отрезав её от внешнего мира.

— Ну что, стукачка? Решила, что нашла себе могущественных покровителей? — Кента прижал её к холодной кафельной стене, его лицо было так близко, что она чувствовала его запах — смесь дорогого парфюма и агрессии. — Думаешь, старик Юкимура тебе поможет? Он тебе не отец, девочка.

— Я ничего не говорила! — попыталась вырваться Акари, но их хватка была стальной, оставляя синяки на её руках.

— Не ври! — прошипел Рёта прямо в её ухо. — Он смотрел на нас, как на мусор! Ты что, проболталась ему про Шираиши? Про крышу?

— У нас есть запись, маленькая предательница! — Кента ткнул ей в лицо своим новейшим смартфоном, на экране которого была заставка того самого ролика. — Если хоть один намёк на наш разговор дойдёт до директора, мы выложим это везде! И не думай, что мы остановимся на шантаже! Если ты сдашь нас, мы пойдём на всё! Поняла? На ВСЁ! Мы уничтожим тебя!

Юки, находившийся в состоянии слепой, беспомощной ярости, пытался оттолкнуть их, бить, кричать — но всё было тщетно. Он был лишь эхом, бесплотным свидетелем кошмара, который он же и породил.

— Деньги, — потребовал Такуми, его голос был тихим и оттого ещё более страшным. — Сто тысяч. Сейчас же. Мы предупреждали. Последние.

Акари, сжавшись от страха, унижения и леденящего отвращения, молча, дрожащими руками, достала из внутреннего, потайного кармана своей сумки тот самый конверт. Это были те самые деньги, которые она, как знал Юки, зарабатывала с невероятным трудом, месяцами экономя на обедах, на проезде, на всём. Кента выхватил конверт, даже не глядя, сунул его во внутренний карман своей модной куртки.

— Завтра. Новый платёж. И не вздумай думать, что можешь от нас отвертеться или спрятаться за спиной директора. Мы везде тебя достанем.

Они вытолкнули её из подсобки, как ненужный хлам, и скрылись в полумраке коридора. Дверь с лёгким шипением гидравлики закрылась, оставив её снаружи.

Акари осталась стоять одна в пустом, ярко освещённом коридоре. Её ноги вдруг перестали слушаться, подкосились. Она не упала, а медленно, как подкошенное дерево, опустилась на колени на холодный, глянцевый, идеально чистый пол. Её плечи затряслись. Сначала это были тихие, сдавленные, беззвучные всхлипы, но затем их сменили глубокие, разрывающие изнутри, удушающие рыдания, которые она уже не могла сдержать. Она плакала не только из-за унижения, не только из-за страха. Она плакала от полной, абсолютной, беспросветной безысходности. Она была в ловушке. Ловушке между призраком своего прошлого, своей вины, и живыми, дышащими монстрами своего настоящего. И выхода из этого лабиринта страха и отчаяния не было видно.

Юки стоял рядом, не в силах издать ни звука, не в силах даже прикоснуться. Его собственная ярость, боль и чувство вины растворились в этом океане её отчаяния, стали его частью. Он смотрел, как её слёзы, солёные и горячие, капают на идеально чистый, отполированный до зеркального блеска пол современной японской школы, и понимал, что их сомнительная, пировая победа над Кирихарой оказалась иллюзорной. Они выиграли битву, но проиграли войну. И цена этого поражения для Акари была неподъёмной, раздавливающей. Она платила за его смерть, за его существование, за всё. И он был бессилен что-либо изменить.

Глава 8

После того кошмарного инцидента в школьной подсобке Акари не пошла домой. Она не могла заставить себя вернуться в ту пустую, безжизненную квартиру, где её ждали лишь голые стены и гнетущее одиночество, усугубляемое постоянным, незримым присутствием призрака. Вместо этого она молча свернула в сторону станции, но прошла мимо неё, машинально углубляясь в запутанную сеть маленьких, тихих улочек, ведущих к большому городскому парку, раскинувшемуся на берегу Токийского залива.

— Эй, куда это мы? — поинтересовался Юки, плывя рядом с ней, как тень. Он видел, как она сжимает ремень своей сумки до побеления костяшек, и чувствовал исходящую от неё волну смятения и боли. — Твой дом в другую сторону.

— Куда-нибудь. Куда угодно, лишь бы не туда, — её голос был хриплым от слёз, которые она, казалось, уже исчерпала, но в нём слышалась глубокая, пронзительная усталость. — Мне нужно... просто подышать. Побыть не в комнате.

Они дошли до парка Касумира. Был уже вечер, середина августа, и воздух, хотя и был по-прежнему тёплым, уже не обжигал, а ласково обволакивал кожу. С воды дул свежий, солёный бриз, принося с собой запах моря, водорослей и далёких, манящих стран. Акари, словно ведомая инстинктом, нашла пустую скамейку вдали от главных аллей и шумных семейных групп, с уединённым видом на бесконечную, тёмную рябь воды и сияющие, как россыпи драгоценностей, огни моста Райнбоу Бридж вдали. Она села, поджав под себя ноги, и уставилась на горизонт, где небо медленно, но верно переливалось из огненно-оранжевого в глубокий, бархатный индиго.

Юки пристроился рядом, наблюдая за ней. Он чувствовал её боль и отчаяние так остро, словно это были его собственные, словно тонкая нить, связывающая их, проводила не только голос, но и эмоции. Он отчаянно хотел сказать что-то утешительное, найти нужные слова, но все они казались пустыми, беспомощными и банальными перед лицом её безмолвного страдания. Вместо этого он просто молчал, разделяя с ней тяжёлую тишину и гипнотизирующий вид на залив, пытаясь хоть как-то, своим присутствием, поддержать её.

Они просидели так больше часа, пока солнце полностью не скрылось за линией горизонта и на небе, прояснившемся от дневного смога, не зажглись первые, робкие звёзды. Огни огромного города отражались в тёмной, почти чёрной воде, создавая иллюзию второго, перевёрнутого мира, такого же яркого, но безжизненного и холодного.

Внезапно Акари нарушила молчание, её голос прозвучал неожиданно громко и чётко в наступившей вечерней тишине, нарушаемой лишь шепотом волн и далёким гулом мегаполиса.

—Юки.

—Да? Я здесь.

—Покажи мне... где ты жил. Твой дом.

Этот простой, но прямой вопрос застал его врасплох. Он поморщился, его прозрачное, мерцающее в сумерках лицо исказила гримаса нежелания и боли.

—Зачем? Там нет ничего интересного. Обычный дом. И... мне не хочется.

—Просто хочу посмотреть, — она повернулась к нему, и в её глазах, подёрнутых влажной пеленой незастывших слёз, он увидел не просто любопытство, а настоятельную, почти отчаянную потребность. Ей нужно было что-то осязаемое, какая-то материальная часть его жизни, какая-то точка опоры, чтобы убедиться, что всё это — не бред, не кошмарный сон, а жестокая реальность. — Пожалуйста. Мне нужно это увидеть.

Он вздохнул, ощущая тяжелую, холодную глыбу в своей бесплотной груди.

—Хорошо. Но только посмотрим снаружи. Только с улицы. Договорились? Никаких тебе экскурсий внутрь.

Он повёл её через оживлённые вечерние улицы, мимо сверкающих неоновых вывесок ресторанов рамен, заполненных людьми после работы, мимо ярко освещённых витрин круглосуточных магазинов «FamilyMart». Район, где он жил, был тихим, уютным, спальным, с рядами аккуратных, похожих друг на друга двухэтажных таунхаусов. Воздух здесь пах иначе — сладковатым ароматом жасмина, растущего в крошечных, тщательно ухоженных палисадниках, и свежескошенной травой.

Вот он указал на один из таких домов. Небольшой, но ухоженный, с фасадом из тёплого песочного цвета, с тщательно подстриженным кустом азалии у входа и парой стильных, современных фонарей по бокам от тёмно-коричневой двери. В окнах горел мягкий, жёлтый, манящий свет.

—Вон тот. С краю, под большим клёном.

Акари остановилась на другой стороне узкой улицы, в глубокой тени того самого раскидистого клёна. Она смотрела на дом с странным, задумчивым, почти отрешенным выражением лица, словно пыталась через стены разглядеть следы жизни, которая кипела там внутри.

—Выглядит... очень уютно, — прошептала она так тихо, что он скорее угадал слова по движению губ.

Именно в этот момент со стороны улицы послышались лёгкие шаги. Из вечерних сумерек, неся в одной руке сумку из сетевого супермаркета «Maruetsu», а в другой — аккуратный свёрток из кондитерской, появилась Кэйко. Она возвращалась домой после закупок. Её взгляд, привычно скользнувший по родной улице, сразу же выхватил одинокую фигуру в школьной форме, стоящую в тени прямо напротив их дома. Форма была той самой, что носил её Юки. Сердце Кэйко на мгновение ёкнуло от привычной, вездесущей боли, а затем в нём шевельнулось острое, материнское любопытство.

Она замедлила шаг, подходя ближе. Девушка была незнакома ей, но в её позе, в том, как она смотрела на их дом, было что-то... не случайное. Что-то глубокое и печальное. Женская интуиция, отточенная годами, подсказала Кэйко, что это не просто прохожий.

— Девочка? — мягко окликнула она, останавливаясь в паре шагов от Акари. — Вы кого-то ждёте?

Акари вздрогнула и резко обернулась, словно пойманная на месте преступления. Её глаза, красные от недавних слёз, широко раскрылись от неожиданности. Она растерянно смотрела на уставшую, но добрую женщину с сумкой продуктов.

—Я... нет... я просто... — она запнулась, не в силах выдумать правдоподобную ложь.

Кэйко внимательно посмотрела на неё. Она заметила следы слёз на её щеках, лёгкую припухлость век. Это тронуло её. Эта девочка явно была в беде. А школьная форма... та самая...

—Вы... из школы Юки? — спросила Кэйко, и её голос дрогнул на имени сына. — Вы его... одноклассница?

Акари, не в силах солгать этому проницательному, полному бессознательной надежды взгляду, молча кивнула, опустив голову.

В глазах Кэйко что-то сложное и тёплое шевельнулось. Возможно, это была та самая связь с миром её сына, которой ей так не хватало.

—Я его мама, Кэйко, — представилась она. — Вы не хотите... зайти ненадолго? Выпьете чаю? Я как раз купила свежих моти. Вы выглядите такой уставшей...

— Мам, нет! — зашептал Юки, мечась между ними. — Акари, не надо! Поблагодари и уходи. Пожалуйста!

Но Акари, видя бездонную грусть в глазах этой женщины, чувствуя её одинокое, неприкаянное горе и искреннее, материнское участие, не смогла отказать. В её предложении не было подвоха, лишь щемящая тоска по любому напоминанию о сыне.

—Я... если я не помешаю... — тихо проговорила она.

— Конечно же нет! — лицо Кэйко озарилось слабой, но настоящей улыбкой. — Прошу вас.

Она провела картой по считывателю у двери, раздался тихий щелчок, и она впустила Акари внутрь.

Внутри пахло кедром и варёным рисом. В гостиной, на диване, сидел Сатору, отец Юки. Рядом с ним на низком столике лежала папка с бумагами, а напротив сидели двое мужчин в строгих костюмах — детективы.

— Сатору, это... одноклассница Юки, — поспешно, но с лёгкостью в голосе представила её Кэйко. — Мы встретились у дома.

Все взгляды устремились на Акари. Сатору поднялся, его лицо было суровым, но в глазах теплился тот же вопросительный огонёк, что и у жены. Детективы тут же насторожились.

— Хино Акари, — представилась она, кланяясь.

— Хино-сан, — один из детективов, помоложе, тут же достал блокнот. — Мы как раз опрашиваем круг общения Юки-куна. Не могли бы вы ответить на несколько вопросов? Когда вы видели его в последний раз? Замечали ли за ним что-то странное? Не упоминал ли он о проблемах?

Акари побледнела и отшатнулась. Юки заслонил её собой, яростно крича: «Оставьте её в покое!»

Но защитила её Кэйко.

—Нет, — твёрдо сказала она, вставая между Акари и детективами. — Эта девочка явно напугана. Вы не будете допрашивать несовершеннолетнюю без присутствия её родителей или адвоката. Это неприемлемо.

Детективы попытались было возразить, но Сатору, обменявшись с женой понимающим взглядом, поддержал её.

—Кэйко права. Зададите свои вопросы в присутствии её законных представителей. Не сейчас.

Полицейские, видя их решимость, с неохотой отступили, забрали свои бумаги и ушли, пообещав связаться позже.

Когда дверь закрылась, напряжение в комнате немного спало.

Кэйко, тем временем, разгружала продукты на кухне. Акари, следуя вежливости, вызвалась помочь. И тут началось самое странное. Когда Кэйко попросила её достать пиалы для риса, Акари, не задумываясь, направилась к правильному шкафу и без единой ошибки открыла именно ту дверцу, где они хранились. Она без подсказок нашла полотенца, чтобы вытереть стол, и её движения были на удивление уверенными, как у человека, который бывал здесь много раз.

Но самое главное — она с удивлением заметила, что Кэйко ставит на стол четыре персональные пиалы с рисом и четыре набора палочек.

— Прошу прощения, — робко, смущённо сказала Акари, — но... вас же двое? Я... я уже поела.

— Ну что ты деточка, это было бы грубо с нашей стороны если мы не угостим вас ужином... — Потом Кэйко на секунду замерла с керамической тарелкой в руках. Она посмотрела на пустое место за столом, где всегда сидел Юки, и её глаза, обычно такие сдержанные, наполнились такой бездонной, немой тоской, что у Акари в горле встал ком. Это... это для Юки, — тихо, почти шёпотом произнесла она, и её голос дрогнул. — На случай, если он... Когда он вдруг вернётся. А вдруг он сейчас придёт... с улицы... он же будет голодный. Должен же у него дома быть тёплый ужин.

Она произнесла это с такой простой, иррациональной, безусловной верой, с такой материнской любовью, что у Акари снова к горлу подкатили слёзы. Юки, стоя рядом, отвернулся к окну, его призрачные плечи содрогнулись от беззвучных рыданий.

За ужином Кэйко невольно отметила про себя, как Акари инстинктивно обходила слева тот самый скрипящий половик возле буфета, о котором всегда предупреждал Юки. Когда Сатору попросил передать ему соевый соус, Акари даже не задумываясь потянулась не к той бутылке, что стояла ближе и подписанная как "соевый", а к дальней бутылочке подписанной как "терияки" , где хранился его любимый, более острый сорт, который он предпочитал, но о котором не знали даже некоторые родственники.

— Хино-сан... вы, кажется, неплохо ориентируетесь на нашей кухне, — мягко, без упрёка, заметил Сатору, обмениваясь с женой быстротечным, полным смысла взглядом.

Акари смутилась.

—Просто... удачно угадала.

Но семя было посеяно. Кэйко, с её материнской проницательностью, видела не только следы слёз на лице девушки, но и эту странную, почти интимную осведомлённость о их доме. Она наблюдала, как Акари машинально поправляет свисающий шнур от жалюзи в гостиной, который вечно норовил соскользнуть. Это было мелкое, никому не заметное действие, которое всегда делал Юки.

И тогда в голове у Кэйко, а затем и у Сатору, начала складываться картина, совершенно отличная от той, что рисовали детективы. Не картина преступления или исчезновения. А картина... тайны. Юношеской тайны их сына.

«Она была здесь. Не раз, — пронеслось в голове у Кэйко, пока она наливала чай. — И не как гость. Она знает наш дом, как свой. Знает наши привычки».

Сатору, отодвинув чашку, задал вопрос, который витал в воздухе:

—Хино-сан. Простите за бестактность, но... Юки когда-нибудь... приводил вас к нам? Раньше?

Акари, пойманная врасплох, растерялась. Она не могла сказать правду, но и врать в лицо этим людям становилось всё невыносимее.

—Мы... мы иногда... готовились вместе к контрольной, — смущённо вымолвила она, что было отчасти правдой, если считать их странное «сотрудничество» на уроках. — После школы.

Этого намёка оказалось достаточно. В глазах Кэйко и Сатору вспыхнуло не подозрение, а нечто иное — сложная смесь удивления, легкой грусти и... понимания. Им открылась новая грань их сына, о которой они не подозревали. Внезапно он предстал перед ними не просто мальчиком-подростком, а молодым человеком с собственной, скрытой от них жизнью. С жизнью, в которой, возможно, была девушка. Девушка, которую он, видимо, стеснялся им представить, но которой доверял настолько, что приводил в дом, когда никого не было.

Кэйко снова посмотрела на Акари — на её скромную одежду, на её смущённую, но честную манеру держаться, на следы слёз, которые теперь можно было трактовать и как переживания из-за пропажи парня. И её сердце сжалось уже по-другому — не только от горя, но и от нежности к этой девочке и от горького сожаления, что они, возможно, так и не узнают эту часть жизни своего сына.

Акари, чувствуя, как атмосфера в комнате меняется, становилась всё более неловко. Она встала.

—Мне правда пора. Спасибо большое за гостеприимство.

На этот раз Кэйко не стала её удерживать. Она проводила её до двери с тёплой, но задумчивой улыбкой.

—Заходите ещё, Хино-сан. Всегда рады.

Когда дверь закрылась, Кэйко и Сатору остались в гостиной в гулкой тишине.

—Ты думаешь... они...? — тихо начала Кэйко.

—Не знаю, — покачал головой Сатору. — Но она что-то знает. Или... знала его лучше, чем мы думали.

Они сидели и молча смотрели на пустое место за столом, и их горе теперь было смешано с новой, щемящей догадкой. Возможно, их сын был счастлив в той части своей жизни, которую скрывал. И эта мысль была одновременно и утешительной, и невероятно горькой.

Юки пошёл за ней. Они шли по ночным улицам быстрым шагом, почти бегом, молча, пока не оказались в нескольких кварталах от дома, в безлюдном переулке. Акари, наконец, остановилась, прислонившись спиной к холодной, шершавой стене и тяжело дыша, словно только что пробежала марафон.

— Почему? — выдохнула она, глядя на него, и в её глазах стояли слёзы, на этот раз от досады и растерянности. — Почему ты вообще пошёл со мной? Тебе было бы... лучше остаться с ними. Они твои родители. Они так по тебе скучают. Они верят, что ты вернёшься.

Юки долго молчал, глядя на отражение уличного фонаря в луже на асфальте.

—Там... слишком тяжело, — наконец признался он, и его голос прозвучал невероятно устало и печально, в нём не было ни капли прежней ярости. — Быть рядом с ними, видеть их лица... видеть, как мама ставит для меня тарелку... это невыносимо. Это как будто моё не-присутствие, моя пустота, давит на них ещё сильнее. Они словно чувствуют меня, чувствуют эту дыру, которую я оставил. Я видел их глаза. Я не хочу причинять им ещё больше боли. Я не могу их утешить. Я не могу даже... просто обнять маму, когда она плачет... — он замолчал, и Акари впервые увидела в его глазах не гнев, не отчаяние, а тихую, всепоглощающую, взрослую скорбь. — А кроме того... теперь мне спешить некуда. У меня впереди... целая вечность.

Они пошли дальше, два одиноких силуэта, растворяющиеся в ночи — живая девушка, несущая на своих хрупких плечах невыносимый груз вины и страха, и призрак мальчика, несущий на своих бесплотных плечах груз вечного, безмолвного прощания. А в том уютном доме с тёплыми, освещёнными окнами его родители сидели за столом, глядя на нетронутую, идеально чистую четвертую тарелку, и в их сердцах, рядом с разрывающим душу горем, зрело тревожное, колючее семя недопонимания и растущего подозрения в адрес девушки, которая знала об их сыне слишком много, чтобы это можно было списать на простую школьную дружбу.

Глава 9

Суббота выдалась хмурой и душной, типичным августовским днем, когда воздух становится вязким и тяжелым, а город застывает в знойном мареве, от которого не спасают даже кондиционеры. Акари провела утро в нервном, почти механическом движении — она перекладывала вещи с места на место в своей полупустой квартире, протирала уже чистые поверхности, но взгляд ее был пустым и отстраненным. Юки наблюдал за ней, ощущая нарастающее напряжение, словно перед грозой. Он понимал, что ей нужно куда-то идти, совершить что-то важное, но она явно тянула время, борясь с внутренним сопротивлением, со страхом, который сквозило в каждом ее движении.

Наконец, ближе к полудню, она решительно направилась к двери, на ходу накидывая легкую летнюю куртку из тонкого хлопка. На пороге она замерла, ее пальцы с такой силой сжали металлическую дверную ручку, что суставы побелели.

—Останься здесь, — резко, почти грубо бросила она через плечо, не глядя на него, уставившись в щель между дверью и косяком. — Мне не нужна публика.

Юки не ответил. Он просто ждал, понимая, что это не приказ, а просьба, вывернутая наизнанку страхом и стыдом.

Она простояла так с минуту, ее дыхание было неровным. Потом ее плечи, бывшие напряженными до предела, внезапно обмякли, сдались под тяжестью непосильной ноши. Она медленно обернулась. Ее лицо, обычно такое замкнутое и холодное, было искажено мучительной внутренней борьбой. В глазах, подернутых влажной пеленой, читалась сложная, болезненная смесь страха, стыда и той самой, отчаянной, животной потребности не оставаться одной в предстоящий момент.

—Ладно, — тихо, почти беззвучно выдохнула она, и в этом слове была капитуляция. — Иди. Ты... ты должен это увидеть. Должен понять, во что ты ввязался, следуя за мной.

Он молча последовал за ней, его бесшумное присутствие было теперь не преследованием, а странной, трагической поддержкой. Они спустились в метро и сели в почти пустой вагон пригородной электрички. За окном, в дымчатом мареве жары, мелькали бесконечные ряды однотипных жилых кварталов, серые коробки складов и яркие, кричащие рекламные щиты. Акари уставилась в окно, но было очевидно, что она не видит пейзажа. Все ее существо, каждая мысль, было сосредоточено на невидимой точке впереди, цели их путешествия, которая, судя по ее состоянию, была для нее источником и боли, и чего-то еще — может быть, долга, может быть, надежды.

Они вышли на современной, залитой бетоном станции, окруженной стеклянными фасадами университетских кампусов и строгими зданиями исследовательских центров. И вскоре, за поворотом, перед ними возникло высокое, монументальное здание из стекла и белого, отполированного до блеска бетона. Над главным входом алым, безжалостным шрифтом горела вывеска: «Токийский университетский госпиталь». Воздух вокруг кардинально изменился — здесь не пахло бензином и пылью, а царила стерильная, почти лабораторная чистота с едва уловимыми нотами антисептика и озонованного воздуха из систем кондиционирования.

Акари, не замедляя шага, словно на автомате, прошла через шумный, многолюдный главный холл, мимо пестрых киосков с цветами, фруктами и подарочными наборами, и уверенно свернула в более тихий, так называемый «спальный» корпус. Здесь атмосфера была иной: приглушенный свет, широкие коридоры, одно- и двухместные палаты с табличками на дверях. В воздухе витал сладковатый запах лекарств, смешанный с ароматом свежих цветов. Изредка проезжали бесшумные тележки с медикаментами, проходили медсестры в безупречно белых, хрустящих халатах.

Она остановилась у одной из дверей с номером «724», задержав руку на холодной металлической ручке. Закрыв на мгновение глаза, она сделала глубокий, вымученный вдох, словно набираясь сил, и вошла внутрь.

Палата была небольшой, но светлой, залитой мягким, рассеянным светом из большого панорамного окна. Воздух был густым от запахов медикаментов, но его перебивал свежий, нежный аромат цветов. На функциональной больничной кровати, окруженной тихо пикающими мониторами и стойками с капельницами, лежала женщина. Ее лицо было удивительно спокойным и моложавым, несмотря на болезненную бледность и ту глубокую, абсолютную отрешённость, которую накладывает долгая кома. Длинные, густые тёмные волосы, так поразительно похожие на волосы Акари, были аккуратно расчёсаны и разложены по белоснежной подушке. Со стороны могло показаться, что она просто крепко и мирно спит, а не пребывает в бессознательном состоянии, длившемся уже два долгих года.

Акари молча, с привычной, отработанной до автоматизма последовательностью, подошла к вазе со слегка увядшими герберами на прикроватной тумбочке. Она вынула старые цветы, аккуратно вылила воду, сполоснула вазу, наполнила ее свежей, прохладной водой из кулера в углу комнаты и поставила новый букет, который принесла с собой — несколько великолепных, белых, почти восковых лилий. Все ее движения были лишены суеты, точными и экономичными, словно она повторяла этот ритуал сотни раз.

Юки смотрел на женщину, и внутри его бесплотного существа всё сжалось в один тугой, болезненный узел. Пазл сложился, открыв ужасающую картину.

—Это ведь твоя... — начал он, но голос, лишенный воздуха, сорвался на неуловимой ноте.

— Мать, — тихо, но очень четко подтвердила Акари, поправляя складки на идеально заправленном одеяле у плеча женщины. Ее пальцы на мгновение задержались на ткани. — Да. Это она. Два года назад... мы поехали кататься на лыжах в Нагано. В тот день был идеальный снег, солнце... — она говорила ровным, монотонным голосом, глядя на неподвижное лицо матери, но Юки видел, как мелко дрожат ее руки. — Я... я была молодой, глупой и самонадеянной. Понеслась с крутого, незнакомого склона, далеко за пределами подготовленной трассы. Испугалась, потеряла контроль, не могла затормозить... а впереди был обрыв.

Она сделала паузу, сглатывая.

—Она догнала меня. Успела. Я до сих пор не понимаю, как. Схватила за куртку и со всей силы оттолкнула назад, на безопасный участок... а сама... не успела сманеврировать. Сорвалась. Полет был долгим. Снег, конечно, смягчил падение, но... — Акари замолкла, и в тишине палаты был слышен лишь равномерный писк кардиомонитора. — Черепно-мозговая травма, обширные повреждения... С тех пор она ни разу не открыла глаза. Врачи говорят... что шанс есть. Но он тает с каждым месяцем. Нужно специальное лечение, дорогое. И сложнейшая нейрохирургическая операция. И долгая, очень дорогая реабилитация. И всё это... время работает против нас.

— Сколько? — это было единственное слово, которое смог выдавить из себя Юки, звучащее как скрежет.

— Пять миллионов шестьсот тысяч иен, — Акари произнесла эту цифру с такой плоской, обезличенной интонацией, словно это был не денежный эквивалент, а медицинский приговор. — Это только на саму операцию и первые, самые критичные месяцы реабилитации в специализированном центре.

Юки, даже будучи призраком, почувствовал, как почва уходит из-под ног. Для старшеклассницы, для любой обычной семьи, эта сумма была астрономической, почти неподъемной.

—И... сколько уже собрали? — спросил он, почти боясь услышать ответ, но понимая, что должен знать.

— Отец... он отдал все, что было. Все свои сбережения, взял огромную ссуду в банке. Устроился на этот завод в Осаку, потому что там платят вдвое больше, чем здесь. Он почти не спит. Собрали... три миллиона шестьсот тысяч. Еще около миллиона пообещал выделить один благотворительный фонд для детей из неполных семей, но это нужно ждать, проходить комиссии, и там своя, долгая бюрократия. И еще... — она опустила голову, и ее голос стал совсем тихим, — я... на всех подработках, на всем, на чем могла... скопила пятьсот семьдесят тысяч.

И тут в сознании Юки все обрывки, все странности в поведении Акари, сложились в единую, чудовищно ясную и несправедливую картину. Её отстраненность, её озлобленность, её отчаянная, непонятная для окружающих готовность идти на всё, её странная, почти патологическая для сверстников «жадность» к деньгам.

—А-а... так вот откуда... — прошептал он с горьким, щемящим прозрением. — Ты... ты все это копила на операцию для матери. — Его «голос», обычно такой саркастичный или яростный, внезапно сорвался на крик, полный боли и ярости за нее. — Но ведь за эти несколько дней у тебя уже отобрали больше двухсот тысяч! И эти твари... эти ублюдки не собираются останавливаться! Они выжмут из тебя все до последней йены!

— Я ЗНАЮ! — внезапно, срывающимся от нахлынувших эмоций криком, вырвалось у Акари, и вся ее многодневная, железная сдержанность окончательно рухнула. Слезы, которые она копила и подавляла все эти недели и месяцы, хлынули потоком, горячими и безостановочными. — Я знаю... — она рыдала, припав головой к одеялу, укрывавшему неподвижное тело её матери, ее плечи судорожно вздрагивали. — Снова из-за меня... Всегда из-за меня! Из-за моей глупости и самоуверенности она сейчас здесь лежит, а теперь... теперь из-за моей слабости, из-за моего страха... я теряю последние деньги, которые могли ей хоть как-то помочь! Я все разрушаю! Все, к чему прикасаюсь!

Ее тело сотрясали мощные, неконтролируемые рыдания, в которых выплеснулась вся накопленная вина, весь страх, все отчаяние одинокой девушки, оказавшейся в безвыходной ситуации. Юки стоял, парализованный этой открывшейся перед ним бездной чужого страдания, слушая, как ее душераздирающие рыдания смешиваются с безразличным, ритмичным пиканием мониторов. Он понял, что никакие слова, никакие попытки утешения здесь и сейчас не будут иметь силы. Ее боль была слишком глубокой и старой.

— Мне... мне нужно выйти, — тихо, почти про себя сказал он и выскользнул из палаты, оставив ее наедине с ее невыносимым горем и безмолвной матерью.

В коридоре он прислонился к прохладной, гладкой поверхности стены, пытаясь перевести дух и осмыслить открывшуюся ему пугающую правду. В этот момент мимо него, сопровождаемая двумя медсёстрами с озабоченными лицами, с громким стуком колес проехала каталка. На ней лежал мужчина средних лет, его лицо было землистым и безжизненным. Но что поразило Юки и заставило его замереть, так это то, что рядом с каталкой, в полной растерянности и недоумении, семенил... его точный двойник. Такой же полупрозрачный, такой же потерянный, с тем же непониманием в глазах.

Инстинктивно, движимый внезапным порывом, Юки окликнул его:

—Эй! Ты! Что... что здесь происходит?

Призрак мужчины обернулся. Его взгляд был пустым, плавающим, полным неосознанного ужаса.

—Я... что, умер? — спросил он, смотря то на Юки, то на свое собственное тело на каталке. — Это... это же я?

— Кажется, да, — ответил Юки с горькой, уже обретенной долей понимания. — Добро пожаловать в клуб. Я тут уже четвертый день, если не ошибаюсь. Здесь, кстати, не так людно, как можно было бы подумать.

В это время из палаты, куда вкатили каталку, послышались взволнованные, резкие голоса медперсонала:

—Давление критически падает! Мы его теряем!

Призрак мужчины пошатнулся, словно от невидимого удара, его форма задрожала и он рухнул на холодный пол коридора. Юки услышал отчаянный крик «Остановка сердца! Дефибриллятор!» и увидел, как врачи и медсёстры бросились реанимировать пациента в соседней реанимационной. Он, движимый странным любопытством и эхом собственного опыта, невольно последовал за каталкой, проходя сквозь стену.

То, что они увидели там, было жестокой, напряженной и в чем-то даже величественной битвой людей в белых и зеленых халатах против неумолимой силы. Врачи, с лицами, сосредоточенными до предела, с холодным потом на лбах, сражались за жизнь, которая уже почти ускользнула в никуда. Разряды дефибриллятора заставляли тело пациента судорожно дергаться, мониторы выводили безнадежно плоские линии. Юки смотрел, завороженный и одновременно ужаснувшийся, на эту отчаянную схватку на самой грани между наукой, волей к жизни и безразличной смертью.

Но схватка была проиграна.

Главный хирург,мужчина с усталым, осунувшимся лицом, снял стерильную маску, и его плечи бессильно опустились. Он посмотрел на часы.

—Время смерти, 14:38. Констатируем.

Юки тут же обернулся к призраку мужчины, ожидая увидеть отчаяние или страх. Но произошло нечто необъяснимое. Вместо ужаса, лицо призрака начало озаряться странной, блаженной, все более яркой улыбкой. Его форма начала светлеть, становиться все более прозрачной, терять очертания, словно тая в лучах невидимого солнца.

—Кажется... это конец, — прошептал призрак, и в его голосе не было ничего, кроме невероятного, всепоглощающего облегчения и покоя. — Я слышу... как меня зовут... так красиво...

И он исчез. Просто растворился в воздухе, не оставив после себя ни вспышки, ни звука — лишь легкое, едва уловимое движение воздуха, словно от распахнутой в сад двери.

— Что за...? — прошептал Юки, ошеломленный до глубины своей призрачной сущности. Его разум отказывался верить в увиденное. Этот призрак не просто исчез или рассеялся. Он... ушел. Его куда-то позвали. Значит, есть куда-то идти? Значит, существует что-то после? Не просто это бесцельное скитание в мире живых, а некий... путь?

И тут, как удар молнии, его осенило. Если тот призрак исчез, растворился сразу после официальной констатации смерти его физического тела... то почему он, Юки, до сих пор здесь? Его тело не нашли, смерть не констатировали... официально он считался пропавшим без вести. Его физическая оболочка, пусть и поврежденная, все еще лежала в том колодце, все еще была... цела? Мысль ударила его с такой сокрушительной силой, что на мгновение он онемел.

— Я... я что, все еще жив? — это открытие было таким оглушительным, таким невероятным, что перекрыло все остальные мысли. — Мое тело... оно еще не мертво? Если я здесь, то тело ещё живо! Он всё ещё жив!

Он рванулся прочь из операционной, несясь сквозь стены и двери, как ураган, назад, в палату к Акари. Ему нужно было немедленно, сию же секунду сказать ей! Кричать об этом! У него есть шанс! Настоящий, физический, осязаемый шанс вернуться! Она должна помочь ему!

Он влетел в палату номер 724, его не-сущность трепетала от переполнявших его эмоций.

—Акари! Ты должна меня выслушать! Я, кажется, жив! По-настоящему! Мое тело... его нужно найти! Срочно! — начал он выкрикивать, но слова застряли, когда он осмотрелся.

Палата была пуста. Акари исчезла. Вместо неё у самого окна, спиной к нему, стояла та самая женщина. Она смотрела на залитый солнцем, зеленый больничный двор, и ее плечи ритмично, тико вздрагивали. Она плакала. Тихими, бесшумными слезами.

Юки застыл в полном, абсолютном недоумении, его разум отказывался воспринимать и обрабатывать эту информацию.

—Что? — прошептал он, чувствуя, как почва уходит из-под ног уже в который раз за этот день. — Но... как? Она же...

Он обернулся обратно к кровати. И его взору предстало двойное видение, сюрреалистичное и пугающее. Женщина лежала там. Та же самая женщина. Бледная, безмолвная, неподвижная, подключённая к аппаратам, отсчитывающим ее вегетативное существование. В коме.

А у окна стояла... ее душа. Ее сознание. Ее «я». Оно было здесь, в этой палате, оно плакало, оно смотрело в окно, но было навеки отрезано от своего физического носителя, заперто в ловушке собственного разума, как и он был заперт в ловушке своего призрачного состояния. И в этот миг Юки с ужасающей ясностью понял, что кома — это не сон. Это именно такая ловушка. И его собственная ситуация была, возможно, лишь жуткой вариацией на ту же тему.

Глава 10

Юки застыл в полном, абсолютном ступоре, его разум отказывался принимать открывшуюся картину. Он видел, иссохшее физическое тело женщины, неподвижное на больничной койке, подключённое к мониторам, тихо пикающим в такт её вегетативным функциям — грубую биологическую машину, продолжающую работать по инерции. И в то же время, у самого окна, он видел её саму — её дух, её сознание, её «я» — стоящим и плачущим от безысходности. Это зрелище было столь же необъяснимым и противоестественным, как и его собственное существование. Два состояния одного человека, разделенные тончайшей, но непреодолимой границей.

— Аа, новенький? — голос женщины у окна прозвучал устало, глухо, но без тени удивления, словно встреча призраков была для нее обыденностью. Она медленно, будто сквозь толщу воды, повернулась к нему. Её глаза, полные таких же беззвучных, но оттого не менее горьких слёз, что он видел у Акари, смотрели на него с пониманием, в котором не было ничего, кроме сочувствия и собственной, выстраданной боли.

— Что? Что происходит? — только и смог выжать из себя Юки.

— Я говорю, новенький, — повторила она, и её взгляд, тяжелый и проницательный, скользнул по его полупрозрачной, мерцающей форме. — Тот, кто застрял. Как и я. Между миром живых и тем, что должен быть дальше. Надолго ли занесло? Проклятое, я тебе скажу, состояние.

— Почему? — снова спросил Юки, — Почему ты называешь это проклятым состоянием?

— Потому что ты прикован! Заперт! Потому что ты не можешь ничего изменить! — в её голосе, до этого такого ровного и отрешенного, впервые прорвалась живая, отчаянная нота, полная давно копившейся горечи. — Ничего, слышишь?! Я вижу свою дочь... вижу, как она приходит сюда каждый день, как она пытается улыбаться, рассказывать мне о своих делах, а потом... потом я вижу, как она плачет, когда думает, что я её не слышу! Я вижу, как она таскается ко мне, выжимая из себя последние силы, последние деньги, продавая своё будущее, свою молодость, свою жизнь за этот жалкий шанс, который с каждым днем тает! А я... я не могу даже пальцем пошевелить, чтобы обнять её! Не могу сказать ей ни единого слова утешения! Не могу крикнуть ей: «Хватит! Живи своей жизнью!» Лучше бы я сразу умерла там, на том проклятом склоне! Это было бы честнее! Не причиняла бы столько боли своим родным! А теперь... теперь из-за меня она и сама... она сама хочет сдаться! Она хочет умереть!

Эти слова, выкрикнутые с такой силой отчаяния, ударили по Юки с почти физической силой, заставив его не-сущность содрогнуться.

— Что??? — его голос прозвучал оглушительно громко, нарушив давящую тишину палаты. — Почему ты так говоришь?! Что случилось? Где она?!

Дух матери Акари смотрела на него с бесконечной, всепонимающей печалью, словно видя в нем отражение собственной муки.

— Она... она только что была здесь. Вся в слезах. Говорила, что всё окончательно испортила. Что из-за её глупости и трусости погиб её друг... и что теперь она теряет последние деньги, те самые, что могли мне хоть как-то помочь. Она сказала... что её существование приносит только боль и смерть. И ушла. Я слышала, как она что-то бормотала... про ту самую стройку... про то место, где всё и началось. Про то, чтобы «положить этому конец».

— Чёрт! Нет!.. — Больше Юки не стал ничего слушать. Чувство страшной, леденящей дурноты охватило его. Он развернулся и ринулся прочь из палаты, пролетая сквозь стены, людей, закрытые двери, как призрачный ураган, несущийся к единственному месту, которое сейчас имело какой-либо смысл. К месту его гибели.

---

Заброшенная стройка встретила его зловещей, гробовой тишиной, нарушаемой лишь завыванием ветра в пустых оконных проёмах. Бетонные каркасы недостроенных зданий высились против багрового, умирающего вечернего неба, как скелеты исполинских, давно вымерших чудовищ. Он, не касаясь ступеней, взлетел по тем самым лестничным пролётам, по которым когда-то бежал, задыхаясь от страха и адреналина, и вынырнул на открытое пространство крыши.

Она стояла там. Акари. На самом краю, там, где когда-то не выдержало хлипкое, ненадежное ограждение, ставшее роковым. Ветер яростно трепал её чёрные прямые волосы и полы лёгкой летней куртки. Она не двигалась, смотря вниз, на зияющую восьмиэтажную пустоту, и вся её поза выражала не мимолетный страх, а страшную, всепоглощающую, накопленную за годы усталость и ту самую, леденящую душу решимость, что не оставляет места сомнениям.

— СТОЙ! АКАРИ, НЕ НАДО!!! — закричал Юки, материализуясь прямо перед ней, пытаясь всеми силами своего существа привлечь её внимание.

Акари вздрогнула всем телом, но не обернулась, её взгляд оставался прикованным к пропасти внизу.

— Отстань!! — её голос сорвался на надрывный, полный слёз и ярости крик. — Оставь меня! Так будет лучше для всех! Из-за меня ты уже умер! Я не позволю, чтобы из-за меня страдала и медленно угасала моя мать! Если мое исчезновение остановит это... если оно даст ей хоть какой-то шанс... то пусть будет так! Лучше уж я, чем она!

— ОСТАНОВИСЬ И ВЫСЛУШАЙ МЕНЯ! НЕ ВСЁ ТАК БЕЗНАДЁЖНО, КАК ТЕБЕ КАЖЕТСЯ! — он изо всех сил, до хрипоты, вложил в эти слова всё своё отчаяние, всю свою зародившуюся надежду. — Я, КАЖЕТСЯ... Я ВСЁ ЕЩЕ ЖИВОЙ!

На этот раз она медленно, очень медленно повернула к нему голову. На её лице не было и тени веры, лишь горькая, скептическая усмешка и та самая, всепоглощающая усталость, что лишает воли к сопротивлению.

— И это всё? — прошептала она, и в её голосе звучало разочарование. — Это лучшее, что ты мог придумать, чтобы остановить меня? Сказки о чудесном спасении?

— Подожди! Дай мне хотя бы попытаться объяснить! Умоляю тебя! — он умоляюще протянул к ней руку, прекрасно зная, что не может её коснуться, что между ними лежит непреодолимая пропасть. — Только, ради всего святого, сначала отойди от края. Хоть на один шаг. Всего на один.

Акари колебалась. Секунду, другую. Что-то в тоне его голоса, в незнакомой ему доселе отчаянной, почти истеричной искренности, заставило её сделать неуверенный, но всё же шаг назад, на более безопасный бетонный выступ, всё ещё оставаясь опасно близко к обрыву, но уже не на самой кромке.

И тогда он начал говорить. Быстро, сбивчиво, путаясь в словах, но стараясь быть максимально доходчивым. Он рассказал ей о другом призраке в больнице, о мужчине, чье тело умирало на операционном столе. О том, как его дух исчез, растворился в воздухе ровно в тот миг, когда врач констатировал смерть. И о своём собственном, ошеломляющем выводе, к которому он пришёл, наблюдая за этим.

— Значит... ты утверждаешь, что твоё тело всё ещё... живo? — её голос дрожал, в нём боролись надежда и страх снова обжечься. — Но как это возможно? Ты же упал... ты же сам видел, с какой высоты...

— Чудеса случаются! — он попытался изобразить что-то вроде улыбки, но получилась лишь жалкая, искажённая гримаса, — Я читал когда-то... одна женщина выжила после падения с нескольких тысяч метров, когда в небе в взорвался самолёт. Она пролетела сквозь облака в разрушенном фюзеляже и упала в лесу. Значит, всё возможно! Шанс есть всегда! Моё тело, оно должно быть там, внизу! Оно может быть тяжело ранено, оно может быть в коме, в состоянии, похожем на то, в котором находится твоя мать, но оно ещё не мертво! Нас ещё можно спасти! Обоих! И меня, и твою мать! Нам нужно только найти его!

— Моя мама? Где? Ты её видел? Говорил? — ухватилась за новость Акари.

— Да, от неё я и узнал об этом, но сейчас не об этом, надо быстрее найти моё тело и...

В этот самый момент, когда искра надежды, казалось, должна была разгореться в её глазах, Юки почувствовал страшный, уже знакомый и потому ещё более пугающий приступ слабости. Его руки, его ноги, всё его существо начало терять чёткость, расплываться. Края мира поплыли, затянутые молочной пеленой, и он с ужасом увидел, как кончики его собственных пальцев начинают буквально таять, растворяться в воздухе, как дым на ветру.

— Что с тобой происходит!? — вскрикнула Акари, её глаза расширились от чистого, неконтролируемого ужаса. Она инстинктивно сделала шаг к нему, забыв о пропасти за спиной.

— Кажется... моё время на исходе, — с трудом, преодолевая нарастающую пустоту, выдавил Юки. Ощущение было таким, будто его выдергивают из реальности, словно вилку из розетки. Его связь с этим миром, державшаяся, казалось, лишь на силе воли и отчаянии, стремительно обрывалась.

— Нет! Нет, нет, нет! Подожди! Я сейчас! Я всё исправлю! — закричала Акари, лихорадочно хватаясь за свой телефон в кармане куртки. Её пальцы дрожали, она едва могла попасть по кнопкам разблокировки, слеза застилала взгляд.

— Ты... кому ты звонишь? — его голос стал едва слышным, прерывистым шёпотом, словно доносящимся из-под толщи воды.

— Полиции! Скорой помощи! Спасателям! Всем! — она почти не дыша, прижала трубку к уху, её голос срывался на высокой ноте. — Они обязаны приехать! Они найдут тебя! Вытащат! Ты только не уходи! Держись, слышишь меня!? ДЕРЖИСЬ ЗА ЭТОТ МИР! НЕ УХОДИ!

И произошло нечто, не поддающееся никакому объяснению. В тот самый миг, когда на том конце провода раздался голос диспетчера, и она, задыхаясь от слез и спешки, начала почти истерично выкрикивать адрес стройки, требуя прислать помощь, таяние Юки прекратилось. Его форма стабилизировалась, обрела смутные, но уже более четкие очертания. Однако он стал заметно бледнее, прозрачнее, словно акварельный рисунок, по которому провели мокрой кистью. Сама возможность надежды, её яростная, отчаянная решимость бороться за него, дала ему крошечный, но критически важный глоток времени, отсрочку.

Не теряя ни секунды, не дожидаясь даже подтверждения от служб, они помчались вниз. Акари бежала по проржавевшим, неустойчивым лестницам, спотыкаясь о арматуру и царапая руки о шершавый бетон, а Юки летел рядом, как путеводный огонёк, указывая путь к тому самому канализационному колодцу, где, как он был уверен, всё ещё находилось его тело.

Она с грохотом, приложив все силы, откинула тяжелую чугунную крышку, и её взору открылась знакомая, поглощающая свет чёрная пасть. Она достала телефон, включив фонарик, и направила дрожащий луч вниз, в сырой полумрак.

Пустота.

Ни тела, ни следов, ничего, что напоминало бы о нём. Лишь груды строительного мусора, влажные пятна на бетоне и торчащие из стен трубы.

— Но... где же? — прошептала она, и в её голосе было неподдельное, оглушающее недоумение, смешанное с паникой. — Я не понимаю... Оно должно быть здесь! Ты же сам говорил!

Юки, зависнув над зияющей ямой, тоже не понимал. Он был на все сто процентов уверен, что его физическая оболочка была оставлена именно здесь, в этой сырой, тёмной яме.

В этот самый момент, словно подстроенный самой судьбой удар, сзади раздался грубый, до боли знакомый голос.

— Эй, Хино! А ты что тут забыла?

Это был Рёта. Он вышел из-за угла ближайшего недостроенного здания, его руки были засунуты в карманы балахона, а на лице играла неприятная, подозрительная ухмылка. Он явно был здесь не один.

Акари, не раздумывая, повернулась к нему, отбрасывая страх и осторожность.

— Где оно? — её голос дрожал, но не от страха перед ним, а от сдерживаемой ярости и отчаяния. — Тело Юки! Оно должно быть здесь! Я знаю, что он, возможно, ещё жив! Мы должны его найти и доставить в больницу! Его ещё можно спасти! СКАЖИ МНЕ, ГДЕ ОНО!

Рёта смотрел на неё с глупым, непонимающим выражением лица, словно она говорила на иностранном языке.

— Ты о чём, психованная? Он уже давно труп. Не переживай, мы с ним всё уладили. Кинули его в тот самый глубокий котлован, на самой дальней площадке. Сегодня вечером, смотри, — он кивнул в сторону, где в сумерках виднелись силуэты тяжелой техники, — туда бетон зальют. Прямо в фундамент. Никто и никогда его уже не найдёт. Как будто его и не было.

— ЧТООО!? — этот душераздирающий крик, полный такого ужаса и отчаяния, вырвался одновременно у Акари и у Юки. В нём было столько невыносимой боли, что даже циничный Рёта невольно отшатнулся, ухмылка сползла с его лица.

— Вы что, с ума сошли?! — закричала Акари, делая яростный шаг к нему, её кулаки сжались. — Какой котлован?! Где он, чёрт возьми?! ВЕДИ МЕНЯ ТУДА СЕЙЧАС ЖЕ!

— Да о чём ты? — теперь Рёта смотрел на неё как на настоящую, буйную сумасшедшую, в его глазах мелькнула тревога.

В этот момент из тени вышли остальные — Кента и Такуми. Уловив напряжение в голосе Рёты и агрессивную позу Акари, они мгновенно, с отработанной слаженностью, окружили её, отрезая пути к отступлению.

— Она что, совсем голову потеряла? — спросил Кента у Рёты, его взгляд скользнул по лицу Акари, по следам слёз и разбитой губе.

— Бредит про тело Шираиши. Утверждает, что он, типа, ещё живой. Говорит, его надо спасать.

Кента покачал головой с напускным, театральным сожалением.

— Безнадёжное дело, Хино. Смирись с реальностью. И не забывай, — его голос стал тише, но оттого ещё более опасным, — у нас есть кое-какая... страховка на этот случай. — Он медленно, с наслаждением, достал свой телефон и ткнул пальцем в экран, показывая всё то же, злополучное видео с толчком на крыше. — Если не хочешь присоединиться к этому ботанику в вечном бетонном саркофаге, советую вести себя тихо, послушно и готовить следующие деньги. Быстро. Или в тебе проснулось чувство вины?

Это стало последней каплей. Последним пределом. Вся ярость, весь накопленный страх, вся невыносимая боль этих дней выплеснулись наружу единым, сокрушительным потоком. Акари, движимая чистейшим адреналином и отчаянием, с рыком выхватила телефон из руки Кенты и что есть мочи швырнула его о ближайшую бетонную стену. Дорогой гаджет с оглушительным треском разлетелся на десятки мелких, блестящих осколков, разбросав их по пыльному полу.

Наступила секунда ошеломлённой, гробовой тишины. Все трое парней замерли, не в силах поверить в происходящее. Их главный козырь, их гарантия безопасности и власти, был уничтожен. Уничтожен этой тихой, замкнутой девчонкой, на которую они всегда смотрели свысока.

Их лица, сначала выражавшие лишь шок, исказились чистейшей, неподдельной, животной яростью.

— ТЫ... ТЫ КОНЧЕНАЯ СУКА! — заревел Кента и с размаху, со всей силы, ударил её по лицу.

Акари с глухим стуком отлетела к стене, боль пронзила её челюсть, в глазах потемнело. Но ярость и адреналин не дали ей потерять сознание. Она тут же, шатаясь, поднялась на ноги, приняв боевую стойку, готовая драться до конца, до последнего вздоха. Но против троих разъярённых, физически сильных парней у неё не было ни малейшего шанса. Рёта грубо схватил её сзади, обхватив руками, а Кента и Такуми начали наносить безжалостные, жёсткие удары.

Юки кричал, метался вокруг них, пытался хоть как-то вмешаться, оттолкнуть их, заслонить её собой — но был абсолютно беспомощен, как всегда. Его крики тонули в воздухе, его удары не оставляли и следа. Он мог лишь наблюдать, как избивают единственного человека, который знал о его существовании и боролся за него.

И тут, словно посланный самой судьбой, на шум и крики пришёл рабочий в заляпанной грязью каске, с недокуренной сигарой в зубах.

— Эй, вы! Мелкие отбросы! — рявкнул он хриплым голосом. — Вы чем это тут занимаетесь? Убирайтесь к чёрту со стройки, пока охрану не вызвал!

Это отвлекло парней на несколько драгоценных секунд. Кента, оторвавшись от Акари, что-то грубо и невнятно прокричал рабочему в ответ, но Акари, воспользовавшись моментом, когда хватка Рёты на мгновение ослабла, резко и точно двинула ему локтем в солнечное сплетение. Он с стоном сложился пополам, выпустив её. И в этот миг, не оглядываясь, она рванула с места, пустившись наутёк вглубь лабиринта из бетонных стен и строительных лесов.

— ДЕРЖИ ЕЁ! НЕ УПУСТИТЕ! — проревел Кента, и вся троица, забыв и про рабочего, и про всё на свете, бросилась в погоню.

Акари бежала, не разбирая дороги, её сердце колотилось где-то в горле, перехватывая дыхание, а по лицу струилась тёплая кровь из разбитой губы и ссадины на щеке. Она была ранена, загнана в угол, преследуема. Но теперь, сквозь боль и страх, в ней горел новый огонь. Она знала, что тело Юки, пусть и сброшенное в котлован, всё ещё можно спасти. Оно было там. Оно ждало её. И она, Акари Хино, не собиралась сдаваться. Позади себя она слышала тяжёлое, злое дыхание и гневные, полные ненависти крики своих преследователей. Гонка со временем, со смертью и с собственным отчаянием только началась.

Глава 11

Адреналин яростно стучал в висках, заглушая пульсирующую боль в разбитой губе и раскалённый, жгучий след от пощёчины на щеке. Акари металась в лабиринте бетонных конструкций и гор строительного мусора, потерявшая всякую ориентацию. Её дыхание было прерывистым и хриплым, ноги подкашивались от усталости и страха, но инстинкт самосохранения и та новая, безумная, хрупкая надежда, что поселилась в груди после слов Юки, гнали её вперёд, заставляя игнорировать боль.

— Налево! — кричал Юки, летя на несколько метров впереди и проскальзывая сквозь грубые бетонные стены, чтобы оценить обстановку. — Там узкий проход между плитами! Прячься там, они могут не заметить!

Она, не раздумывая, нырнула в указанный узкий, тёмный проход, с силой прижавшись спиной к шершавому, холодному бетону. Сердце колотилось так громко и часто, что ей казалось, его стук эхом разносится по всей пустынной стройке, выдавая её укрытие. Снаружи, совсем близко, донёсся тяжёлый, учащённый топот и отборная, злая ругань Кенты и его прихвостней.

— Я её тут где-то потерял! — проревел Рёта, его голос сорвался на визгливую ноту. — Чёрт! Обыщите всё, она не могла просто испариться!

Юки, высунувшись из стены, как из занавеса, следил за ними, его прозрачное лицо было искажено напряжением.

— Жди, не шевелись. Дыши тише.

Акари закрыла глаза, пытаясь унять предательскую дрожь в коленях и унять бешеный ритм сердца. Запах пыли, ржавого металла и её собственного, едкого пота смешивался в горле, вызывая тошноту. Она думала о матери. О её духе, таком же бесплотном, как и Юки. Теперь она не хотела умирать. Теперь, сквозь весь этот ужас, в ней родилась новая, яростная причина бороться, цепляться за жизнь. Она должна была спасти Юки. Она должна была спасти мать. Она должна была выжить.

— Вроде ушли, дальше, вглубь площадки, — доложил Юки, его голос прозвучал облегчённо. — Осторожно, сейчас нужно пересечь открытое пространство. Беги к тому синему, обшарпанному строительному вагончику. Там, за ним, будет укрытие.

Она, собрав волю в кулак, рванула с места, стремительно пересекая открытую, залитую тусклым светом уличных фонарей площадку, заваленную колючей арматурой и острыми обломками кирпичей. И тут, словно самый настоящий злобный демон, вынырнувший из ночи, из-за угла того самого вагончика появился Кирихара. Его лицо, обычно такое надменное и чистенькое, было искажено не просто злобой, а каким-то нездоровым, лихорадочным возбуждением, граничащим с одержимостью. Его дорогая школьная форма была мятая, волосы всклокочены, а в глазах, за стёклами очков, горел неприкрытый, пугающий блеск.

— Хино-сан, — его голос был сладким и до смерти ядовитым. — Кажется, удача сегодня на моей стороне. Все, абсолютно все отвернулись от тебя. И у меня есть кое-какое... деловое предложение. Мне тоже полагается компенсация за моё публичное унижение. Но не деньгами, нет. Деньги — это так примитивно, так скучно.

Он сделал к ней уверенный шаг, а она, в ужасе, инстинктивно отступила, наткнувшись спиной на холодный штабель бетонных плит. Запах его дорогого одеколона смешался с запахом пота и страха.

—Отстань от меня, урод! — выкрикнула она, и её голос, к её собственному ужасу, дрогнул.

— А вот и нет, — он неприятно ухмыльнулся, и его ухмылка была похожа на оскал. — Я видел и слышал всё как ты разбила телефон Кенты и за что. Великолепный ход, надо признать. Теперь у него нет доказательств. А у меня... у меня есть ты. И мы можем договориться по-хорошему. Или... — его взгляд скользнул по её фигуре, — по-плохому. Выбор за тобой.

Он был уже совсем близко, его дыхание касалось её лица. Акари, не раздумывая, собрав всю оставшуюся в теле ярость и отчаяние, резко ударила его лбом в переносицу. Раздался отвратительный, тошнотворный хруст, и Кирихара с диким, животным воем отшатнулся, хватаясь за лицо, из которого фонтаном хлынула алая кровь, заливая его пальцы и рубашку.

— Ах ты грязная тварь...! — он зарычал, сгибаясь пополам от боли.

Акари, воспользовавшись моментом, попыталась проскочить мимо него, сделать последний рывок к спасению, но в этот момент ощутила странный, сначала холодный, как прикосновение льда, а потом обжигающе-острый удар в спину, чуть выше поясницы. Она вскрикнула от неожиданности и пронзительной боли, споткнулась и, превозмогая шок, обернулась.

Из её спины, в районе почки, торчала теперь уже знакомая, стильная ручка небольшого, но страшного на вид складного ножа. А перед ней, пятясь, с совершенно обезумевшим, неосознающим, пустым взглядом, стоял Кирихара. Он смотрел то на свою окровавленную, дрожащую руку, то на неё, и, кажется, сам не мог поверить в то, что только что сделал. Его лицо вытянулось от ужаса.

— Я... я не хотел... — прошептал он, и его голос был тонким, детским. — Это... это случайность...

Но ярость Акари, ярость загнанного и раненого зверя, была сильнее шока и нарастающей волны боли. Она, не помня себя от всепоглощающего гнева и отчаяния, рванулась к нему, схватила его за всклокоченные волосы и со всей своей, недетской дури ударила его коленом в уже искалеченное лицо. Раздался ещё один, ещё более тошнотворный хруст, и Кирихара беззвучно, как тряпичная кукла, рухнул на пыльную землю, потеряв сознание.

— Ух... — присвистнул Юки, появившись рядом, его глаза были круглыми от шока. — Не хотел бы я оказаться у тебя на пути в такой момент. Как... как ты? Рана?

Акари, дыша через стиснутые зубы, через волны тошноты и боли, схватилась за торчащую из спины ручку ножа. Лицо её побелело, как мел, но в глазах, полных слёз от боли, горела стальная, несгибаемая решимость.

—Ничего... пройдёт, — сквозь стиснутые зубы, с усилием выдавила она. — Пошли. Нам нельзя терять ни секунды.

Она, собрав всю свою волю, с силой дёрнула, и лезвие с противным, скребущим звуком вышло из плоти. Новая, горячая волна крови хлынула из раны, заливая ей спину и брюки. Она с отвращением швырнула окровавленный нож под ноги и, сняв свою тёмную, уже пропитанную потом и пылью кофту, с силой зажала её рукой на ране, создавая импровизированный, жгучий давящий повязку.

— Ты уверена, что можешь идти? — в голосе Юки звучал неподдельный ужас. Он видел, как алая, тёмная влага быстро пропитывает ткань кофты, растекаясь по её спине. — Это... это выглядит ужасно.

— Я сказала, ПОШЛИ! — проревела она, и в её хриплом крике была нечеловеческая, надрывная воля, заставлявшая забыть о боли. Она оттолкнулась от стены, пошатнувшись, но удержав равновесие.

Он, кивнув с тяжёлым пониманием, помчался вперёд, указывая путь сквозь хаос стройки. Они, обогнав ещё несколько тёмных, зияющих пустотой корпусов, наконец, вышли на край огромного, глубокого котлована. Внизу, среди глубоких теней, отбрасываемых краем ямы, виднелся одинокий, неестественный бугорок, присыпанный землёй и щебнем — тот самый мешок, невидимый для рабочих, суетящихся у края с оборудованием, но хорошо заметный сверху, с их точки зрения.

— Вот он, — прошептал Юки, и его голос дрогнул, в нём смешались надежда и страх. — Я... я чувствую его. Это я.

Акари, шатаясь, подошла к самому краю обрыва, её раскачивало от слабости.

—Надо... надо предупредить рабочих! Кричать! Махать руками, чтобы они заметили!

— Думаю, я и без тебя это сообразил! — парировал он, но в его саркастичном тоне не было злости, лишь общее, сковывающее напряжение и страх. — Только сделай это побыстрее, а то мне кажется, ты вот-вот рухнешь.

Она сделала глубокий, прерывистый вдох, собираясь издать самый громкий крик в своей жизни, но в этот самый момент, сзади раздался тяжёлый, до боли знакомый голос.

— Нашла-таки свою могилу, Хино? Решила воссоединиться со своим ботаником?

Она медленно, с трудом повернулась, превозмогая головокружение. Перед ней, перекрывая путь к отступлению, стояли Кента, Рёта и Такуми. Лицо Кенты было искажено уже не яростью, а холодной, расчётливой, убийственной злобой. Акари не успела ничего сказать, как Рёта, не церемонясь, без предупреждения, со всей своей грубой силы ударил её лопатой по лицу.

Звон в ушах. Белая, ослепляющая вспышка боли, от которой потемнело в глазах. Она рухнула на колени, едва удерживая ускользающее сознание. Тёплая, солёная кровь из носа и вновь разбитой губы ручьём полилась ей на подбородок и шею, капая на пыльную землю.

— Ты что творишь, Кента? — испуганно, почти плача, крикнул Такуми, глядя на окровавленную Акари. — Это же уже слишком!

— Ты сам видел и слышал, что она сказала! — холодно, без тени сожаления, ответил Кента, не спуская глаз с Акари. — Она хочет сдаться полиции, предупредить рабочих. Она уничтожила нашу страховку. Я не собираюсь гробить своё будущее, своё поступление в университет, всю свою жизнь из-за одной ошибки этой дуры. Пора заканчивать это.

— Ч-что нам теперь делать? — растерянно, обращаясь к Кенте, как к лидеру, спросил Рёта, всё ещё сжимая в руке окровавленную лопату.

Кента безжалостно, указал пальцем в тёмную, зияющую пасть котлована.

—Скидывай её вниз. К нему. Зальют бетоном сегодня же, через пару часов. Вместе с тем неудачником. Получится одна общая могила. Никто и ничего не узнает.

Ужас, холодный, парализующий и окончательный, сковал Акари, как ледяной панцирь. Она попыталась встать, отползти, сделать что-то, но Рёта и Такуми, с мрачными, покорными, почти автоматическими лицами, схватили её за руки и за ноги. Она отчаянно сопротивлялась, кричала, царапалась, пыталась укусить, но её силы были на исходе, а тело отказывалось слушаться, пронзённое болью.

— ПРОСТИ! — закричал ей Юки, в полном, бессильном отчаянии пытаясь встать между ней и краем пропасти, простирая свои прозрачные руки, но они прошли сквозь него, как сквозь дым, не ощутив ничего.

Её тело, лёгкое, измождённое и беззащитное, было грубо поднято и переброшено через край обрыва. На мгновение она увидела испуганные лица рабочих вдалеке, огни города над крышами, и затем её сознание поглотила тёмная, холодная пустота падения. Юки, не раздумывая, с криком её имени, ринулся вслед за ней, в бездну.

---

Удар о землю внизу котлована был жёстким, глухим, но смягчённым толстым слоем влажного песка. На несколько мгновений сознание полностью оставило её, уступив место тёмному, беззвёздному вакууму. Потом она пришла в себя от пронзительной, разрывающей боли в спине, в боку и в ноге. Она попыталась встать, опереться, но правая нога отказала, вывернувшись под неестественным, ужасающим углом. Сломанная или вывихнутая — в тумане боли было неважно. Она не могла на неё опереться. Она была в ловушке.

— Акари! — Юки был уже рядом, его лицо искажено такой мукой, словно он чувствовал её боль. — Держись! Приди в себя! Используй телефон! Позови на помощь!

Она, с трудом соображая, с надеждой, которая уже становилась призрачной, потянулась к карману своих брюк, но достала оттуда лишь горсть острых, блестящих осколков. Экран был разбит вдребезги, корпус искорёжен. Последняя надежда на быстрое спасение таяла на глазах, как лёд на солнце.

— Тогда... тогда кофту! Рубашку! — закричал Юки, лихорадочно осматриваясь вокруг. — Сними свою белую рубашку! Она будет заметнее в этой тьме, чем тёмная кофта! Маши ею, кричи, что есть мочи, когда будут заливать бетон! Они должны тебя заметить!

Акари, стиснув зубы от новой, пронзающей волны боли, стала стягивать с себя окровавленную, прилипшую к телу рубашку. И в этот самый момент Юки, облетев её, увидел её спину. Вся нижняя часть спины и левый бок были залиты тёмной, почти чёрной, липкой кровью, которая продолжала сочиться сквозь пропитанную кофту. Ранение от ножа было глубоким и серьёзным. Очень серьёзным. Слишком много крови. Слишком.

В этот самый, самый страшный момент, наверху, на краю котлована, с грохотом и лязгом заработала тяжёлая техника. Огромный, желтый бетоновоз, похожий на доисторического монстра, подъехал к самому краю, и из его стального жерла с громким, зловещим, низким рокотом полилась густая, серая, безжизненная масса. Бетон. Он начал медленно, неумолимо, как лава, растекаться по дну котлована, поглощая мусор, камни, и пополз, набирая скорость, в сторону того самого, зловещего мешка... и в сторону Акари.

Она, полуголая, истекающая кровью, со сломанной ногой, с окровавленной белой рубашкой в дрожащей руке, отчаянно, из последних сил замахала ею над головой, пытаясь издать крик, но из её пересохшего, окровавленного горла вырывался лишь хриплый, едва слышный стон. Свет мощных фонарей с верхушки котлована скользил по серому цементу, по стенам ямы, но никто из рабочих, занятых своей монотонной, шумной работой, не замечал крошечную, обессиленную, умирающую фигурку внизу, в царстве теней и приближающейся смерти.

Юки с ужасом смотрел на надвигающуюся стену бетона, на окровавленную, бледную Акари, отчаянно машущую тряпкой, и на тот безмолвный мешок, в котором, он знал, находилось его собственное, ещё живое тело. Они были так близко к спасению, буквально в нескольких метрах от него, и так безнадёшно, так трагически далеки. Цементная лавина, холодная, тяжёлая и абсолютно безразличная, приближалась, чтобы навеки похоронить их обоих — её молодую, искалеченную жизнь и его последний, такой хрупкий шанс на возвращение — под тоннами безмолвного, вечного камня. Воздух наполнился грохотом техники и едким запахом цементной пыли, запахом конца.

Глава 12

Свет фонарей с верхушки котлована казался такими далёкими, словно звёздами в другой галактике. Акари слабо махала окровавленной рубашкой, но её движения становились всё медленнее, всё беспомощнее. Каждый взмах отнимал последние силы. Бетон, холодный и неумолимый, уже подбирался к её ногам, покрывая обувь липкой, серой плёнкой. Рокот бетоновоза оглушал, слепящий свет фар мешал увидеть что-либо наверху.

— Держись... — шептал Юки, но его голос тонул в грохоте техники. Он видел, как лицо Акари становится восковым, как её глаза теряют фокус. Она медленно осела на землю, рубашка выпала из её ослабевших пальцев. Бетон уже был по колено, пожирая пространство с неотвратимой скоростью.

И вдруг... всё остановилось.

Рокот прекратился так же внезапно,как и начался. Свет фар погас, сменившись на менее ослепительные рабочие прожектора. Юки, ошеломлённый, уставился наверх. Он услышал новые голоса — официальные, чёткие. Сирены. Мигающие синие огни полицейских машин и оранжевые — скорой помощи.

— Они здесь! — закричал он Акари, но она была уже без сознания, её грудь едва заметно вздымалась, а бетон медленно полз к её поясу.

Полиция и медики рассредоточились по стройплощадке. Они были близко, но искали не там. Их фонари выхватывали из тьмы пустые коридоры и завалы, но не освещали дно котлована. Юки метался между ними, с криками: «ОНА ЗДЕСЬ! ВНИЗУ! ПОСМОТРИТЕ ВНИЗ!». Но он был лишь тенью в их мире.

Отчаяние начало подминать его под себя. Он видел, как медики уже несут носилки, готовясь уехать. «Хотя бы Акари выжила», — пронеслось в его голове, смиренная мысль. И в этот момент он почувствовал знакомое ужасное ощущение — его пальцы снова начали таять, терять форму. Его время истекало.

В панике он отлетел от края и вдруг наткнулся на знакомую фигуру. Кирихара. «Отличник» сидел, прислонившись к стене, и медленно приходил в себя. Он смотрел перед собой пустым, шокированным взглядом, а его собственное лицо было залито кровью от разбитого носа. И тут его взгляд, блуждающий и не сфокусированный, скользнул по Юки. И... задержался. В его глазах мелькнуло сначала недоумение, затем понимание. Он видел его. Видел полупрозрачное, парящее тело Юки Шираиши.

Юки замер. Потом до него дошло. Шок, травма, возможно, сотрясение мозга — всё это на мгновение стёрло грань между мирами для Кирихары. И Юки немедленно этим воспользовался. Он подлетел вплотную к его лицу, его черты исказились в самой жуткой, самой пугающей гримасе, на которую он был способен. Он не произносил слов — лишь беззвучно кричал, его форма мерцала и искажалась, проходя сквозь стену и появляясь с другой стороны.

Кирихара замер, его глаза стали размером с блюдце. Дыхание перехватило. И тогда из его горла вырвался нечеловеческий, низкий и пронзительный визг, полный такого чистого, немедленного ужаса, что он на секунду перекрыл все звуки на стройплощадке.

— ЧТО ТАМ? — крикнул один из полицейских, и несколько человек с фонарями бросились к источнику звука.

Они быстро нашли Кирихару, который указывал дрожащим пальцем в пустоту и что-то бессвязно бормотал о призраках. А затем один из офицеров заметил на бетоне тёмный, липкий след. Кровь. След, ведущий к краю котлована.

— Эй, посмотрите сюда! — крикнул он.

Юки, уже почти полностью прозрачный, лихорадочно носился рядом с ними, подгоняя их мысленно. Полиция подошла к уступу и направила вниз свои карманные фонарики. Но света не хватало.

— Включите основное освещение! Сейчас же! — скомандовал старший.

Секунда, другая, и мощные прожектора на вышках озарили котлован снопом яркого белого света. И в его центре, по грудь в сером, незастывшем бетоне, они увидели бледное, безжизненное тело Акари.

— СПАСАТЕЛИ! СЮДА! — раздалась команда, и началась спешная операция по её извлечению.

Юки, наблюдая, как её осторожно высвобождают из цементных тисков и укладывают на носилки, испытал волну такого облегчения, что его таяние на мгновение приостановилось. «Она спасена». Но тут же он вспомнил. «А я?»

Он бросился к мешку, который лежал всего в паре метров от того места, где нашли Акари. Он пытался кричать, привлечь внимание медиков, но они, полностью сконцентрированные на спасении девушки, уже несли её к подъёмнику. Один из санитаров даже оттолкнул ногой мешок с мусором, чтобы расчистить путь.

Юки в отчаянии наблюдал, как Акари поднимают наверх. Он слышал обрывки фраз по рации: «Девушка в стабильно тяжёлом состоянии, множественные травмы, проникающее ранение...» Он смирился. «Главное, она жива». Его руки снова начали растворяться. Он чувствовал, как его тянут прочь, в небытие.

И в этот самый момент он услышал новый разговор. Один из полицейских, сказал в рацию:

—Подождите, а как же парень? Звонившая утверждала, что там ещё и парень, Юки Шираиши, должен быть в канализационном коллекторе.

В ответ послышался треск и голос:

—Только что задержали троих. Говорят, что это девушка сбросила его с крыши, а они лишь «избавились» от тела. Утверждают, что у них было видео, но она его уничтожила.

— Какой ещё труп? — резко спросил офицер. — Ищем второго пострадавшего! Осмотрите котлован!

И несколько полицейских с фонарями спустились вниз. И почти сразу один из них наткнулся на тот самый «мусорный» мешок. Он был неестественно тяжёлым. Офицер надрезал его ножом... и отпрянул.

— НАШЛИ! Здесь тело! Молодой мужчина! — раздался его крик.

Для Юки это был последний звук, который он услышал, прежде чем его сознание поглотила тьма.

---

Сознание вернулось к Акари в виде обрывков: белый потолок, капельница у кровати, тихие голоса. Она была в больнице. Её тело ныло, а спина горела огнём. К ней приходили следователи. Их вопросы были жёсткими и прямолинейными: она обвинялась в убийстве по неосторожности и сокрытии тела.

— Я не приказывала никому бросать его в котлован, — хрипела она, отвечая на один из пунктов обвинения. Но на вопрос, толкала ли она его с крыши, она лишь отворачивалась и молчала. Вина давила на неё сильнее гипса и бинтов.

Но главным её вопросом, который она задавала всем — врачам, медсёстрам, даже прокурорам — был один: «Где Юки? Как он? Всё с ним хорошо?»

Ей отвечали уклончиво, переводили тему, советовали беречь силы. Проходили дни. Акари лежала и смотрела в потолок, и в её сердце зрело леденящее понимание. Полицейские в своих допросах всё чаще использовали фразу «тело Шираиши Юки». И его отсутствие все эти дни означало лишь одно. Он мёртв. Окончательно. И она была его убийцей. Она ушла в полную апатию, замкнувшись в себе. Она считала, что не имеет права даже плакать. Слёзы — это для жертв, а не для палачей.

Пока однажды в её палату не вошёл незнакомый следователь с совсем другим выражением лица.

—Хино-сан, все обвинения против вас сняты. Ваш статус изменён на «потерпевшая». Теперь мы хотели бы узнать у вас детали нападения на вас.

Акари смотрела на него, не понимая. Её мозг отказывался воспринимать информацию.

—А... а Юки? — снова, уже по привычке, спросила она, ожидая очередной уклончивый ответ.

Но следователь улыбнулся.

—Шираиши? Он пришёл в себя сегодня утром. И дал подробные показания, которые полностью снимают с вас все подозрения. Он подтвердил, что его избивали и преследовали, а падение с крыши было несчастным случаем. И что именно Кента, Рёта и Такуми сбросили его тело в котлован, а вы пытались его спасти.

Акари не плакала. Она зарыдала. Рыдания, долго сдерживаемые виной и отчаянием, вырвались наружу с такой силой, что пришлось вызывать врача, чтобы успокоить её.

Спустя несколько дней, когда она смогла с трудом, но самостоятельно передвигаться на коляске, она первым делом поехала в другую палату. Оно открыла дверь и замерла на пороге.

Юки сидел на кровати, бледный, исхудавший, с гипсом на руке и ноге, но ЖИВОЙ. Его глаза, живые глаза, встретились с её взглядом.

Она, не говоря ни слова, подошла и, вскочив с кресла, обняла его так сильно, как только могла, пряча своё лицо в его больничной пижаме. Её плечи снова тряслись от беззвучных рыданий.

— Прости... прости меня... — она повторяла снова и снова.

Он медленно, немного неуклюже, обнял её в ответ. Его голос был слабым, но твёрдым.

—Всё в порядке, Акари. Я же сказал, что не виню тебя. Всё в порядке.

В этот самый момент дверь открылась, и на пороге появились Кэйко и Сатору. Они увидели обнимающихся детей, переглянулись, и на их лицах расцвели лёгкие, понимающие улыбки.

— Мы... мы вернёмся позже, — тихо сказала Кэйко, и они, не мешая, вышли, притворив дверь.

Юки и Акари посмотрели на закрытую дверь, потом друг на друга. И впервые за долгое время они оба... по-настоящему улыбнулись. Смех, лёгкий и очищающий, вырвался из них одновременно. В нём не было былой боли, злобы или страха. Было лишь облегчение, прощение и тихая, хрупкая надежда на то, что, несмотря ни на что, их странная, трагическая история наконец-то подошла к концу, уступив место чему-то новому. Чему-то живому.

Ну что же история подошла к концу, долго не складывался конец. Мне даже кажется что "концовка слита", наверное даже кто-то это обязательно предъявит, но я честно говоря не знаю как её ещё закончить, а растягивать не хочется, насколько могу судить, все нити дошли до конца. Зло наказано, хэппи-энд.