75/19

Пролог

Тонким комариным дребезжанием в ноздри, то есть не в ноздри, не в нос, а в душу, хотя, важно здесь совсем не куда, а важно что — и важно то, что лезло туда разлитое в стоящем между полосой амарантового средневолжского горизонта и чертополоховой джинсой мало-мало-помалу вечереющих облаков воздухе, сдобном, сытном и плотном заречном воздухе некоторое тревожное чувство. Чувство, которому тогда не подобралось названия, имело одним своим свойством быть по форме похожим на ностальгическую печаль, можно сказать, иметь с ней аккуратную сонаправленность. А вторым — быть ностальгической печали противоположным по смыслу или — на нашем бездушно-математическом — коллинеарным по вектору. Чувство было сладковатым и смотрело в светлое будущее, но сутью своей имело предвкушение когда-нибудь потом приукрашенных, пропущенных через нежный розовый светофильтр, через красное словцо, но всё-таки горчащих воспоминаний о заканчивающемся сейчас не то первом дне лета, не то последнем дне не знавшего ещё настоящих забот и печалей юношества, когда настоящее казалось посредственным, а перспективы — всевозможными. И чувство обещало там какой-то чудовищного коварства подвох, и чувство нас не обманывало. И всё-таки было оно славно. И было хорошо.

Относительно чистый участок речного берега на расстоянии около полусотни километров от города, между коровьими выпасами областных совхозов и неподалёку от впадения в Волгу притока Медведки. Суббота 7-го июня 1975 года, 7 или 8 часов вечера. А может быть, уже и 9 — кто их тогда считал, зачерпывая полными ладонями себе столько, сколько захотелось в настоящий момент.

Над ровным сухим пятачком раскорячена выгоревшая брезентовая палатка, пропахшая нестираным юношеским бельём и другой подобной романтикой в хорошем смысле этого слова. Почерневший угловатый котелок, рядом с ним удочки и обувь, накрытые резиновой лодкой с невыгоревшей ещё на солнце заплаткой и норвежским словом «фрам». Год назад это была надпись обычной шариковой ручкой в виде стилизованных под скандинавскую клинопись латинских букв, а потом парни заморочились на краску и настоящие руны Старшего: Феху, Райдо, Ансуз, Манназ. Сначала идёт объеденная рыба «плодородия», прореху прикрывают «путь» и «знание», которое в каком-то смысле есть причёсанное против шерсти «плодородие», и, наконец, на курьих ножках — «человек».

Человек прихлопнул очередного комара.

Некоторое время всё было ясно; ясно как могут быть ясны руны, когда тебе нет восемнадцати, когда не врут в голову никакие гороскопы, когда всякие причинно-следственные нейронные связи образуются будто сами собой, живо, охотно и даже, если можно так сказать, полюбовно. Смотрите сами: похожая на «м» Манназ — ᛗ — это он самый, умный и красивый, если не обращать внимания на пробивающиеся усики, Мухоловченко Виктор Александрович, 1956-го года рождения, русский, мужского полу шатен, рождён весом 3800 и так далее — мы ещё увидим, как далее. Ансуз, ᚨ, который помимо «знания» означает «бог», «рот» и бог/рот его знает, что ещё — это флегматик, отличник и честный серебряный медалист Алексей Ильич Авдотьин, позывной «Alfdottir», которого мы так здесь называем первый и последний раз, просто ради красного словца. «Путь» или, скажем так, Райдо-ᚱ берёт себе источник всей этой норманн-скандинавской заморочки Радов, Юра Радов. А Феху — ᚠ — это, естественно, курносый широколицый здоровяк Федя Богородничий, кто ж ещё, который буквально несколько дней назад отправляется защищать советскую Родину в рядах её вооружённых сил и, как все прекрасно понимают, теперь о нём осталось разве что «говорить хорошо или правду» как минимум два года.

Не давая расслабиться, через десяток-другой дней подающего определённые надежды на ниве исторических наук Алексея заберёт Москва и это, похоже, не на каких-то два мимолётных года, а навсегда. А к викингу на букву «Ю» до осени приезжает двоюродная сестра.

Надя до и после этого жила где-то в недосягаемом районном центре, и если и сестре должна соответствовать хоть какая-то руна, то пусть это будет косой крестик Наутиз, ᚾ, который означает «пользу» или «опасность». Или даже Ар, которая может выглядеть как отражение — ᛅ — то есть «урожая» и тому подобной «надежды»; как мы увидим, это обозначение для неё в будущем будет вполне уместно, но сейчас мы этого не знаем, поэтому — просто Наутиз и без разговоров.

Ну в самом деле, не ехать же ему с Юрцом за реку вдвоём? Вот то-то и оно.

С другой стороны, если разбираться, девушка, например, курит какую-то дрянь из синей пачки под названием «Космос» — той, где внутри картонки можно найти секретную формулу, с которой никто не знает, что делать дальше — и если они с Радовым не будут этот процесс контролировать, запах будет плыть с ними до самого дома. Вот, спрашивается, нафига это? Нет ответа. Неясно. Но всё же понятно.

За без малого три часа дороги сюда Витя едва успел переброситься с девушкой парой-тройкой слов о школе жизни настоящих мужчин, о долге и о необходимости, которая сильнее нас. И когда Наутиз — или, если всё-таки вы не можете не бежать впереди поезда, Ар-Йера — в общем, та самая с потерянным видом очкастой зубрилки на танцах ушла одна бродить вдоль протоки, Витя по-быстрому растянул между колышков палатку и потом где-то с минуту сосредоточенно разглядывал намечающуюся дырку на кедах и сживался со странной мыслью. Ближе к концу второго десятка лет его всё-таки догнала эта банальная и всем знакомая теза, что у определённого содержания могут иметься довольно приятные формы, и, следовательно, человек в форме девушки запросто может оказаться интереснее, чем все эти викинги, руны, рыбалки и прочее много раз протёртое на коленках мальчишество. Опаснее, быть может, но и всё-таки интереснее.

На свете есть уйма таких вот интересных вещей, которые могут всосать и перемолоть, как крысу на хлебозаводе, всю твою едва оперившуюся жизнь — выпивка, например, религия, партия-комсомол, ну и те самые, вот это вот всё: подружки, ухаживания, волнующие встречи у фонтанов и поздние провожания до дверей. Как между первой и второй рюмкой — так и от поцелуя до обручальных колечек. Пять минут — и ты уже всем должен доказывать, что больше никогда не будешь вести себя как раньше, проще говоря, быть самим собой. Решаться на что-то такое — это как входить в прохладную воду Щучьего озера, теряя дно под ногами — понятно, что настанет время, когда Виктор туда войдёт, выйдет и повторит это столько, сколько будет нужно. Но это будет всё-таки потом. А сейчас увязни коготок — и всей птичке венец.

Одно из двух: или решаться-таки идти вслед за Надей на протоку и разгадать там её незаданную загадку, или придётся сейчас с Юрой в который уже раз варить макароны с тушенкой и «прикорм», а ещё с важным видом разбирать их так называемую «схронику». Да какого чёрта, в самом-то деле! Витя встал... Витя сел, сделав вид, что таким образом разминает ноги.

— Ты вроде в языках неплохо шаришь. Скажи, как по-английски будет «рок»? Ну, который рок-музыка?

— Полная ерунда. — Радов закончил сматывать бечеву, открыл и поставил на колени жестяную коробку из-под конфет.

— Сейчас все играют рок. Битлз, Юра. Облади-обладай. Не слышал? Год сейчас какой может знаешь?

— Обладай, говоришь, и облуди? Мама твоя не знает, какими словами ты тут ругаешься, Мух… Есть такая теория, если ты ещё не догадался, что это английское слово «камень». Ещё можно сказать «скала».

— Ты скажи ещё «скальная музыка». Роковая наскальная музыка у них там, вот в самом-то деле как правильно переводится. Да?

— Ну… нет, от слова «рокенролл» это, наверняка. По-любому же английское.

— А «пинкефлоид»?

Юра вынул из коробки целлофановый свёрток.

— Тело вращения? Кривая? Пинкефлюобразное распределение?

— Прямая. Пин-ке-фло-ид. Американская рок-группа.

— Сейчас главная американская рок-группа — это Кингз. — Радов достал из свёртка и протянул фотоквадратик трижды переснятого чёрно-белого кадра, своей размытостью оставлявшего немало простора для фантазии. — Кингз флоид, может? Тогда это они… Фашисты, конечно. — Последнее было сказано с уважением, подразумевающим, что все здесь понимают, каким непростым путём залетел сюда тяжёлый осколок культурной бомбы.

Со снимка на Витю глядели четыре размалёванные физиономии затянутых в кожу, заклёпки и ухоженные волосатые груди бедовых зарубежных музыкантов.

— Не, именно Пинкефлоид. Что-то про лучи из космоса… я не знаю конкретно. Не слышал. Смотри, а гитара у них классная — топор. Прикинь, гитара — топор, да?

— Нда… это вам не Кобзон. — Юра сложил коробку и перевязал обратно. — Идёшь с Надькой рыбу пугать? Я пока вещдоки сохраню. В анналы. Там вы особо не шалите у меня, а лучше займитесь делом: сушняка притащите про запас, до за́втрева.

Именно в этот час, оставшись один на один с впечатлением от фоток, Юра решил отращивать длинные каштановые волосы, постепенно отгораживаясь ими от постылой социалистической действительности. И не нашлось на свете человека, чтобы Юру остановить. Наверное, хорошо, что не нашлось. Витя же... что Витя? Виктор сидел у костра одним человеком, а выйдя на протоку, за минуту или две уже стал казаться другим, в первую очередь сам себе.

Этим вечером нам на погибель на протоке резвились сирены.

Надежда резвилась, сидя с сигаретой на покрышке от трактора, транспортёра или от грузовика — чёрт её разберёт; в смысле, покрышку. За предшествующие три часа неспешных наблюдений Витя не разглядел под её ситцевым платьем никакого купальника, вместо него по простецкой моде 70-х сейчас на Наде была длинная фланелевая рубашка поверх нижнего белья. Как тут было разглядеть-то — вот будь на девушке яркое и крикливое бикини, какие добрались пока только до городских модниц, Витя бы видел ситуацию несколько иначе. И точно из глупого принципа повернул бы назад, пусть даже эти бикини стояли потом у него перед глазами весь вечер. Или будь рубашка завязана на груди игривым узлом — тогда ведь очевидно, зачем на ней узел, зачем нам на погибель под ней, собственно, есть грудь и зачем их две. («Попал», «ранил», «убил», «в землю закопал»…)

Но в линялой фланелевой рубашке брата Надя имела гуманистический травоядный вид с утолщением в средней части, как у пчелы или паука, и даже голые ноги, которые у всех нормальных людей были снизу, а у девушек, оказывается, росли как-то прямо из боков под рёбрами, у неё выглядели просто как пара аккуратных нижних конечностей для ходьбы, прыга и бега, а не как те тонкие хищные пинцеты, тёплые и гладкие щипчики, которыми из здорового парня рано или поздно вынимают душу; ему же, заметим, на пользу.

В душе шевелилась какая-то ниоткуда взявшаяся смелость и хотелось взять в руку стакан вина. И, возможно, даже сигару.

Come in here, dear boy, have a cigar.

— Вода тёплая, в общем, — Виктор сделал два или три шага от берега и покрылся мурашками, так как никакая вода тёплой сейчас не была, — Ну а тут сейчас больше делать-то нечего, только купаться.

Девушка выдохнула-высвистела сигаретную струйку вверх.

— Мухоловка, скажи, вот ты о жизни когда последний раз думал… Ты же ведь хоть когда-то думал о жизни, у тебя же медаль серебряная есть. Что у вас с Юреней будет впереди, что с Федькой, вот это всё.

— В каком смысле? Я на радиотехнику поступаю, мне два года ума набираться не надо, как некоторым. Или ты о чём вообще? Сейчас Юрон накашеварит, а завтра будем устраивать смысл жизни ракам. Чего тут думать-то? Сушняк искать надо.

— Эх вы, кашевары. У меня подружка одна, неважно кто, ты не знаешь, твоё счастье, она брала пояс от халата и поднималась на крышу, на шестнадцатиэтажку, забиралась с поясом, петлю вокруг кисти делала через штырь… такой, на ограждении, для руки нормально, она наружу перекидывается и встаёт на бетонный выступ, который в стене снаружи. Да, до асфальта примерно получается 50 метров, если из кармана у тебя что-то выпадет, летит три секунды. Или пять. Можно успеть… не знаю, что за несколько секунд можно успеть?

— Поздороваться и имя назвать. И зачем это?

— О жизни хорошо там думается, когда сверху смотришь, думаешь, а в голове шёпот — наклонись, посмотри вниз, отпусти руку, узнаешь кое-что. Не шёпот, а такое… вроде эха. Я после выпускного тоже один разок сходила, призадуматься обо всём. Странно всё-таки получается. У парней жизнь тогда только началась, даже если считать с армией, то впереди десятка три-четыре, а девушкам посчитать получается примерно пять лет ещё пожить для себя — и всёпаньки.

— В смысле, и чтопаньки?

— Потом поймёшь, Мух. Я сама так и не поняла, как можно за это время чего-то успеть. Три, четыре, пять… а шесть уже не будет, ничего больше не будет, пять, потом ягодка опять… и ничего тогда уже не нужно. Ты же ягодка, блин.

Окурок полетел в воду. Надя с покрышки смотрела на волны, потом начала разглядывать своё отражение. Как при примерке одежды, она то рисовалась во весь рост, то вытягивала в сторону ногу или руку. Где-то рядом квакнула лягушка, плюхнулась в течение и поплыла по нехитрым лягушачьим делам.

Руку на сердце, джентльмены.

Положа руку на сердце, по шкале абсолютной красоты Надя набирала уверенный среднестатистический балл. Помимо прочей детско-юношеской ерунды в «схронике» лежала тетрадка, по которой последние три года друзья вели табель: пионерки и комсомолки получали оценки в дисциплинах «фигура», «лицо» и «обаяние», даром, что до первого конкурса «мисс СССР ’88» оставалось тринадцать лет. Надежда бы нахваталась троек с четвёрками и пошла страдать, даже, может быть, плакать. Что ж поделать, Алексей не переваривал жиденькие прямые волосы и ставил «за обаяние» только кудрявым блондинкам по имени Маша — сами посудите, сколько таких было в округе — причём самой Маше за фигуру от него доставалась стабильная двойка. Юра, наоборот, был неравнодушен исключительно к нордическим валькириям, поэтому свои крови оценить высоко ему было бы не с руки, тем более, что Надя была довольно мелковата. Фёдор заявлял, что в этой породе не разбирается вообще. А Виктор просто последовательно остерегался незнакомок и таящегося в них незнакомого.

Он не обратил внимания, в какой момент рубашка успела расстегнуться. Когда Надя аккуратно сложила её на колесо и зашла в воду, натуральная половозрелая самка оказалась перед ним в одних трусиках фабрики «Большевичка» на расстоянии пары шагов. Широковатые плечи, неидеальные бёдра, торчащие чуть в стороны острые штучки, родинка рядом, вставшие дыбом волоски на предплечьях, бледный синяк под коленкой, немного разные, несимметричные складочки слева и справа. Грудь, которой, конечно же, две — объём которой виновато просит, коль уж так вышло, пусть хотя бы немного поддержать-подпереть его снизу, чтобы не так тяжело давило на рёбра. Сердце Вити стукнуло так тяжело и гулко, что перед глазами поплыли маслянистые пятна.

Символический перевод его мыслей в числовые коды мог бы показать нам всё те же горящие шестёрки, но, право, к дьяволу все знаки, к православным чертям такие цифры. Закройте глаза, откройте рот и представьте, как парень никак не может найти, куда девать руки, и решить, что вообще делают с этими внезапными дарами природы и шального везения. Сырой фарш из молодых мыслей. Фига ж за день сегодня / и чего говорить надо / всё-таки красиво / не, не розыгрыш / да сам бы не поверил ни на слово / а ведь она небось уже, а я-то нет… Откуда воспитанному послевоенной матерью-одиночкой знать, что в таких условиях бывает дальше, чем и куда рулить грохочущий поток стремительно вытекающих друг из друга последствий? Между нами говоря, Витя самую малость трусил.

Но не стоит воображать себе какие-то болезненности, какие-то, можно сказать, драмы. При чём здесь драмы? Тогда, в застойных 70-х, подростки вообще были покрепче нас психически, и своего круга девушек они не могли считать серьёзной угрозой, какой всегда являлись угрюмые низкорослые старухи, незамужние женщины предпенсионного возраста c широкими, мясистыми загривками или полные нездоровой силы матёрые матери, наученные без предупреждения кусать первыми, давить нахрапом, теснить, бранить, стыдить и унижать, годами оттачивавшие своё мастерство склоками в извилистых очередях, всевидящих подъездах и общественном транспорте; некрасивые, мужиковатые, асексуальные, пахнущие половой тряпкой, репчатым потом и тяжёлым неблагодарным трудом ведьмы, превратившие себя в масштабные подобия советской власти как таковой, забывшие ту естественную форму, какой были они в 15 или 17 лет. Тогда ещё было просто, как положено природой — мужчины не прятались от девчонок, девчонки знать не читали Набокова. После шестнадцати уже можно, после семнадцати — нужно. Чего такого страшного можно увидеть в той, кто слилась с расцветшей к лету звенящей заволжской натурой, упруго наклоняясь из стороны в сторону, стоя по колено в неподвижной воде, кто самым прямым путём вызывает теплоту, негу и эстетические приливы? Приливы, заставляющие юношество прятать свою ажитацию в холодной по резинку глубине.

— Никто не будет развлекать человека, если он не хочет развлекаться сам, шепчет звёздное небо над головой… Так ведь, Мух? Чего примолк, испугался тётю Надю?

— Я это… а ты бы прикрылась как-нибудь, если Юрон сюда выйдет.

— Юрон-макарон. Смешной ты. Мы же в сторонку отойдём… — и как фехтовальщица отступает на шаг к берегу, ничего уже не пряча за душой. — Ну давай, чего ждём-то, как дети малые, в самделе..?

Витя побрёл вдоль течения, теряя дно под ногами, и уже не нашлось рядом силы, которая заставила бы его в тот вечер повернуть ход вещей в обратную сторону, как нет возможности провернуть фарш назад или сделать обратно из мужчины милого безвредного пупса.

И долго ещё от одного берега протоки до другого повторяло лягушачье эхо развратный смех счастливой молодой сирены.

Ну как долго — минуты три, от силы пять. Нормально для первого раза.

* * *

В каком-то смысле хорошо, что человек не является таким уж разумным существом, как им же самим принято с него требовать. Он это чувствует: носом чувствует мужчина, нутром чувствует женщина, которой вообще довольно легко даются всякие немотивированные поступки. В самом деле: им же с детства внушается право жить чутьем и интуицией, иначе говоря, не тратить себя на поиск вымученного логического объяснения действиям, совершаемым иррационально, инстинктивно, по усвоенному за кем-то примеру или чужому убежденью, «за компанию» или под настроение. Когда последовательный, сухой и логичный робот, сидящий внутри мужчины будет думать, что делать дальше в предположении, что он всё контролирует и действует сознательно, женщина давно признает свою общечеловеческую слабость и даже успеет встать в очередь за причитающейся социальной льготой. Да и слабость ли это — уступить силе, которой не можешь управлять до конца; не превосходящему могуществу другого, даже не безличным непреодолимым обстоятельствам, а самому тому «зову природы», который, возможно, один и толкает вперёд весь этот причинно-следственный плодоовощной мир.

С каких-то невеликих лет твоё тело живёт своей жизнью — на всем без слов понятном языке шепчет, кричит и приказывает: «Трахни меня». Ребёнком ты ждал, когда же наконец повзрослеешь и начнёшь преображать этот мир, а повзрослев — думаешь о женщинах и удовлетворении, подразумевая, что когда давление инстинкта спадёт, вот уж тогда-то тебе точно уже ничто не сможет помешать. Чёрта с два. Давление пропадает и вместе с ним уходит желание делать что-либо вообще. Фиаско.

Жутко понимать, что весь смысл существования человека сводится к формуле во что бы то ни стало передать дальше эстафетную палочку ДНК. Настолько, что мы предпочитаем не понимать, так же, как мы не понимаем смерть.

Общество дрессирует человека, наказывая за выбросы агрессивного «мужского» гормона и вознаграждая за «женский» гормон привязанности; неудивительно, что большинство дрессировщиков в нём сами принадлежат женскому полу. Дрессированный благовоспитанный мужчина после шестнадцати уже знает контрольные точки своего темперамента и практически никогда не заплывает за буйки. А свободная от патриархальных оков девушка более чем рискует наступить на грабли сексуального поведения, социально неприемлемого для женщины. У неё чувства, у неё настроения, интуиция и спонтанность, за которые обычно хвалят.

Сложно представить, как человеку может быть привычным постоянное состояние аффекта. И нам, должно быть, сейчас без мыла и каких-либо усилий легко далось осуждение внезапно случившегося с Надеждой момента фривольности.

И вы такие: ничего себе «фривольность», это другим словом называется, «фриклядством», только с буквы «б». Понятно, какое хорошее подсказали слово, точное: шлёп — готов штампик, всё стало понятно. К.Е.М.С.: куда её мать смотрела.

Хотя бы чисто для эксперимента допустите возможность, что понятно вам было не совсем правильно. Очень многое в нашей жизни сходу понимается нами неправильно. Да просто не торопитесь к однозначному осуждению; хотя, в самом деле, кто ж вам сейчас возьмётся запрещать — точно не я.

* * *

Острый шуруп медленно пропорол неглубокую, но длинную пунцовую канавку на передней стороне тощего наполовину загорелого бедра, и перечеркнул её косой православной перекладинкой. Царапина сразу засаднила и набухла, покрываясь бисерными красными точками.

Это был тот период жизни молодого человека, когда матери кругом и на каждом шагу ещё слишком много, отрезок времени впереди тебя кажется неизмеримо большим, а почему на самом деле всё прямо наоборот — безынтересным занудством. Словом, это было всё то же золотистое время нашей юности не нуждающейся в излишествах, к которым так жадно потом тянется переспелая зрелость наших серьёзных лет; время глубоких теней, ярких насыщенных пятен, быстрых переходов из мажора в минор. Время разбрасывать. Камни? Да хотя б даже и камни.

Камни. Скажете тоже — «камни». Той самой «скальной музыки», не иначе.

По обыкновению, Екатерина Андреевна ложилась почивать не поздно, и не рано, а около десяти — половины одиннадцатого. Несколько минут скрипела панцирной сеткой, сопела, устраиваясь поудобнее, подложив ладонь под щёку, и когда затихала, то затихала уже до утренней порции гимна, пробивающейся в шесть ноль-ноль из круглой мыльницы кухонной радиоточки, расположенной с обратной стороны стены точно напротив кровати. Но когда на лице сына загуляли спонтанные улыбки, за которыми отчётливо проглянуло нехитрое юношеское счастье, вздохов со скрипами стало на полчаса больше. Такова уж конструкция женского мозга: всё это время легко воображаемые любой матерью невестки-соблазнительницы складывались в какие угодно сложные по конструкции мезальянсы, их пузатые призраки толпились в коридоре под дверью, а родительские рты отворялись в беззвучных проклятьях на весь Мухоловченский род до семьдесят седьмого колена.

Виктор же обычно примерно в 23:00 делал кружку чая, аккуратно закрывал дверь в свою комнату и садился за стол. Гонял туда-сюда верньер шелестящего советской эстрадой радиоприёмника, пытаясь зацепить в эфире что-нибудь интересное, и спокойно наслаждался внутренней свободой и внешней тишиной. Следующие два-три часа были целиком и полностью в его личной собственности.

Кровать и письменный стол. Наш самый глубокий тыл и наш сокровенный плацдарм, с которого нежное пушечное мясо с пробивающимися на подбородке волосками будет бросаться в самоубийственное наступление на враждебный окружающий мир. Мы есть стол — но не тот стол, за которым едят, а рабочий стол, тот, на котором пытаются что-то сделать. Как тогда кажется, сделать в тайне от своих матерей или хотя бы от материнской цензуры, свободно и неподнадзорно. Сделать сами не зная, для кого же именно.

Стол покрыт оргстеклом, под которое со временем набиваются фотокарточки, вырезки из журналов, марки, иностранные монеты, фантики и вкладыши от жвачки, календарики и другие плоские артефакты. Под плексиглас ушёл и тетрадный разворот с первым рисованным лабиринтом игры-бродилки, какие рисовали в каждом классе каждой советской школы, и случайно завалявшаяся в портфеле карточка от «Монополии», единственную затёртую фотокопию которой передавали из рук в руки поколения местных пионеров.

Конечно же ни бродилка, ни даже «монополька» не стояли рядом с бумажным произведением подростковой самодеятельности, в котором непонятные американские районы и фирмы были вдохновенно преображены рукой Виктора в норманнские и варяжские города, Австразию, Бьярмию, Данелаг и прочие острова и земли, через которые бросками кубика шли воображаемые драккары игроков. На квадратиках воздвигались чуры, рунические камни и знамёна с орлами, бородатые мертвецы в промозглых тайных пещерах неохотно делились сокровищами забытых королей. Углы игрового поля грозили заточить героев в темницу, вызвать на хёльмганг или вывести кривой цепочкой случайностей под янтарный венец к Брунхильде — чистой победе, Крюмхильде или страшной хромой Гунхильдище, которая обозначала позор безусловного проигрыша, каким его представляли камарские подростки в их 16 лет.

Весной 1973-го Виктор ночами расчерчивал ватман, разрисовывал фломастером и расписывал каллиграфической вязью затем заклеиваемые прозрачным скотчем карточки случайных событий. Выпиливал лобзиком из фанерного листа жетоны и водил по ним жалящей петелькой прибора для выжигания, нюхая сладковато-терпкий дымок несложных свастичных узоров, из-за которых потом в школе возникали идеологические проблемы и естественным путём накалялся ажиотаж вокруг дружбы с четырьмя парнями, разделившими какую-то тайну.

С осени на тумбочке рядом со столом укоренилось пятикилограммовое дитя запорожского завода передвижных электростанций — магнитофон «Весна-3», сложным путём доставшийся от немолодого соседа, из-за недолеченной простуды лишившегося соответствующих радостей жизни.

Как медленно откладывается жирок на животах молодых специалистов, так и от месяца к месяцу растёт рядом стопка катушек культурного слоя — слоя в смысле наслоения культурных артефактов, которые тогда называли «бобинами» — «Битлс», «Поет Градский», «Апрель», «Марк», «JCSS1», «JCSS2» и так до «JCSS4», какие-то совсем вымученные названия вроде «Острого сердечного приступа», а ещё километры всякого разного джаза и рокенролла без названия, порядка композиций, склеенные кусками случайной продолжительности разве что только не задом наперёд. И не приведи господь было выронить плотную спираль на пол, выпустив на свободу её бесконечную блестящую молочным шоколадом ферромагнитную полосу.

Дети века цифровой технологии, что бы вы сказали, наблюдая перекрутку ленты? А услышав замогильный стон, в который превращалась музыка, когда механическое воспроизведение тянуло, подвывало, не держа скорость, а ещё шипение, треск, обрезанные частоты, обрывы, заклеенные скотчем? Плёнки хорошего качества ведь мало на что хватало; как правило, это были копии зарубежных альбомов. Нет, далеко не первые копии, разумеется, но на это тогда никто не жаловался.

Когда-нибудь настанут лучшие времена, рядом встанет усилитель, на него взгромоздится вертушка и тяжёлые дощатые колонки, а верхняя полка гардероба будет целиком отдана под «фирменные концерты» и странные гибкие голубые приложения из журнала «Кругозор». К тому времени место в комнате закончится, и ужинать по-человечески придётся ходить на кухню, потому что тарелка занимает 20 квадратных сантиметров, а на столе свободно не больше 10. Не по-человечески, впрочем, варианты тоже были — полна кровать крошек тому свидетельница.

Но первое время ни катушек с вручную расписанными конвертами, ни виниловых дисков, ни тетрадки с картотекой альбомов и песен — конечно, ничего такого не было. Витя крутил радио и ловил там среди шума и скрипа нелегальные трансляции соседских марахаек. В памяти на долгое время остались какие-то похабные частушки про нацменов, грязное гитарное бренчание, хрипы и привкус затравленности: в основной массе гегемон метал в эфир близких ему Высоцкого, Окуджавого, Северного и ещё много такого всякого.

Им тоже была своя альтернатива: хороший, лучше всего медный провод, заброшенный на крышу повыше, где при определённом везении можно нашарить BBC Radio 6, ну а при отсутствии всякого везения — нагрести проблем с участковым милиционером, комсомольской организацией и прочими деталями и винтиками Системы. Так что, среднестатистически, ну его нафиг.

Спустя какое-то время обозначил себя негативный нюанс ночных посиделок — это когда после полуночи тебя безо всякой причины раз за разом накрывает волна уныния, бессмысленного, как заказ Юрию Николаеву из телепрограммы «Утренняя почта» музыки Джимми Пейджа, Ричи Блэкмора или хотя бы Джона Леннона. Послушайте, ну Леннона хотя бы Джона — да куда там, да о чём вы вообще. Полная безнадёга. Унылое пустое уныньище. Когда опускаются готовые было фигачить со всей дури руки, но всплывают невесть как сохранившиеся застарелые обиды. Когда есть идеи, да незачем напрягаться. Когда всё теряет какой-либо смысл перед растягивающимся в гримасе долгой холодной агонии ликом бесконечности необозримой вселенной.

Есть мнение, что дельфины никогда не спят потому, что полушария их мозга по очереди входят в режим бодрствования. Так и какая-то часть мозга Виктора засыпала ещё до полуночи, а в волнах эфира плавала уже немного другая личность — личность минорная, пассивная и довольно-таки некритичная, способная более часу молча, без рвотных позывов слушать советский контркультурный шестидесятнический андеграунд. Говоря тогдашним языком, более лирик, чем физик. Даже может быть более тонкая, более нежная, меланхоличная и деликатная. Или лучше сказать, не более, а менее: менее соответствующая гендерному стереотипу молодого мужчины, который воин, защитник, опора, стержень и всякое такое. Способная уловить и впитать призрачные обрывки чужих голосов или мыслей, не видимых при шуме и свете дня, вместо того, чтобы скомкать и бросить их вам в лицо.

Попросту говоря, в душе каждого человека белая сова борется с серым жаворонком, а наш любитель разносторонности просто старался подкармливать и ту, и другого, чтобы они не ощипали друг друга раньше времени. Но и речь при этом только наполовину о «сове» и прочих биоритмах, а на другую-то половину речь о сомнамбулизме, полусне личности, полубодрствовании альтер-эго. О том перевёртыше, который описан под именем доктора Джекилла и мистера то ли Гада, то ли Гайдна.

Завораживающая идея какое-то время быть не собой прячет в себе ноты влечения к уходу от всего; к смерти, но исключительно в хорошем смысле этого слова. Да, ведь если долго ставить во главу угла волю к жизни, то рано или поздно эта воля превратится в беспросветный эгоизм изолированной от общественных целей особи. А человека мы всегда считаем существом социальным, для которого такой эгоизм будет уродством сродни психопатической патологии, превращению в раковую клетку общества, в преступника, в чудовище и изгоя.

Как ни предостерегают нас последователи Дюркгейма от сравнения общественного организма с организмом человеческим, удержаться от этого нет никаких сил.

Разные всё-таки бывают общества. Пёстрый мутный яркий водоворот цыганской кумпании, шпанистая иерархия «казанского феномена», молдавская коммунистическая партия, наконец — ценность некоторых невелика настолько, что всякая жаждущая правды душа, обнажив аргументы, рвётся с написанным выше в жестокий спор, в бой, чуть ли не в так называемый жюст. Ни в коем случае делать этого мы сейчас не будем: в душевной глубине каждый из нас чувствует, почему. Одни назовут религиозным чувством то, что «сидит выше нас», другие — альтруистическим поведением, третьи могут вспомнить про эгрегоры, невидимые щупальца-косички планетарной ноосферы и даже химеру классового интереса. Всё это очень интересные, достойные лучшего освещения темы, но мы сейчас вернёмся в комнату Виктора.

До середины лета Витька прям-таки купался и нежился в наивных сладеньких грёзах о собственной куртуазной состоятельности и продолжал готовиться к новой встрече с Надеждой. Неизбежное, как подростковые прыщи, первое лирическое стихотворение не заставило себя долго ждать.

Твои глаза прозрачно-чисты, На месте зубы и язык, Не нужен хвостовой плавник Русалкам в сухопутной жизни.

Продолжалось это безумие ровно до того момента, когда наш Манназ узнал, что Наутиз со дня на день выходит замуж; все необходимые документы поданы в ЗАГС три недели назад.

Настало то самое утро, когда впервые в жизни встретил Юрия в галстуке, но не пионерском — и оказалось, что всё на свете не просто так, а потому что вернулся из армии парень сестры и они не стали откладывать дела в долгий ящик, как не стал бы откладывать его и сам Юра, если бы да кабы, да во рту росли грибы, а бабушка была дедушкой, а у Радова — своя девушка. Выдал ему кривую двусмысленную улыбку, пожелал много там с женихом не пить, был легко послан ко всем чертям.

До вечера бесцельно, как в детские годы, плутал по району, не зная, чем заняться и каким образом унять полузагорелые ноги, царапая на стенах, лавках и деревьях безнадёжные риторические вопросы окружающему миру.

Школа, доколе? Почта, почто?

Мамкин ужин, полная не имеющей формы любви заботливая и тёпленькая жвачка. И в самую в полночь Витин стержень окончательно размяк, выбила последнюю силу из-под колен обида, запросил крови шуруп.

Почто взалкал ты крови моей, глупый маленький шурупе?

Да нет, вопрос ведь не в шурупе, в самом-то деле. Вот за эту мысль надо зацепиться, Витя: с какой такой радости, иначе говоря, почему, а ещё более конкретно — даже не почему, а что. Что за дрянь заставляет тебя искать страданий, впиваясь железкой в кожу? Что за сволочь так ядовито жжёт и скребёт тебя по живому, не показываясь на глаза.

Думай, Витя, вот об этом думай.

Этой ночью было сформулировано правило выхода из коммуникационной запарки, которым Виктор руководствовался присно, и впредь, и исполати. Описательный этап плюс этап выразительный. Уклонение, перегруппировка, контратака, нет, какая к чертям контратака — просто не держать отраву в себе, не пропитываться ядами, не разливать понапрасну злую скорбную желчь. Они нас в сердце — а мы уходим в голову. Они в голову — а мы перо в руки и бросать на терпеливую бумагу строку за строкой отчёта за отчётом, пока на сердце не станет легче.

Отчёт как отчитка, как «Отче наш…» — прогоняй чертей, прогоняй — составляй его в произвольной форме, но обязательно в подробностях и старайся писать литературно, чтобы как можно больше боли зафиксировать на бумаге, при этом мало-помалу уходя к роли стороннего наблюдателя. Злишься и режешь себе кожу? Выводи буквы, как выводил их наш Витя, пока это не вошло в привычку. Но о привычке — позже.

Если посмотреть под определённым углом, такое самокопание и самоистязание — это не одно только проявление простой человеческой обиды, не нашедшей других слов и дел для выхода наружу, след тугой и острой психической пружины, слетевшей со своей направляющей. Это грозовой заряд, стрекающий эхом энергий той несостоявшейся сущности, которая всякий раз появляется над собравшимися вместе головами — как написано в популярной книжке, «ибо где двое или трое собраны во имя моё, там я посреди них». Если можно так сказать, выкидыш — болезненный, потерявший смысл даже не трупик, а мёртвые зачатки неоформившегося союза Виктора с Надеждой, которые за пару недель успели впитать в себя столько юношеских фантазий, что, погибая, успели обескровить и многолетний союз Феху-Райдо-Ансуз-Манназ.

Один падающий столкнул другого — вот почему Вите так поплохело. Совсем не важно, какой именно стоит за этим механизм — сейчас не до механизмов. Страдал за всех Виктор, потому что невидимой агонии негде было иметь место быть где-то ещё, кроме как в нём самом. А тот переживал, крысился, не понимал толком, где именно сейчас болит, и всё больше ожесточался сердцем.

Долгими летними вечерами после солнцеворота Витя перечитывал скорбных классиков, примеряясь своей поджарой фигурой к роли того или иного романтического героя, за свои несомненные достоинства наглухо отверженного миром. Спроси такого подростка, будет ли он когда-нибудь счастлив, и тот со скорбным лицом ответит, что и с самым глубоким шрамом на сердце можно успеть порадоваться жизни. И это по-своему хорошо, ведь, как время от времени повторял каждый из ребят, быть глухим — тоже по-своему хорошо, особенно когда глухой не ты.

* * *

Друзей моих история на многие похожа, Как многих было четверо — четверонавтов тоже, Один утопал в армию, второй пропал в столице, Разбила сердце третьего четвертого сестрица.

Я буду с тобой правдив. Почему? Хотя бы потому, что потом, скорее всего, просто положу этот лист в коробку и опущу под землю в известном только нам месте. И его уже никто не прочитает, потому что доставать из той коробки можно только всем вместе, а нас уже здесь осталось только двое. 2 < 4, это знают даже смешные маленькие дети.

Ты будешь смеяться; я успел разведать, где у нас общежитие для молодых семей. Представляешь, ещё пара недель и я бы, наверное, навёл справки о роддоме. Разумеется, знаю, что нам ещё рано, но, если хочешь знать, мне нравится имя Игорь или Олег. Просто на всякий случай, как ты говорила, «лет через пять или шесть». То есть, по новому счёту, никогда.

Наверняка тебе интересно узнать, что я понял, когда узнал про вашу свадьбу. Тогда читай дальше.

Статистика учит, что чем больше у нас замеров какого-либо параметра, тем более равномерной получается кривая распределения его величины, даже когда эта величина случайная, потому что к по-настоящему случайным величинам мы с измерениями не лезем. Поэтому средняя температура по больнице будет всегда примерно одинаковая, а средняя температура двух случайных человек может оказаться и +40°, и +15°, уж как повезёт. Если подумать, то то же самое правило справедливо и для человеческого счастья: если взять двоих, то им может быть очень хорошо, но если взять много, то счастье одного будет уравновешиваться несчастьем кого-то другого. Это тупо статистика, на неё невозможно обижаться. Ты встречаешь одного, встречаешь другого, и рано или поздно ты встретишь того, кто на тебе обожжётся. Я так и обжёгся. Может быть, я удачнее подхожу для этой роли, чем Федя или Лёша. Вообще сейчас нет смысла выяснять, почему это оказался именно я, это как почему у мамы с папой родился ты, а не кто-то другой: потому что так уже произошло и точка. Никакая статистика дальше неприменима, потому как обжечься мне с тобой можно только в одном случае из одного, как родиться, как и всё такое прочее: как поёт группа Кингз, you only live once, то есть живём-то один раз. И моя жизнь теперь включает такой поворот. Обратно его уже не отживёшь.

В школе учили, что в конце должна быть какая-то мораль или вывод. Я тогда напишу так: золотое наше счастливое детство по-настоящему смогло закончиться лишь тогда, когда F.R.A.M. повторил печально известную всем тем, кто поопытнее нас, историю la femme fatale, роковой женщины на заслуживающем лучшей участи корабле.

Да и чёрт с ним со всем, в самом-то деле.

ᛗ, 10/VII/1975

Роковая кролевая. Глава 1

Никому не надо рассказывать, какое-такое необыкновенное чувство щекотало молодые свежие нервы теми полузабытыми вечерами, когда мать с отцом допоздна засиживались вести сердитые кухонные разговоры, а вдоль коридора в ногах под дверью спальни ложился мутный оранжевый луч, в котором начинали дремотный танец пылинки, шерстинки или волосинки — или мелкие дурные плодовые мушки — или это гуляли паутинки стекловидного тела, с самого детства начинающего свою монотонную деградацию — или вставали колом янтарные кристаллики искорок, замерших во встречном потоке фотонов искорок дешёвого электричества — или, может быть, этой последней воздушной дрожью заканчивали своё внутривременье последние крошки усохшего за эти монотонные годы цвета родительских планов и мечт.

Радужный поток родительского гнева пенится в безопасном отдалении от собравшейся под одеялом девочки, роняя ей на сердце брызги невинного восторга. Она давится неслышным хихиканьем и раз за разом, из месяца в месяц даёт себе обещание не вести себя так, когда вырастет. Некрасиво, глупо, суетно, а главное — непонятно. Бесцельно. Никому в общем не нужно.

— Не нуди, Серёж, ладно? Сейчас закончу на спичках расклад… Это брат придумал, называется гадание на руну дня... вот здесь, вроде, легло похоже на букву R. Читаем: значение Райдо — движение, поездка. Видишь? Смотри, как всё складно.

— Типа складно. Но ты лучше вот чего скажи, ты завтра в коляске едешь?

— Почему, на мотоцикле что ли собрались? Это зачем?

— Ну как. Юрка твой с дружбаном, я, ты, Галька, а впятером мы в их «копейке» толкаться не будем, есессна. Мы как договорились: их двое едут, и нас трое. Что ты смотришь? (Пауза). Нет, я не понял, что я опять не так?

— Просто садитесь и езжайте тогда без меня.

— Типа, в смысле, вот ты что сейчас начинаешь? Почему без тебя-то?

— Догадайся. Много радости домой тащить тело с рюкзаками, с ребёнком, с грибами, дома ещё между всем разрываться.

— Да я вообще-то буду за рулём, глупая женщина. А граммулечку на троих употребить, за знакомство — это ж святое священное дело. Арябьев что, своей меры не знает? Не знает меры, скажи?

Папин голос — как жужжащие риффы рок-гитары, мамин — как аккуратный перебор семи нейлоновых струн. Миси соль, релями си, как что-то похожее бормотали пресыщенные древние римляне, возлежа удовлетворёнными тюленями по периметру своих мозаичных термальных бассейнов.

— Аха-ха, Серёжа. Аха-ха.

— Да что я перед тобой распинаюсь; сказал — значит, решил, имею такое право. Ты нам тут не бурчи. Сказано было — святое дело, и не хочешь с коллективом — не одобряем, но и не заставляем. Колхоз, знаешь, дело добровольное... А то давай, оставим Гальку матери, расслабимся, мож, ещё одного попробуем... Вот ты чего так смотришь, чего? Ну чего?.. Ты чего там, чё ты? Чё? Чё ты?.. Чёты. Нечёты. Чечётки. Точечки чечёточники. Чиста Чита, циста честна. Ч/Т/Ц/Т/Ч.

Закружилось, завертелось искристое заглазное марево, со всех сторон окружили чёрные кусты, изумрудные деревья, смолистые хвойные стволы и затрещали под ногами сухие прошлогодние шишки, между которыми в высокой сорной траве порскали два сказочных эльфа: дядя Юра — с чётками, крестом и хвостом — и окутанный грибным ароматом дядя Федя с походной гитарой, видавшей всякие разные вещи.

Петь ни тот, ни другой совершенно не умели, один знал об этом и молчал, а второй — как мог компенсировал недостаток старанием и обаянием, негромко перебирая струны и расслабленно импровизируя на ходу свободный нерифмованный текст.

— Нету в пути драгоценнее ноши, чем мудрость житейская, дороже сокровищ она на чужбине, скромное бедных богатство... Собирался раз буйный Юрий-ярл яством сказочным угостить друзей сотоварищей, засолить-заквасить рыбину салакскую, сделать кушанье ядрёное да сурстрёмное... только что-то вот там пошло не так... И всё-таки, друзья, скажите, что же именно могло тогда произойти? А было вот что (припев, все вместе): а ты ры-ры-чего?-рыгал, а он бле-бле-конечно-вал, меня тошнило и рвало...

Много ли кто из подростков хотел вырасти похожим на родителей? Не такие уж большие проценты. Предельно тесное знакомство с ними оставляет на памяти одну-две черты, которым самые упрямые из нас противостоят потом всю жизнь, засаживает в голову инфернальных понукашку с неодобряшкой, а хочется-то чего — хочется быть похожими на того или другого своего дядю Федю: жить красивой, умной, прямой и понятной жизнью, долго-долго идти сквозь душистый ельник, который не знает ни конца, ни края, ни угнетения человека человеком, которому, как любому другому идеальному месту, и без нас, в общем-то, будет всё так же хорошо.

Хочется с определённого возраста, конечно. Когда, оборвав соответствующие пуповины, ребёнок остаётся сам с собой наголо, оставив на своей совести список неприятных вопросов и тривиальных претензий к окружающему миру.

Помнишь, как купили тебе вместо мороженого гадкий плавленый сырок, которым даже нельзя было плюнуть им под ноги? Разноцветные мелки на день рожденья вместо фломастеров — крайоны, мажущие по краю бумаги скользко, мерзко и бледно? Помнишь, что смешав синий с жёлтым получишь грязную бурду, а не зелёный цвет? Как в поликлинике взрослые обещали, что будет «как комарик укусил», и бессовестно пробили тебе руку стальной и холодной иглой? Дети помнят, а подростки хотя бы помнят, как помнили.

Набравшая лет Галина не смогла и не успела простить Фёдору всего одной простой вещи, единственной горькой обидки, уникального предательского поступка. Затаённого в самом дальнем уголке того самого, на что невозможно не сердиться на взрослых мужчин. Когда умом ты, вроде бы, понимаешь, что это не они же виноваты, а виновата природа, которая так только смогла устроить свои дела, что «на десять девчонок по статистике десять ребят», даже когда их рождается сто шесть на сто с уверенным таким запасом, считай, с гарантией. А вот не тут-то и было. Младший лейтенант Фёдор Богородничий сгорел в 85-м, сгорел в самом буквальном смысле слова на работе в сбитом над далёкими ненавистными горами МИ-8. Покоритель невинных сердец жёг так, что нечего оказалось положить в ящик — ушёл в огонь целиком, как велит начертание ᚠ.

Сложно оказывается простить обиду идеальному образу из детства, которого в каком-то смысле слова не существует вовсе. С этим надо разбираться, копаться глубоко в себе, а как это делать, когда тебе через полгода 16 лет? С кем?

Примерно к тому же времени Галиной обнаружилось, что даже в интимных фантазиях касательно хождения сквозь ельник сложно быть достаточно одинокой.

Глава 2

Бас группы Битлз был в форме скрипки, у мускулистых пижонов из KINGS — в виде топора. Бас-гитара Виктора существовала то в виде условно пронзённого грифом каплевидного щита, то носовой фигурой драккара, то представлялась сложным переплетением северных узоров, изображающих змеище, гложущее корни мирового дерева. Виктор твёрдо помнил, что 12-й лад — это середина, 24-й — это три четверти, а сквозной гриф — это круто. Звукосниматель — это металлические сердечники с магнитами, помещенные внутрь катушки индуктивности, к нему ещё требуется искать оргстекло, медную проволоку, кленовый брус, сами магниты, тонкий эмалированный провод вместо проволоки, стеклотекстолит, инструмент. Рисовать контуры деки в тетради. Понемногу паять, рассверливать, клеить и узнавать на факультете радиоэлектроники всякие довольно хитрые вещи; навостриться чинить драгоценный катушечный магнитофон складным ножом и резинками от волос и рассадить вокруг него полный каталог записей с оценками и комментариями, обменный фонд, склад запасных пассиков, протирки для головок чтения и записи, бобины с новой плёнкой, схема распайки входа-выхода. К пятому курсу Виктор смог овладеть нетривиальной метаморфозой превращения мафона в усилитель и фузз-примочку для выстраданной своей гитары.

Но вот какое дело. Чем дальше продвигалось дело старика Страдивари, тем реже в голове Виктора крутились бодрые ритмические конструкции, в мыслях о которых он, бывало, засыпал несколько ночей к ряду. Мечты блекли-блекли — и вы́блекли. Когда мама впервые в жизни уехала к сестре в Ульяновск, проблема встала ребром: после окончательного монтажа инструмента, который у него в итоге приобрёл форму циклопической секиры с подставкой, Виктор с пятницы до субботы провозился с записью материала, на основе которого потом планировал сложить если не полную двенадцатичастную рок-оперу целиком, так хотя бы подготовить две-три убедительных темы для будущих песен. До поздней ночи отчаянно и на последних каплях мальчишеского упрямства пытался выжать из себя хотя бы один достойный мелодический опус, а под утро потерял уже всякую веру в себя как музыканта.

Кому-то дано с рождения, кому-то надо упражняться, а некоторым и упражняться-то бесполезно: все затраченные усилия выйдут дороже предполагаемого результата. Жизнь, боль, неприятие, торг: суета сует.

Семь пальцев из десяти с непривычки адово болели. Гитара надолго отправилась на балкон. А сирень под окном нестерпимо звала на дурацкие подвиги.

Каким-то другим местом Виктор чувствовал, что наконец-то как минимум на несколько суток у него впервые в жизни появилась «свободная хата», а другим местом он не знал, как это использовать с пользой для души и сердца так, чтобы не было потом «мучительно больно за...» во всех смыслах, которые после Островского можно втиснуть в три слова. Классическое желание объять как можно более необъятное столь же классически кололось. Виктор разменял четвёртый десяток и искренне считал, что годы его уже не те, порох в пороховницах сыроват, а пресловутый потолок возможностей опустился так низко, что рукой подать, хоть и летать было по-прежнему страсть как охота.

Мысли о женщинах, мысли трезвые и вместе с тем тревожные, аккуратно рассматривались со всех сторон и откладывались на потом. Потому что женщина на пару дней — это глупая подростковая фантазия и, если призадуматься, просто незакрытый гештальт, который не так-то просто будет взять и закрыть.

Какие-то поползновения в ту сторону у Виктора, конечно, уже случались не раз. Будучи на первом курсе он по часу, по два стоял с первокурсницей Леночкой после лекций в пустом коридоре, бойко комментируя Евтушенко, Ерофеева, Ефремова, журнал «Юность» и прочие литературные новинки. Возможно, каким-то местом ожидалось, что девушка сама начнёт страстно выкладывать перед ним всё, что там у них есть за душою в плане страсти, смелости и инициативы, а уж тогда и наш герой соблаговолит задать жару. Может быть и так, что молодому организму на тот момент просто было достаточно постоять рядом и подержаться за девичью руку. Естественно, Леночка не выдержала такого киселя в отношениях и через месяц ушла стрелять сигарету к какому-то третьекурснику попроще и душевной организации потолще, оставив Виктора начинать понемногу эксперименты с танцами, вечеринками, умеренными дозами алкоголя, понижением планки требовательности и импровизациями разговорного жанра. В прекрасную новогоднюю ночь 79-го он с их помощью набрался смелости потискать — шутки ради — зрелые выпуклости представительницы второго курса, за что был незамедлительно вознаграждён укусом в мякотку между большим и указательным пальцем отважной руки. Теоретическим поискам ответа на вопрос, как же следует жить дальше и понимать такие вот жесты, Виктор тогда посвятил остаток сессии и каникулы, но так ничего для себя толком и не решил.

Когда мужчина даёт себе характеристику, он берёт своего рода обязательства. Предлагает оферту и старательно гарантирует выполнение её условий. Женщина зачастую расценивает то же просто как какое-то словесное украшение, блёстку, брюлик. С попытками завязать отношения была такая же ерунда: когда надо было блефовать, импровизировать и пробовать, Виктор давил из себя по капле лишь такие жесты, во взаимности которых мог быть уверен процентов хотя бы на 80, а лучше — на 85. Разумеется, с противоположной стороны такое выглядело банальной трусостью.

В 20 лет казалось, что надо просто ещё немного подождать. Год, от силы два. До 25 ты был слишком молод для серьезных отношений, а после — оказалось, что не так-то просто выбрать розу из того вороха увядших побегов шиповника тех прекрасных во многих отношениях женщин, кто остались рядом. В мыслях-то ты ещё был среди тех, у кого всё впереди.

Потом вернулись эти глупые сны: скользящий полёт низко-низко над песком, лето, река, финиш, паническое пробужденье. С этим надо было что-то делать, надо.

Виктор был в двух шагах от того, чтобы завести кошку. Кошка является знаком одиночества чаще, чем принято об этом думать. Кошка — это белый флаг, безусловная капитуляция и дешёвый окситоцин для необеспеченных слоёв населения.

Дело даже не в том, что человек всё-таки как ни крути — животное социальное. Дело в том, что это животное однозначно чувствует своим нутром, роевым своим сознанием, что сверхчеловеческой общности, которой он верно служит по факту своего существования, даром не нужны все эти котики; общность живёт в отношениях между людьми и брезгует заходить на территорию связей хозяина с домашним питомцем. Может, в каком-то смысле мы просто для этой общности сами — как котики, которым не положено иметь своих ко-котиков в рамках, так сказать, последовательной иерархической модели. А может — она сама как котик.

Одним словом, в один прекрасный день лета 92-го года Виктор собрал рюкзачок, палатку и двинул на природу как следует ещё раз обо всём подумать в одиночестве, глядя на звенящие комариным писком звёзды. Потому как ежели судьба повернулась к тебе задом, а к лесу передом, то что же ещё остаётся поделать? Рассуждайте чисто логически.

Палатка на берегу протоки оказалась отличным местом для размышлений, но только немного не тех, на которые он рассчитывал. Пусть поначалу момент отхода ко сну и сопровождали ожидаемые грёзы и образы тех, кого он в своё время оценивал не выше трёх или, ладно, пусть четырёх.

И совсем уже перед тем, как патефонная игла сознания сорвалась с канавки в сонную темноту, она успела царапнуть самый глубокий вопрос. Может быть, Вить, там, на песке и травке 75-го осталась твоя настоящая любовь? Может, ты такой дурак, что в жизни ничего другого и не заслужил, кроме запоздалого бессмысленного сожаления о том, что сразу сдал тогда назад, не стал никому ничего доказывать и, честно говоря, просто забоялся вести себя до конца по-мужски, как должен воин и боец, который не ждёт, когда счастье само свалится в брезгливо протянутую руку.

Дурацкая какая-то получается штука тогда эта настоящая любовь.

Здесь надо быстренько отмотать на четверть века обратно — в трепетные дни девятилетнего возраста, когда Витя пробовал первый раз себе представить, как люди сходят с ума. То самое падение личности в безъязыкую пустошь, пропасть своего же организма, в котором вместо твоей драгоценной самости на полных правах собственника поселяется не пойми кто, глупая и некрасивая карикатура. Так это получалось мало похожим на модные незрелые фантазии о непонятных гениях и неповторимых оригиналах, что сумасшествие было определено на ту же полку мальчишеской головы, где располагалась боязнь слепоты и термоядерного конфликта, которые, коль уж пришлось к слову, присутствовали в головах большинства детей 80-х, рано поседевших после просмотра по общественному телевизору по-своему замечательных кинолент «Архив смерти» и «На следующий день».

Куда сходят — понятно. Но как именно?

Отягощённый прожитыми годами легко может представить, как у единой метёлки сознания, приученной всю жизнь учитывать плохо совпадающие друг с другом биологические, социальные и партийные нормы, происходит расщепление на отдельные кустики сбившихся с пути мыслительных процессов, неспевшихся голосов в одной больной голове. Или как на задворках психики наливается тяжёлой сверхценностью кукушонок бредовой идеи. Откуда берутся фобии. Вообразить глюки, самое простое, что приходит на ум — нескладные фантомы, плывущие по жидкому воздуху, как предметы на полотнах сюрреалистов, или поменявшиеся местами со звуками запахи, события, которых никто кроме тебя не наблюдает, шевелящий ворсинами хранитель мировой тайны — ковёр. Ангелы, гении, лучи вселенской гармонии, НЛО и прочий убегающий из-под крышки котелка креатив.

И что делать, когда заметишь, что это уже началось?

К примеру, ты выползаешь из своей палатки часов в девять утра с мыслью, как было бы здорово взять и, без слов и мучений, подстрелить одну птичку — одну, но самую голосистую. С клювиком-штопором, пресловутой звонкой птичьей дрелью. Нехорошие, прямо скажем, мысли, от которых отвлекает только желание слить тормозную жидкость, и голодное комарьё, которому только одного того и надо. Справляешь свои дела, блуждая близоруким взглядом по противоположному берегу. И что ты там видишь?

В данный момент нас, конечно, интересует не столько что видишь ты, сколько что за красоту наблюдает там человек тончайшей душевной организации, оставивший очки в палатке — Мухоловченко Виктор Александрович.

На противоположном берегу, то ли прикрывая, то ли подчёркивая свою наготу фланелевой рубашкой, к воде идёт семнадцатилетняя Надя Читкина. Точно такая, какой она на всю жизнь запомнилась ему летом 75-го.

Come in here, dear boy, have a cigar.

Только на этот раз — уж точно никаких сигар.

Глава 3

Это нам смешно, нам — анекдот, а Виктору смешно не было. Мама приедет, а он её не узнаёт и со стенками разговаривает. А те срывают с себя обои, облизывают губы и совсем не против запрыгнуть голышом в холостяцкую постель. Что, пора вызывать «дурку» или пока подорожника приложим, подождём? Доставать из коробочки очередную дискету с вымученными текстовыми файлами и писать туда всё, как есть, или с хохотом прыгать по квартире под громкую и нервную музыку группы «Субботний саботаж»? Открыть окно или отпереть дверь? Надо было то, надо было сё, но не надо было ни того, ни сего.

И Екатерина Андреевна уехала подозрительно легко, будто бы каждый год оставляла единственного сына один на один с газовой плитой, стиральной машиной и квартплатой. Сварила борща, которого хватило на три полдника и два ужина. Показала, где смахнуть паучьи заросли, чтобы снять показания счётчика. Где в случае ядерной войны перекрывать газ и воду, куда звонить при пожаре и когда потерял ключи. Наказала бывать дома не позже одиннадцати, всегда закрывать форточки, менять бельё не реже раза в месяц (она серьёзно уезжает больше, чем на месяц?) и девок часто не водить.

А вечером того же дня на пороге внезапно нарисовался Радов. И усугубил.

В четыре дня уложились отъезд мамы, явление Надежды и теперь вот Юрий: случайность, совпадение и закономерность. Кажется так называется последовательность маловероятных событий, если все их упорядочить в сторону увеличения маловероятности от «ну, бывает» до «ого, что за хрень вырисовывается». Виктор совершенно однозначно чувствовал, что эти явления что-то объединяет в один аккорд, но вот что именно — никак не получалось сложить в кучку и сообразить.

Но открыв дверь, первым делом он подумал совершенно постороннюю мысль про три возраста мужчины. Следите за её полётом сами: в первом, значится, возрасте мужчина не носит ни бороды, ни усов, ни сколько-нибудь вообще заметных волос. В третьем возрасте — теряет шевелюру и изо всех сил старается не подавать виду, какая же за этим прячется боль. А вот остальные — такие, как Юрий, который находится в самой середине возраста номер два, точно как кончик его рыжего «хвостика» болтается посередине спины, а с передней части лица посередине же свешивается разбойничьего вида козлоборода. Возраст Христа — это вам неспроста!

Или всё-таки Витя сначала подумал, что явление Юрия после Нади — это, некоторым образом, получается полноценное доказательство иллюзорности всякого бытия, которое, как известно, то ли театр, то ли текст для театра, то ли голограмма, то ли проекция-матрица, то ли сон чёрного короля. В этом сне Юрий аккуратно держал авоську с томиком VHS-кассеты в кричащей что-то о пресловутых KINGS обложке и вид имел самый уверенно-вещественный. И несомненно заслуживающий доверия, не смотря на свою широкую улыбку.

— Привет что ли. Я чего вдруг решил зайти-то — в народе говорят, у тебя видак дома. Неплохо, да, вот как раз кассетку посмотрим — фирменная, между прочим. Хром!

— Заходи, конечно, только предупреждаю, у меня пожрать теперь нечего. Мама уехала. Предлагаю пить чай и смеяться.

Пока Витя предлагал чай, Юрий уже перебрал пластинки рядом с проигрывателем и, в общем, чувствовал себя, как дома, будто бы последние полтора десятка лет всё было как и раньше, а никакого аккорда не существовало, даже в воображении.

— А ты изменился, Юрец. Давай вот что сразу уточним, ты там для себя как в итоге решил, Дип Пёпл или Лед Зеппелин? — Виктор в кои-то веки начал разговор с любимого приёма самого Радова, который назывался «на драку собакам».

— У меня были кое-какие дела, вот и изменился. В Камарске, знаешь, своего театрального нет. И я сначала двинулся путями Лёши Ильича — поступать поближе к очагам цивилизации. Не всё, правда, пошло, как планировалось, в общем, неважно уже... А ты неплохую здесь подборочку накопил. Классика. Ну и если брать только классику, тогда, наверное, Саббат. Который у тебя здесь подписан как «Субботний саботаж».

— А по условию задачи? Дип или Лед?

— Я, в общем-то, признаю, что лучше Гилана некоторые вещи никто не споёт никогда. Но если брать музыку в широкой перспективе, тогда Цеппелины. Пёпл вообще слишком долго и неуверенно искали свой...

— И чем же плохо искать стиль?

— Да блин, если тебе это вообще не важно, пусть тогда Пёпл. Если не обращать внимания на всех их проблемы с самоидентификацией, когда сначала музло как у Дорз, как у Пинк Флойда или вообще Битлз. Ага. И потом превращается в Рэйнбоу и уже чуть ли не Блади Саббат. Вот с этим у них неважно, считаю; это не для музыки плохо, Боже упаси, а для собственной артистической цельности.

— Погоди, погоди-ка. Ты, наверное, не будешь возражать, что стержневой этап рок-музыки пришёлся на семидесятые, когда в их середине во всех нами любимых Technical Graffiti зазвучал один и тот же саунд. Потому что общий стиль... родился жанр, хард-рок, как таковой. И если рассмотреть жанр, тогда в общем-то понятно, что ближе всего к его центру будет стоять именно Пёпл. А во-вторых я скажу, что Зеппелин просто не меняли состав, а ведь разные люди играют немного по-разному по определению...

И пока Виктор возился на кухне с чайником, третье распалось на едва понятные отдельные слова: «Саббат», «Дио», «потому что», «гонишь».

— …и в-четвёртых, можно сравнивать по-отдельности, когда, как ты сам говоришь, никто не перепоёт молодого Яна, и остальные, в общем, фигуры весомые, но у Пёпл этих фигур просто больше, причём на кого больше? На самого маэстро Джона Дугласа Лорда. Значит, выводы тут очевидны. Ну, как мне кажется — очевидны, а для тебя нет?

Юрий покачал головой. Возможно, никакой стройной теории насчёт Лорда у него никогда и не было, но была способность сочинять аргументы прямо на ходу, вынимая их пальцами престидижитатора-маньяка прямо из горячего воздуха.

— Здесь всё сложнее, Мух. Во-первых, как ни крути, Гилан не всегда выдаёт шедевры, а иногда он просто поёт так, словно его папа с мамой попросили развлечь родственников из Саратова. Да и сам голос недолго голосился, сам ведь в курсе вещей. И второе, главное, мы ведь оба знаем, что первые Саббаты — это вечная классика, эталон жанра, а к середине семидесятых пошло другое уже совсем музло, и не шлак, положим, но вот уже не то. Главное было сделано именно в первые годы. Они ж с 68-го попёрли — и Саббат, и Пёпл, и Цеппелины. И если сравнивать вклад в продвижение культурной границы, а не исключительно музыкальные какие-то штучки, то Саббаты в 70-м копнули глубже. Так что в этом плане, как я тебе уже сказал и повторю, что вот те Саббаты будут для меня на первом месте, а Цеппелины будут выше Пёплов, потому что они тоже копали как черти проклятые, ни за кем не повторяя. И Пёплы, наверное, практически равновелики Рейнбоу, а Рэйнбоу, как ты ни крути, именно как группа всё-таки уступают Цеппелинам именно по причине бесконечной этой чехарды, поиска своего звука и направления, а не потому, что Дио хуже Оза или Яна. Он, может, лучше. А вообще есть же простой критерий, если ты всё равно не захочешь просто посчитать количество шедевральных вещей в первых альбомах, которые просто говорят сами за себя... ты тогда посмотри на жену Гилана и на жену Плантову посмотри.

— Стоп, Юра, стоп. На самом деле это для разминки был вопрос. Лучше вот что расскажи, ты, говорят, уверовал там, в театральном?

— У Веры вал. У Вали рёв, Мух. Представь, подходят к тебе на улице, чё мол, волосы отрастил, как поп? А ты им — не поп, молодые люди, а божьей милостью диакон. И вопрос снимается, как ни странно, к дьякону ни у кого вопросов нет. Вообще ты весь какой-то ни к селу напряжённый. Перекурить что ли я тебе не даю? — Юрий кивнул в сторону стола, где на углу стояла то ли пепельница, то ли пресс-папье, то ли вообще шайба от какого-то механизма. — Курить, учти, вредно для сосудов мозга и вообще кровообращения в членах.

— Не, ну пепельница же ещё ничего не значит... Паять я, может, пробую. Периодически. Не паял — не мужик, так сказать. Удобно просто класть туда инструмент. И ты от темы-то не уходи.

— Потому что тухляк там в театральном, если честно. Везде, скажешь, тухляк... И то верно. Давай кассету поставим, а я тебе отвечу более развёрнуто, чем в двух словах.

Пока Виктор клацал магнитофоном, всё в тех же своих мыслях, Юрий добавил сахару и зашёл на тему с другой стороны.

— Мне, к слову, самому проще Гилана начинать было слушать, чем Планта. Возможно, Пёплы просто выделяются меньше и привыкать там не к чему. Хотя…

— А вот есть такое мнение, что Саббаты твои, может, и заметнее выделялись, но выделялись выпендрёжем, с самого начала, как маргинальная и сугубо нишевая группа. Демонизм, дешёвые ужастики, альтернативная контркультура, как сейчас в молодёжных журналах пишут. Ты как, согласен?

— Ну, положим, есть такая теория, что каком-то смысле и Роллинг Стоунз — сатанисты, и Битлз — культурная революция своего времени. И что теперь? Маргинальность может быть относительная, а не абсолютная. И это важно. Потому что именно так вся культура в целом и развивается через такое балансирование на краю. Вчера — авангард, завтра — классика… А вообще же тут вот какая тема. Смотри. Если мы уже используем термины конкретной религии, в христианстве демонизм как таковой весь сводится, по сути, к поклонению ложному богу, какому именно — неважно. Либо ты стремишься исполнить волю Христа, либо ты грешишь, потому что против.

Юра развёл ладони, показывая, насколько же эти вещи противоположны. Противоположность получилась длиной около метра.

— …А со времён Элвиса и многих ещё звёзд в роке акцентируется именно личность конкретного исполнителя, его харизма и магнетизм. Ты вспомни, во что превратились одинаковые костюмчики Битлз за десять лет. Ты согласен?

— Ты хочешь сейчас сказать, что классический наш рок — это форма поклонения, а не просто, типа, музыка для танцев?

— Именно так. Специфический ритм, вводящий в транс, есть? Визжащие девки есть? Это только у нас здесь рок стал чем-то элитарным, а там-то всё прямолинейнее, ближе к матери-природе, так сказать. Понимаешь ведь, о чём я?

— Да ну а чего тут не понимать, ты мне сразу скажи, мне сколько теперь свечек надо поставить, чтобы грехи замолить?

— Да ёксель-моксель, я тебе просто объясняю, что сатанизма, в кавычках, в хард-роке не может не быть, потому что он как и всё это суть часть современной христианской культуры. Или пост-христианской, точнее будет сказать. А сатанизм, как мы это понимаем — бунт против основ этой самой культуры.

— Погоди, наоборот же — рок-музыка всегда ей противопоставлялась, по крайней мере, самими церковниками, не так?

— Я говорю о парадигме сейчас, об общей картине, когда с одной стороны — секс, наркотики и рокенролл, а с другой стороны — пристойная цивильная жизнь. У дикарей же и наших древних греков ничего такого нет, там всё вперемешку и всё путём.

— А я понимаю теперь, зачем тебе это всё надо было, Юра. Философствовать ты всегда любил, как те самые греки. Не всегда по делу, конечно.

— Ну а что? Заметь, мы когда Пёпл и Цеппелинов сравниваем, то рано или поздно просто выбираем между Гиланом и Плантом, какой сукин сын круче. Не так важно, какой хороший композитор Лорд или сколько грифов у гитары Пейджа. И я тебе так скажу, в театральный свой я пошёл по той же самой причине.

— Ну да, да, в какой-то момент хочется уже и на визжащих девок посмотреть.

— Суть была немного не в том. Понимаешь, я раньше как думал. Актёр — он вроде рок-звезды, хватает внимание зрителя и сообщает ему какие-то свои вещи, может, интерпретации, как в рупор. Просто такие правила: они приходят принимать, а ты — отдавать. Может, у музыкантов так и есть... хотя, я уже и в этом сомневаюсь, если честно. Короче, была у нас на втором курсе учебная такая постановка, капустник, практически, несколько сценок про Джона Леннона. И один парень — никакого грима не надо, похож на него на все 99%. Ну и что ты думаешь, режиссёр выбрал на роль полную ему противоположность. И тогда до меня дошло, наконец, что ничего актёр своего сказать толком никогда не сможет, потому что постановка — это одни только режиссёрские мысли, так сказать, и ничьи больше. Как понял, так бросил всё.

— Вот это Эзопов язык. Если ты сейчас про себя, то на Леннона-то не особо похож, я считаю. Да и шёл бы тогда сам в режиссёры, в самом деле.

— Смысл теряется с людьми так ненапрямую разговаривать, через испорченный телефон. Один пишет, другой по-своему интерпретирует и говорит третьему это рассказывать со сцены. Причём у каждого свои тараканы, так что в итоге получается… хотя, иногда получается хорошо, что уж. Иногда. Да.

— Юра, ты экстремальный какой-то индивидуалист. Можно подумать, в лесу жил. Распределение ролей в коллективе, специализация — это всё, значит, по-твоему испорченный телефон и точка? Так нельзя.

— Заметь, я исключительно и сугубо про культурный месседж так говорю.

— Нет, а как ты себе представляешь, например, оркестр? Оперу? Один человек же не может писать либретто, сочинять музыку и исполнять все партии всеми голосами. Ну ты чего?

— Оркестр, да. Опера… Я же не говорю, что всё надо делать своими руками «от и до». Просто как бы это объяснить… если можно говорить с людьми напрямую, я хочу напрямую. От своего лица, а не от лица коллектива товарищей. И если ты посмотришь на историю Саббат, то увидишь, что это, считай, у всех такая же точно проблема.

— Ну кто-то, положим, всё-таки должен сидеть на барабанах даже в Саббат?

— Все мы будем сидеть на барабанах, Витя, кто-то раньше, а кто-то позже. Не заставляй меня повторяться. Мы, к сожалению, не в Саббате совсем… так что я просто решил тогда заняться более принципиальными для себя вещами, вот и всё.

Юрий поднял над чашкой палец, то ли показывая на высшие выси, то ли отмечая важность последней своей фразы, а может — важность только тех дел, о которых зашла в ней только что речь. При этом было понятно, что сейчас-таки он говорит серьёзно.

— Философствовать, говоришь, люблю… Так и есть. Только вот чтобы паять, достаточно… ну, я не знаю, чего там тебе достаточно, схемы надо какие-то выучить, электронные штучки собрать, диоды, лампы… или у вас уже сейчас не лампы, наверное.

— Транзисторы и микросхемы.

— Ну вот, да — микросхемы. Но я, скорее, про схему распайки сейчас говорю… в качестве аналогии… то есть, чтобы человеку рассуждать о метафизических вещах, ему надо сначала пополнить свой словарь, ознакомиться, так сказать, с трудами предков и выучить условный язык. Солидная теоретическая база накоплена, понимаешь? Не согласен?

— Я, как педагог, в общем-то, понимаю, что у нас философия доступна либо как история КПСС, либо только как христианство с полковниками. Но вот свечки, позолота, мужики в платьях… этого не понимаю. Мракобесие оно и есть. Тебе, надеюсь, это ещё не кажется само собой, тэкскать, естественной нормой?

Юрий откинулся на спинку стула в защитной стойке философа-отшельника.

— А где сейчас всё нормально-то? На что-то приходится тупо закрывать глаза, конечно. Я вот сейчас так скажу, Мух, что для ответа на некоторые такие твои вопросы надо написать толстые книжки, и не факт ещё, что эти книжки смогут всё разъяснить, а не ещё больше запутать.

— Нет, а двух словах, Юр; мне же просто направление интересно. Иначе у меня впечатление складывается, что ты замутил это дело просто на кураже, как тогда тухлую селёдку пробовал и начал доказывать, что вкус на самом деле интересный, но не каждый поймёт. Помнишь?

— Помнишь. Не отвлекай, я такие интимные вещи объяснять другим между прочим не привык. Вот смотри, есть у нас, если уж начал я про книжки, некая фигура писателя с кудрявой бородой, и пишет тот писатель какой-то там, грубо говоря, толстый и скучный роман. Готовит сюжет, героев придумывает, перебирает варианты, вопросы себе ставит, как вести себя персонажу в той или иной ситуации. Второй, пятый, сто тыщ десятый… дофига много персонажей. И есть черновики, это, по сути, такой метафизический роман, множество всех возможных вариантов текста, в котором описаны вообще все возможные ситуации и коллизии. Сечёшь? На одной странице — шёл человек и повернул направо, на другой — налево, на третьей — не шёл никуда, а сидел дома. И таких черновиков у него — просто завались. Вопрос нашего зрителя из Камарска: сколько «черновиков» может попасть в окончательный «роман»? Точнее, какими свойствами должны обладать «черновики», чтобы их можно было втиснуть туда как можно больше? Или погоди, скажу по-другому. Когда писатель придумывает, он же все варианты сначала разыгрывает «в уме», а потом — на бумаге. И как можно определить, твоя жизнь — это уже роман, ещё черновик или вообще — только прикидки возможного «в уме». И дальше там куча вопросов ещё получается, я ведь сейчас глубоко даже не копаю.

— Бред чёрного короля какой-то, чесслово. А «черновик» у тебя, получается, вроде субъективной реальности с точки зрения героя, то есть, это на самом деле вопрос, сколько вариантов субъективной реальности может существовать в рамках объективной? Интересная, конечно, получается тема. Я думаю, что она сводится к вопросу отличия объективной реальности от симуляции.

— Наверное, Мух. Я пока в общем тебе описываю, с чем приходится работать. Может так, что в одном «черновике» Федька наш с концами в Вальгаллу ушёл, а в другом — мы с ним, а не с тобой будем вести этот самый разговор… и обязательно ли, понимаешь, придётся выбирать для «чистовика» одно из этих двух, вот в чём состоит мой принципиальный вопрос. То есть сущее — это только один вариант или их у Бога может быть два, десять, миллион… И какие выводы дальше можно из этого делать.

— Наука, кстати, давно сделала вывод, что такие вопросы — просто от страха смерти. Ты же сам понимаешь.

— Хех, а ты понимаешь, что вот эти твои слова про страх смерти — это никакой не ответ, а всего-навсего формулировка одного аспекта проблемы. Не ответ, а вопрос! Вот таких вопросов у меня ещё много — а почему покойники отправляются «на тот свет» в Hell или Хель, а слово это у германцев означает «светлый». И чёрта главного называют «светоносным». Вот что за этим стоит, скажи, ты ж умный?

— Ну, не знаю. Умирающий видит свет, может. Нервы, импульсы, там же с аппаратной точки зрения-то…

— Угу, «просвещается». В общем, хочется мне во всём этом разобраться не спеша. Почитать, как раньше об этом думали, а они думали раньше не меньше нашего. Понимаешь, нет? А сейчас давай смотреть кассету, что я, зря её тебе тащил что ли.

— А давай. Знаешь, кстати, откуда видак? Тут тоже ведь целая история про ГКЧП.

Мы эту историю здесь немного сократим, конечно.

Как помните, расцвет видеосалонов второй половины 80-х мало-помалу сошёл на нет, постепенно вытесняемый модой на игровые клубы, MTV и прочими веяниями нервозного конца века и всего тысячелетия. Кассеты и механизмы остались, и умельцы — в частности, среди них был и наш инженер на букву ᛗ — нашли новое применение буржуйской видеотехнике, освоив трансляцию видеосигнала в УКВ-диапазоне чуть ниже частот 1-го канала телевидения. В районе 43 мГц, если кому интересно, которые потом при помощи некоторой удачи и сноровки можно было поймать рядовым телеящиком в районе «четвёртой кнопки» или «четырёх часов», так как аппаратура того времени переключала каналы внушительной пластмассовой шайбой кругового селектора, больше подходящей для выбора времени, нежели чего бы то ни было ещё. Некий бойкий одногруппник Виктора, Аркадий Павлов вставал в 5 утра, чтобы каждый день ровно в 7 включать городу и миру запись своей программы «Утренний кофе», которые два-три раза в неделю готовились в самой светлой из доступных тогда аудиторий второго этажа инженерно-педагогического. Утром — новости, мультик и видеоклипы, вечером — ужастик — и день прошёл не зря, на боковую — с чистой совестью.

Тёртые сборники голливудского ширпотреба вновь пошли в дело. Откуда-то была взята сначала в аренду, а потом и выкуплена с потрохами страшненькая, зато действительно японская видеокамера. Вчерашний студент распечатал ворох визиток с логотипом «АКТ: Авторское Камарское Телевидение» и принялся успешно налаживать контакты с наиболее амбициозными нимфами из местной студии детского и подросткового творчества.

Гром не преминул грянуть 19 августа, когда в шесть утра со всех радиоточек страны прозвучало заявление свеженарисовавшегося советского руководства с претензией на монополию СМИ и на строгий контроль над местной нецензурной самодеятельностью в аспекте широкого вещания разнообразных волн. Аркадий Константинович сразу понял, как это касается его и соответствующей карательной машины, и предпринял срочные телодвижения. В утреннем эфире к кофе был подан суетный мужчина в чёрных очках, изложивший краткое видение ситуации-прокламации-демокрации, после чего за последовавший день импровизированная студия была спешно развезена по знакомым и родственникам, таким образом предоставив до сентября Камарску жить по-старому, без наивных телепостановок вообще и утреннего Тома и Джерри в частности. Ну а тот самый ГКЧП был распущен через два дня; конечно, ничего там в советском руководстве уже нельзя было так просто взять и изменить.

— Вот этот концерт как раз после ЧП и записан у нас под Москвой, прикинь? Я туда тоже ездил, поглядеть хоть одним глазком, как черти косматые жару дают... и я так тебе скажу — ничего толком я там и не увидел, с километра-то от сцены. Но вот специфическое чувство быть среди многотысячной толпы, заведённой на что-то одно, его хоть раз в жизни стоит ощутить самому. Представляешь, сколько там было народу? Бешеное море. И все волосатые!

Посмотреть там, конечно, было на что. Сцену метров за 10 от бешеного моря отгородил хлипкий алюминиевый заборчик, усиленный снаружи цепью краснощёких московских милиционеров. Их шеренгу посередине раскалывает своего рода волнорез, идущий от дрожащих чёрных гробиков сценических мониторов до небольшой будки напротив; там установлено основание мачты «летающей камеры» и скрыто увитое кабелями гнездо незримого снаружи дирижёра-звуковика. Несколько первых кассетных минут убыстренные в сотни раз муравьишки-роудишки монтируют каркас, цепляют на него ригеля́, свет, декорации, порталы, баннеры, стойки, сетки и километры медножильной паутины, а привезённые «короли» в это время чуть менее ускоренно знакомятся с порядками и нравами советской столицы. Водка из матрёшки с лицом дяди Горби, маринованные грибочки из банки — и барабанщика выворачивает склизкими соленьями на привычную ко всему землю.

Блевал барабанщик, а неловко было Виктору, но вовсе не по той же причине.

Десять лет назад он школьником выбрасывал из окна провод с банкой на конце, чтобы услышать и, если повезёт, сделать запись музыкантов, которых не существовало в официальном культурном пространстве и которым просто не было предусмотрено места в жизни рядового провинциала, который и Москву-то мог видеть только по чёрно-белому телевизору.

Пять лет назад Витя откладывал понемногу каждую неделю, чтобы раз или два в полгода позволить себе купить бэушный скрипучий винил или поменять на почти новый с доплатой — как повезёт. Надо было знать места и людей, знать цену всякой вещи, а ещё быть готовым уходить огородами от облавы добровольных помощников милиции. Иногда пластинки уходили на обмен и возвращались через год, потеряв половину цены — и почти сразу вставали на полку, потому что лучше иметь старый диск в коллекции, который ещё можно раз-другой в случае чего перенести на магнитную ленту, чем окончательно сорвать дорожку или словить трещину. Таких, к слову, уже стояло «в иконостасе» не один и не два. А что делать, выбросить не поднималась рука, а разменивать святое на мусор — кощунство.

А теперь они дурачатся на экране, и дело даже не в том, что им нельзя вести себя как-то подчёркнуто глупо и по-человечески просто. Непросто у тебя в голове, когда надо поставить знак тождества между бесплотной недосягаемостью семидесятых и земной вещественностью девяностых, мозг скрипит и сопротивляется. Ну нельзя же без какого подвоха просто воткнуть кассету и вот они — как на ладони, гитарист сигает через костёр из строительного мусора, который монтировщики развели недалеко за сценой, среди уснувшего вертолётного поля с мрачными советскими «вертушками», отжившими свой век; на весь экран выскакивает и скалит рот «взрывающаяся голова» талисмана группы с логотипом KINGᛋEYES. И рявкает гитара — и дж-ж-ж, тын-тын-тыдж-ж-ж! Уа-а-а!

— Не знаю, правда или нет, но говорят, что после того, как барабанщик траванулся грибами с водкой, всю еду группе возили спецзаказом из Макдональдса. А потом в Москве буквально через считанные дни открылся первый фастфуд. Пробовал когда-нибудь? Я каждый месяц ходил бы, но там очереди, как в мавзолей, зато никаких мух. Прикинь, Мух?

— Просто энциклопедические знания. Юрон, а ты когда металлистом стал, небось, всех и по имени-отчеству выучил, и дни рожденья запомнил… скажи, как у вас там жизнь среди фанатиков, не опасно? — Виктор неожиданно для себя ушёл в иронию, больше уместную в разговорах продвинутых старшеклассников. Юра парировал кухонной психологией.

— Знаешь, это ведь просто музыка, Мух. Мне в ней эмоциональность какая-то нравится, может, чувствуются готические корни, как наш Ильич по этому загонялся. Руны, арийство — так понятнее, наверное. Но не все кругом такие упёртые, кто просто слушает тяжеляк. Не как ты.

— Что сразу я-то?

— А то самое. Люди обычно понимают, где у человека заканчивается его любимая музыка и всякое такое и начинается состав собственной личности. В смысле, старшие шестнадцати лет.

— То есть фанатик ты, а упрёк почему-то получаю я.

— Не фанатик, а просто интересуюсь, что за люди играют музыку, потому что надо сначала понимать, кто. Не боги нам эти горшки обжигают. А у тебя музыка — идол, религия и философия, как я всегда чувствовал. Ты ж на самом деле считаешь, что и остальные когда слушают — у них экстаз и высшая истина нисходит, так ведь, Вить?

Честно говоря, Виктор уже давно слушал в пол-уха. Во-первых, отвлекшись, наконец, от паники насчёт необъяснимого вторжения минувших дней в жизнь сегодняшнюю, он почувствовал, насколько же рад видеть этого преподобного, священного или как там сукина сына правильно по церковному уставу, даже зная, что Радов легко может снова пропасть с радаров лет на пять. Потому что ничто не заменит настоящего крепкого Юрца тридцати четырёх с половиной лет выдержки, даже если он сходу взялся доказывать тебе очередную высосанную из пальца ерунду просто ради подтверждения реноме. И упрекнуть его не в чем, потому что спровоцировал-то его ты сам, проверяя, не обернулся ли человек подделкой бывшего себя.

Во-вторых, его отвлекала музыка, то тут, то там проглядывающая сквозь грохот, дисторшн, выпендрёж и дуракаваляние профессиональных лоботрясов. Даже когда те играли кусок пафосного советского гимна, стараясь вложить в него достаточно отсебятины. Даже когда вокалист забрался повыше и со словами «But can you do a kingsized mosh?» собрался сигать в ревущие людские волны. И даже в самом конце, когда на гигантской сцене стало очень тесно, потому что постановщики шоу выгнали на неё тягач ракетного комплекса SS-20 «Пионер» и жахнули с него фейерверком, как будто одних «королей» уже было недостаточно — это всё ещё жило в рамках той самой непрерывной рокенрольной традиции и культуры, экспертом по которой считал себя каждый второй молодой человек, родившийся в те времена.

Да было и третье обстоятельство, чего уж там.

— Слушай, я чего-то устал сегодня уже, давай досмотрим, а тебе я потом отвечу по всем пунктам. Голова с утра тяжёлая.

Третьим обстоятельством оказалась одна мысль, точнее сказать, наблюдение. Крепкое, как коньяк, который несколько раз давал Виктору по шарам на известных мероприятиях, обязательных для всякого нормального преподавателя; сильное, как произведение массы на ускорение. Приятное, как запах напалма по утрам.

А действительно, как самому себе ответить, почему ты продолжаешь чуть что — переводить всё в плоскость отношений с классическим роком, который для тебя Царь и Бог. В чём именно здесь состоит принципиальное отличие от нехитрой логики бытового алкоголизма или от Аркашиного кредо «успеть соблазнить как можно больше женщин 20-го века», в котором можно найти очень примитивную правду, или хотя бы простое и понятное биохимическое объяснение, зачем организму это нужно.

Юрец, чертяка, перед тем как слинять с концами в синеющий вечер, умудрился попасть в самую мозоль. Зачем? Почему? И, на сдачу, в чём смысл жизни?

Виктор прошёлся за каким-то делом по квартире, а потом завёл свою IBM-PC-совместимую шарманку и открыл файл дневника. Потому что ни в туалете, ни в спальне готового ответа не находилось.

Утверждение первое: рок-музыка стала Викторовым внутренним стержнем и самоопределением, наравне с понятием «мужчина». Фиксируйте, мужчина, и двигайте дальше, не задерживайте очередь.

Рок как символ свободы. Ну, положим. Хотя вот есть же ещё сексуальная вольница, наркохимическая эзотерика, компьютеры и антикоммунизм — дефицита символов свободы у нас не наблюдается, почему же именно музыка оказалась мёдом намазана, а не перестроечное кино? Вот уж где, казалось бы, хватает того самого духа «теперь всё можности».

Да потому что именно рок понимается как прорывная волна культурного фронта, а не какая-то вторичная по отношению и к жизни, и к искусству вообще кинематографическая чернуха. В которой, может быть, ты просто недостаточно хорошо шаришь, чтобы увидеть там свежие ответы на вечные вопросы, а не бросающийся в глаза эпатаж, как многие в свою очередь видят в роке только сальные волосы, грохот и похоть, а не свежую попытку достучаться до души человека через барабанные перепонки. Потому что искусство такая многоликая штука, которая вообще не может стоять на месте, копая исключительно вширь. Или копая на одном и том же месте вглубь, когда надо копать именно вширь, то есть открывая всё новые новые места, куда можно стучать, где не наросли мозоли опыта и готовых ностальгических реакций. Искусство умеет оставаться молодым — и древнегреческий театр превращается в средневековую живопись, идолы — в кресты, а дореволюционная литература перетекает в голливудский кинематограф. И продолжает жечь по-новой.

По самому краю сознания скользнула тень во фланелевой рубашке; через секунду-другую Виктор сложил одно с другим и застучал по клавиатуре.

«Рок — это кипящая и фертильная культурная передовая вчерашнего дня. Тогда когда сам фронт, где получают пули и медали, похоже, давно ушёл вперёд, и сейчас по площади работают зондеркоманды «королей» и прочих металлистов, а совсем скоро здесь будут пастись коровы, играть в войнушку вооружённые коровьими экскрементами дети и сидеть по лавочкам безногие ветераны, способные только вспоминать и приукрашивать прошедшие героические дни. Я утрирую, но мне как-то надо это записать. Может быть, я сам от пресности тыловой жизни каждый день хожу стрелять по бутылкам, воображая себя среди покрытых шрамами героев.

Где же тогда сейчас идут реальные бои? И, главное, не стал ли я уже староват душой для таких боёв?»

Глава 4

Жизнь не учит нас быть честными, ей достаточно, чтобы у людей худо-бедно совпадали версии происходящего. Неудивительно, что в свои тридцать четыре Виктор в чём-то так и не признался себе до конца; он отмерил себе ещё как минимум столько же и, возможно, именно поэтому пока не раскручивал на полную катушку рефлексии интеллектуальных сил, которые пригодятся потом на будущие подвиги. Версия, впрочем, так себе. Или, ощутив потерю привычной почвы под ногами, он тогда спешно искал хоть какого-то внятного ответа, хотя бы требующей проверки гипотезы, что уже более похоже на правду. А ещё нельзя исключать и чистую случайность, «так само получилось».

Вот как раз о случайности-то и надо сказать несколько слов.

Задним числом мы по привычке ума полагаем каждый свой выбор осознанным и взвешенным, особенно когда этот выбор потом оказывается сколько-нибудь важным, что-нибудь определяющим. Такое объяснение работает, картина мира продолжает демонстрировать, что всё у нас под контролем. Приятные, нужные, но лживые слова, без которых житие становится тяжелее и горше, без которых мир не умещается в скорлупку человеческой головы и предстаёт случайным набором отсутствия любых закономерностей. Это предохранитель, как корочка на недавней ранке: срывать не надо, но ведь под ней так чешется.

Речь даже не о «синдроме утёнка», когда пришедшее в голову первым по умолчанию считается лучшим далее. Виктор сам сравнил музыку с кино — а какие вообще у него и людей его круга были возможности в юные годы заразиться синемафилией? В общем-то никаких, как ничтожны шансы в 16 лет загнаться по далёкому от «культурного фронта» Кобзону, и так же малы — по стерильному Гайдаю. А ещё нужны какие-никакие данные при рождении таланты, которые мы не выбираем. И как Виктор ничего не мог сделать с тем, где и кем родиться, так, по факту, у него не было большого выбора по жизни и дальше, в частности, музыкального вкуса. Не то, чтобы выбора не было совсем никакого, но только это всё-таки был выбор среди относительно доступного, тогда когда расширение рамок этой доступности требовало воистину экспоненциальных усилий.

Эта тема больше, чем казалась вначале, и по-хорошему тут надо делать отступление касательно любви к Родине, которую не выбирают, и которая всегда хуже, чем мы заслуживаем, и далее — о любви к себе самому, которого не выбирают тем более. И не забыть подчеркнуть, что любить Родину и самого себя — нормально, просто надо признать и что никакого выбора в этом вопросе не предусмотрено, даже если ты рано или поздно взбунтуешься и поменяешь свой задрипанный Камарск на Казань или Канзас, а то и пойдёшь дальше — под нож пластического хирурга, ортодокса или сектанта — на самом деле это не будет полноценным выбором с меню настроек и опций, и поэтому-то у него в основании на самом деле не покоится никакой вразумительной причины.

Это всего лишь как выбор как в институтской столовой, включающий разве что опцию «лучше поем дома», но не выбор между столовой, заказом эксклюзивных омаров в шампанском от шеф-повара, или вариант пойти в тренажёрку, или вообще бросить попытки разобраться в еде и бежать на улицу, спасать кошек от собак. Какой выбор вообще-то доступен почти любому свободному и цивилизованному человеку, если верить чужим словам. В каком случае можно подробно ответить, почему ты выбрал кошек, а не омаров. А ведь ещё хотя бы теоретически возможно не ходить в столовку, а «питаться светом» или «жить на батарейках» — варианты, которые не понятно, как получить даже в теории.

К слову говоря, в случае Радова хорошо было видно, что выбирать конфессию тому тоже приходилось особенно не из чего, он об этом знал и признавал без оговорок. Это-то Виктор оценил. Жаль, не успев примерить ситуацию на себя, без чего его позиция так и не ушла далеко от «я олдовый рокер просто потому, что мне нравится быть олдовым рокером», как бы самому ему ни казалось, что он всё разложил прямо-таки по полочкам.

А ещё по Радову было видно, что трепаться на такие околоискусствоведческие темы ему не впервой, и где Витя импровизировал, Радов только разворачивал основной калибр, чтобы жахнуть по слушателю изложением своей вполне сформировавшейся концепции во всей полноте её исторической категоричности.

Судите сами. Пусть и можно сколь угодно долго прикрываться пёстрым веером вкусовщины личных пристрастий, но факт останется там, где его последний раз видели сотни и тысячи ценителей прекрасного по всему миру: факт заключается в том, что в исполнителе нашему брату ценнее прочего оказывается его животная харизма и яркость, способность заражать эмоциями и грубо воздействовать на малоинтеллектуальные области нашего восприятия. Чем тоньше наши вкусы, тем более стыдно признаться себе в безоговорочном триумфе вульгарного, крикливого и нетребовательного к потребителю «драйва», непристойностями которого каждое следующее поколение будет выделяться из серости остывшего пепла предыдущих эпох. И зарычат гитары, и застучат драм-машины, и диджеи выжмут самые отвратительные звуки из обшарпанных старых пластинок.

Как же всё-таки получается, что наше высокое искусство, в основном и отличающее вид человека разумного от прочих животных, только выигрывает, обращаясь к витальности натурального, смачного, нечёсаного примитива низкой природы? Почему Джеймс Браун, Константин Райкин или Гэри Олдман в своём творчестве время от времени надевают маску громкой резвой обезьяны и нам это настолько нравится?

Радов, или кто там за тебя — говори уже, почему.

Искусства — это вовсе не какие-то астральные нити, связующие нас с божественным. Даже можно сказать так: «божественность», которую мы чувствуем во всех наших художествах, морали и прочих высоких чувствах суть рудимент бессознательных парадигм, доставшихся нам в наследство от всех тех обезьяноподобных, что из последних сил надрывались, эволюционируя во что-то пристойное и прямоходящее; в существо, которое листьями, листами, листингом и Листом научилось прикрывать друг от друга свой срам. И каждая буква этого пронесённого сквозь тысячелетия наследства, как водится, написана кровью, пусть мы сейчас немного и не об этом.

Постмодернистская игра смыслов современной поэзии, классическая литература архетипов и краеугольных сюжетов, сплетение десятков инструментальных партий, голосов и сюжетов оперной постановки, хулиганские плевки через забор хип-хоп дуэтов, танец бёдер Элвиса. Всё это успешно прорастает из одного и того же места, а потом в то же место и уходит, чтобы прорасти далее новым упругим витком и, как верно сформулировано выше, жечь по-новой молодые сердца.

Литература в данном аспекте стоит на чуть более высоком витке спирали искусства, нежели музыка. Ведь последняя имеет в своей основе феномен доречевых коммуникаций далёких протолюдей, набор интонаций и шумов, которыми те гоминиды осуществляли свои нехитрые социальные функции. В то время как литература живёт речью и абстрактными идеями, располагающимися на следующей эволюционной ступени.

Танцы и балет, вероятно, следует располагать «ниже», чем музыку — для них вообще не требуется функционирования развитой мозговой коры. А вот место живописи однозначно определить сложнее, но, скорее всего, она будет где-то между литературой и музыкой: развитые млекопитающие скорее станут подвывать какой-нибудь песенке, нежели возьмутся перерисовывать фрагменты того или иного классического рисунка.

«Ниже», конечно, здесь вовсе не подразумевает «хуже».

Впрочем, достаточно на сегодня анализа отвлечённых категорий; оставим скучающим без интересных ролей кухонным философам и другим умникам дальше в своё удовольствие глазеть в такие бездны.

Глава 5

Отец Галины сегодня был особенно не в настроении.

Вот крутишься ты с 7 до 11, да. Каждый, считай, день. Жилы рвёшь, чтобы как у людей. Да? Ну, и чего — а ничего. Зла просто на всех не хватает, вот чего.

Серьёзность какая-то нужна, о работе пора думать, а наивные дочкины чёртики-каракульки даром никому не сдались. Ну так ведь, так оно и есть. А у той в голове — нет там панталы́ку, черти плясали да кошки жрали, вот что у ней в голове. Потому что пошла в мать, вот почему. И ремня-то такой уже поздно и не потому, что жалко, а жалко потому, что поздно уже, поздно. Позднедец давно. Со всех сторон и им же погоняет.

Уже, вроде, всем соседям давно стало понятно, был ли Серёга Арябьев сколько-нибудь счастлив в браке. Пусть вопрос идёт и ребром, но, считай, вопрос риторический. Тогда поставим его чуть иначе: а был ли он хоть сколько-то счастлив тогда, пятнадцать лет назад, когда их с Надеждой союз мог худо-бедно считаться типовой советской семьёй формулы «М» + «дождалась своё счастье из армии» + «Р». И в какой такой бездонный вселенский кармический к дьяволу унитаз оказались спущены дни, месяцы и годы его старательных потуг быть мужем, отцом и тому подобными героями современного мифа о социальноприемлимых подвигах геракловых столпов общества?

Надежда редко, очень редко когда убегала в мыслях настолько далеко, чтобы начать теряться среди колюще-режущих неприятных вопросов. Да и когда бы? Ещё ведь не решено до конца, как не путать при гадании Манназ с Дагазом, а Турисаз — с Райдо. Зря смеётесь, даже у рунной магии есть своя научно-теоретическая основа. Спросите Надькиного брательника. А с кем сейчас обсуждать такие нюансы, когда видишь его разве что как дурацкую комету, которая пролетает мимо каждые несколько лет?

А ещё есть философская проблема, в какой конкретно момент девушка из прекрасного и желанного создания природы превращается в унылую дави-бабу, немигающую родину-мать, которая не умеет ни радоваться, ни улыбаться, на которую собственный ребёнок уже смотрит с мыслью «только бы не стать такой, когда вырасту», и как было бы здорово увидеть заранее, пока превращение ещё можно осознать и притормозить. Тогда, когда женщина перестаёт искать в мужчине спокойствия и комфорта, защиты и опоры, а начинает искать остроты, пряности и чертовщинки? Или наоборот? Книги — и те не знают ответа.

И ещё вопрос, например, почему всё-таки одни люди читают, например, Михаила Афанасьевича, а другие — чешут свои сальные покровы, и при том и те и другие получают от своего занятия примерно равной величины удовольствие. И если правда равное, то почему одно занятие нам кажется настолько благороднее другого. И какие из этого следуют выводы.

А выводы — это же новые мысли.

Сидящему на подоконнике третьего этажа достаточно одной мысли о наклоне вперёд — и больше нет никаких проблем. Для чего устроено так? Почему именно человеческая жизнь настолько слаба, ведь ни дому, ни окну, ни подоконнику от мысли ничего не будет, сколько ни думай, сколько не бей по ним кулаком. Реальность тверда, а человек в ней — фарфоровое блюдце. Заденешь раз — и в ведро. А уж отношения-то между людьми — они либо питаются твоей волей и энергией, либо разваливаются сами собой, когда перестаёшь уделять им время и силы. Любимый человек, родной, потом привычный, потом хорошо знакомый, известный — и уже потерялась вся близость, уже нет к нему ни интереса, ни влечения — просто живёт вместе с тобой какой-то блеклый родственник по половой линии, цветёт и пахнет, сопит и сморкается, жрёт и гадит.

Если честно, Сергей успел достать абсолютно всех. И как муж, и отец, и далее по списку.

Вот смотри, ты выбираешь себе в мужья именно за личностные достоинства, так? За букет приятных черт, здесь можно и в рифму сказать, а ещё как-то успеваешь оценить его способность вложиться в детей, даже, может, взвесить ценность для общества. Кто ж ещё в том обществе будет заниматься естественным отбором, если не ты. У эволюции нет других глаз и нет других рук.

Потом брак, хотя даже не столько брак, сколько сожительство и быт, его обязательные спутники, только с которыми он и имеет смысл, брак-то, ага, вот они разворачивают его личность к тебе одной конкретной стороной; за этой стороной и бегала, конечно, всё по-честному. И пусть в ней он ничем не лучше других, пусть. Непонятно просто, как так выходит — вместо полной личности ты живёшь потом с одной стороной человека в трениках и ждёшь, когда ж он повернётся снова к лесу задом, а к тебе передом. А он никогда уже не повернётся. Он теперь муж, он теперь отец, это очень здорово и правильно, но он уже — немного не тот он, а понемножку уже какое-то, простите, оно.

А теперь честно, Надюх, как перед Богом, Партией и Дьяволом; давай правду-матку. Выскочила ведь за первого попавшегося, по одной причине — по залёту. Испугалась растить одна, что так же нельзя и такое вот всё. И не о чем тут больше жалеть, отжалела. Сделала выводы. Ты не боец по жизни, не баба-воин, и у тебя нет никакого хитрого плана. Просто не боишься тянуться сквозь колючки к своему счастью — и лучше уж так, чем никак. И точка. И дочка, да.

Надежда Петровна Читкина, которую мы без особой необходимости, но и не без определённых на то оснований готовились некоторое время назад соотнести с бедовой Йерой-Ар, сейчас смотрела на своего суженого сверху вниз, а именно — с подоконника третьего этажа: бестолковая мужнина голова мелькала среди лабиринта кирпичных и железных пеналов авто- мотовладельцев, за годы застроившими всё незанятое пространство между домами и выползшими далее — на чахлый бульвар единственного в ПГТ проспекта имени вездесущего Карлы, на замусоренный пустырь перед оврагами, заступив на полшага на газоны. Промасленное, ржавое и бестолковое царство угнетённого, но не сломленного до конца духа, тупиковая ветвь маскулинности, плоский лабиринт пузатых патриархавров, не могущий сложиться ни в лестницу, ни в пирамиду.

Уже было понятно, видно и слышно, что Серёга несёт с собой не мир, но меч. Но и Надежда была, говоря тем же языком, небезоружна; не потому, что всё ещё не выпускала из рук ножниц, и не потому, что на пределе обонятельных чувств пахла какой-то косметикой для лица, а только потому, что некоторое время назад она закончила некоторое письмо. А за два часа до письма у них с дочерью состоялся очень серьёзный разговор, точнее сказать, третья часть серии серьёзных разговоров неравнодушной матери с подросшей дочерью. И что вы думаете, трёх раз иногда оказывается вполне достаточно.

— Галька?! Галька где, не вижу? Под замок сейчас сажаю, на всё лето. Позорище. Ты слышала, что о ней вообще говорят! Куда она по выходным шурует — ты знала? Не знаешь? А я теперь знаю. Пусть только попробует теперь у меня, дурында великовозрастная. Пусть.

Вот ведь сколько злости живёт в человеке. И чем сам он по устройству проще, одномернее, тем незамутнённее будет эта простецкая злоба к тем, кто попадается под руку. И думать ничего не надо, каждый виновен по умолчанию и по факту тутошнего рождения. Пусть очкастые редкоземельные умники проводят параллели между окрысенностью на мир и недовольством собой в глазах того самого окружающего мира; ведь на что ещё годны умники? Простой человек не отвлекается, простой человек злится в отсутствии сомнения в своей правоте.

Да господи — пущай злится, когда есть хороший повод. Ведь весь день Галя с горящими глазами и её мать ожесточённо, без права на ошибку собирали документы для поступления в колледж и кидали к ним в чемодан какие-то пожитки на первое время: бельё, тряпки, краски, чашку с ложкой, обязательный кипятильник. И то самое письмо. Потому что если что и осталось потерять последней в роду Читкиной на своей малой родине — так это цвета краски мердуа остаток скоротечной молодости, косой арябьевский гараж с дюжиной мясных, не знавших надежд кроликов — до тонны ценнейшего дачного удобрения в год — да перспективу собрать волосы в пучок, забраться в ситцевом халате с ногами на подоконник третьего этажа, да там и остаться. Не так уж много, как ни крути.

— Как же ты задолбал везде, Серёженька. Присядь, дорогой.

Разговор обещал быть трудным. Грязным, сомнительной полезности — пусть даже так, но всё-таки будучи неизбежным и даже, можно сказать, неотвратимым, если верить в какую-то логику и последовательность судьбы. Разговор, короче, противный, как сама жизнь, совсем не какой ту рисует тощая куриная лапа Альгиз.

Глава 6

Середина сентября девяносто второго, ельник на сто тридцать пятом.

Начался тот самый период, оканчивающийся в лучшем случае к концу апреля, когда жителя средней полосы ежедневно преследует желание сменить свою выданную при рождении полосу. Природа тянула-терпела до последнего, не выпустив за три недели ни струйки, ни капли, и вот только сегодня сдала позиции на 12 градусов северной маеты; ты заснул вроде как летом, пусть и бабьим, а встал уже посреди пожелтевшего шелеста осени, неспроста называемого «упадничеством» или как-то похоже на языке вероятного противника. И накатил, конечно, а как тут, скажите, не накатить?

Да и разве ж это называется «накатил» — последний раз Серёга накатывал на 10 лет свадьбы, а было это 6 лет и 2 месяца тому назад. Уж что было, то было; но если по чесноку, то все последние 16 он успешно держался — потому что, вроде, было ради чего — а последний месяц... не было причины не накатить. Стакан или два портвейна, всего-то, тю — потом просто достал хорошо известную пол-литровую норму Рябиновки, нарубил закуси, сел на свой «Урал Тэ», надавил на газ и поехал куда-то, куда глядят глаза, куда зовёт шепотливая душа и как тёмный компас смотрит стрелка родного бессознательного чегой-та.

Пешие прогулки Серёга не любил, от них в голову лезли зудящие, неприятные мысли, которые потом носились туда-сюда в поисках выхода, как случайно попавшие под крышу шалые зимние воробьи. Езда — другое дело. Только не всякая езда — настоящая; на «жигулях» или другой легковушке можно втопить педаль как следует, но рано или поздно забываешь про свою скорость, просто зашевелившийся сам по себе мир легонько накатывается в твою сторону каруселью столбов и деревьев, а ты здесь как бы и ни при чём. Смотришь через стекло, будто убаюкивающий телевизор. Другое дело мотоцикл — с ним у тебя реальная езда-ездулина.

Иногда единственный способ показать людям, насколько ты хорош, состоит в том, чтобы оставить их без себя. Дети, например, всегда изобретают для себя такой трюк самостоятельно, а более прямолинейные мужские существа лишь время от времени догадываются убегать, чтобы потом искали, потому что это с одной стороны кажется слишком «по-бабски», а с другой — в эту игру несложно и втянуться, так сказать, войти во вкус.

Нашёл в комоде жены какой-то моток волос в пакете, потом прочухал — это коса Гулькина. От шеи до пояса. Налегке в город поехала, не по-людски: без проводов, без отцовского благословения, уж точно не присев на дорожку, как принято.

Как было не накатить-то, скажите?

Одна была в жизни радость у человека. Так связалась с городскими, повадилась уезжать из дому на ночь — а там разве кто будет следить за приличиями, ложатся вповалку парни с девками в одних палатках. А на уме у них известно что, секрет не велик — плавали, знаем, запомнили смачное шестнадцатилетство во всех его брызжущих соком деталях. Горячее время, без якорей и тормозов.

И ещё, пока не всплыла эта тема, закроем вопрос насчёт медового лосьона для лица. Раз и навсегда. Никогда нам уже не узнать, куда с полки перед зеркалом делся цельный флакон и чью кожу лица он потом увлажнил. Или оказался бракован и, наоборот, иссушил. Может быть и так, может и сяк, информация исчезла. Нету больше данных. Только догадки, предположения, чистые глаза и презумпция невиновности. Добавить полстакана воды, взболтать, резко употребить, будто делаешь себе харакири, забыть. Чувствовать недолгую радость и тепло.

Иногда очень надо тепла. А кругом осень, и вся вселенная пропахла жухлым осенним листом.

Серёга нашёл съезд с трассы и заглушил, наконец, уральскую тарахтелку.

Покойно-то как кругом.

Кругом одни сосны, многие обросли бесполезными трутовиками и вешенками с северной стороны — и недолгая тишина на все четыре стороны, пока уши не включились обратно, не зарокотали усталые кроны, не зашкворчала под ногами хвоя, веточки и шишки, пока нет ни птичьего писка, ни редкого эха спешащих мимо машин, пока не потянуло на пьяные откровенничания с собственной косой тенью. Но потом, потом, не сейчас.

Лес под ветром шевелится целой массой, как единое существо.

Из режущего глаз синего лоскута сквозь шевелящиеся разветвленья мигает солнце, не зная, кого ему любить в пустом безлюдном лесу.

Минута, которая так и тянется паутинной нитью, пока в голове тихо. Нет нужды шевелиться, можно просто сидеть и смотреть молча, сквозь себя, сквозь деревья, сквозь рваные и смятые потасканные пятнистые облака.

И такой высокий момент прерывает необходимость зайти в кусты по одному неотложному делу.

И вот стоило человеку только отойти от щебёнки на несколько шагов, буквально — рукой подать — как глянь, какая-то там девчонка страшненькая за подлеском сидит и глазами хлопает: морг, морг, будто совсем без мозгов. То ли местная какая пришла с бодуна по грибы и заблудилась, то ли отбилась от группы кривоногая городская туристка. А здесь вообще-то не курорт, особенно когда солнце уходит. Что зенки лупить, не знаешь с какой стороны дорога — так ищи, меня вот спроси.

Застегнулся и пошёл узнавать, что случилось, мол, подброшу до вокзала, если что. Ну да, больше всех надо, а как прикажете, наплевать? У ней тоже дом есть, там дочь дожидаются, может, тоже она одна у них.

И как чёрта увидела, ей-бо…

* * *

Она всегда знала, что рано или поздно это произойдёт. Что когда-нибудь останется совсем одна, как перст, что высунется из-за подлеска огромное тело, которое сначала чуешь носом, а только потом видишь глазами, наставит на неё ствол и свершит беспощадную мужицкую месть. Знала тем, куда едят, и тем, на чём сидят; знала и вжимала голову в плечи, или замирала в асане коровьей морды, или наудачу скрещивала худые куролапые пальцы с просвечивающими голубыми полосками — и в том знании тоже было довольно печали. Да, она обречена бежать. Акула вот тоже обречена бежать. Потому что так устроена природа, что и хищнику, и жертве некогда думать о жизни — надо скакать, мчаться, гнать изо всей мочи, срезая углы и нарушая правила в надежде, что повезёт.

Что такое жизнь, если не движение, если не боль, если не бег?

Бежать от этого мира можно достаточно долго, если постоянно менять направление. Потому что на прямой и на дальней мир быстрее и выносливее кого угодно. А она сколько уже никуда не сворачивала с протоптанной сюда колеи, заигралась, и вот — спряталась от проблем в лесу. Тише воды, ниже травы. Подстилка, асана, спокойствие, выдох-вдох.

Включается индийская сила: горластый ум пробует понизить плохо смазанные обороты мысли, убрать собственный визг, чтобы услышать, что же всё это время беспрерывно шепчет ему тело, бормочет подсознание, попискивает розоватый рептильный мозг, словом, широко вещает всякая небезголосая животная человеческая природа. Может быть, у них уже готовы ответы.

Представляешь себя саженцем. И тощенькие ноги-палочки разветвляются тремя корнями, тянут их вниз, протекают сквозь почвы и глины, чтобы коснуться тёмного, покойного, сокрытого в глубине сырой земли. Родничок невидимыми оленьими рожками заглядывает в яркий просвет между облаками, откуда капля за каплей сбегает на его антенну высокоэнергетический заряд, собираясь внутри тела в горячую красную точку около пупка, в шар, который жар.

И жар саркастически так спрашивает, для чего же именно тебе нужны были эти эльфийские игры, вот на самом-то деле. Отвечай.

Что поделать, я и отвечаю.

Уфф. Где же лежат подходящие слова…

На самом деле меня не тянет на подростков в том смысле, о котором я сама первое время думала и, фигурально, пугалась собственной тени. А я думала и пугалась, и даже как-то пыталась бороться. Читала Фрейда. Ходила ненакрашенная на танцы. Ходила накрашенная и ходила пьяненькая, насколько могла себе позволить. Ходила раз или два, насколько не могла.

Попадаются среди них всякие экземпляры, конечно, и с влажными глазами среди россыпи прыщей, с первыми чахлыми усиками, которые как ослик за морковкой побегут за любой на сантиметр приподнятой юбкой. Смешные мальчики с влажными ладошками, а среди них и смешные краснощёкие девочки, которые выглядят так, будто с минуты на минуту закатят глаза от гормонального всплеска и медленно осядут, да не абы как, а навзничь.

Да сразу от таких устаёшь, стискиваешь зубы. Хотя, что уж там греха таить, не обязательно в первую минуту, и даже в первый час не всегда, но устаёшь обязательно — давит их запах, вожделение, скотский вид, как атмосферный столб на психику давит, дёргает за нервы, как марионетку. Просто выбешивает, если честно, неизбежное падение с платонической высоты. Как смотреть на собачью свадьбу посреди дороги из-за которой стоит движение. Или как добиваться чего-то важного у пьяни, которая едва себя на ногах держит, хватает за руки, нечленораздельно мямлит, аурой своей заражает пропитой; с таким нельзя играть по правилам, у него в голове сейчас места хватает на одно правило — не блевануть, и вот так же у обычного подростка стучит в висках потребность отдать природе должное и желательно сегодня же.

Но ведь почему-то влечёт именно к подросткам — как тянет пса на собственный конфуз. Сейчас объясню, попробую.

В основной своей массе подросток — это существо с телом взрослого и мозгами ребёнка, но встречаются и отклонения в обе стороны; кто не видел студентов с телом ребёнка и развитые формы с мозгом курицы, ну а меня в смысле влечения интересует комбинация «тело ребёнка, взрослый ум», которая пусть будет одна на тысячу раз, большего и не надо.

Телесному уделяется столько внимания по одной причине: телесность у них полностью отражает состояние ума, когда много гормона и много алкоголя означают одинаково мало интеллекта. Все эти подростки — самые настоящие наркоманы, так устроено природой и ничего с этим поделать нельзя. Да и не надо, на самом-то деле.

Нам несложно сделать вывод, что по большому счёту и вся сверх-идея клуба ролевых игр Александры Юрьевны в итоге состояла в отсеивании из фонтана вечной молодости специфического склада персон, которые имели шанс не наплевать ей в душу, а, фигурально выражаясь, дёрнуть раз-другой за тамошние серебряные струны; заметно перетянутые и звенящие на тон выше, как можно добавить исключительно для точности картины, потому что убедительно сыграть на них обычному мужчине — да даже бы и женщине с толстыми взрослыми пальцами — до сих пор так и не удалось. Иначе зачем бы тогда были нужны такие сложности с конспирацией, в самом-то деле.

Но не будем ради красного словца ставить Александре диагнозов. Хотя бы потому что не чувствуем себя в достаточной степени психологами, как мы никогда не чувствуем себя стоматологами, когда просто шуршим по зубам щёткой. Да и ни к чему вообще лишние ярлыки.

Первой порочной страстью Александры Юрьевны случилось быть пятнадцатилетнему эфебу Константину, подавившему свою пубертатность не столько развитым не по годам интеллектом, сколько банальной инфантильностью, которая тем не менее не помешала струне Александры отчётливо звенеть в тишине коридоров колледжа. Константин сводил с ума сходством с мраморным Давидом Микеланджело и подкупал способностью не жуя принимать внутрь всё, что сказано любимым преподавателем. Разумеется, между ними не было ничего такого. Разумеется во сне Александра спала и контролировала себя куда хуже, и наблюдала в видениях лишние кости Константина во всех достойных инструмента скульптора живописных подробностях; справедливости ради надо подчеркнуть — наблюдение порождало исключительно благоговение эстетического толка, а не циркуляцию соков или ещё какие позывы к реализации женских начал, как у любой другой на её месте.

Процессу взросления удалось приземлить большеглазое наваждение Александры примерно за полгода, оставив не бог-весть какое приятное послевкусие. Она уже настроилась ловить косые взгляды коллег, когда Костя посмотрит на всё новым, испорченным взрослым взглядом и распространится об их играх сначала среди студентов, а потом и далее. Но нет, Косте махом просто перестало быть интересным всё двусмысленное «эльфийское» прошлое, когда половой интерес проснулся, потянулся и обнаружил вокруг сотни зовуще виляющих бёдрами неоприходованных сверстниц. А места в его симпатичной голове, к счастью, всегда хватало лишь на что-нибудь одно.

Вторым был задумчивый очкарик Максим со второго курса, с ним всё получилось прямо-таки наоборот. Его невозможно было увидеть хоть во сне, хоть на пляже без джинсов и рубашки с длинным рукавом, но зато когда его угрюмая натура успела чуть подтаять, он оказался на удивление интересным и нетривиальным собеседником на самые разные темы. Максим не старался изо всех сил уесть собеседника чтобы доказать свою правоту, но и не заглядывал тебе в клювик, как неспособный ни к рефлексии, ни к критике Костя; он вёл себя как нормальный башковитый мужчина, с единственной поправкой на отрицание возможности каких-либо с ним отношений. Он любил и Толкиена, и Гоголя, и действительно забавно читал их вслух, пусть с дикцией ещё предстояло работать и работать, и даже что-то пробовал писать сам.

Глядя на его сутулую спину Александра как-то раз так глубоко задумалась о разнице в возрасте и как была бы рада такому сыну, если бы не невозможность родить того сразу полноценным человеком вместо съёжившейся личинки будущего себя, что вернувшись домой больше часу скрипела авторучкой и наскрипела Максиму пространное письмо в стиле русских классиков. Три тетрадных разворота долгое время хранились у неё в столе, пока куда-то не сгинули. Страшного в том ничего не было, ведь даже если бы они и попали на глаза самому адресату, тот вряд ли узнал бы себя или заметил что-то знакомое в литературном опусе, построенном в форме неестественного диалога между древнегреческими гимнастами.

Максим в одночасье потерял девственность с какой-то своей одногодкой, не умеющей когда надо держать язык за зубами, а колени — вместе, прямо в соседней палатке, по стечению обстоятельств, в паре метров от спального места Александры Юрьевны, которая тогда уснула лицом на мокром. Хотя, конечно, адекватной реакцией это не назвать, всё-таки после него продолжения общения уже никакого не последовало. Продолжение — то есть всё-таки какие-то отношения, если честно называть вещи своими именами — существовало в той же онтологической категории, что и рождённые взрослыми дети, а в реальности это было разве что однонаправленное «отношение». Впрочем, у людей каждый день случаются вещи и похуже.

Третьей страстью Александры оказалась Галя. И в самой компактной форме, зная о первой и второй, её можно было бы описать убийственно точной формулой «1+2=3».

Галька влёгкую обыграла все эльфийские игры, которые для оправдания своего места в жизни выдумала Александра. И та наконец-таки краем глаза заметила кровавых демонов своего внутреннего Зигмунда, не успев как следует испугаться сразу, а испугалась тогда, когда почувствовала себя «на крючке».

Речь совсем не о плотских желаниях — хватит уже чуть что о них вспоминать, ничего особенно ужасного нет ни в самих плотских желаниях, ни даже в нашей перед ними слабости. И речь не об «ответственности за тех, кого приручили». Александре Юрьевне судьба тем летом приготовила узнать сладкий вкус готовности впасть в безнадёжную зависимость от другого человека. И лето сменилось осенью, и Александра как какая-нибудь сопливая Сашка заметалась в тихой панике, снова и снова пугаясь теней, кнутов и пряников в собственной голове.

Человек, к слову, довольно часто проходит путь от незрелой инфантильности до параноидальной инфантильности, принимая это за взросление.

Слава индийским богам, что все фортели Александры каким-то образом были до поры списаны Галей на специфику преподавательской работы в период каникул.

Глава 7

В то самое лихое время, когда мать-Эсесесерица, попробовав по классической алкогольной схеме непонижения градуса Гласность, Ускорение и Перестройку — и ГКЧП, добавим мы вслед нашим викингам в штатском и будем совершенно правы, особенно тот самый ГКЧП — стала заметно пошатываться на своих глиняных ногах перед тем, как растрескаться и развалиться на полтора десятка государств разной степени независимости, КВИР — это, на наши деньги, Камарский Высший Инженерно-Радиотехнический (техникум) — вступил в свою пору экспериментов, приспосабливаясь существовать дальше в ставшей заметно более скользкой и текучей социальной среде. Крупных новшеств в итоге там появилось два. Введение коммерческих потоков, на которых любой исключённых за неуспеваемость студент или абитуриент мог попробовать поймать свою удачу за хвост во второй раз, и введение подготовительной ступени колледжа, ступить на которую приглашались старшеклассники средней школы, таким образом, чуть ранее попадающие в жернова семилетки непрерывного специального образования, которую ещё несколько лет спустя реформы привели к Болонской системе бакалавриата и магистратуры, нам, впрочем, сейчас малоинтересной. Благодаря этой приступке попасть в колледж было реально уже в 16, причём одно время это был двойной прыжок из восьмого в десятый. Одной такой прыгуньей стала Читкина Галина Сергеевна, 1976-го года рождения.

На подготовительную ступень девушек поступало примерно вдвое меньше, чем юношей, а после четвертого курса состав студентов был похож больше на православную семинарию, чем на светский институт. Как большинство современниц, Галю такое устраивало на все 100%.

Средний балл табеля не ниже 4,5. Вступительный экспресс-диктант. Алгоритмическая программа на птичьем языке, которая с грехом пополам пищит от страха, но рисует пиксельный круг. Голубиная лапка перевёрнутой руны Альгиз в уголке тетради специально для Александры Юрьевны, которая могла бы смотреть из приёмной комиссии и чуть менее формально, да чего уж там.

Потом сюрприз — лицом и фишкой колледжа оказалась вовсе не авторская методика преподавания литературы. По факту всё обучение было построено вокруг подготовки молодых специалистов факультета радиоэлектроники и автоматики и, как выяснилось позднее, отправки большей части из них в страны победившего капитализма, где способность писать код оплачивалась в самой стабильной на свете валюте.

Сакральным алтарным пространством факультета электроники КВИР был компьютерный класс, в котором молодой замдекана фортраном, фокалом и факапом вколачивал в головы студентов проповеди основ компьютерной грамотности. На неуклюжем волапюке того времени алтарь именовался «куветэ». Если найдётся нездоровый человек, кому интересно знать всё на свете, напоминаем: КУВТ равняется двадцати АРМУ, которых разве что по инвентарной описи 20, а по факту — около 15 шт., плюс боярско-преподавателькое АРМП. Иначе говоря, это было скованное одной цепью множество произведённых где-то под Москвой суровых чёрных кирпичей БК-0010, спаренных с не менее суровыми телевизорами марки «Рекорд», плюс даже внешне уже похожий на серьёзный иностранный компьютер ДВК-2 МШ, он же «Девка Машка». Персоналки с полноценной периферией и ценой двух новых «жигулей», уместившихся внутри просторного стального корпуса размером с чемодан, фрязинский алфавитно-цифровой дисплей которой можно было бы сравнить на вставший на ножки плод связи микроволновки с осциллографом. Её клавиатура, не разработавшаяся, ещё не шелестящая тупым шамканьем, как бредущие вокруг мокрых могил макабрические детские скелетики, задевающие шершавой костью о кость на холодном ноябрьском ветру. Но уже без зубного стука цокающих ударов пластика о пластик мембранной клавиатуры, а щёлкающие внутренней пружинкой высокие серые кнопочки с приятным ходом в несколько миллиметров, тикающие за одно нажатие два-три раза: в момент срабатывания контакта, при выжимании кнопки до конца с ударом об упор и при отскакивании её обратно в свободную позицию. Шпингалеты на окошке, выглядывающем на десяток лет в будущее. Эхо шагов подступающего 21-го века.

Липкий стук плёночных кнопок «бэкашек», стрекотание механики клавиш широкой ДВК, глухой стук появившихся через несколько лет jcukenов зеленоглазых йамах, шелест мягких растоптанных студенческих клавиатур PC/XT и скрип учительских PC/AT, стократно протёртых от налипающей человечьей грязи. Щелчки запирающего механизма дисковода на 5’25”, шорохи моторчика, треск и постукивание считывающей головки — реликтовые звуки прошлого века, похожие и на стук железнодорожных колёс, и на обрыв листа плотной бумаги, и на шарканье платяной щётки. Клацанье первых угловатых мышек, которым надо регулярно протирать крохотные колёсики датчиков поворота стального яичка внутри, их стучащие прыжки туда-сюда по столешнице и по резиновому коврику, расслаивающемся на нижнем углу.

Когда у студента практика, в ушах стоит равномерный негромкий гул шёпота и пересвистывания клавиатур. Когда студент сбрасывает маску ученика и играется, из-за двери класса доносится угрожающий шум непогоды — короткие тремоло кнопок, как удары тяжёлых грозовых капель в окно, цыканье и шарканье затюканных мышек, а в воздухе над ними висит едкий туман особенных жаргонных реплик. Играющий студент выражает эмоции на специальном языке, бестолковый и бессвязный гомон которого представляет собой непереработанный до конца продукт раздражения областей речевого центра непрекращающейся моторикой пальцев, подскочившим адреналиновым фоном и шальными перескоками внимания от игровых условностей в машинный класс и обратно. Колоритно, чувственно, невразумительно. Студент лопочет, как непроснувшийся школьник, поднявшийся посреди ночи в туалет, только громче, роняет в воздух понятные ему одному фразы, фыркает и злится, усыпив-загрузив часть своего мозга как развязавший язык пенсионер вечером перед ящиком теленовостей. Иногда у одного монитора таких по двое-трое, глаза и щёки нездорово рдеют, с ресниц срываются дрожащие капли.

Студент, которому пора освобождать нагретое место, отговорками и прочими вороватыми повадками напоминает кота, стащившего из мусорки куриную лапу. Здоровый аппетит контролирует четвероногого тем же макаром, что застрявшая в студенческой голове игрушка не пускает молодого человека отвести глаза от монитора. Если приглядеться, коту тоже немного стыдно за своё поведение, но кот объективно слабее лапы. А студент слабее игры в том смысле, что его светлому разумному началу случается лишь с заметным усилием соглашаться на возвращение из пиксельного зазеркалья.

Да что там какой-то студент.

Подкупить психику взрослого человека ничуть не сложнее — капля вознаграждения ценится в 35 лет дороже просто потому, что встречается в жизни реже, чем в 15, а сила, воля и внутренние стержни тут вообще ни при чём. Нет, конечно, если уж вспомнили о них, то признаем — стержни удерживают от сиюминутного в пользу долговременного. Безусловно. Но это если есть такое долговременное, с которым можно сравнивать. Можно отказаться от стакана алкоголя ради свежей головы и бодрой печени на следующее утро. Можно отказаться от интрижки на пару часов в пользу счастливой семейной жизни. А ради чего человеку отказывать себе в полутора часах зарубы на компе, если у него всё хорошо и со свежестью головы и отсутствием семейной жизни?

Вы скажете, что любому разумному существу очевидна разница между полнокровием объективной реальностью и спусканием в унитаз своего внимания посредством дорогой западной электроники. Скажете и пойдёте себе смотреть какой-нибудь кинофильм с цифрой в названии, а может быть и того пуще — сериальчик. Ситкомчик. Вот как вам таким что-то объяснять скупыми словами — идите, смотрите, читайте и считайте дальше, что есть какая-то принципиальная разница в том, чем щекотать свои сморщенные базальные ядра, дорогие интеллектуалы. Ваша позиция удобна, понятна и недорога.

Заместитель декана имел возможность вкушать пряный дым компьютерных развлечений по два-три часа едва ли не каждый день, гоняя зернистые спрайты и чётко отстукивая всем известные комбо — вниз-назад-лоукик-повтор или если и более затейливые, то столь же шаблонные паттерны — иными словами, сбрасывая стресс от осознания уютной безлюдности тупика своей, в общем-то, уже состоявшейся жизни. В которой до сих пор зияла пустота на месте, на которое не смогли претендовать ни музыкальная сцена, ни сумасшествие, ни крепкая любовная перипетия. Встал, позавтракал, прочёл лекции, кружки там, отчётность, то-сё, немножко попаял или попрограммировал, послушал свой так и не ставший до конца популярным хард-рок, сварил пельменей, упал в койку. Повтор.

У заместителя были крепкие роговые очки и глаза неопределённого цвета. И начавшие редеть тёмные волосы, сползающие с макушки на щёки, как у певцов на обложках старых пластинок, и странно скошенные внутрь передние зубы, и плохо проглаженные рубашки в полоску и клетку, которые он, скорее всего даже не утюжил, а просто так вешал сушиться на плечики раз или два в месяц. И фамилия у него была смешная, скорее украинская, чем великоросская.

Короче говоря, после той истории с общежитием, Гале оставалось либо идти кланяться этому замдекану в ножки, либо собирать вещи и топать на вокзал. Вот ей и пришлось. А той истории с общежитием вообще не должно было случиться никогда, если бы Александра Юрьевна вела себя как Галя успела привыкнуть за лето, а не как заурядный среднестатистический преподаватель. Ведь среднестатистических преподавателей хватает и без неё, ну верно же? Верно.

На одну комнату коллежской общаги приходилось 4 иногородних студента, а на другую комнату — 3 студентки: Галя, Валя и простая русская девушка Рузанна по фамилии Кариньян, которую все звали либо Кариной, либо вообще Яном, причём безо всякой оглядки на едва вылупляющуюся за океанами гендерфлюидность, а за глаза — ну и за дела — Янью-пианью. Один раз она смогла на спор заточить сковороду жареной картошки, приготовленную на троих, да и в других отношениях была девушка не промах, не выполнив своими белыми рученьками самостоятельно ни одной курсовой работы за все пять лет.

Проблемы у нас началось как раз из-за одной такой работы.

Авторская методика преподавания литературы, которая уже упоминалось выше, помимо всего прочего подразумевала тренировку обращения с так называемым текстовым процессором, как в то время почтительно именовали программку-редактор «Лексикон». Сочинение должно быть сохранено в файл с условным именем и расширением txt и скопировано на сетевой диск преподавательской машины. Практическим занятиям в компьютерном классе отведено четыре дня в неделю; своё сочинение на свободную тему Галя настучала за один долгий вечер, посвятив его вопросу, волнующему каждого подростка.

НОВАЯ КОНЦЕПЦИЯ ПОЛА

Читкина Г., гр.92А

В настоящее время проблема определения пола является не просто важным элементом человеческих отношений, но фундаментом, на котором они возводятся. Само понятие пола, по сути, оказывает влияние на все аспекты нашей культуры, начиная от грамматики языка и заканчивая политическими правами выделенных категорий лиц.

Существует множество пониманий и определений человеческого пола. Проблему можно рассматривать с биологической точки зрения, как варианты хромосомного набора, с анатомической позиции наличия различающихся органов и так далее, заканчивая констатацией выбора той или иной социальной роли «по факту поведения»: кто ведёт себя в рамках традиционного мужского клише пусть называется мужчиной, а кто по-женски — женщиной. Но сначала скажем несколько слов о двузначности самого свойства пола.

Из курса философии нам известно понятие «дихотомии», в частном случае родственное понятию «бинарной величины» из курса математической логики или даже философскому понятию «дуализма». В наших рассуждениях мы будем использовать вульгарное или бытовое значение этого слова, имея в виду наличие двух противоположностей пола: мужской и женской.

Важно понимать разницу между дихотомией наличия двух сущностей и дихотомией величины сущности, её наличия или отсутствия. Например, философский дуализм говорит о сущностях «материи» и «сознания», то есть относится к типу 1. А дихотомия холод-тепло понятия «температуры» относится к типу 2, потому что холод — это «тепло наоборот», а материя — это не «сознание наоборот», а новое понятие. Если мы попробуем это нарисовать, то дуализм 2 будет похож на одномерную шкалу, а дуализм 1 — на плоскость в двух перпендикулярных координатах.

Это рассуждение подводит нас к следующему вопросу, как нам понимать пол: по типу 1 или по типу 2.

Сейчас мы привыкли отталкиваться от биологической точки зрения на этот вопрос, которая, в свою очередь, сводится к отличию типов половых хромосом, X и Y. И это подталкивает нас считать, что мужской пол так же «перпендикулярен» женскому, как одна половая хромосома альтернативна другой половой хромосоме. Значит, получается тип 2? Как бы странно ни прозвучало, скорее всего, на деле это совсем не так.

Известно, что мужчина — это мутант женщины. Половая хромосома изначально имела единственный вариант — Х — из которого впоследствии появился отдельный тип Y-хромосомы. Не удивительно. что человеческий зародыш «по умолчанию» тоже имеет женский вид, о чём говорит присутствие у особей любого пола нефункциональных и совершенно не нужных мужской особи атрофированных молочных желёз, и развивается по женскому типу, если не получает гормональные команды перестраиваться в мужчину тем же самым гормоном тестостерона, который отвечает также и за агрессивное поведение. Можно сказать, что у человека есть единственная «агрессивностероновая» шкала, крайние положения на которой соответствуют чисто женскому и чисто мужскому поведению и роду.

Рассмотрим, соответствует ли такая теоретическая шкала практически наблюдаемому положению дел.

Аргумент 1: понятие красоты на Востоке.

В разных культурах мира, особенно в странах Азии, хорошо заметна тенденция, согласно которой под идеалом человеческой красоты понимается полудетский образ очень молодой девушки. Представителям нашей, европейской культуры их представление мужской красоты выглядит чересчур женоподобным, но, возможно, что и наша любовь к крупным глазам или волосам ниже спины может казаться им проявлением инфантилизма. Или подтверждением мысли, о которой говорилось выше: противопоставление мужского и женского выглядит как маскулинизация при передвижении по шкале времени: от красивой девочки-ребёнка до некрасивой мужеподобной женщины-старухи.

Аргумент 2: античная сексуальная культура.

Из работ историков и произведений античных авторов известно о практике, имевшей место в Древней Греции, когда взрослый мужчина имел в качестве партнёров как женщин, так и молодых юношей. Сложно не заметить, что в таком случае обществом, из которого выросла вся современная западная цивилизация, проводилась параллель между взрослением и переходом из женского в мужской статус.

Аргумент 3: привлекательность агрессивной женщины в глазах обычной.

Сейчас стало возможным без предрассудков говорить о нестандартном сексуальном поведении современного человека. Если об однополой связи между мужчинами мы уже упомянули, то сейчас должны сказать и о женских союзах. Из литературы, посвящённой соответствующему вопросу, нам известно, что типичной парой такого рода является «фем» и «буч», а вовсе не симметричные отношения двух одинаково ориентированных людей. Что возвращает нас к трактовке понятия пола и гендерной ориентации по единой шкале «маскулинности», о которой и шла речь ранее.

Упомянув эту тему, мы должны сказать пару слов и о допустимости той или иной формы сексуального поведения вообще. И здесь важно обратить внимание, как пассивная его форма всегда будет считаться немужской, то есть неприемлемой для мужчины, осуждаемой обществом, а активная — недопустимой для женщины. Все мы знаем, какими обидными словами называется то и другое: начинающимися на букву «п» и на «ш».

Таким образом, в свете вышесказанного мы можем считать, что наша точка зрения имеет право на существование. Но какой здесь следует вывод? Какой можно привести пример применения такого подхода, такого воззрения в нашей повседневной жизни?

Вспомним на минуту о человеческом зрении. Наличие не одного, а двух глаз даёт нам возможность видеть трёхмерную картину пространства вместо его одномерной проекции на плоскость органа зрения. Далее, в нашем глазу находится не одна, а две дихотомичные по логике своей работы системы цветовосприятия. Одна из них, «красно-зелёная» шкала, скорее всего имеет отношение к оценке зрелости овощей и фруктов, а вторая, «сине-жёлтая», соотносится с естественным освещением оранжевой звезды в голубой атмосфере планеты Земля. И благодаря наличию всего двух своих рецепторов каждый здоровый человек может воспринимать полный цветовой спектр из миллионов оттенков тона.

Конечно, никто находящийся в здравом уме не будет призывать отказаться от дихотомии «мужской-женский». Но представим себе, насколько более полной была бы наша картина, введи мы в неё всего лишь вторую систему оценки человеческой сексуальности, основанной на шкале «пассивность-агрессия». Сколько нового о самих себе мы откроем, выйдя из её привычной одномерной чёрно-белой картины.

Конец ознакомительного фрагмента.

За свой опус Галя получила от брата-аспиранта «пять» по технике работы с вычислительной техникой и «четыре с минусом» в спину за содержание от любимого преподавателя литературы, после чего с изменившимся лицом пошла к себе на этаж убиваться и плакаться. Как преданная казачка, как побитая собачка.

Далее — в телеграфном стиле, сжато.

На следующий день колледж тут и там восхищённо полнился разговорами о внутренней красоте двери в комнату иногородних девиц, на которой в аккурат хватило места на ростовой «портрет пьяной лисы в шкуре Александры Юрьевны», выполненный Галиной в развязной гуашевой манере, чтобы вы могли представить, Марка Шагала.

Вечером на этаж к фреске изволила подняться без лифта, на своих варикозных двоих полная подозрений стокилограммовая матрона-комендант и дела у Читкиной пошли как-то совсем под откос. Человек та была неплохой, но старой закалки. Очень старой. Галине дали максимум 24 часа, чтобы купить и поставить новую дверь, или Галина забирает свои манатки отсюда ко всем чертям. И это с момента порчи двери проблемы сугубо индейцев, а не шерифа или коменданта.

Реальных вариантов, на самом деле, было целых три: либо махнуть рукой на техникум-колледж и чапать на вокзал; на билет домой и мороженку остатка стипухи хватало точно как раз. Если ехать стыдно, то можно попробовать проскользнуть ночью в спальню матроны, чтобы подушкой навсегда прервать богатырский её храп, постаравшись не оставить следов. Ну и в-третьих, у Гали ещё оставалось недоставленное письмо, которому ничто уже не мешало вмешаться в однозначно проигрышный расклад сил.

Но и с письмом, конечно, тоже надо торопиться, а не сидеть распускать нюни.

Глава 8

Спустя 24 часа Галя сидела на своём чемоданчике и перебирала в голове синонимы слова «дура», чтобы не замёрзнуть совсем. Поймать такого востребованного на работе человека после лекций она не успела, сама виновата, хорошо хотя бы, что смогла выбить из аспирантов его домашний адрес. Но и там его не оказалось. Галина вернулась в общагу, собрала вещи и сказала себе, что вокзал никуда не денется, а шансы профуканы ещё не все. Стрельнула сигарету и села ждать у подъезда, где не было даже скамейки для покалеченных бабушек. Голодная и злая на всё.

Ещё через час Мухоловченко Виктор Александрович, тот самый заместитель декана КВИР и руководитель какой-то там кафедры, вежливо предложил ей собрать сопельки и пересесть с чемодана на более подходящие поверхности, коль пришла, а она и пересела, потому что хоть оказаться на диване замдекана и смотрелось немного двусмысленно, жизнь уже успела научить Гальку не быковать и не отказываться от малейших уступок судьбы.

За окном уже стали видны звёзды, а Галя сидела на диване, стараясь не плакать от осознания собственной никчёмности.

Виктор Александрович, ваш ход.

Виктор по жизни ругался редко и слова «неадекватный» для выражения всего своего отрицательного отношения к тем или иным вещам ему обычно хватало. Пока он читал письмо, слово раз за разом относилось к автору, той самой Наутиз.

Если задуматься, мы считаем человека адекватным тогда, когда он ведёт себя объяснимо и предсказуемо; то есть как своего рода вода, которая принимает форму окружающих причин и условий согласно нашему представлению об окружающих причинах и условиях. Пусть даже мы не знаем всех этих условий, даже тогда можно как-то грубо предсказать поведение той самой «воды». Беда тут заключается в другом.

Рано или поздно людская адекватность начинает подмениваться их способностью ко взаимозаменяемости, вот в чём загвоздка — нечто плохое и античеловечное по своей сути становится для нас хорошим. И зря мы потом поём свои песни про «пластмассовый мир», если сначала сами выбираем людей по их способности быть удобными для предсказаний.

Это не теоретический парадокс, действительно именно так и происходит, и приятно адекватный человек оказывается легко заменим на любого другого соседнего адеквата, аналогично оценивающего окружающее в рамках общей культурной парадигмы и соблюдающего единые наши правила игры, которые совершенно естественным образом заставляют нас втекать в свои социальные роли. Прожив достаточно времени — и 34 года здесь более чем — несложно заметить, как исходная, недавно застывшая «ледяная форма» вступившего в жизнь человека снова оплавляется, становясь подобной своему месту в жизни. Если бы не внешность и наследственная память, смогли бы мы вообще соотнести аморфных скользких взрослых с их угловатой молодой формой? Мы и так-то не сильны в оценке разницы между «ледяной» и «водяным», почти всегда путая «водяные» качества человека, присущие ему от природы, с «ледяными» следствиями его осознанного выбора. А ведь это совсем не одно и то же, и «вода» во всех нас, в общем, одна и та же, и вся ценность наших личностей — в хрупкой твёрдости, которая не выводится однозначно из простейших уравнений животного поведения.

Да, не надо брать своих слов назад, Надя своё заслужила. И сейчас она наверняка стала более адекватной, конечно, да и сам Витя стал адекватнее с тех пор, и именно по этой же самой причине мир вокруг становится всё более картонным на вкус. Всё вокруг суть наших рук дело в гораздо большей степени, чем нам удобно считать. И это тоже. Не на кого здесь жаловаться, братцы, вот ведь какая получается засада.

Подытожим.

На руках есть два письма, как две дымящиеся гильзы, которым самое место в музее «схроники», которой-то и на свете давно нету. А есть на свете Галя, которая сидит у тебя в соседней комнате на диване, и ей сейчас получается 16 лет. И ведь нет ничего проще, чем выбросить листочки в мусор, выставить девчонку на мороз и сказать себе, что не будешь вешать себе на шею чужие проблемы. Но нет, это теперь будут наши общие проблемы, не потому, что внезапно потянуло на общечеловеческие ценности, а жизнь ведь такая штука: живи сам и не забывай давать жить другим. Только так.

И здесь не надо ни на секунду забывать, что ещё существует мама, которой ничего не надо даже пытаться объяснить, потому что она женщина — и либо как всегда «проголосует сердцем», то бишь примет Галю как данность, либо не примет никак. И вот тогда и будем думать, что делать дальше, потому что не убьёт же она до смерти свою кровиночку, которую взрастила трудом и любовью? Им вообще тяжелее приходится в этой жизни, даже объяснение сочинили себе, которое фактом наличия конкретной ответственной стороны лишний раз показывает, почему всё так и будет продолжаться дальше — «этот мир придуман мужчинами». У мужчин же к женщине претензий нет.

Одно непонятно, Галина-то насколько сама в курсе, какую заварила кашу на ровном месте?

Виктор допил остывший кофе, переваривая принятое только что решение. Когда он вернулся в гостиную зафиксировать новое положение дел вслух, Галя уже спала, завалившись на подлокотник дивана. Витя потупил ещё немного и принёс одеяло, аккуратно переложил холодные тощие ноги с пола на сиденье и потушил в комнате свет.

Вот так просто на диване Екатерины Андреевны поселился новый квартирант. Поселился удачно и, стало быть, надолго.

Глава 9

День за днём, крупинка за крупинкой — так и прошёл год, за ним второй, третий — и следом просыпалось ещё немножко. Подходил к концу век; у человека, который обозначается руной ᛗ, ровно как и у любых других цивилизованных персон появилась возможность заходить на сайт — всем давно известно, что человек человеку volk — и читать, что же происходит вокруг да около, отпечатки чьих профилей остались запечатлены во влажном бетоне камарских виртуальных аллей. Так не будем же тянуть кота за хвост, заглянем на огонёк.

Как в любом другом, в этом списке первым неизбежно будет стоять Авдотьин Алексей Ильич, российский историк, сейчас проживающий в городе Москва. Если есть желание узнать о его биографии подробнее — а почему бы и нет, торопиться ведь нам некуда — не поленитесь следовать по гиперссылке далее, где на странице принятого в те времена за стандарт цвета самой дешёвой туалетной бумаги «из Набережных Челнов» хранится персональное виртуальное досье. Знаете ли вы, что в промежутках между четырьмя своими экспедициями на Арал, за Урал и Байкал Алексей успел накропать книжку «Русские готы Поволжья»? А вот гляди ж ты — без малого четыре сотни страниц, офсет, мягкий переплёт. Если пошерстить ссылки далее, на экране откроется не какая-нибудь ожидаемая кладбищенского вида рок-энциклопедия, а дотошное исследование сармато-готского русогенеза замшелых веков нашей эры; как положено хорошей книжке, с картинками узоров крайне провокационного по нынешним временам вида, географическими картами и обильными дедукциями.

А что там в самом КВИР-техникуме? Имеем терпение и листаем ниже, где попадаются другие уже знакомые имена и фамилии.

Угадайте, какой фортель выкинула Лютова Александра Юрьевна. Неожиданно для всех взяла паузу в карьере авторского преподавания литературы и отбыла с концами в направлении влажных погод Индостана. Между скупых строк читается, что в произошедшем как-то замешан незнакомец-мужчина, а то, быть может, и того пуще — знакомец-женщина или другой какой недоэльфиец камарского разлива. Нам того тем более не известно и не будем гадать впустую, ведь если кто о том не знает, тому и знать-то вряд ли следует. Прощайте, Александра Юрьевна, лечите свои душевные раны на родине карри, шахмат и поклонения вечноплодотворному хоботу, и знайте, что сияющей коллежской диадеме преподавательского состава некем заменить свой утерянный розовый бриллиант.

Понятно Александра Юрьевна, но даже у кареглазого недоразумения там имеется своя страничка. Из неё следует, что Кариньян Р.Е. по прозвищу «Янь» давно побросала всех без исключения своих кавалеров умирать от переизбытка неразделённых чувств, а сама умотала прочь из постылой поволжской провинции на покорение зелёной Ирландии. Прикреплены фото Рузанны количеством около дюжины, на некоторых из них можно разглядеть детали и фрагменты произведений современного искусства, при помощи которых осуществляется означенный небыстрый процесс. На ваши возможные сомнения в достаточности её скромных талантов есть один ответ: талант проявляется в человеке именно в форме способности идти к своей цели, а не как готовое умение делать те или иные вещи убедительно лучше других. А кто будет утверждать, что Яня не умеет переть напролом к своей цели невзирая ни на чьи сомнения, тот просто никогда не вставал у неё на пути.

Практически все «волчьи досье» похожи одно на другое: первые две-три создал сам Виктор Александрович, просто копируя и правя исходный код персональных страничек с зарубежных сайтов, а сайтов тогда было не сказать, чтобы много и вид у них был далёк от удовлетворения нашего пресыщенного теперешнего вкуса. Сотни других намолотили его студенты во время практических и курсовых, пока среди них не стали время от времени попадаться документы, выглядящие и строже и красивее других. Это была работа Галины Читкиной, известной с другой стороны мониторов по прозвищу «Чикенесса, самочка дизайнера».

Тем временем объём документов на всех двух сайтах, существовавших у единственного в городе интернет-монополиста, продолжал расти естественным путём, и на голом энтузиазме выезжать уже было стыдно. Так что с 1996-го Галина официально принята на вебдизайнерскую работу под ответственность и руководство Виктора Мухоловченко, одним из первых в городе сообразившего, что такого рода специалист в хозяйстве всегда пригодится, но взять готового в ближайшее время будет неоткуда. Следовательно, надо его растить самим.

Самодельное великолепие сайтов и зародилось в наших краях сразу после того, как через город пролегла интернет-магистраль Москва-Оренбург, а на третьем этаже техникума стеной мутного бутылочно-зелёного стекла огородился от слепого блуждания простых смертных угол «Информационно-аналитического центра КАМАР.ИНЕТ».

Угол — подразумеваем «центр» — составлен из четырёх закутков, в первом из которых, от входа направо, размещалось 4 рабочих компьютера, принтер, сканер, колонки и не знающий сна и покою усилитель. Во втором — столик, шкаф с книгами, посудой и одеждой, электрический чайник, диван-лежанка и серверная стойка. А через коридорчик от этих двух — бухгалтерия с приёмной; туда нам не надо.

Что же нам сейчас на самом деле надо — это не кружку питательного бульона консоме́, кресло-качалку или верного пса в ноги — нет, в первую очередь сейчас стоило бы ознакомиться с краткой предысторией, как наша странная пара дошла до такой прекрасной жизни.

Глава 10

В ту ночь тогда, несколько лет назад, Виктор долго не мог заснуть; даже с какой-то стати будучи практически уверенным, что ещё будет достаточно времени сочинить вразумительное объяснение, почему в квартире поселилась неизвестная никому ранее школьница, или же просто аккуратно приукрасить для сторонних ушей ту грубую правду, которая пока известна только двум. Голова у него в ту ночь болела по совсем приземлённым, бытовым вопросам.

Во-первых, Галине нужно выделить своё постельное бельё. В смысле, не своё отдавать, а достать новое. Или не нужно и это пустые фантазии, потому что ничего такого не пригодится и пригодиться не может? Кто б дал подсказку начинающему девушководу-импровизатору. Потом, если ничего из дому пропадать не начнёт, через недельку сделаем дубликат ключей, это через два квартала, рядом с остановкой. А вот что важно — с утра не забыть позвонить её матери, чтобы зафиксировать новый формат наших отношений, так сказать, без дураков, официально. И уже от результатов этого разговора и отталкиваться в построении дальнейших планов, в поступках и объяснениях. Обязательно надо позвонить.

Часа через четыре после того, как сон смежил Викторовы беспокойные вежды, от желания посетить туалет проснулась Галя.

Едва рассвело, да и то — по-осеннему, наполовину; на улице делать было нечего, на кухне — шаром покати. Поставила чайник, нашла в холодильнике кильку для бутерброда — вот и весь завтрак. Переоделась, пока суть да дело, в спортивные штаны и майку. На часах стояло без нескольких минут семь: слишком много, чтобы прилечь, и ещё маловато, чтобы отправляться на пары. Достала из куртки сигарету и вышла на лоджию, где сохло бельё, очень кстати стояла почерневшая и непонятно чем запачканная пепельница, а почти всё остальное место рядом с мини-верстаком занимал какой-то варварский контрабас с электронными накладками. Всё тут не как у людей, как обязательно сказал бы отец.

Курение занимает только руки, а надо сейчас занять голову и как следует обо всём подумать. Куда она ввязалась с этим письмом, божечки мои…

Слышала раньше краем уха про давнишнее знакомство Виктора Александровича с дядей Юрой и матерью, видимо, был перед ней какой-то старый должок или всё просто по дружбе, тут более-менее ясно и подвоха ждать не следует. То есть, в том смысле, например, что расплачиваться натурой за жильё меня тут никто заставлять не будет. Да и кому такая красавица нужна, если честно, ты корону-то сними и в зеркало на себя внимательно посмотри.

Галя потушила окурок, сердито зыркнула на выглянувшую на соседний балкон бабку с лейкой и вернулась в комнату. А вот нужна. Отцу нужна. Позвоню — приедет и всех на место поставит. Попробуйте только начать руки на меня распускать и всё такое прочее. А за жильё я могу посуду мыть, прибрать этот холостяцкий бомжатник могу — возьму и рубашку поглажу прямо сейчас, как добрая фея, чисто по своей доброй воле. Вообще, конечно, не хватает вам дома женской руки, Виктор Александрович, давно было заметно. И невесту уже подбирать пора. Потому что у городских одно и то же на уме, пока найдёшь приличную — не один год пробежит, а Вы уже не мальчик совсем, а солидный мужчина под сорок. Если вы с мамой одного возраста, конечно, а как иначе-то. И кольца до сих пор не носите, я специально смотрела.

Галине было в хорошем смысле слова 16-с-половиной; ещё помните, какими восхитительно решаемыми тогда кажутся ежедневные проблемы? А если и не решаемыми в лоб, тогда хотя бы безопасно откладываемыми на потом.

Через полчаса она ещё раз переоделась, привела себя в порядок и вообще собралась в кулачок. Совсем скоро из соседней комнаты ритмично затренькало: бездушный будильник поднял Виктора, собрал и с размаху швырнул в наступивший четверг, где его уже поджидали новые заботы и друзья.

— Доброе утро, Виктор Александрович. Мне, значит, можно будет пока у вас остаться? Я Ваши вещи погладила, чтобы не мялись на балконе. А сейчас мне уже скоро пора на пары, я собираюсь, ладно?

— Привет, Галь. Да, я так понимаю, мы какое-то время вместе поживём, так что оставляй сумку в гостиной. Вечером обсудим не торопясь, что и как вырисовывается, перспективы близкие и дальние.

— Хорошо, я тогда побегу и вернусь вечером. Спасибо.

— Давай, до вечера.

Виктор закрыл за Галей, отметив незримое присутствие наблюдателя за глазком соседской двери. На него отвлекаться не будем. На данный момент времени гораздо важнее, что девушка, оказывается, курит. Да и вообще, в текущем уравнении всё ещё слишком много разного рода неизвестных величин и переменных, надо брать в руки вилы и разгребать их по принятому ранее плану.

Вот чёрт, а телефона-то он взять так и не взял. Хотя, днём раньше, днём позже… да и как теперь разговаривать с Надеждой, признаться, Виктор совершенно не представлял. Той ведь сейчас должно быть тридцать шесть, вместо девятнадцати, то есть не так уж много общего с человеком из его мутных воспоминаний, обида на которого всё-таки не выветрилась окончательно. И, следовательно, не одна только обида, а некоторые другие чувства тоже. Вот только неясно, к кому их теперь прикладывать.

Что такое мусор и что такое грязь? Грязью мы, к примеру, называем почву, которая оказалась на проезжей части, налипла на подошвы или испортила лицо. Да тут бесполезно перечислять — решительно что угодно может превратиться в мусор и грязь, если потеряет свою функцию и окажется не на своём месте; на столе лежат пуговица и карандаш, которые в кастрюле с кашей перестанут быть пуговицей и карандашом, а станут мусором в еде. Выпавшие зубы становятся мусором в еде. Даже сам Виктор, упади тот в машину колбасного цеха, спустя недолгое время станет мусором в еде. Что тогда делать с любовью, которая осталась лежать в дальних закромах твоей души, чувак-человек, если прошло столько времени, что уже не стало тех самых людей, которые распалили это чувство, ни прежней её, ни тогдашнего тебя? Превращать любовь в мусор и грязь — грешновато, как теперь должен говорить Радов, чтобы сойти за своего. Но не отвлекаемся и на Радова.

Сколько вины за прошлое надо оставлять от себя старых, когда все вокруг уже понимают, что мы стали новыми? Если так и не поняла, в чём была твоя вина — тогда всю. Остаёшься на второй срок исправлять оценки, будешь потом благодарна за второй шанс.

Стоп, куда-то мысль пошла не туда и не вовремя.

Надо бы сейчас ещё раз перечитать письмо, пока от него ещё не выветрился приторно-медовый запах. Она же рассчитывала сказать что-то этим дурацким запахом. Наверняка.

Здравствуй, Виктор.

Спасибо, что взялся прочитать, даже догадываясь, что это не просто записка, а просьба, причём не какой-то пустяк. Я не знаю, помнишь ты меня или нет, а если помнишь — то хранишь в памяти только хорошее или не только, все те обиды и разочарования, какими полно первое твоё письмо, которое лежало у меня целую жизнь — полных 17 лет. Я его возвращаю, чтобы ты как следует вспомнил — и, может быть, напрасно, может быть у меня теперь просто ничего не останется в доказательство, что между нами успело что-то произойти. Но разве нам будут нужны какие-то доказательства, когда главное совсем не в этом.

Ты спросишь, в чём?

Мне очень жаль, что нет возможности спокойно поговорить об этом с глазу на глаз. Я не могу ради такого поехать к тебе в Камарск, и не потому, что не пустят семейные дела — знаешь, люди, пережившие развод, потом до конца дней переживают только о том, что не сделали этого шага раньше… У меня нет никакого права вторгаться собой в твою жизнь без какой-то острой необходимости, не смотря на то, что ты сейчас уже читаешь и сердишься. Поэтому я буду просто говорить, надеясь, что ты услышишь. Ты всегда умел слушать, даже когда сердился. Откуда я знаю? Неважно. Просто знаю.

Больше всех мне жаль Галю, которая ещё совсем ребёнок, чтобы пережить сначала катастрофу родительских отношений, а потом ещё и это. Если есть какая-то возможность сказать ей всю правду позже — прошу, постарайся дать ей какую-то паузу и время встать на ноги. Гале наверняка сейчас нужна помощь и просто внимание. Но решать, насколько это тебя касается, конечно, только тебе самому, когда прочитаешь до конца, в чём же дело.

Моя семейная жизнь фактически началась в первых числах июля 1975 года. Я пишу со всеми подробностями, потому что доверяю тебе, Витя, потому что больше мне некому такое доверить. Другие будут против меня: ведь я не была хорошей невестой, ты знаешь это сам. И Галя поэтому родилась на месяц раньше положенного ей по всем традициям срока, 4 марта 76-го. И у новорожденной девочки не было недоношенности или каких-то других отклонений. Потому что на самом деле никакой недоношенной она и не была, и ты знаешь, по какой причине. И знаю я, знала всегда.

Ты наверняка уже два раза посчитал дни, проверил и сделал такие выводы, какие счёл нужным сделать. Тебя уже не переубедить. Знаю, что у тебя есть мнение, а мне нечего добавить к уже написанному, да теперь и незачем. Иногда чувствую себя виноватой в том, что мне часто нечего сказать людям ничего, кроме «привета»; сейчас я тоже чувствую себя виноватой, и это правильно, но уж лучше бы я просто мучалась, не зная, что ещё написать… Прости, что доставляю с Галей новые проблемы, прости, что я всегда была настолько слабой и глупой. Прости.

Надежда Ч.

Виктор, конечно, и посчитал, и сопоставил, и далеко не одни только даты, о которых писала Надежда. В сложившейся ситуации ему отчётливо виделась незримая Юрецкая рукадлань, в чьём стиле со школьных лет была организация двусмысленных ситуаций, розыгрышей и прочее сводничество, именно его горячий след совершенно однозначно сейчас связывал дом Мухоловченко с домом Читкиной. Одно было непонятно, каким образом православный интриган смог месяцев раньше организовать променад девушки-купальщицы в двух шагах от палатки Виктора, а если это всё-таки не было его рук делом — то как же удачно, как уместно совпало одно с другим и с третьим. Удобно, когда Бог играет на твоей стороне, что уж там говорить. Но всё-таки давайте оставим Радова в покое, не о нём сейчас речь.

А как вообще к Надежде попало письмо? Хотите — стреляйте, но Виктор не помнил; совершенно вылетело из головы, каким образом успел его передать, никогда не зная, где живёт предмет его недолгих воздыханий. Наверное, они потом где-то пересекались, и одну копию он вручил, а вторую оставил для себя, точнее, для истории. «Почитаем на пенсии, хотя бы поржём», по давнишней формулировке, которая уже настолько прекрасна, что к ней нечего добавить.

Как же давно это было, в самом-то деле, ровно полжизни тому назад.

Глава 11

После лекций Галя завернула в общагу. Помогла прибить на дверь фанерку, которая на время должна была замаскировать от подслеповатой комендантши уже ставшую легендарной роспись, а потом упросила Валентину красиво уложить ей волосы и дать на день-другой «счастливые туфельки», которые вообще-то полагалось надевать только на экзамен. Либо девушке в заграничных туфлях среднестатистически начислялось дополнительных полбалла, либо той было проще переживать возможные неудачные оценки — кто их разберёт. Туфли были красивые — это да.

У Мухоловченко она появилась в районе девяти вечера. Виктор Александрович, открывая дверь, выглядел собранным и напряжённым, как первокурсник. На кухне помимо него присутствовала незнакомая женщина весьма забальзаковского возраста.

— Заходи, Галь. Познакомьтесь: это моя мама, Екатерина Андреевна. Мама только что приехала, специально чтобы на нас посмотреть.

— Проходите, Галенька, не стесняйтесь. Я мама Витина, давайте попьём чай все вместе, с печеньем из Ульяновска. Расскажете чего-нибудь о себе, а то из Вити клещами слова не вытянешь, всё от матери в секрете держит, а Вы, я вижу, не такая совсем?

Галя заранее пожалела обо всём, что скажет, но дело было вечером, делать было нечего. Пожалуйста, пристегните ремни, следующая станция — Гестапово.

— Скажите, Вы сейчас где работаете или, может быть, учитесь? Отец у Витеньки был инженером, на электростанции, вот он в отца и пошёл, в колледж после школы поступил, на электронику, да там и остался до сих пор. Теперь железками компьютерными занимается, ну да Вы это сами уже тысячу лет знаете, что я Вам рассказываю, правда?

— Мама, пожалуйста, не дави на человека, она едва зашла. Дай посидеть спокойно хоть минуту. Галя, держи чай. Пей.

— Я тоже из колледжа, Екатерина Андреевна, мне программирование интересно, компьютерные технологии. Сейчас там самые востребованные профессии. Вкусное какое печенье, с орехом?

— С грецким орехом, специально для вас привезла, сразу как узнала, что у нас такие замечательные гости, так и собралась своими глазами посмотреть. Витя же никогда домой девушек не приводил, я уже волноваться начала, что с ним не так. В его возрасте давно пора женатым ходить, правда, Галенька?

Екатерина Андреевна была сама любезность и раскрепощённость. Виктор сидел с виноватым видом и уже не верил, что удастся повернуть разговор на нейтральные темы, хотя понимал, что так они очень скоро договорятся чёрт знает до чего. Хотя перед приходом Галины он довольно успешно целый час уклонялся от безжалостной стали маминого любопытства, парируя односложными «да» и «ну».

— Мама, а как там у вас дела в Ульяновске..?

— Витя, ты эти никчёмные вопросы брось, а лучше расскажи мне о ваших планах на будущее. Ты знаком с Галиными родителями? Как они относятся к вашим отношениям?

Виктор ничего не стал отвечать, а извинился и сбежал в туалет.

— Он всегда был такой застенчивый мальчик, всё держал в себе, под покровом тайны. Поэтому я решила, что если есть возможность, пусть он один поживёт, и самостоятельности научится, и будет где с девушкой посидеть, если что. Всего-то три месяца с моего отъезда прошло, а уже столько новостей. Вы ведь с ним не очень давно встречаетесь, правильно?

Галя улыбнулась, потому что ей очень льстило, что с такой укладкой волос мать Виктора Александровича приняла её за взрослую, так что она даже старалась отвечать ей нарочито медленным грудным голосом. — Нет, совсем недавно познакомились. Но вы не волнуйтесь, Виктор с моей мамой хорошо знают друг друга.

— Сейчас такое время, конечно, люди быстро знакомятся, сходятся между собой… а потом разбегаются, как ни в чём ни бывало. — Екатерина Андреевна задержала взгляд, а Галя отчётливо прочитала в её глазах вопрос «ну а лет-то всё-таки тогда Вам сколько, милочка», задать который в лоб, конечно, мешали приличия, ровные рамки которых всё больше и больше теснило любопытство матери, обнаружившей, что у её единственного ребёнка появилась личная жизнь. — …И очень хорошо, когда у молодых людей есть общее увлечение, как компьютеры, а не какие-нибудь танцы только на уме и другие несерьёзные вещи.

Галя улыбнулась, смотря в чашку и вспоминая инструмент на лоджии.

— Вы, наверное, в колледже и познакомились, а не где-нибудь на улице, правда, Галюша? Простите, что я с первого знакомства сразу обо всём расспрашиваю, просто когда ещё доведётся посидеть в такой компании. Если бы Наталья Михайловна, соседка наша, не обмолвилась по телефону, что видела в нашей квартире незнакомого человека, так я, может быть, ещё не скоро о вас и услышала.

Вернулся собравшийся с силами Виктор; Галя кивнула и в свою очередь ретировалась из-за стола в туалет, где всячески старалась не производить громких звуков и даже пустила тонкой струёй воду, чтобы остаться максимально неслышной за сиплым органным гудением атональной канализации древних брежневских времён.

— Витенька, вы ведь вместе в радиотехникуме работаете, я правильно догадываюсь?

— Мама, я тебя вот что хочу спросить. Ты, пожалуйста, не сердись, если резковато прозвучит, я просто хочу узнать — ты говорила, что рада видеть девушку, так? Или это ты сказала из вежливости?

— Витенька, как ты можешь такое спрашивать. Конечно я рада, меня только один вопрос немного смущает…

— Погоди, давай я всё-таки договорю. Если, предположим, ты не против, то зачем ты приехала и ведёшь себя так, чтобы её отсюда скорее выдавить?

— Я так себя не веду, прямо обидно такое слышать от родного сына. Хорошего печенья вам привезла, чтобы поздравить. И познакомиться, конечно, всё-таки не чужие люди. Ты же не на одну ночь девушку привёл?

— Я привёл не на одну. А ты приехала на сколько?

— Ты совсем не рад меня видеть, Витя? Я после выходных сразу уезжаю.

— Мама, ну как ты не понимаешь. Это же четыре ночи подряд. А мы…

Екатерина Андреевна дважды кивнула, ожидая продолжения. Это же какие новости — не «мы с мамой», а «мы с Галей», просто в голове не укладывается.

— …Ну сама представь, какой это будет стресс! И ради чего? Своего любопытства?

Галя вернулась. За столом висела непонятная пауза, пока наши матери в который раз объясняли себе необходимость идти на новые жертвы ради блага детей. Единственно, что было в новинку на этот раз — о необходимости сказал сам сын; последний раз, когда Екатерине Андреевне так безоговорочно следовало уступить чужой настойчивости, закончился их с Александром Мухоловченко свадьбой и переездом из родного Ульяновска в эту самую двухкомнатную квартиру посередине чужого им обоим Камарска. А теперь, получается, тоже переездом и, может быть, тоже свадьбой, если очень повезёт.

— Отопление уже включили. Не душно с ним в гостиной? Я сегодня в Витиной комнате переночую, а завтра можете проводить меня на вокзал; хотя вы же работаете днём, тогда к Наталье днём загляну на минутку — и в Ульяновск. Вы были когда-нибудь в Ульяновске, Галенька?..

Через полчаса выжатый досуха Виктор прекратил безумное чаепитие, соврав, что с утра его ждёт важное совещание и перед ним необходимо как следует выспаться. И ушёл в гостиную, уведя с собой Галю. Мама осталась прибираться на кухне; не подслушивать же ей под дверью, в самом-то деле.

— Галь, извини, это какой-то совершенно неожиданный и немыслимый для меня самого сюрприз. Я здесь на кресле переночую как-нибудь, только надо уже тушить свет, потому что иначе мама до утра не угомонится, у неё нервы. Нам сейчас такое совершенно не нужно.

— Виктор Александрович…

— Я свет выключаю? А, да, тебе переодеться же надо, на балконе подожду.

— Спасибо, я быстро… И хотела ещё сказать, мне очень неудобно, что из-за меня у Вас какие-то с мамой сложности. И… если хотите, мы можем на диване вдвоём уместиться, я же много места не занимаю, я в детской кровати дома до сих пор спала. — Такой дерзости Галя и сама от себя не ожидала, поэтому когда Виктор вышел смотреть с балкона на двор, она налилась здоровым румянцем стыда от груди до корней волос.

За языком вообще-то надо следить. Всё-таки с заместителем декана разговариваешь, а не как привыкла на кураже доказывать Александре Юрьевне, что тебе всё на свете нипочём; если он сейчас примет тебя за шлёндру какую-нибудь, тогда что будешь делать? Домой поедешь? А по кроликам ты успела соскучиться?

Галя спряталась за створку шкафа натянуть спортивки и майку, потом сама разложила и заправила диван. После выглянула на лоджию, где Виктор Александрович пристроился к своему безобразному контрабасу доктора Франкенштейна и что-то едва слышно тренькал на нём одной рукой, чтобы занять паузу. Пепельницы, кстати, на верстаке уже не было.

Даже будь Виктор гениальным композитором, как бы он смог выразить музыкой, что когда девушка боится показаться легкодоступной, он сам едва ли не больше боится показаться ищущим такой легкой доступности? Да никак, особенно сейчас, когда между несуществующих нот должен читаться их с Галиной матерью нелепый секрет, переворачивающий буквально всё с ног на голову.

— Вы только, пожалуйста, не думайте ничего такого. От меня всегда одни проблемы, я знаю.

— Всё-то ты знаешь… Я вот твоё сочинение сегодня перечитал на кафедре, в свете, так сказать, перестановок… хотел спросить, насколько тебя затронула эта тема? Что-то личное?

— Вы так спрашиваете, как будто девушки должны писать только на женские темы, про детей, косметику и кулинарию.

Они вернулись в комнату, сели и продолжали разговаривать полушёпотом, потому что каждый боялся взять на себя ответственность первым потушить свет и перейти в горизонтальное положение.

— Ну нет, зачем про кулинарию-то. Ты сейчас защищаешь своё право писать об этом, а я в нём не сомневаюсь, а спрашиваю, откуда оно всплыло. Если хочешь знать, у меня тоже были похожие мысли: мне кажется, если мужчина реализует себя в отношениях с женщиной, которую в этих отношениях, в принципе, можно и заменить, то женщина реализуется в отношениях со своим ребёнком. То есть это в принципе несимметричные категории, которые в сумме не дают нам ноль, если можно так сказать. А ещё интересно, какое место ты отводишь себе на той самой шкале агрессивности, надо же знать в этом смысле, с кем я теперь живу.

— Надо подумать, откуда, я не знаю. Раньше мы много на эту тему разговаривали у себя в клубе, а потом… многие вопросы так и остались без ответов. Может быть, сейчас наступает время, когда различия между полами будут быстро исчезать, но ведь может быть и наоборот — маятник пойдёт в обратную сторону, людям надоест однообразие, снова будет набор правил, чего нельзя делать женщине и чего нельзя мужчине, а может просто придумают себе ещё один пол, два или три… А можно я теперь спрошу, Вы ведь курите?

— Ты про пепельницу, небось. Паяльник я на неё ставлю, простой человеческий паяльник. И мелкий мусор. А курить я никогда не пробовал и нет никакого желания, на редкость бессмысленное и вредное занятие, на мой взгляд.

— Извините, я тогда тоже брошу. Может, не прямо сейчас, но брошу!

В коридоре послышались шаги Екатерины Андреевны. Виктор на глубинных рефлексах ствола мозга, вне плоскости соблюдения приличий работающих на выживание особи, метнулся к выключателю. Галя откатилась на диване в сторонку, освобождая второе место. Пазл щёлкнул и сложился; оставалось только спать.

Всё ж-таки как неловко иногда устраивается жизнь: неаккуратно, наспех, курам на смех.

Галина ещё некоторое время лежала и вспоминала, чтобы отвлечься, могла ли она сегодня успеть проболтаться кому-нибудь из группы, что идёт домой к Мухоловченко. Эти кто-нибудь вообще интересовались, где она теперь будет жить, есть ли куда идти на ночь? Или ей среди них всегда было отведено одно место — клоунское, для чужаков и приколов, чтобы самим нескучно было? Нет, однокурсницы у неё неплохие, даже туфли дали без вопросов, но можно же было проявить немного любопытства. А если она с моста прыгать собралась и надела всё красивое в последний раз, если произошла чудовищная трагедия, случилось что-нибудь непоправимое, тогда б как они себя потом чувствовали. Совесть не мучала бы?

Галя почувствовала, как лицо становится мокрым от жалости к себе.

Сейчас бы кто большой обнял и пожалел дурёху. Забрал бы ненадолго из взрослой жизни, где человек человеку вовсе не волк, не товарищ, а кактус, закутал в горячую пелёночку, приголубил сердечно, назвал Галочкой, птичкой-гулечкой, взял на ручки, на коленочки, посадил на качельки, водил рукой по розовым щёчкам, перебирал прозрачные липкие непослушные пальчики…

— Спокойной ночи, — пробормотал Виктор, но ему уже никто не ответил.

До рассвета девушка что-то бормотала, переворачивалась с боку на бок, не просыпаясь тянула одеяло на себя и беспокойно попукивала под него драгоценным грецким орехом.

Устала, как лошадь.

Глава 12

Пообещать бросить в тысячесотый раз оказалось намного проще, чем выполнить своё обещание.

Если разобраться, отчего вообще люди курят? Зачем тратиться на набитые трухой бумажные палочки, бегать с ними на мороз и вдыхать в себя их пахнущий коровьей мочой и изюмными косточками тёплый тошнотворный дым?

Виктор знал два убедительных ответа на этот вопрос: «чтобы казаться взрослее», то есть повторяя поведение привлекательных фигур, на которых по той или иной причине охота быть похожим, и «чтобы вернуться в детство» — получая толику морального удовлетворения от невовремя проснувшегося младенческого сосательного рефлекса.

Шизофреническое сочетание взрослости с детскостью хорошо соответствует бессмысленности курения, как такового. Закавыка тут не в этом. Ведь даже дураку понятно, что есть масса других популярных способов казаться взрослее, ровно как и свет клином не сошёлся на том, какую пакость тянуть себе в рот. Да и зачем бы вообще тридцатилетним и более тёткам стараться выглядеть старше? Даже не старше, хорошо, но не затем же, право, они собираются на крыльце, чтобы выглядеть похоже на морщинистого ковбоя Мальборо.

Дело, в общем-то, известное — очевидные ответы часто всё только запутывают.

Как-то у них с Галей был спор — не спор даже, а зацепились языками за фотку неформалки в журнале — зачем современной девушке яркая внешность, если яркая внешность соответствует у природы павлиньим перьям, петушиному гребешку и тому подобному экстерьеру, иначе говоря, отличительным особенностям доминантного самца. Галька, конечно, достала по случаю из кармана свою теорию всеблагого тестостерона, который отвечает за всё хорошее и немножко плохого, и как дважды два доказала, что девушке в современном обществе выгодно показывать наличие высокого гормонального фона. Почему выгодно? Ну хотя бы потому, что высокая сексапильность и, следовательно, привлекательность у женщины — это тот же самый тестостерон, если вы не в курсе. Одно плохо с этой привлекательностью, реагируют на неё кто попало и всегда невовремя.

Виктор тогда заметил, что ведь в этом-то и заключается весь смысл яркой внешности: по факту она означает только то, что её обладатель настолько хорош, мерзавец, что способен выдержать давление чужого к себе внимания, постоянно подтверждая свой высокий статус. Что, собственно, и составляет сущность высокого социального ранга что в мире животных, то и в мире мужчин, женщин и подростков, в особенности — подростков. При том, что Галька-то тоже по-своему права, просто её правота мало чего объясняет.

Так вот, курение. Курение, как та самая классическая рок-музыка, заполняет в человеке определённую дыру; вот именно какой ответ нужен, отчего люди курят — какую такую дыру и чем ещё её можно было бы заполнять. И такой ответ со временем был Виктором сочинён, записан в концептуальный файл и даже в определённом смысле принят к исполнению.

Курение мы будем считать отдельным ритуалом социального взаимодействия, посредством которого люди заводят новые знакомства и поддерживают уже существующие социальные связи. Предложение сигареты или «огоньку» утилитарнее, чем алкоголь, потому что воздействие сигареты на состояние человека слабее. По сути, неискушённый и зажатый молодой человек выбирает курение именно потому, что не знает, под каким ещё нейтральным предлогом можно входить в контакт с интересными как минимум до открытия рта незнакомками. Что предложить — в смысле через что предложить себя, если кому-то нужны уточнения, — чего попросить и как сохранить лицо в ситуации отказа.

Вся жизнь построена вокруг ритуалов и простейших алгоритмов поведения, как у дрессированных цирковых собачек, только у человека ещё есть компьютер, живопись, литература и музыка, а у собачек — только кнут, боль и страх до кожицы, просвечивающей сквозь седую шерсть. Это Виктор уяснил себе достаточно давно и не испытывал никаких страданий от кажущейся простоты человеческой природы, которая, может быть, и хуже воровства, но ничего другого нам предъявить в свою защиту нет и будет ли — не известно.

Следовательно, если у людей есть такая дыра, в смысле потребности заполнить свою жизнь, туда можно пробовать скормить что-то своё. Какой-то другой шаблон для ни к чему не обязывающих знакомств.

Так, в общем, Виктор это всё и изложил своим коллегам по информационной аналитике примерно через пять лет после отъезда матери и через минуту после того, как выключил музыку каких-то новомодных рокеров, похожих на полностью осатаневших и умерших нехорошей смертью Битлов, и в их закутке стало неуютно от проникающего сквозь окна и двери обыденного коллежского шума.

— То есть ты предлагаешь сделать на сайте раздел для знакомств что ли? — развернул кресло от стола внутрь Гриша Чернорецкий, второй программист центра сейчас и первый его аналитик, сеошник и чемпион по Старкрафту далее. — Доска объявлений плюс гестбук. Так и студентов заодно привлечём…

— Студентов?

— Да, от матюков это хозяйство чистить и от ссылок на казино, проституток, варезы, рингтоны, что там ещё прилетает — фотки голых знаменитостей с расширением «exe» и прописыванием себя в системный реестр, конечно, — Гриша лениво продолжал казнить, — И даже если привлечём их всех, то через месяц-другой у нас будет не сайт, а образец интернет-помойки, что, конечно, лучше, чем ничего, но за те же деньги…

— За какие деньги, Григорий Константинович?

— Рекламные, Виктор Александрович, как то баннерообмен, ссылки по 10 рублей за клик, всё такое. Мы ещё заплатим, чтобы какой-то движняк у нас пошёл, а не на любом другом отстойнике с гестбуком и доской объявлений. Ну или будем придумывать свой злейший контент, что мне кажется намного сложнее.

Через день Галя принесла им ватман с набросками своего «злейшего контента», потому как мужики что-то совсем приуныли и даже перестали по вечерам сидеть за своими игрушками в локалке.

— Это похоже на какой-то архитектурный проект городского кладбища, — так прокомментировал работу Гриша, — …многофункционального назначения.

— Не перебивайте меня 5 минут, я всё объясню. Здесь нарисован виртуальный парк, тут находится аллея с дискуссиями; вот на ней деревья. Каждое дерево — отдельный тред. Листья — комменты, если комментов какое-то время нет, то дерево засыхает и его топором вырубает садовник. Сбоку располагается блок домашних страниц и галерей пользователей, в виде мемориальной доски и разных пиксельных объектов. Если пользователь вырастил много деревьев, например, он получает возможность апгрейдить свою табличку с инфой до отдельной урны, колонны или статуи. Или накидать цветочков чужим юзерам. Или не цветочков, а чего похуже. С противоположной стороны тут нарисованы беседки с чатами. Общий чат, приватные чатики. Там идут разговоры в реальном времени. А наверху — игровые автоматы, если до них когда-нибудь дойдут руки. «Морской бой», «пинбол», кегли с раздеваниями…

Четвёртым в их компании был болезненного вида очконосец Дима Беляшкин, который сразу догадался, кто именно будет первым посажен программировать все эти деревья, беседки и садо-мазовника.

— Так, ты погодь насчёт раздеваний пока, Галь, давай с чего-то одного начнём. Вот эти деревья — это вроде доски объявлений, так?

— Доски, но по приглашениям, чтобы у каждого юзера был свой куратор. Если человек спамит или ругается неприлично, то другие ему подсыпят на табличку, например, пиксельных окурков, грязных бумажек и тряпок вонючих, а садовник потом эту табличку снимает и выбрасывает автоматически без участия человека. И куратор тоже получает предупреждение и с него списываются баллы! А если у него ещё и дерево растёт, то баллы начисляются по одному каждые 10 дней! Карма! Статус! Репутация! Всё заранее продумано!

Галю усадили в кресло и допрашивали втроём на протяжении следующих полутора часов, пока у той не сел голос. В принципе, идея всем понравилась, только Гриша настаивал «убрать нахрен цветочки и сделать всё в стиле чёрного металла», а Виктор молча подсчитывал в уме количество рабочих часов, заранее жалел себя и других за бессонные ночи перед будущими дедлайнами и начинал придумывать, как выбить под проект каких-нибудь коллежских ресурсов.

Проект, кстати, буквально так потом и назвали — «Камарскiй Паркъ».

Первую версию они выкатили вообще за несколько дней, из которых половину времени Виктор мастерил какую-то дикую систему перекрестных реферальных паролей, содержащих в себе ссылки на страницы будущих «кураторов», а ещё задел для так до конца и не продуманного механизма отсеивания спамеров, фейков и роботов из ближайшего будущего. Возможно, ему просто надо было потерпеть дожить до всеобщей телефонизации ещё лет пять, но ведь надо было уже сейчас — да и первое время всё смогло заработать и так, на индивидуальном контроле, формируя тот тщательно унавоженный слой недоведённых до ума идей, на котором через десять лет вырастет и Дурово царство, и Цукербринова империя.

На сплэше чернела с грехом пополам смоделированная в моднейшем 3D арка, похожая на ворота ночного нацистского лагеря смерти. По сторонам сидели каменные гаргульи с вываленными до земли языками, под табличкой с названием и традиционным «always under construction» пламенел вечный огонь и было по-своему душевно той привычной инфантильной русской душевностью, которую ты практически не замечаешь, как не замечаешь окружающего воздуха, пока того хватает достаточно.

Первым в базу был внесён айдишник Виктора — «myx», вторым — «4it», третьим был бот «sad», а потом — нехитрые позывные Григория и Дмитрия «gri»/«dmi». Через неделю пользователей стало 25, через три — около полутора сотен, а на второй месяц в Парке стали появляться гости со всей страны, которые в основной своей массе имели в качестве идентификатора пользователя бессмысленный набор из четырёх символов, с набиранием времени пребывания на сервере тут и там превращающиеся в осмысленные пять-и-более-знаки.

Сейчас слушать об этом не больно интересно, а тогда они буквально жили, если и спали со всеми теми логинами, учётками, авторизацией, модерацией, фотошоп-дизайном, эпилептичной анимацией в три кадра, пиксельными иконками 16×16, раскруткой и накруткой, шифрованием, синхронизацией, бекапами, логами, флудильней, ддосом, банами и скачущим туда-сюда счётчиком посещений.

Курить, конечно же, от этих приятных забот все они стали только чаще.

Глупо всё-таки было надеяться, что отдельному человеку будет по силам повернуть в нужную себе сторону текущий по глубокому руслу, оставленному миллионами, густой поток порядка вещей. Жизнь сильна и жизнь всегда отыгрывает сколь угодно крупный куш, беря количеством и временем, удваивая и утраивая ставки. Дело рук Виктора боролось с курением в самую последнюю очередь, потому как в первую очередь всякая форма человеческого существования сводится известно к чему; людей всегда сначала интересуют деньги ради власти, власть ради секса и секс ради облегчения фантомной боли отсутствующего смысла жизни. И хорошо, если смысл — это второе или третье, пусть вообще хоть какое-то. И никакой Парк никогда не был исключением, потому что как в любом человеческом парке — даже если там нет ни рубля денег, то «вахтёров» и уж тем более секса будет хватать с лихвой под каждым вторым кустом.

Нет, Парк ничем в этом смысле не отличался от набитого эротикой интернета вообще, точно как сам интернет — от других аспектов человеческой культуры: полного необязательной обнажёнки кинематографа, сладострастного танца, построенной вокруг смакования красот женского тела живописи, и не надо продолжать далее, когда никто не спорит с очевидным. И мы всего лишь не боимся лишний раз посмотреть фактам в их красные бесстыжие глаза.

В Парке крутили шашни все, особенно те, кто боялся себе в этом признаться и поэтому крутил их особенно небрежно и маняще пикантно с точки зрения противоположного пола. Натура проявляла себя, как хотела, стеснённая мало чем. В тёмных беседках близорукими студентами, скучающими на посту секретаршами, роковыми разведёнками с прицепиком и одинокими алкоголиками с первыми проплешинами плелись такие немыслимо бесстыдные интриги, что от них гудели провода. Через полгода половина завсегдатаев сервера состояла уже во втором «браке по фотке», потому что тогда показать реальную фотку было в каком-то смысле ничуть не меньшей откровенностью, чем задрать юбку. Потом люди стали встречаться и вступать в близкие отношения вживую, ездить из города в город, оставлять на память шрамы на сердце и имена, которыми будут звать своих первенцев через много лет те, кто не до конца позабудут увлечения и ошибки молодости.

К одному только Дмитрию-dmi, известному там по скользкому прозвищу «Змей», за первый год приехало погостить «на смотрины» с десяток девиц на любой вкус, рост, возраст и цвет; и, приехав, обнаружило на месте импозантного велеречивого таинственного незнакомца смущённого доходягу в роговых очках с запотевшими стёклами −8 и давно не мытой головой. Галина лично присутствовала как минимум на трёх подобных друг другу эпизодах крушения девичьих фантазий и собственноручно утешала долгими ночными разговорами не одну и не две сказочные наивности, не знающих, как проглотить или выплюнуть свои прокисшие чувства.

«Ежели в одном месте чего убудет, то в другом — присовокупится»: по такой малопонятной арифметике Галя забирала себе какую-то крошечную долю непостоянного влечения сопливых интернет-фантазёрок, всё сильнее проникаясь симпатией к тихому молчаливому и никому, в общем-то, не нужному коллеге-программисту, по ночам появлявшемуся на сетевом карнавале под маской мудрого и ироничного искусителя слабых дочерей человеческих. Может быть, так заявило о себе стадное чувство, которому обязательно попробовать наступить на чужие грабли.

Может быть, свою роль здесь играла и двусмысленность её положения в доме Виктора Александровича. Стерильность, неправдоподобная до раздражения, которая тянулась несколько месяцев и которая в какой уже раз заставила засомневаться в своём положении на извилистой линии фронта непрекращающейся войны полов.

То есть, конечно, умом Галя всегда понимала, что её не будут воспринимать в качестве взрослой женщины. И знала своё место. Но вот то место, которое чуть ниже ума, рассуждало противоположным образом, и иногда Гале самой было стыдно за ежедневные глупые провокации, которые она попросту не понимала, как контролировать, да и контролировать ли вообще. Ведь при всём отсутствии тормозов естественной девичьей стыдливости, она всё-таки чувствовала себя в чужом доме довольно зажато.

Виктор и сам слишком долго тянул резину, не зная, как бы поаккуратнее раскрывать генеалогические секреты, учитывая что даже мать ребёнка не смогла найти для этого подходящих слов. Что конкретно говорить — вот, дескать, такое дело, у нас с твоей мамкой до её свадьбы случились кое-какие шуры-муры, и ты не папина, а с какой-то вероятностью — моя, так что ли? Беспомощный бред. С другой стороны, должно же быть дано какое-то официальное объяснение факту, почему они живут вместе.

От таких вопросов Виктор стал плохо спать.

Как можно смотреть на вещи здраво, если одной частью болезненно тянешься к Гале в самом низменном и в самом уважительном физиологическом смысле, как магнитик к холодильнику, влекомый пьянящей близостью и доступностью знакомых по самым стыдным своим снам холмов и долин молодого тела. И как только представить, скольких усилий стоило тебе первым утром деликатно отодвинуть от себя прижатую во сне тёплую девчонку, оставив ту под одеялом ещё на одни сладкие полчаса. А что поделать, если нельзя, нельзя сугубо онтологически, а не по предписанию безвестных и безликих блюстителей нравственности.

Согласно соображениям второй части, отношениям давно требовалась строгая вертикальная структура, банальная родительско-детская иерархия. Которую, конечно, можно заменять преподавательско-студенческой или взросло-юношеской, но тогда приходится изо дня в день лишать себя известного тепла родственных отношений. А лишать себя чего-то изо дня в день — трудно и даже болезненно.

В-третьих, мама рано или поздно начнёт задавать вопросы, что именно здесь происходит и когда ей ждать внуков. Да и не может такая неопределённость продолжаться вечно, в самом-то деле.

У Виктора стали то и дело беспричинно мёрзнуть руки и в голове на постоянной основе поселилась ежемесячная мигрень. И если и это кому-то покажется незаслуживающей внимания мелочью, то попробуйте проигнорировать, что за три дня до наступления 1998-го ему исполнилось сорок. Прощай, молодость, как повторяешь себе после школы каждые 10 лет.

К тому времени, конечно, Галя уже успела обо всём узнать со слов матери; как ни странно, это уже мало что поменяло в сложившемся порядке вещей.

Вообще-то она собиралась приехать к родителям гораздо раньше, чтобы встречать с ними новый год, за одним столом вспоминая вкус домашней стряпни под шубой и в маринаде и благодаря кроликов за нежное диетическое мясцо. Но ближе к январю всё-таки сообразила выбрать праздничную ночь среди однокурсников; дальше снова закрутилась учёба, долги, и зачёты, и практические лабораторные работы, пока второй семестр не подошёл к концу и не издох под слёзы неуспевающих студентов и неистовые лобызания жаркого солнца июня. Вот тогда и настало время осчастливить визитом родные стены. А заодно и время обязательных открытий.

Глава 13

Попросить перечислить удовольствия, доступные лишь избранным — и тебе припомнят какие угодно гадости и грехи человеческие, только не скажут ничего про мытьё посуды. Потому что смешливых любителей нюхать, чем пахнет из-под ногтей, на свете хватало всегда, а мастеров незаметно скушать козявку и им подобных — так вообще едва ли не каждый второй. Что уж говорить про жареные грибы, икру и устрицы, про манную кашу с хрустящим маринованным огурцом, про ванильное мороженое и картофельные палочки, зажаренные во фритюре по-французски, про липкокожую лягушку, заброшенную соседской девчонке за воротник, про кормление собаки «с губ» и другие банальности.

Потому что мойка по сути — та же чуть аристократическая горячая ванна или плебейская парная, не поднявшиеся выше запястьев. Та же ломота, которая подслащивает замёрзшие косточки, пока хватает сил не обжигаться, раздувает, розовит и расшелушивает кожу до нечеловеческого губчатого вида, до нечувствительности пальцев и зуда, перетёкшего по дрожащим хрящикам от ногтей к переносице и нёбу. Тот же пар, та же влага на глазах. Но в эрзац-формате, для людей неизбалованных, отслуживших своё, одиноких и чёрствых снаружи.

Потому что невозможно без последствий употребить стакан или два, потому что печень одна у тебя, и одна у тебя голова. Да и не в последствиях дело; применение алкоголя не имеет смысла без того, чтобы нести себя в люди, а мойка разгоняет крови-соки и выносит мусор из головы самодостаточно и некоторым образом подобно восточной медитации. Ведь текущая в слив вода сама по себе похожа на мистический процесс, как утверждает газета «Астрал-Инфо».

— Такое иногда чувство, будто не свою жизнь живёшь, а в чужую играешь, как словно смотришь про неё телевизор. И в зеркале не я, и одежда не моя… Я же помню, какие мне всегда цвета нравились, какой фасон, а это всё с чьего плеча тряпки? В голове не укладывается.

Такие пластинки Надежда заводила даже не после второго стакана, а сразу, как только провисали другие темы. А откуда им было взяться, другим-то темам?

Чем дальше по жизни, тем сторонние вещи и вопросы оказывались всё дальше, глуше и все более неважными, совсем не так, как казалось раньше. Надежду всё меньше занимало звёздное небо над головой и серость мира вокруг, когда внутри неё разверзались всё более глубокие ненасытные бездны, и всё менее понятно становилось собственное место среди собственных пустот. Надежда женщина, а когда пишем «женщина» — держим в уме «эгоцентризм». Насколько может быть самодостаточен эгоцентризм?

— Есть в Индии такое место, Библиотека Пальмовых Листьев. В газете прочитала, может там немного привирают — не так это важно — и в той библиотеке собрано, в смысле сначала записано на листьях, а потом уже на бумаге 80 тыщ сценариев человеческой жизни, ни больше ни меньше. Слышала о такой? У меня руна жизни была Наутиз, она вот так выглядит — ᚾ — а потом стала гадать на Ар, которая ᛅ. И вроде сходилось так даже лучше, только «Ар» я по Арябьеву стала, по своей глупости и наивности душевной, ведь сами-то мы с тобой последние на свете Читкины, на самом деле. О чём я начала говорить-то; может, поэтому я сейчас живу просто по чужому сценарию? Может, другое мне совсем на роду на пальмовых листьях написано, а там просто перепутали одну руну с другой, они же зеркальные, ошибиться не сложно, особенно если ты какой-нибудь древний индус и в рунах ничего толком не шаришь…

— Поэтому мне твою фамилию и записали? Потому что последние в роду?

— И поэтому тоже… Расскажу-ка тебе один прикол, коль такой повод; ты же девочка взрослая, должна была уже не раз слышать, где Серёжка-то наш служил. Отчего он, бедолага, почти лысый из части вернулся, от дальних радаров своих проклятых… Короче, Галя, не может у него своих детей быть с тех самых пор. Стопроцентная стерилизация за государственный счёт. Понимаешь ведь, что это в нашем случае значит?

— Кажется, понимаю. Да, конечно понимаю.

— А ведь он ещё детей просил, каждый год одна песня — сам-то не соображает, почему у него ничего не выходит, считал, что у меня желания просто нет, обиду таил. А что я могу сделать? Я что, фокусница? И ведь прямо не скажешь, в чём дело, рука не поднимется отнимать единственную дочь. Он же от такой правды в петлю полезет, потому что любит он тебя, Галя, ты ведь сама видишь, как.

Галя кисло кивнула, — Ага, конечно, то ремень достанет, то под замок посадить грозится.

— …Ты мне не возражай, я его всё-таки лучше знаю, без малого 20 лет уже. Любит как умеет, а умеет он так себе, с этим я согласна. Но что уж теперь поделаешь, если так по-дурацки всё сразу у нас с ним сложилось.

В коридоре лязгнул замок. Надежда бросила догрызать ноготь, спрятала недопитую портвешку под халат и без слов проплыла мимо вернувшегося прокуренным и помятым бедолаги Сергея Степаныча в свою спальню к цветам, мечтам и книгам.

Вчера Митька отмажет Петьку перед женой и тёщей, сегодня Петька одолжит Серёге червонец до зарплаты, завтра Серёга дотащит перебравшего Митьку до двери квартиры — у них за гаражами без устали крутится своё кармическое колесо, у нас — своё.

Галя осталась собирать со стола посуду в мойку, потом сунула руки под горячую воду и включила её погромче, чтобы никто не слышал, как текут непонятно откуда взявшиеся быстрые глупые слёзы.

А кто виноват-то? Нет крайних, значит, никто и не виноват.

Вообще, надо сказать, уже буквально на третий день Гале всё это чертовски надоело и слегка обрыдло. В смысле, продолжать гостить у родителей, когда жизнь тех быстро вернулась в буднюю колею двух параллельных непересекающихся линий, а не то, что можно было подумать после таких новостей. Мир от них малость покосился, конечно, но не рухнул. За последний год её собственный мир стал гораздо более устойчивым и, если можно сказать, массивным, если сравнить его с тонкостенным мирком обычной поселковой старшеклассницы, какой она была годом ранее.

Не зная, чем ещё себя занять, в ближайшую же пятницу никем не сдерживаемая Галина собрала рюкзачок и двинула на вроде бы хорошо уже знакомый 135-й.

Раньше вся их эльфийская нечисть собиралась на треугольной открытой поляне-холмике, где вероятность получить клеща себе на голову или подцепить какое-то другое гуано по сравнению с сырой лесистой низменностью пусть и не отсутствовала полностью, но всё-таки была умеренно никакой. Кругом стояли редкие палатки, а перед самой «вершиной», рядом с обрывистым склоном, нависающим над овражком, который дальше сквозь комариный подлесок спускался к Медведке, проходило то или иное неспешное действие. Сейчас Галя издалека видела, что видавшая виды поляна заставлена какими-то конструкциями из веток и тонких трухлявых стволов, из-за штакетников которых торчат флажки, эмблемы и какие-то ещё переплетения задумки с фантазией, а вокруг и внутри картинно рисуются несколько десятков нарочито небритых незнакомцев, одетых совершенно не по погоде и снаряжённых отнюдь не по эпохе. Она пошла было ближе, но на подступах к лагерю её перехватило знакомое по прошлогодним развлечениям лицо бывшего толкиниста Сени «Сеньвайза».

Лицу и телу двадцатилетнего перехватчика было чертовски жарко. Он нёс на плечах несколько килограммов стальной кольчуги, держал увесистый щит с набойками и, на поясе, какие-то другие звонкие мальчишечьи железки, раскидывающие кругом слепящие солнечные блики. Сеня обильно потел и душисто пах, прятал сгоревший нос под листком подорожника, но держался с радостным достоинством, от которого почему-то хотелось поскорее избавиться.

— Галь, ты-то здесь каким ветром? Сама видишь — в этом году уже никого из стариков не осталось. Новый у нас клуб, другие люди. Вообще-то тут военно-историческая игра сегодня, и без костюма с легендой на полигон никого не пускают. Давай что ли в сторону отойдём пока.

Они отошли, перебрасываясь предсказуемыми фразами о неизбежности перехода от инфантильного толкинизма к серьёзному ролевому моделированию, аутентичности и поддержанию достойного научно-исторического уровня, но дальше первых реплик разговор не пошёл. Да и у Сени, прямо сказать, сейчас на уме были другие дела. В общем, Галя ещё немного покрутилась поодаль — не так-то просто смириться с жалостью, какая натура пропадает даром, когда ты оказалась без этюдника под рукой — да и поехала последней электричкой обратно. Такие вот дела. Свято место, да не те святцы. И опять никто не виноват, ну просто как назло.

Глава 14

— О-о, погляди, погляди на него… Чего лыбишься, Серёг, как заначку нашёл? Иль в лотерею чего выиграл? Ты глянь, глянь, как смотрит… чисто жених.

— Не-не, это его Надька видно снова отшила, а он, он это самое… к Маньке — а та оп — и дала. Ну а чё, от неё, чай, не убудет от этого дела.

— Серёг, да хорош, колись уже… Садись, перетрём с мужиками, чё-каво, давай?

На этот раз — всё мимо. Сергей Степаныч вообще не из тех, кого цепляют такие подколки, а уж сегодня и подавно они ему как с гуся вода. Потому как позвонила ему из города дочь и пригласила через неделю с гаком приехать к ней в город на выпускной. И в душе расцвели вроде бы увядшие навсегда хризантемы, и запел последний отчаянный соловей, и человек твёрдо решил, что больше ни капли в рот. Хотя бы дней десять, больше пока не надо. Чтобы штаны были не жёваны, пиджак без потёртостей на локтях, немятое лицо. Ты же сможешь, Серёг, хоть раз в жизни сделать что-то по-людски, как самому тебе надо? Ничего ж сложного. Давай, иди мимо.

Так ведь непросто пройти мимо, если в любых других местах тебе рады, как покойнику. Куда, скажете, идти-то? Мимо — это конкретно куда?

— Во-о-от, садись, братан, послушай, какую баечку кореш мне подогнал. Агась? Шоферит он, типа, у одного коммерса там, в Камарске. По компам, электронике, вот такие темы. Дочь у того выросла, ей на 16 лет комп обещали со всеми наворотами — и чего не сделать-то, нал есть, взял всё батяня, чисто как сказал. Ну и интернет там заодно подвёл, чтоб ваще ажур, чики-пуки, домашний офис. Но, короче, смотрит, стала залипать там девчонка с вечера до утра, и не игрушки гоняет, а отстукивает, сколько в жизни не написала, какие-то разговоры, тёрки, мутки, уё-моё, шашни, чмоки, всё путём, короче, как у нормальных людей, а не ботанов. Ну и стал сам поманеньку читать, что там дочь творит, чё как вообще. И мал-помалу сечёт, что клеится та к кадру одному, главному из местных, а батяне они слова поперёк не дают сказать — как-то у них там устроено, типа, для порядка, ну если ругнётся кто или типа быковать начнёт не по делу; короче, сидит он там в компе как оплёванный и смотрит, как дочка-то его плывёт, называет себя его невестой, тыры-пыры, всё типа на мази́. Так его это разобрало, кулаки зачесались, взял он с собой кореша и двинул в ихнюю контору, где весь интернет крутится, чтоб, значит, прояснить вопросы. И вот где самый прикол. Он как-то проходит к ним в кабинет или как там называется, где сидит главный их математик-программист, волосатый, очкастый, страшный, как чёрт… и девчонка ещё с ним какая-то. Ну понятно, какие дела, ага?

— Ну и чего, короче, начистил пацану физию, а потом?

— А вот нифига, Петюня. Нифига подобного. Сикуха та вторая догнала, что за предъявы им киданули, и говорит тому — мол, извиняйте, канешн, но вот тот самый чувачок из интернета — это не Дмитрий, а я вам писала. И типа вообще не надо так нервничать, у нас приличное место, для вас только и стараемся, бесплатно, без рекламы, ну и всё такое. Опа, накладочка вышла, бывает. Нуачо делать, с девчонкой скандалить без мазы. Везут после папаню домой, а тот ржёт, как конь. Прикинь, говорит, дочь уши развесила, какой жених нарисовался. А там такая же малолетка фигнёй страдает… Нет, ну четка́цкий же прикол получился, скажи?

— А не нужен нормальному человеку вся эта компьютерная ерунда, вот что я скажу. Её, может, пиндосня придумала, чтобы другие страны по деньгам проще было разваливать, а мы… а нам… а они…

Серёга пожал плечами. Проблемы схода-развала нашей большой страны могут подождать и неделю, и даже две-три. А сейчас у него другая приятная проблема… Но ведь и «другая проблема», в свою очередь, может подождать часик-другой, а, следовательно, прямо сейчас у него образовывается достаточно свободного времени, например, чисто теоретически, чтобы выпить баночку пива и пропустить за ним одну или две сигаретки. А куда торопиться-то, собственно говоря? Вся жизнь, если разобраться — это повторение на разные лады одного, текущего в данный момент дня. Время ничего не даёт и не лечит, только медленно отнимая у тебя доступные варианты — так живи им, Серёга, живи настоящим, пей его не спеша, чтобы на старости лет не гадать на рунах, куда оно всё было так незаметно потрачено, без запаха и вкуса. Живи сам, давай жить другим, показывай родительский пример.

Так чего ты стоишь, дуралей, разливай же смелей.

Глава 15

Чем больше люди чувствуют свою взаимозаменяемость, тем сильнее хотят отличаться друг от друга, и самое достойное отличие, какое только может быть — это отличие во мнениях.

Если у человека нет своего вымученного, странного и в чём-либо особенного взгляда на любые общедоступные вещи, значит, у него вообще нет собственного на них взгляда, а есть чей-то внушённый, чужой и более-менее неправильно понятый. Это касается и музыки, и религии, и любви — чего хотите, того и касается. Согласны?

А вот интуиция Беляшкина считала наоборот и рекомендовала тому не выпендриваться с неформальностью, а просто нести на Галин выпускной букет покрупнее да попахучее. Оригинальничай перед незнакомками в интернете, Дима, дело-то хорошее, молодое, но здесь народ такого не поймёт. И интуиция в итоге оказалась права. По праву сильного, по праву бытия, разумеется: любые другие нереализованные в действительности варианты уже проиграли, по крайней мере, в данной ветке.

Виктор Александрович, увидев на выпускной линейке Беляшкина в косухе и с букетом, покраснел и долго порывался что-то веское произнести, но так и не нашёл слов. Да и какой смысл, зачем бросать на ветер слова, когда радоваться надо за девушку — вот и радуйся, радуйся как умеешь. Хотя, конечно, разговор с ней на соответствующую тему ближайшим вечером предсказуемо обещал быть не самым простым.

То, что мы контролируем, мы считаем не просто своим, а едва ли не частью себя. Иногда плачем над сломанным накладным ногтем. Хватаемся за сердце, когда команда проигрывает. Быть может, это уже не только себя, а часть чего-то большего, с подозрительной лёгкостью крадущего «точку сборки» кажущегося таким цельным человеческого эго. А тут раз — и из тебя вырывают здоровенный кусок. Что ты на это скажешь, папаша, или будешь молча разевать рот, пока крадут твою новоприобретённую дочь?

Не сказать, чтобы Виктор строго её контролировал, но ведь опекал же? Опекал. Холил и лелеял? Лелеял и холил. Но хотя бы старался не вести себя, как мамочка-курочка? Старался, конечно.

Каждый ведь понимает, пусть кто-то позже, а кто-то раньше, что становится таким же, как собственные родители, в первую очередь замечая это через неприятное осознание того или иного их недостатка? Каждый, кто способен хоть что-то понимать. Ну или каждый второй, как минимум.

И каждый из нас не хотел бы, как не хотел Виктор Александрович, чтобы Екатерина Андреевна узнала обо всех нюансах его отношений с дочерью-Галиной и, тем более, с матерью-Надеждой, и каждому на его месте было бы просто немного стыдно, что так сложилось.

Сначала боишься, что тебя отругают, на чём свет, потом — что будут из-за этого переживать не по делу, а потом вообще с трудом можешь понять, какая часть тебя оценивает ситуацию со своей, а какая — оценивает с уже прекрасно предсказуемой точки зрения матери.

Виктор вообще стал адекватно относиться к маме лишь после телефонного с ней разговора, где обсуждали как распорядиться с квартирой после её похорон. Тогда он впервые за много лет сидел допоздна, не включая компьютер, и в очередной раз мирился с несовершенным устройством мира, в котором так до конца и не понятно, где кончается родитель и начинается его ребёнок. Искал, как можно очертить личность самого Виктора, если из неё прекрасно видны уши прямого заимствования в первую очередь от матери, а если покопаться дальше — то там же найдутся и другие. Вплоть до смешной Галиной манеры описывать цвет, например, «как кролик покакал неспелой морковкой» и Радовской привычки упрощать что-либо до очевидной нелепости.

В нашей же психике остаются следы вообще всего, с чем мы имеем дело по жизни. Именно про неё можно было бы фигурально сказать «мы есть то, что едим», а остальному оставить буквальное «мы есть то, что делаем», ведь едим-то мы не самих себя, поедание выстраивает ту же самую иерархию от первичных накопителей к потребителям-распорядителям. В природе растения собирают энергию для травоядных, травоядные передают её всеядным, а уже самые всеядные из них всех на сэкономленный процент получают возможность начинать игру сначала, создавая поверх схемы циркуляции энергии систему передачи культурного кода. Если к этой модели и есть какие-то вопросы, так это что может передаваться вместо культурного кода на следующем этапе; это куда более сложный и важный вопрос, чем гадание, как может выглядеть то, что питается человеческой мыслью.

Последнее время это был любимый вопрос Виктора. Химическая и лучистая энергия, потом трава, мясо, глюкоза, потом деньги, информация, наращивание сложности от неживого к живому, ну а дальше-то, куда дальше? Какая будет цель у того, кто отстоит от банкира так же далеко, как банкир — от коровы, что ему производить из такого сырья, как знание?

Человеческая жизнь, если пробовать смотреть на неё отвлечённо и нелицеприятно, состоит либо из выполнения индивидуальной биологической программы, разного рода заявлений миру, что есть такой готовый спариваться индивид, либо из поддержания бытия некоей сверхчеловеческой сети, в которую объединены мы все, передающие друг другу книжки, пересказывающие анекдоты, учащие читать и вышивать крестиком.

Наши паруса наполняет инстинкт продолжения рода, а сама парусина, той или иной формы киль и компас — это культура, которая с одной стороны позволяет кораблю человека плыть в любую сторону, а с другой — задаёт направление, отличное от направления глупого и бездушного ветра.

Какое-то время казалось, что наша посконная пост-сарматоготская, по Авдотьину, культура подчёркнуто много внимания уделяет разнице между «ветром и компасом», по крайней мере в то время, пока она, культура, не стояла за железной занавеской в стороне, а составляла важную часть культуры европейской цивилизации. Теперь, конечно, говорить об исключительности резонов мало. Культура у нас осталась одна на всех — спускать за собой в туалете и не указывать другим, что делать.

И Виктор действительно старался не указывать другим лишнего. Возможно, за это его чуть выше ценили коллеги по техникуму и интернет-центру. Но столь же вероятно, что палку с этой деликатностью и рефлексией он всё-таки самую малость перегибал.

Пускай сейчас нелепые волосатые обезьяны-программисты бросают под ноги моей наивной дизайнерши свои ритуальные дары и подношения, пусть даже из этого потом что-то выходит, пусть. Не надо по этому поводу переживать и принимать близко к сердцу. Это чужая война, Витя. Имей в виду, что только человек с малой витальностью может быть категорично настроен против проявлений любых здоровых форм продолжения жизни, особенно когда эти формы обидно не касаются его напрямую.

Всё-таки когда-нибудь потом мы сами ещё повоюем.

Пока Мухоловченко крутил таким образом себе нервы, никому не нужная торжественная часть выпускного наконец-то закончилась. Обесточенные колонки прекратили вбивать в уши раскалённые на солнце децибелы заезженных торжественных слов, деканат в последний раз за день пережал друг другу потные руки и разбежался по своим кабинетам, муравьиная масса построения вчерашних студентов рассыпалась, дерзко расстёгивая верхнюю пуговку своих самых парадных костюмов. От духоты это помогало слабо.

Опоздавший на полчаса немного дезориентированный и разомлевший на жаре Сергей Степаныч вышел из тени, подошёл поближе к крыльцу КВИР(т), где стояла Галя со своей однокурсницей Валентиной, и теперь всё порывался угостить девушек спонтанно привезённым с собой шампанским. Всем было неловко и каждому было неловко по-своему.

Арябьев так давно не видел дочери, что теперь никак не мог привыкнуть к обществу совершенно взрослой фигуристой дамы, больше похожей на его первую учительницу, чем на вчерашнего подростка, с внушительными очками в цветной оправе, на каблуках и коротко стриженными волосами, разноцветно подкрашенными на концах.

Галя, конечно, соскучилась по бывшему отцу и была рада увидеться, но её голова в данный момент была занята совсем другими женскими радостями. У Читкиной ведь закрутился-таки первый большой роман. И, к слову говоря, сегодня после букета было бы самое подходящее время Димочке как приличному кавалеру уже сделать ей предложение, а она бы ещё подумала, стоит ли соглашаться сразу, когда кругом столько хороших вариантов, или ещё потянуть день или два свободной жизни. С другой стороны, они встречаются целых три месяца, с самого её дня рождения, наверное, сейчас пора бы уже и честь знать. Тем более, после всего того, что между ними успело произойти за последние несколько вечеров, когда отец и остальные коллеги по интернет-центру пораньше освобождали тесный, гудящий рабочими станциями кабинет.

Ну а Валя едва ли не единственная была тут без пары в лице родителей и, пока другие собирали букеты и поздравления, она откровенно искала повод, к кому бы приткнуться на выпускной вечер. По крайней мере само соотношение парней к девушкам однозначно играло в её пользу, пусть даже пока что все они были заняты осознанием окончания этого периода своей жизни и равнодушно скользили глазами по немодельным ногам в счастливых туфельках. Часики тем временем тикали. И было совершенно непонятно, как именно ещё надо помочь судьбе произойти.

Если верна теория, что мужчину на подсознательном уровне привлекает вероятность оставить жизнеспособное потомство, то со своим дружелюбием и здоровой телесностью крестьянского фенотипа Валентина давно должна была стать популярной почище Рузанны. На практике же одной простой теории, чтобы описать всё, оказывается маловато. Умом мало кто из девушек может разобрать, что в голове у противоположного пола; если для них самих магнитом может быть и конкретная совокупность достоинств, и угадываемая готовность воплотить сокровенную девичью фантазию, то это не значит, что молодого человека надо подманивать к себе точно таким же образом. Хорошо, что почти всем необходимые природе ходы подскажет интуиция, а что прикажете делать Валентине, которую больше полутора десятков лет окружающие учили в любой ситуации сначала думать своей головой?

В двадцать с небольшим лет непуганая девица описывает окружающий мир как ей хочется, то есть субъективно, пока не имея причин усомниться, что никакого другого, объективного мира не существует вовсе. Как ей понять, что для создания такого рода отношений ей сначала надо перестать вести себя по-мужски рационально, если в её субъективной реальности всё она делает абсолютно правильно?

Мне кажется, что тот, кто сможет ей это растолковать, получит в подарок и руку, и сердце, и все остальные Валькины прелести.

— С погодой сегодня как повезло, сухо, ясно. Давайте как всё здесь закончится, сядем на маршрутку — и к нам, а? Галь, ты как?

— Пап, ну ты сейчас шутишь что ли, да? У нас здесь небольшой перерывчик, а потом все потоки идут до утра тусить в клуб, в «Джунгли». Погодите минуточку, я сейчас…

Галя уцокала в сторону проходящего мимо преподавателя, вручила тому свой пышный букет и они пошли в сторону, о чём-то разговаривая. Валя после минуты молчания отчасти из вежливости и самую малость из любопытства осталась пробовать поддержать беседу.

— А Вы Галин отец? Честно говоря, никогда бы не догадалась. А вот мои приехать не смогли, папу опять перевели в другую часть. Им сюда ехать трое суток, с пересадкой.

— Военный, значит. Самая мужская у батяни работа. А вы с Галей, значит, здесь одни в общежитье… это самое..?

— Ой, ну что Вы, Галя давно не с нами живёт. С первого курса.

Тут Сергей напрягся и больше уже не расслаблялся.

Шесть лет от него это скрывали, целых шесть проклятых лет. Хорошо, Валька вовремя проговорилась — пусть сейчас дочь куда-то пропала с радаров, пока он узнавал подробности, но у него теперь есть нужный домашний адрес. И есть шампанец, и есть большое желание разобраться, что это был за ещё один четкацкий прикол.

Глава 16

Виктор опустился на лавку у дома и совершенно неожиданно от невыносимой жары потерял на несколько секунд всякий контакт с реальностью. Или в первую очередь в том были виновато психическое напряжение, в котором он находился с самого утра — кто знает, где именно на этот раз оказалось тонко. Или сыграло всё сразу, и электромагнитное поле, и вспышки на солнце… Перед глазами рассыпался калейдоскоп бликов и аморфных пятен павлиньего цвета, память сделала такое умопомрачительное сальто, что весь цирк должен был рассыпаться аплодисментами. Мальчик Витя в бордовых колготках заплетающимся неуверенным языком смотрел в глаза матери и высоким голосом лепетал: — Мам, а где ты была, когда я был большой? — А мама Катя смеялась, не зная, что на это ответить…

Подъездная дверь сердито хлопнула и осталась вибрировать, как четвёртая басовая струна.

— Вы эт самое… не из шестнадцатой квартиры? — В июньском мареве перед Виктором колыхался незнакомый дядька в модной лет 20 назад яркой синтетической рубашке с отложным воротником. Постепенно до носа добирался букет запахов, в котором угадывался и сигаретный дым, и алкоголь, и медовый цвет, и помёт, и пот, и ещё чёртова дюжина других, менее сильных нот.

— Галина Читкина не с вами живёт?

Виктор потёр лицо, но ни противная рябь перед глазами — рой призрачных, никем так не пойманных за все эти годы мушек — ни настырный до тошноты незнакомец никуда не делись. Мутило, как от сотрясения. Даже собственный язык поворачивался, слушаясь едва-едва.

— Гали нет дома сейчас. Вы ей мне… передавайте если чего.

С затылка до макушки голову пробила тупая боль, будто что-то прилетело сзади и ударило не по черепу, а сразу в мозг. Виктор уронил лицо в руки, стараясь стонать неслышно.

Стоящий перед ним Сергей Максимович сплюнул, с трудом сдерживая готовую захлестнуть его с головой горячую адреналиновую волну, которой ничего не стоит поддаться вот на чуть-чуть, на ноготок — и крепкие руки со сбитыми костяшками всё решат по-своему, как научили двор и школа.

— Ты, это… Галя дочь моя, чтоб ты понимал. И я имею право знать, всё знать.

Даже самого глупого и нелепого ответа дано не было. Сергей вмазал рукой по лавке, теряя по несколько крупиц терпения в секунду, почём зря.

* * *

Когда Арябьев понял, что с Виктором что-то не так, вызывать «скорую» тому было уже поздно. Но к своей чести, Сергей по крайней мере постарался чем-то помочь, насколько хватило соображения. Довёл полуобморочное тело до квартиры, как не раз делал со своими упившимися «в лоскуты» приятелями, достал из кармана ключи, уложил Виктора на диван и даже оставил рядом стакан воды.

Внимательно рассмотрел висящее на балконе женское бельё. Хмыкнул. Злость прошла, осталась висящая невидимым грузом на руках бессмысленная тоска.

Какой смысл теперь ругаться и воевать, когда у них здесь давно идёт своя, отдельная от твоей малопонятная городская жизнь?

Перед тем, как закрыть за собой дверь, отломил на память от стоящего на кухонном столе букета один цветочек. Так и крутил его в руках всю дорогу до дома, вспоминая коротко стриженную, подкрашенную по краям деваху, в которую успела превратиться его смешливая веснушчатая Гулька. Которая вроде совсем недавно выбиралась с ним в короткие походы за грибами, с ночёвкой в паре десятков километров от посёлка, которой он так толком и не научился заплетать волосы, а теперь уже поздно, которая с запинками читала детские книжки его кроликам, и за которую он не раздумывая бросился бы под поезд, если бы это действительно было ей необходимо.

Нашим друзьям и близким всегда было, кем нас заменить, не надо делать из этого трагедии. Жизнь идёт своим чередом, наши на неё планы с каждым годом становятся всё только нелепо смешнее. И никто не может заранее предупредить, каким коротким окажется в этом последнем году лето.

Эпилог

На верхней ступени лестницы человеческой эволюции сейчас переминаются с ноги на ногу не колоссальные ракетные двигатели, хитрохимические наноплёнки или, там, ядерные реакторы. Ведь, по сути, что есть реактор, что нет — нам-то здесь что за дело, когда не за что зацепить с той вещью никаких индивидуальных отношений. Там, на тесной вершине стоит гладкий экранчик со вмонтированными динамиками, камерами и чёрт знает чем ещё, сложно и затейливо подключённый к другим таким же экранчикам. Именно этот приборчик ближе всего подобрался к той части организма, в которой заключён разум; благодаря нему млекопитающее вступает в информационную эру всей своей тушей, какую набрало за миллионы лет, от прозрачных глаз до грязных ушей. Как ноготь — продолжение пальца, а скребок — продолжение ногтя, так и этот приборчик является продолжением человеческого мозга, суррогатным органом чувств, протезом отсутствовавшего до поры нервножелезистого образования.

Когда первая ступень цивилизованности заключалась в возможности положить что-то в карман вместо того, чтобы отправлять в рот, вторая ступень позволяет скачивать себе в телефон. Именно так и выглядит тяжёлая поступь научно-технического прогресса.

Некоторые черви выбрасывают через ротовое отверстие наружу свои потроха, осуществляя внешний пищеварительный акт. Снаружи человека для той же переработки пищи находится стальная кастрюля, плод культурной эволюции. Рядом с кастрюлей — приборчик, орган первичного внешнего переваривания сочной свежепережёванной инфы.

К чёрту уже все приборчики, уделим несколько слов чувствам.

Изображение и звук попадают внутрь нас через не бог-весть какие разные дырки, называемые глазами и ушами. Зрительный нерв пересылает бурлящий поток информации, провалившейся в зрачок и большей частью минующий наше дорогое, наше крохотное по отношению к тёмной сублимальной громаде, наше всё, наше «я». Сигналы из центральной области сетчатки для этого «пережёвываются наоборот», сшиваясь в неровный шмат, отражаемый на внутреннем умозрительном экране индивидуума. Попасть на который сигналы с периферии могут только если контролирующий основы подкорковый мозгоём углядит в них что-то особенное.

Синтетические искусства смешивают один поток с другим, чистые — живопись и музыка — остаются в границах единственной среды. И поэтому именно их получится противопоставить друг другу ещё в одном аспекте.

До определённого времени человек прекрасно обходился единственным мерилом всякой красоты, приравнивая её ко здоровью. Заточить карандаш и сделать красивый рисунок — это в первую очередь значит показать на нём красивого человека во всей его приглашающей, здоровой и молодой готовности к размножению. Красивая музыка строилась вокруг сердечного и коитального ритмов, под которые крепкие звонкие голоса пели о горячих чувствах к представителям противоположного пола. Продукты культурной деятельности не могут далеко отойти от человеческой своей основы, про культуры же нелюдей нам до сих пор ничего не известно.

Словом, чистые-то искусства довольно долго могли позволить себе роскошь равняться на естественный эталон. Например, по Радовской формуле универсальной рок-композиции — «рычание + мычание + пульс».

Синтетическое же воспринимается нами в первую очередь через мозг, через его трактовки и интерпретации, а не напрямую через чувственные органы, вероятно, одного этого уже достаточно, чтобы начинать привередничать — мозгу скучно раз за разом слушать историю про счастливое воссоединение любящих сердец и других органов. И само собой разумеется, что с течением времени и любое самое чистое искусство начинает восприниматься через тот же мозг, со всеми вытекающими отсюда последствиями.

А теперь к мозгу прибавляется тот самый «приборчик».

Мы все достаточно быстро привыкли, что достаточно десять секунд потыкать в кнопки — и сеть уже несёт тебе всю дискографию любимой группы, в которую можно нырнуть с головой через минуту или две. И мы уже мало-помалу начали привыкать к мысли, что пойдёт лет 10-15 — и та же сеть уже будет способна принести тебе даже те пластинки, которых до той поры не существовало вовсе, причём именно что новые пластинки любого знаменитого коллектива: какой-нибудь окончательный «Black Sabbath vol.15», шедевральный нулевой Led Zeppelin или даже невообразимый Beatles: the Purple Album. А потом вся она сольётся в общий виртуально-музыкальный континуум, единую песню без конца, края и стиля.

К концу века музыка сначала вобрала в себя всё, начиная с живописи с поэзией и кончая балетом с киноискусством, а потом выдавила из себя всё, включая даже собственную музыкальность, определившись на место ритмической подложки видеороликов и перестав быть как узловым, так и просто самодостаточным культурным аспектом, как бы ни цеплялись за то старики и ретрограды. Как веком ранее ушли в тень забвения опера, балет и пантомима.

Когда-то в начале времён искусство соотносилось со здоровьем, потом для искусства стало важным рассказывать поучительную историю, а ещё позже — быть хоть сколько-то оригинальным, нетривиальным. Последние несколько лет главной чертой успешности современного искусства было остроумие, что на деле означало его готовность насмехаться над тем или иным феноменом окружающей действительности по примеру популярных теле- и сетевых комиков. Надо ли говорить, что в этом оно вернулось к своим истокам, демонстрируя вместо телесной привлекательности привлекательность обезьяноранговую и умозрительную, которая означает ту же самую высокую вероятность передать понятно что понятно в какое место.

В конце истории искусство полностью заполнит собой весь континуум возможных состояний: если раньше в его рамках существовали отдельные картины Микеланджело и Малевича, то скоро мы увидим все возможные варианты картин в ту и в другую сторону, и сверх-Малевича, и гипер-Микеланджело, и всё это — на расстоянии нажатий на кнопки. Впрочем, останутся ли тогда сами кнопки per se — большой вопрос. И другой большой вопрос — что вообще называть искусством, когда оно как воздух проникло всюду и везде, и уже неотличимо от своей противоположности, от случайного перебора составляющих.

Лёва Читкин после окончания школы серьёзно залип на теме грядущего торжества нейросетевых алгоритмических искусств. Зачем сейчас идти в художники, если в сети уже сейчас найдётся любая причуда, а завтра компьютеры «на лету» нарисуют тебе вообще всё, что ты можешь вообразить? Зачем тренировать искусство лёгких рифм, если веб-сервис скоро переведёт тебе любой текст хоть в Бродского, хоть в Шекспирского? Ну правда, уже сейчас же понятно, что незачем.

Точку в тогдашних метаниях Лёвы поставил его двоюродный дед, известный мастер выбрать для проблемы сочные, нарочито фривольные ракурсы.

— Запомни, Чикинсон. В фотографы идут те, кто любит пялиться на девок. Ну, в смысле, как и в художники, в таком же точно аспекте. А в музыканты идут те, кто любит их пялить. Вот и вся принципиальная разница между ними всеми.

Лёва тоже сначала не понял, что стоит за этой скабрёзностью. А потом-то, конечно, догнал и понял, пусть и по-своему.

Человеческая потребность заниматься искусством в определённом смысле стоит не многим выше удовлетворения прочих его естественных потребностей. А естественная потребность у организма — передавать дальше генетический код со всеми вытекающими, на чём, как совершенно справедливо считал сам Лёва, искусство фиксировалось изначально, обращаясь к образу здорового и красивого организма-передатчика. Люди искусства эксплуатируют такую же физиологическую данность, как эксплуатируют её, к примеру, кулинары. И чем позже человек признается себе в этом, тем сложнее, многослойнее и интереснее будет его художественный путь. Нужен ли тебе такой путь, дорогой Лев Дмитриевич? Вот то-то и оно.

— Просто надо понимать, что искусство есть просто ещё одна форма существования культурных мемов, а никак не наоборот.

Петрович грузно опустился на скамеечку рядом с гранитной плитой.

— Вот Витька таки-успел сам дотумкать, что компьютерный интернет не изменил человека, а под новым, так сказать, углом показал или раскрыл извечную нашу способность подключаться, передавать по цепочке друг другу, условно говоря, биты культурного кода. И особенно телефоны потом, конечно, тоже… Хотя, он же был «физиком» всегда. Им всё сначала измерить и посчитать надо, а другим потом осмысливать, что же там насчитали… Так я говорю, старина?

Фотокарточка Виктора немигающе ровно смотрела с памятника мимо всех аргументов, мимо крестов и памятников, мимо пресных сморщенных физиономий и согбенных спин редких посетителей кладбища куда-то в неведомую даль. С её стороны никаких возражений не ожидалось. Лев пристроился напротив и взял Петровича в объектив камеры; и, судя по всему, для них такое было чем-то уже привычным.

Надо бы пояснить: в начале этого года Лёва немного приболел видеоблогерством и поэтому привык вынимать телефон по любому мало-мальскому поводу. И когда другие снимали розыгрыши, трюки и смешно говорящих «мама» собак и кошек, Лёва фиксировал для истории регулярный дедовский трёп, до которого никому другому не было никакого дела.

Самый первый ролик был снят на кухне в ту субботу, когда они с дедом одни остались дома за главных.

— …Я так полагаю, что сейчас мы будем готовить пельмени, а какие это пельмени и как именно мы будем их готовить? Злободневный и вместе с тем актуальнейший вопрос, — с каким-то непонятно откуда взявшимся артистизмом Петрович разговаривал сам с собой вслух, проверяя морозилку.

— Из расстилающейся, так сказать, мизансцены совершенно очевидно, что, никак не видать нам сегодня эталонных пельмешков домашней лепки Екатерины Андреевны, со сметаной и зеленью… или, на худой конец, майонезом и хрустящим солёным огурцом, если только они остались в холодильнике, и, конечно, туда ещё наливался бульон… Если кто приходил в гости, его было принято сначала как следует накормить. Нам, в кухо́нном мире людям случайным, не заточить уже своих рук на повторение того самого вкуса. Но что же тогда? До конца века, помню, кругом были пельменные, ты там или умираешь от голода, например, или привыкаешь добавлять уксус и кетчуп. А потом появились японские ресторанчики, где подавали такие остренькие жареные пельмени с васаби и имбирными лепестками, и палочки, да…

Петрович помешал лопаточкой кипяток с обмякшими комочками теста.

— Запомни, что имеющий самоуважение человек будет варить себе только пельмени категории А или Б, не ниже. И чтобы не пахло, как из кошачьей пасти, добавляем к ним три лавровых листа, а поскольку мы люди не просто приличные, но всё-таки ещё и современные, то пересыпаем их ядрёным пакетиком из Ирана, Ирака и Доширака… А иначе куда нам было бы девать-то постоянно остающиеся от той лапши пакетики…

И ведь ничего другого более интересного в том ролике не было, но его зачем-то показали друг другу сотня-другая человек, после чего интерес к интернет-каналу стал поддерживать сам себя, успевай только выкладывать новый материал. А того самого материала за 60 с лишним лет у Петровича, похоже, накопилось предостаточно.

— Если человеку показать мельком кучу спичек, он никогда не назовёт сразу, без пересчёта, точное их число. А если много раз показать разным людям, усреднённый ответ окажется более-менее похожим на правду… Вот я в своё время крепко так подсел на попытку усреднить человеческие догадки о всём, чем занимается религия, скажем так. Неважно, кто насколько убедителен, кто логичен, просто искал какие-то общие места, по-возможности из несвязанных между собой источников. А потом формулировал эти же самые вещи на своём языке, исходя из современных представлений и самого этого языка.

У викингов была такая тема: если человек умирает в бою, то его дух и дальше сражается на том свете, а все прочие духи тихо пропадают в царстве теней. Что интересно, на другом конце мира учили, что человек заперт в колесе перерождений, из которого можно уйти, только отказавшись от чувственных привязанностей; то есть эти концепции фактически отличаются друг от друга разве что отношением, какой вариант более достоин с точки зрения цели жизни. Хочешь перерождаться вечно — умирай в борьбе, хочешь выйти из этой игры — заранее усмиряй любые чувства, пока ничего не останется, надейся на что-то вне.

Или взять утверждение «Бог есть любовь». Не потому, дескать, что любящий людей человек рано или поздно начинает страдать от неблагодарности и тогда только понимает, что его любви должно быть достойно что-то надчеловеческое. Тут сразу надо разбираться с «любовью», потому что всё божественное — это же какая-то вещь выше нашего понимания, но про которую мы имеем общее смутное чувство, что человек — что-то большее, чем просто говорящее животное, иначе ведь жить просто невыносимо. Так вот, здесь утверждается, что это как-то сводится к «любви» в хорошем смысле этого слова. А любовь, если не брать определение для девочек, «когда хочешь чтобы другому было хорошо», и не циничную формулу «секс + жалость», её я для себя сформулировал так: любовь — это в самом широком смысле есть желание связать себя с каким-либо другим объектом, будь то любовь к землянике в сливках, к девочке из дома напротив или к родной стороне. Связность. Желание образовать новую сущность. То есть, другими словами говоря, само наличие у человеческого существа встроенного желания формировать связные структуры, получается, и есть некая нуминозность, которая поднимает его и над всеми животными, и над собственной ограниченностью. Это в основе любой религии и идеологии.

Поэтому, кстати, религия всегда была таким, знаешь, камертоном, инструментом настройки людей на стадность, на общие правила, на социум — это как раз естественным образом так и получается. Если хочешь увидеть Бога, то наблюдай за формированием человеческих структур. Это его следы на песке, никаких других следов мы своими глазами не наблюдаем.

Далее. В чём смысл жизни? Одни называют этим стяжание благодати. А ещё счастье — это же не какая-то самоцель, это маркер смысла. Счастье, как я могу обобщить, на практике состоит в построении связей между людьми и ни в чём другом. Секс, карьера или написание книги — всё это разного рода связи. И как это относится к Богу — понятно ведь уже, как это относится, не буду в десятый раз повторять.

А сейчас какая появилась тема — облака. На небесах, стало быть, у нас по логике языка и хранилища цифровой информации, и место для лучших людей после смерти, и для бестелесных ангелов. И это самое естественное продолжение традиции общаться с мёртвыми людьми через старые книжки, потому что религия — это же слово, а слово — цифра…

* * *

Эх, баба Надя, руна Наутиз, сколько всего мужчин тебя любило — столько же раз ты и превращала их любовь в какую-то мигрень без конца и края. Смогла-таки доказать им всем, что сопливой истеричкой можно быть далеко не только во время беременности. Что даже если нет на свете никакого чёрта, то уж баба-то — точно есть.

Они лежат неподалёку друг от друга — все три деда Льва Дмитрича по материнской линии, суммарно прожившие каких-то 109 лет. Всего немногим больше, чем может коптить небо один-единственный седобородый аксакал.

За могилу Виктора по факту отвечает Галина, которая тогда настояла накрыть печальные останки столешницей с плексигласом, и если остался от Виктора хоть какой-нибудь бледный призрак, то он в любое время мог хотя бы занять себя и соседей игрой в собственную потрёпанную бродилку 1973 года выпуска.

Только тогда можно спокойно помирать, когда придумаешь собственное посмертие, как высказывался на этот счёт Юрий Петрович. Ну или вот так позаботишься о чужом. Сам Юрий по-своему позаботился о плите Фёдора так, что вместо банальных звёздочек и крестиков там была выбита обещавшая только самое хорошее руна Феху; почему-то это казалось важным, хотя весь смысл и сейчас-то понимало хорошо если человека четыре, ну а что там будут на этот счёт думать археологи светлого трансгуманистического будущего — об этом нам ничего не известно.

Бабушка помянула — можно сказать, проговорилась — о Феде лет десять с небольшим назад, когда Галин сын ещё не ходил в школу. Надежда Петровна задержала на нём взгляд, пусть речь между ней с дочерью шла вообще-то о Дмитрии, который давно уже жил в столице и с сыном виделся по той самой семейной традиции — «как комета Галлея». Но разговор вильнул совсем в другую сторону.

— Мам, ты либо святой человек, либо считаешь меня за дуру. В какого такого деда?

— А вот не знаю, чего в нём от отца, а глазами Лёвушка именно что весь в деда своего, не помнишь его, дядю Фёдора-то? Ты-то не помнишь, а я никак забыть не могу. Так глупо. Может, у нас с ним всамделишная любовь случилась, а мы проморгали, не заметили… Ему-то было лет 17 от силы, хотя чувствовался в нём уже мужчина, крепенький, с норовом. Только по-моему мужчинам вообще это не нужно, отношения, вот это всё; они как легко берут, так же легко и отпускают. Всегда хотела знать, как так получается быть до такой степени самодостаточными…

С каждым годом Лев действительно становился всё больше похож лицом на того самого своего предка — широколицего веснушчатого майора советской армии, лежащего под плитой с надписью «Богородничий Ф.Г., 1957–1984». И как бы тебе не выбивали в очередной раз почву из-под ног такие новости, это тогда оказался даже не самый жуткий Наутизов секрет.

— …Я ведь когда от него услышала, что он к тебе в город ездил, а в тот же день Витя умер, такая меня разобрала злость, и обида, и отчаяние, и стеклянность какая-то в голове… Не могу спокойно говорить, даже вспоминать дурно. За Витю в первую очередь стало обидно, он же единственный из нас нормальным человеком был, такому бы ещё жить и жить, если бы не дурак этот окаянный. Такая горечь, трясёт всю, будто под мокрой проводкой, Витька перед глазами…

Надежда перешла на быстрый сухой полушёпот.

— Сама не своя, ни сидеть не могу, ни лежать, мысли бегут по кругу, ни за одну не зацепиться. Как сомнамбула унесли ноги в лес — набрала там всего подряд, поганок, валуек, свинушек, всё зажарила с луком, с картошкой, как Серёжка любил, постаралась напоследок, дорогую бутылку какой-то финской купила. Посидели. Вроде как помянули. Мне кусок в горло не идёт, мысли по кругу, мысли, а он наворачивает как не в себя. Выпила стаканчик и отключилась. Утром живот крутит, а он… он не дышит, лежит рядом тело. А у меня даже слёз никаких, вообще ноль эмоций, в голове пусто, ступор, вата. Как за толстым и пыльным стеклом. Понимаю, что больше ничего не будет, навсегда ушёл человек, а ни холодно, ни жарко. Уже ведь много лет жили не чувства к этому самому, даже не злость, не переживания какие-то, а только воспоминания, может, приятные эпизоды — вот только к ним было отношение, а к личности — уже нет… Что я наделала, Галь, что я наделала… Галя, ты слушаешь?

Далеко ушло время, когда казалось, что родами ты обессмертишь своего мужчину, а не создашь лишь ещё одну свою собственную копию. Слишком быстро жизнь перешла в режим остатка дня, когда ложиться рано, а браться за дело — поздно. Когда мучительно выбирать, чем заняться, если заняться ты успеешь только одним, а другим — больше уже никогда. Когда поздно заедать стресс правильно, да и неправильно тоже поздно.

Существуют игры, в которые нельзя играть так, как будто от этого зависит твоя жизнь, в них надо играть с удовольствием и ради удовольствия. Понятно, что речь здесь не только об играх, речь здесь о сумме всех игр, которые и есть человеческая жизнь, а никакой другой жизни или её правил никогда не было придумано.

Пожилая женщина в фиалкового цвета шляпке сутулилась на низенькой скамеечке рядом с крашенным серебрянкой плюгавеньким памятником. В руке пакетик с конфетами, которая она оставит здесь потому, что все они любили сладкое — даже когда один из них смеялся над одной общей знакомой, называя её плюшкой, Надежда Петровна тогда жутко ревновала, потому что она знала, как они к плюшкам неравнодушны, эти постаревшие мальчишки, казавшиеся взрослыми только из-за немного севших батареек внутри…

Женщина долго, может час или даже полтора-два извиняющейся интонацией бормотала что-то себе под нос, сидя на пустом городском кладбище, и уже не было никакой возможности узнать, была ли то правда или лишь пустые старушечьи выдумки, давно потерявшие всякую связь с реальностью.

* * *

Несколько часов они не столько плыли, сколько медленно-премедленно тонули, литрами вычерпывая воду из старой, рассохшейся каждым своим швом надувной лодки, пока не добрались-таки до какого-то известного одному Петровичу местечка неподалёку от слияния Волги и Медведки.

Лёву отправили собирать сухие ветки, чтобы не мешаться под ногами, а когда он вернулся, Петрович успел откуда-то достать гнилую грязную коробку, в которой сейчас копался с подобострастным видом дорвавшегося до чужой коллекции филателиста или энтомолога.

— Лодку мы здесь бросаем, Чикинсон, она своё отплавала. Если ты опять снимаешь, изложу тебе сейчас концепцию одну, собственного сочинения. Ну как собственного… многие же мысли мы приписываем себе просто потому, что они нам нравятся, забывая, кто их автор. Не в авторах обычно дело.

Короче, есть такая теория, что вселенная, несмотря на кажущуюся безграничность, конечна во времени и пространстве. В том смысле, что имея начало в «большом взрыве», она долго развивается, кочевряжится, а потом снова схлопывается в точку, откуда всё и начиналось. На Востоке это поэтически называется дыханием бога, конкретно говоря, Маха-Вишны. То есть мир, получается, вечно гуляет туда-сюда, как челнок или маятник, перебирая свои состояния, и если так, то все наши «параллельные миры» — это же просто другие проходы, другие махакальпы одной и той же единственной вселенной. Как тебе такая картина, внушает?

Лев пожал плечами. — Ничё так, масштабно.

— Вот я постоянно задаю себе вопрос, если есть у этого такого сложного мира собственный разум… Пусть медленный, ну так и люди по сравнению с какими-нибудь бактериями или микрокомпьютерами существа небыстрые, ведь такая скорость — это всего лишь субъективный вопрос, вопрос взятия правильного масштаба и не более того.

При том, что все мы, разумные человечки, очень похожи на крошечные нервные клеточки, по которым во вселенском «мозгу» бегают не наши собственные, а в как правило чужие обрывки мысли без автора, без начала и конца. Гоняем их туда-сюда, усиливаем и фильтруем сигнал, как ходячие биологические транзисторы второго порядка величины. И чем больше омертвения в одной такой клетке, тем больше она сигнал глушит и критикует, хотя, конечно, эта фигня случается не со всеми и не всегда…

Так вот, если существует какой-то всеобщий сверхразум, то мы каждый раз, задумываясь о Боге, о чём-то духовном, чувствуем не свои соображения, а общие, принадлежащие этой самой сущности. Представь себе такую глобальную сетевую игру, в которой за каждого персонажа играет один и тот же человек, только в разные дни, в разные «проходы».

Короче говоря, к чему я это всё говорю. Не того нам надо бояться, что человек смертен, чему посвящено столько нашего внимания и страха, а бояться надо, что человек скучен. Что страшнее, что книжка окажется слишком короткой или чересчур скучной? Вот то-то же.

Петрович открыл коробку, достал оттуда замызганную бумажку самого непривлекательного вида, сложенную два раза и готовую развалиться на четыре квадратика при любом хорошем дуновении ветра.

— Или вот… давай зачитаем стихотворение, которое подарил людям некий Лёшка Авдотьин в шестом классе средней школы. Написанное, получается, ровно 50 лет тому назад. «Трагично ль наше бытие, наполнен ль путь к забвенью горькой болью // Или всё это только снится мне, бессмертной жопе, что ли?» — понятно, что об этом же самом строки, экзистенция… И что самое интересное, видно же, что это не детские мысли какого-то подростка-примата, а действительно музами навеяно — то есть, другими словами, божественные мысли зафиксированы, мысли высшего разума, который перечитывает сейчас уже моими глазами, что он написал тогда, в прошлый свой проход.

Юрий с улыбкой некоторое время смотрел на старую бумажку, а потом аккуратно засунул её под ветки в костровище, в самую грязь.

— Я нашу схронику уже несколько лет как оцифровал и разместил в интернете. Потому что бумага — вещь довольно деликатная, как её не береги. Но в мусорку её выбросить рука не поднималась, поэтому мы сейчас её вместе со стариной Фрамом просто передадим в облако, так сказать, то бишь сожжём ко всем чертям. По старинному обычаю, разумеется, который назывался «страва», заодно и перекусим с тобой перед дорогой, чем нам с собой Галя завернула.

Зашипели веточки занимающегося костра, деловитый уютный огонь за несколько минут благополучно проглотил все сокровища «схроники». Растеклась вонючей чадящей кляксой старая кассета МК-60 с пубертатными воплями викингов конца XX-го века. Обуглились и съёжились в трепещущие мятые корки бесцветные фотокарточки школьников, музыкантов, учителей и одноклассниц, заляпанные розовыми пятнами то ли проявителя, то ли закрепителя, то ли ещё какой дряни. Свернулись в трубочку и рассыпались в искристый пепел тетрадные листки, разрытые и размятые выцветшими рукописными строчками. Всё порывались взлететь над пламенем почерневшие рисунки, записки, справки, длинные гармошки шпаргалок и миниатюрные книжечки кустарных брошюрок, заменявшие нам тогда стенгазету, карикатуру, комиксы, граффити, неформальные поэтические сборники и много чего ещё. Дольше всего прогорал символически брошенный в огонь вместо всей лодки кусок брезента с рунами ᚨ:ᚱ:ᚠ:ᛗ, от горького дыма которого предательски слезились глаза и пропадал аппетит.

Чуть позже Лев с Юрием залили свою герострацию зацветшей волжской водицей и отправились налегке за полтора десятка километров до железнодорожной станции «135 км», где сели на электричку, на которой благополучно вернулись в город — малопримечательный районный центр где-то между Пчелябинском и Мухожранском — к своим уставшим, крепко запутавшимся в липкой паучьей сети так называемой взрослой жизни женщинам, матерям, сёстрам и сиюминутным проблемам. Но это была уже совсем другая история, выходящая за рамки интервала, вынесенного в заголовок всё-таки не просто так.