7:20

Глава 1

Будильник взвыл ровно в 7:20. Этот звук вонзился в мозг Алёши, как ржавый гвоздь. Он заворочался, сбросил одеяло и несколько секунд просто сидел на краю кровати, тупо глядя на свои босые ноги. Сентябрьское солнце лениво пробивалось сквозь шторы, обещая обычный, скучный четверг.

— Мам? — хрипло позвал он, проходя по темному коридору. Тихо.

На кухне царил идеальный, какой-то стерильный порядок. На дверце двухдверного холодильника белел аккуратный прямоугольник стикера. Але сощурился, подошел ближе и сорвал бумажку.

«Мы уехали. Еда в холодильнике. Веди себя хорошо, не забывай поливать цветы. Целуем!»

Алёша сжал листок в кулаке. Кулак задрожал.

«Уехали». Опять. И, конечно же, взяли с собой Дениса. Младший брат, любимчик, святой ребенок. А его, Але, шестнадцатилетнего «взрослого парня», снова оставили сторожить квартиру. На Мальдивы. Сентябрь? Школа? Плевать, Дениске можно и прогулять, он же маленький. А Алёша обойдется.

Злость горячей волной ударила в грудь. Ему хотелось швырнуть этот чертов холодильник в окно. Але резко выдохнул через нос, открыл дверцу, выудил оттуда первое попавшееся пирожное и, почти не жуя, проглотил его. Злость не прошла, но трансформировалась в глухое, ледяное раздражение.

В школу он, разумеется, опоздал.

Уже на крыльце Але понял, что день пошел не по плану. Во дворе стояли три черных представительских седана с правительственными номерами. На входе парня встретила не сонная вахтерша, а целая делегация во главе с завучем Зинаидой Петровной. Увидев взъерошенного Але, она хищно раздула ноздри.

— Шаповалов! — рявкнула завуч так, что у Але заложило ухо. — Ты время видел?! У нас в школе исторический день, открытие губернаторской лаборатории для одаренных детей, а ты ползешь как сонная муха!

Из-за её спины показался директор, нервно поправляющий галстук, а рядом с ним — сам губернатор области, плотный мужчина в безупречном костюме, от которого за версту несло дорогим парфюмом и фальшивым дружелюбием.

— Молодой человек, — весомо произнес губернатор, накладывая тяжелую руку на плечо директора. — Дисциплина — это фундамент будущего нашей страны. А вы опаздываете в такой день. Стыдно.

Але промолчал, лишь сжав зубы так, что желваки заходили ходуном. Ему было плевать и на лабораторию, и на губернатора, и на его фундаменты. Кое-как вырвавшись из тисков нотаций, он добежал до класса.

На первом и втором уроке всё было относительно мирно. Але сидел на задней парте, чувствуя на себе взгляд Алины. Алина — или Алка, как он её звал, — сидела через ряд. Миловидное лицо, аккуратное каре, но взгляд… Ко всем остальным в классе Алка относилась со смесью брезгливости и ледяного отвращения. Стоило кому-то случайно задеть её парту, она взрывалась так, что мало не казалось. Но на Але она смотрела иначе. Они дружили уже два года, и только с ним она была настоящей — спокойной и по-своему заботливой.

Рядом с Але у окна сидел Петя. Петьке было шестнадцать, но выглядел он от силы на четырнадцать. Худой, ссутулившийся, словно пытающийся занять в этом мире как можно меньше места. Его рыжие непослушные пряди снова упали на лоб, и Петя резко, привычно сдул их вверх. Очки в тонкой оправе сползли на кончик носа. Он поправил их большим пальцем — этот жест Але знал наизусть. На олимпиаде по математике Петя за пять минут мог расщепить задачу любого уровня сложности, но сейчас, когда учительница строго посмотрела в их сторону, Петя вздрогнул и на автомате засунул дужку очков в рот, начав её нервно грызть.

— Петь, хорош пластик жрать, — шепнул Але.

Петя тут же вынул дужку, густо покраснел и уставился в тетрадь.

Сзади донеслось тихое шелестение. Это Вася — местная гроза параллели. Вася вырос без матери, та погибла десять лет назад при каких-то странных, засекреченных обстоятельствах, о которых в городе не говорили. Отец пил, и Вася рос на улице. Дерзкий, борзый, с характерным говорком и вечно сжатыми кулаками.

— Слышь, Але, — простуженным шепотом позвал Вася, подавшись вперед. — Че там губер на входе? Совсем берега попутал, предъявы кидает? Чисто черт закатанный.

Але не успел ответить. Начался третий урок.

Вдруг пол ушел из-под ног. Резко, страшно.

Это не было похоже на обычный толчок. Здание школы содрогнулось так, будто в подвал врезался товарный поезд. По стенам класса с сухим треском побежали змеи трещин. Посыпалась штукатурка. Девчонки на первых партах завижали.

— Землетрясение! Все под парты! — закричала учительница, но её голос потонул в ужасающем грохоте.

Але взглянул в окно и замер. Небо над городом заволокло фиолетово-черным туманом. И из этого тумана, пикируя прямо на школьный двор, летели они.

Существа размером с крупного орла, но с жуткими, искаженными женскими лицами и голыми грудями, покрытыми серой чешуей. Гарпии. Одна из них с размаху врезалась в стекло их класса. Осколки брызнули внутрь. Петя закричал, закрывая голову руками. Гарпия просунула внутрь когтистую лапу, хватая за волосы кричащую отличницу с первой парты, и с диким клекотом рванула её наружу, в окно.

— Твою мать! Что за чертовщина?! — Вася вскочил, хватая стул. Его дворовый тон испарился, уступив место чистому животному ужасу, но инстинкт драться сработал быстрее паники.

В коридоре раздался оглушительный грохот. Дверь класса разлетелась в щепки. В проем ворвались мелкие, зеленокожие твари с длинными носами и кривыми тесаками. Гоблины. Они не издавали звуков, они просто бросились на людей, хаотично вонзая лезвия во всё живое. Началось кровавое месиво. Учительница упала первой.

— Але! — Алина в два прыжка оказалась рядом с Алёшей. Её лицо было бледным, но глаза горели яростью и страхом. Она схватила его за руку. — Бежим!

Следом за гоблинами в проем двери, едва протискиваясь, выползло нечто еще более страшное. Двухметровый паук, покрытый жесткими черными волосками, с восьмеркой блестящих антрацитовых глаз. Из его пасти капала мутная пена, мгновенно прожигающая линолеум.

В школе началась тотальная, неконтролируемая паника. Дети и учителя давили друг друга в коридорах, но бежать было некуда. Твари были повсюду. Але видел, как в конце коридора гоблины накинулись на директора и губернатора. Тот самый важный мужчина в дорогом костюме теперь визжал как поросенок, пока маленькие зеленые руки рвали его на части.

Вася с размаху опустил стул на голову одного из гоблинов, размозжив её.

— Уходим через черную лестницу! — рявкнул он, вытирая брызнувшую на лицо зеленую кровь.

Але, сжимая руку Алки и волоча за собой полуобморочного Петю, бросился за Васей. Из всего класса выжить пока удалось только им четверым да еще паре ребят, бежавших впереди. Они выскочили в рекреацию третьего этажа. Вокруг стоял сплошной крик, хруст костей и чавканье монстров.

И тут мир окончательно раскололся.

Земля под школой вздыбилась. Здание накренилось. Из разлома прямо посреди школьного двора показалась гигантская серая туша. Это был крот, но размером с многоэтажный дом. Вместо морды у него была сплошная, утыканная тысячами острых, как бритвы, зубов пасть, которая раскрылась подобно бутону адского цветка.

Земляной монстр просто подался вперед и накрыл своей разинутой пастью половину школы.

Але почувствовал, как бетонные плиты под его кроссовками крошатся и исчезают. Перекрытия третьего, второго и первого этажей рухнули вниз одновременно, увлекая за собой остатки стен, парты и людей.

Але падал. Он успел заметить, как кричит Петя, теряя очки, как Вася пытается за что-то ухватиться, как Алка до последнего держит его за пальцы... А затем наступила тьма. Грохот падающего здания стих, сменившись утробным, мерзким чавканьем.

Они провалились прямо в желудок гигантского крота. Вокруг была склизкая, обжигающая темнота. Стенки желудка чудовища пульсировали, выделяя едкую, удушливую кислоту. Але попытался вздохнуть, но легкие обожгло огнем. Одежда и кожа начали плавиться. Боль была такой невыносимой, что он даже не мог кричать.

«Это всё…» — мелькнула последняя, слабая мысль.

Сердце Алёши сделало последний, судорожный толчок и остановилось.

***

Пииип... Пииип... Пииип...

В уши вонзился ржавый гвоздь знакомого звука.

Алёша резко сел на кровати, тяжело и хрипло дыша. На лбу выступил холодный пот. Он схватился за грудь — кожа была целой, не сожженной кислотой. Руки дрожали.

Але посмотрел на электронные часы на тумбочке.

7:20.

За окном лениво пробивалось сентябрьское солнце.

Глава 2

Пииип… Пииип… Пииип…

Звук вонзился в барабанные перепонки с такой силой, словно по черепной коробке изнутри ударили обухом топора. Алексей Шаповалов резко, как подброшенный пружиной, сел на кровати. Грудь ходила ходуном, футболка прилипла к лопаткам от холодного, пахнущего липким страхом пота. С губ сорвался хриплый, каркающий полувздох-полукрик.

Первые несколько секунд он тупо таращился на свои ладони. Две руки. Правая и левая. Целые. Пальцы шевелятся, на коже ни следа ожогов, ни намёка на ту удушливую, зелёную, пузырящуюся кислоту, которая, казалось, ещё мгновение назад плавила его рёбра.

— Твою мать… — выдохнул Але, вытирая лицо дрожащей ладонью. — Ну и приснится же. Меньше надо в хорроры перед сном залипать. Чисто шиза.

Он перевёл взгляд на тумбочку. Электронные цифры тускло светились зелёным. 7:20. На дворе стоял обычный, умеренно паршивый сентябрьский четверг. За шторами занималось то самое блёклое, ленивое солнце, которое никак не могло прогреть остывающий к осени город.

Але спустил ноги с кровати. Пол был прохладным. Реальным. Парень принялся внимательно, даже с какой-то параноидальной дотошностью общупывать себя: ладони скользили по рёбрам, ключицам, шее, лицу. Всё было на месте. Сердце постепенно замедляло свой сумасшедший бег, возвращаясь к привычному ритму. Кошмар отступал, оставляя после себя лишь липкий осадок и противный привкус во рту.

Он поднялся и поплёлся в ванную, шлёпая босыми ногами по линолеуму коридора. Утренний ритуал был отработан до полного, бездумного автоматизма. Але включил воду, дождался, пока из крана пойдёт не ледяная, а хотя бы тёплая струя, и подставил ладони. Холодная вода немного прочистила мозги, окончательно смывая остатки ночного бреда. Затем он выдавил на щётку ядрёную мятную пасту. Чистил зубы долго, глядя на своё отражение в слегка помутневшем от времени зеркале. Из зеркала на него смотрел обычный шестнадцатилетний парень: взъерошенные тёмные волосы, лёгкие тени под глазами от вечного недосыпа и упрямо сжатые губы.

Вытерев лицо жёстким полотенцем, Але пошёл на кухню. Там царила та самая стерильная, звенящая пустота, от которой внутри снова заворочался тяжёлый, горячий ком раздражения.

На дверце двухдверного холодильника белел аккуратный прямоугольник стикера. Але даже не нужно было подходить ближе, чтобы знать, что там написано. Вспышка дежавю уколола мозг, но он отмахнулся.

«Мы уехали. Еда в холодильнике. Веди себя хорошо, не забывай поливать цветы. Целуем!»

Але сорвал листок. Пальцы сами сжали его с такой силой, что ногти вонзились в ладонь. Бумажка превратилась в тесный, измятый комок и полетела в мусорное ведро под раковиной.

Злость — привычная, глухая, обоснованная — накрыла его с головой. Последний год отношения с родителями катились в беспросветную яму. Начался тот самый пресловутый подростковый период, о котором так любили трепаться школьные психологи, и бунтарская натура Алёши заиграла новыми, далеко не самыми приятными для окружающих красками. Он и раньше-то не отличался кротким нравом: был тем ещё хулиганом, вечно влезал в драки, спорил с учителями и приносил домой замечания в дневнике. Но теперь совсем от рук отбился. Перестал скрывать своё презрение к их семейным «ценностям», забивал на глупые запреты и демонстративно уходил в свою комнату, врубая музыку в наушниках на максимум.

А всё почему? Потому что в их семье был святой. Младший брат Денис. Дениска был ангелом во плоти — и это бесило Але сильнее, чем всё остальное вместе взятое. Мелкий будто по чек-листу собирал все качества, которые родители обожали и лелеяли: учится на одни пятёрки, слушается с первого слова, ходит на скрипку, улыбается этой своей приторно-сладкой улыбкой. «Посмотри на Дениса», «Денис так себя не ведёт», «Денис — наша гордость». От этих фраз Алёшу тошнило физически. И вот теперь — апофеоз семейной идиллии. Родители просто взяли и улетели на Мальдивы. Вместе с Дениской. В середине сентября. Ну конечно, младшему ведь нужно погреться на солнышке, а то он бледненький. А то, что у Алёши вообще-то старшие классы, подготовка к экзаменам и ему тоже хотелось бы увидеть океан — никого не волновало. Его оставили здесь. Как старую мебель. Как сторожевого пса. Закинули бабла на карту, забили холодильник полуфабрикатами и укатили.

Але резко выдохнул через нос, пытаясь успокоиться. Открыл дверцу холодильника, выудил оттуда первое попавшееся пирожное — химический бисквит в шуршащей обёртке — и, почти не жуя, проглотил, запивая прямо из горлышка холодным молоком. Аппетита не было. Было только желание что-нибудь сломать.

Кое-как натянув чёрные джинсы и мятую толстовку, Але схватил рюкзак и выскочил из квартиры, с грохотом захлопнув железную дверь.

На улице его встретил самый обычный, серый и унылый пейзаж их небольшого провинциального городка. Это была типичная глубинная Россия, где новостройки втискивались между обшарпанными пятиэтажками-панельками, а асфальт на тротуарах напоминал поверхность Луны после бомбардировки. Але шёл по разбитой дорожке, пиная мелкие камушки. Вокруг тянулись унылые жёлто-серые фасады, кое-где украшенные кривыми граффити. В воздухе пахло сыростью, бензиновым выхлопом от старых «Жигулей» и подгорелой выпечкой из придорожного ларька.

По залитой лужами дороге с натужным рёвом проносились маршрутные ПАЗики и редкие иномарки, обдавая грязной водой пожухлую траву на обочинах. Мимо шли люди — огромные, серые потоки прохожих. Все куда-то спешили, уткнувшись носами в воротники курток или экраны телефонов. Женщины с тяжёлыми сумками, мужчины с хмурыми, заспанными лицами, школьники помладше, согнувшиеся под тяжестью неподъёмных ранцев. Все бежали, торопились, обгоняли друг друга, будто прямо сейчас должен был наступить конец света и они пытались успеть запрыгнуть в последний вагон.

«И зачем жить такую торопливую жизнь? — угрюмо подумал Але, провожая взглядом женщину, которая едва не споткнулась на ровном месте, пытаясь догнать уходящий автобус. — Бегут, суетятся, не наслаждаются вообще ни одной секундой своего существования. Чисто роботы на заводе. Дом — работа — магазин — кладбище».

Вопрос, конечно, был риторическим, и Алёша быстро отмёл эти псевдофилософские мысли. В конце концов, он сам сейчас занимался ровно тем же самым — прибавил шагу, потому что стрелка часов неумолимо приближалась к восьми. Он опаздывал в школу. Снова.

Уже на крыльце школы №12 Але почувствовал, как по спине пробежал странный, неприятный холодок. Ощущение дежавю накрыло его с такой силой, что он на секунду замер перед массивными стеклянными дверями. Во дворе стояли три чёрных представительских седана. Большие, чистые, с правительственными номерами. Они смотрелись здесь чужеродно, как космические корабли среди деревенских изб.

«Да ладно…» — подумал Але, толкая дверь.

В холле его ждал точно такой же расклад, как в ночном кошмаре. Никакой расслабленной утренней атмосферы. У турникетов выстроилась целая делегация. В центре, как разъярённый индюк, напыжилась завуч Зинаида Петровна. Стоило Але перешагнуть порог, как её взгляд, полный праведного гнева, сфокусировался на нём.

— Шаповалов! — её голос, казалось, мог расколоть стекло. — Ты время видел?! У нас в школе исторический день, открытие губернаторской лаборатории для одарённых детей, а ты ползёшь как сонная муха! Из какого ты класса вообще? Одиннадцатый? Позорище!

Из-за её массивного плеча боязливо высунулся директор, Лев Борисович, нервным жестом поправляя сползающий галстук. А рядом с ними стоял он. Сам губернатор области. Мужчина с лоснящимся от благополучия лицом, в безупречно сидящем дорогом костюме. От него пахло элитным одеколоном и той специфической чиновничьей важностью, которая требует немедленного поклонения.

— Молодой человек, — весомо, с наигранной отеческой строгостью произнёс губернатор, по-хозяйски накладывая тяжёлую руку на плечо директора. Директор от этого жеста чуть не присел. — Дисциплина — это фундамент будущего нашей великой страны. А вы опаздывать изволите в такой знаменательный день. Стыдно должно быть. Мы для вас лаборатории открываем, миллионы вкладываем, а вы…

В голове у Але в этот момент происходил настоящий взрыв. Каждое слово, каждая интонация, даже то, как завуч раздувала ноздри, а губернатор кривил угол рта — всё совпадало до мельчайших деталей. На секунду ему показалось, что он сходит с ума. Чувство дежавю было настолько плотным, осязаемым, что его едва не стошнило мятной пастой.

«Это что за прикол? — бешено крутилось в мыслях. — Они реально говорят то же самое? Или у меня окончательно крыша поехала? Надо завязывать с энергетиками».

— Извините, — буркнул Але сквозь зубы, даже не пытаясь придать голосу каплю искренности.

Ему было глубоко плевать на их лабораторию, на губернатора с его напыщенными речами и на «фундамент будущего». Он просто хотел, чтобы от него отвязались. Кое-как вырвавшись из тисков их нотаций под обещание завуча «разобраться с его поведением на совете профилактики», Але почти бегом бросился вверх по лестнице.

Первые два урока — история и обществознание — прошли как в тумане. Але сидел на своей задней парте у двери, уставившись в учебник и практически не воспринимая то, что бубнили учителя. Чувство странности происходящего не отпускало. Он то и дело ловил на себе взгляды одноклассников. Их класс был… специфическим. Большинство парней и девчонок Але откровенно недолюбливали. Ну ещё бы — хулиган, неформал, вечно огрызается, учится на тройки с минусом, да ещё и с учителями не церемонится. Из-за его бунтарского характера многие держались от него подальше, считая неадекватным. Отношения с преподавателями тоже были натянутыми до предела. Историчка, пожилая женщина с вечным пучком на голове, во время опроса демонстративно проигнорировала поднятую руку Але, когда тот от скуки решил ответить, и вместо этого вызвала какую-то отличницу. Мол, от Шаповалова ничего, кроме паясничества, не дождёшься. Але лишь цинично усмехнулся.

Его мысли то и дело возвращались к родителям. Сидя на обществознании, пока препод вещал что-то про структуру правового государства, Але детально планировал, как именно он будет мстить предкам за их эгоизм.

«Вообще забью на учёбу, — зло думал он, рисуя ручкой на полях тетради уродливые черепа. — Просто перестану ходить на эти чертовы дополнительные курсы. Сдам ЕГЭ на самые минимальные баллы, чисто чтобы аттестат выдали. Пускай потом краснеют перед своими знакомыми, пускай выслушивают, какой у них сын неудачник. Раз им плевать на меня, то и мне на их ожидания насрать. Буду тусить допоздна, водить друзей в квартиру. Пускай Дениска у них будет гордостью, а я стану их личным кошмаром».

Прозвенел дребезжащий звонок — время большой перемены. Желудок Але, проигнорировавший утренний бисквит, выдал голодную трель. Парень поднялся и вместе с шумящей толпой направился в школьную столовую.

В столовой, как обычно, стоял оглушительный гул, пахло хлоркой, кислыми щами и свежей выпечкой. Але отстоял очередь, звеня мелочью, и купил своё любимое — котлетку с пюрешкой, политую жидкой, жирноватой подливой, и стакан приторного компота из сухофруктов. Взяв липкий поднос, он прошёл вглубь зала и сел за свободный стол у колонны.

Не успел он вонзить алюминиевую вилку в пюре, как напротив него на стул бесшумно опустился Петя.

Петька выглядел как каноничный школьный ботаник, которого жизнь заставила родиться в теле шестнадцатилетнего, хотя внешне ему нельзя было дать больше четырнадцати. Худой, с узкими плечами, которые он всегда чуть ссутуливал, будто отчаянно пытался уменьшиться в размерах и стать невидимым для этого жестокого мира. Его ярко-рыжие, абсолютно непослушные волосы жёсткими прядями падали на лоб. Петя сделал резкое, привычное движение головой, сдувая чёлку вверх. Очки в тонкой металлической оправе тут же сползли на кончик носа, и он поправил их большим пальцем. Этот жест выглядел так, словно Петя одним движением пытался вернуть сместившуюся ось земли на место.

— Привет, Але, — тихо сказал Петя, вытаскивая из кармана яблоко. — Ты… ты чего такой хмурый? Опять из-за Зинки на входе?

Следом за Петей, бесцеремонно отодвинув соседний стул ногой, за стол рухнул Вася. Вася был полной противоположностью Пети. Энергичный, резкий, от него буквально за версту веяло опасной уличной романтикой. Короткая стрижка, спортивная куртка поверх школьной рубашки, дерзкий, борзый взгляд. Разговаривал Вася всегда со специфическим гопническим тоном, растягивая гласные. У Васи не было матери — она умерла ровно десять лет назад при каких-то максимально странных, почти мистических обстоятельствах, о которых в их городке предпочитали не распространяться. Отец после этого окончательно ушёл в запой, так что Вася рос на улице, впитывая законы подворотен.

— Здорово, пацаны, — Вася бесцеремонно залез пальцами в тарелку к Але и утащил кусочек котлеты. — М-м, ништяк хрючево. Але, ты чё, реально на губера наехал на входе? Мне пацаны из девятого тёрли, что тебя там чуть на ремни не пустили. Чисто черти они привокзальные, этот наш мэр и его шобла.

— Вась, не лезь в мою тарелку, — беззлобно огрызнулся Але, хлопнув его по руке. — И никто меня не пустил. Так, погундели про дисциплину. Бесят.

В этот момент к столу подошла Алина. Ну или Алка, как её ласково звал только Але. Высокая, стройная, с аккуратным каре и невероятно красивым, но вечно недовольным лицом. Алка была удивительным человеком: со всеми остальными в школе она общалась исключительно со смесью брезгливости, ледяного отвращения и резкой вспыльчивости. Стоило какому-нибудь парню отпустить в её адрес сальную шуточку, она могла без раздумий влепить пощёчину или обложить таким трёхэтажным матом, что у местных авторитетов уши вяли. Но с Алёшей они дружили уже два года. И только с ним она становилась другой — спокойной, милой и по-своему заботливой.

Алка поставила на стол стакан чая и села рядом с Але, демонстративно проигнорировав сальный взгляд какого-то старшеклассника за соседним столом.

— Привет, мальчики, — Алка повернулась к Але, и её лицо заметно смягчилось. — Опять твои родители улетели? Я видела твой статус в соцсетях.

— Угадала, — мрачно буркнул Але, ковыряя пюре. — На Мальдивы. С мелким. А я тут типа за главного.

— Вот уроды, — лаконично и резко отрезала Алка, в её глазах мелькнула привычная вспышка злости на весь мир. — Терпеть их не могу. Свалить бы из этого гадюшника покорее. Все какие-то конченые вокруг.

— Слышь, Алка, ты полегче на поворотах, — хмыкнул Вася, откидываясь на спинку стула. — Алеха у нас парень крепкий, перебьётся. Зато хата свободна! Але, ты понимаешь, к чему я клоню? Надо сегодня у тебя засесть. Пивасика взять, музло врубить. Чисто посидим, по-пацански. Петьку вон возьмём, напоим, а то он бледный какой-то, как поганка.

Петя от этих слов мгновенно густо покраснел до самых кончиков ушей. Его очки снова сползли.

— Вася, ну какое пиво, — пролепетал он, испуганно оглядываясь по сторонам, не слышит ли кто из учителей. — У нас вообще-то завтра контрольная по физике… И я… я не пью.

От стресса Петя на автомате засунул дужку очков в рот и принялся её нервно грызть, тут же покрывшись пятнами стыда.

— Петька, хорош пластик жрать, — в один голос сказали Але и Вася. Это была их старая шутка, отработанная месяцами дружбы. Ребята жили на своём собственном, неповторимом вайбе, который понимали только они четверо.

Петя тут же вытащил дужку из рта, смущённо улыбнулся и уставился в свой стол.

— Ладно, хорош стебать Петьку, — улыбнулась Алка, хотя в сторону Васи её взгляд снова стал холодным. — Але, если будешь собирать компанию, меня позови. Я помогу прибраться, если эти свиньи всё засерут.

— Договорились, — Але впервые за день искренне улыбнулся. Ему стало немного легче. В кругу друзей этот дурацкий кошмар и злость на родителей казались чем-то далёким и неважным.

Прозвенел звонок на третий урок.

— Ну всё, погнали на каторгу, — вздохнул Вася, поднимаясь. — Че там у нас? Русский? Терпеть не могу эту русичку, чисто змея очкастая.

Третьим уроком действительно был русский язык. Предмет, который Але ненавидел всей душой. Все эти бесконечные правила, причастные и деепричастные обороты, исключения из исключений — всё это казалось ему максимально бесполезным хламом, забивающим мозг. Домашку он, разумеется, благополучно не сделал, даже тетрадь не открывал.

Они поднялись на третий этаж и зашли в кабинет №304.

Класс был абсолютно типичным, стандартным для любой российской школы, навевающим беспросветную тоску одним своим видом. Стены, выкрашенные унылой светло-зелёной масляной краской до середины, выше — побелка, местами покрытая тонкими трещинками. Ровные ряды старых, местами исцарапанных двухместных парт с металлическими крашеными каркасами. На передней стене висела большая коричневая доска, над ней — портреты русских писателей: Пушкин, Лермонтов, Толстой глядели со стен со смесью укоризны и вечной скорби. В углу у окна стоял учительский стол, заваленный стопками тетрадей в блёклых обложках.

Урок начался вяло и спокойно. Это спокойствие было удушающим, утомительным. Русичка — пожилая, высохшая женщина в строгом костюме — монотонно диктовала тему урока, изредка поскрипывая мелом по доске. Звук мела противно отдавался в зубах. По классу плыл сонный, ленивый шум: кто-то тихо перешёпывался, кто-то шуршал обёрткой от конфеты, кто-то откровенно спал, положив голову на руки.

Але сидел у окна, подперев подбородок рукой, и тупо смотрел на улицу. За стеклом ничего не менялось. Те же серые пятиэтажки, то же блёклое небо, те же спешащие куда-то фигурки людей внизу на асфальте. Внутри снова зашевелилось то самое, уже знакомое чувство тоски и лёгкого дежавю.

«И так каждый день, — лениво думал он, переводя взгляд на спину впереди сидящего одноклассника. — Одно и то же. Школа, уроки, дебильные правила. Зачем?»

Их класс, к слову, имел сомнительные достижения. Олимпиады тащил только Петя, за что его периодически хвалили на линейках, но в остальном это был худший класс в параллели по поведению и успеваемости. Недолюбливали их почти все учителя. Постоянные прогулы, сорванные уроки, драки за гаражами. Але был одним из главных зачинщиков этого вечного хаоса, поэтому его авторитет среди учителей стремился к нулю.

Русичка внезапно замолчала, строго посмотрев на Але.

— Шаповалов, я вижу, тебе очень интересно то, что происходит за окном? Может, ты выйдешь к доске и запишешь предложение с синтаксическим разбором?

Але даже не шелохнулся. Он собирался ответить что-то резкое, привычно сорвать урок и получить очередную двойку, чтобы окончательно запустить свой план мести родителям…

Но тут пол ушёл из-под ног.

Это произошло мгновенно. Без предупреждения.

Здание школы содрогнулось от ужасающего, утробного толчка, шедшего откуда-то из самой глубины земли. Послышался страшный, оглушительный треск. По стенам класса, прямо поверх светло-зелёной масляной краски, с бешеной скоростью побежали глубокие, рваные змеи трещин. Посыпался густой поток штукатурки, засыпая парты и головы учеников белой пылью.

— Землетрясение! Все под парты! — истошно закричала русичка, роняя мел. Её лицо в один миг стало белым, как мел, который она только что держала.

В классе поднялся первый, пока ещё дезориентированный визг. Девочки повскакали со своих мест. Но бежать было некуда.

Але резко повернул голову к окну. То, что он увидел, заставило его сердце пропустить удар. Чувство дежавю испарилось, уступив место леденящему, парализующему ужасу. Это был не сон. Это происходило наяву.

Небо над городом в считанные секунды окрасилось в грязный, фиолетово-чёрный туман, бурлящий, как ведьмин котёл. И из этого тумана, бешено взмахивая огромными крыльями, на школу пикировали они.

Существа размером с крупного орла, но с жуткими, антропоморфными телами. Серые, покрытые чешуёй груди, когтистые лапы, способные раздробить череп, и искажённые, полные безумной ярости женские лица. Гарпии.

Одна из тварей с размаху врезалась в стекло прямо перед Але. Осколки брызнули внутрь класса сверкающим, смертоносным салютом. Але едва успел прикрыть лицо руками. Гарпия с диким, оглушительным клёкотом просунула когтистую лапу внутрь класса, схватив за волосы кричащую на первой парте отличницу. Тварь резко рванула её наружу, выбивая остатки рамы. Раздался хруст ломающихся шейных позвонков и отдалённый, обрывающийся крик девочки, летящей вниз.

— Твою мать! Что это за херня?! — заорал Вася, вскакивая со своего места. Его уличный, наглый тон испарился. Лицо исказилось от дикого животного страха, но инстинкт бойца сработал быстрее паники. Он схватил стул, выставляя его перед собой.

В этот же момент в коридоре раздался тяжёлый, сокрушительный удар. Массивная деревянная дверь класса разлетелась в щепки, засыпая проход обломками.

В проём ворвались мелкие, склизкие, зеленокожие твари с длинными, крючковатыми носами и острыми ушами. Гоблины. Они были вооружены ржавыми, кривыми тесаками и короткими копьями. Твари не издавали членораздельных звуков — только мерзкое, чавкающее шипение и кряхтение. Они бросились на людей, как стая голодных гиен.

Началась паника. Та самая паника, которая убивает быстрее любых монстров. Одноклассники Але, обезумев от ужаса, бросились к окнам и к разрушенному выходу, давя и топча друг друга. Но спасения не было.

Гоблины действовали с поразительной, жестокой эффективностью. Один из них прыгнул на учительницу, вонзая тесак ей прямо в горло. Кровь брызнула фонтаном, пачкая доску и портрет Пушкина. Твари хватали учеников, валили на пол, грызли, разрывали зубами и когтями живую плоть. Воздух в секунду наполнился невыносимым, густым запахом сырого мяса, испражнений и тёплого, липкого железа. Оглушительные, раздирающие перепонки крики умирающих людей слились в один сплошной адский гул.

Але стоял, прижавшись спиной к подоконнику, парализованный этой картиной. Разум отказывался воспринимать реальность. Этого не могло быть. Это просто не могло происходить в его тихом, унылом городке.

— Але! Бежим! — сквозь гул прорвался истошный крик Алины. Она пыталась пробиться к нему через беснующуюся толпу, её лицо было белым, глаза — дикими.

Но Але не слышал её. Его взгляд был прикован к Пете.

Петя сидел на полу между партами, сжавшись в комок, закрывая голову руками. Его очки отлетели в сторону. Он был абсолютно беззащитен, похож на испуганного ребёнка. Над ним с потолка, выбив верхнюю панель, повисла гарпия. Её серая, чешуйчатая морда исказилась в голодном оскале.

— ПЕТЯ! — заорал Але, пытаясь сделать шаг вперёд, но ноги словно налились свинцом.

Гарпия молниеносно выкинула вперёд когтистую лапу. Крючковатые, грязные когти вонзились Пете прямо в лицо. Тварь с диким клёкотом крутанулась вокруг своей оси, буквально разрывая голову парня на части.

Прямо на Але — на лицо, толстовку, руки — брызнул густой, горячий поток чужой крови. Она была солоноватой на губах и удушающе пахла железом. По исцарапанной деревянной парте, оставляя за собой мокрый красный след, покатилось вырванное глазное яблоко Пети, уставившись на Але блёклым, мёртвым зрачком.

Але вырвало прямо на пол. От ужаса и отвращения его сознание едва не отключилось.

И в этот момент, сквозь пролом в двери, тяжело переваливаясь, выползло нечто ещё более кошмарное. Двухметровый паук, покрытый жёсткой антрацитово-чёрной щетиной. Восемь его блестящих, выпуклых глаз сфокусировались на выживших. Из жвал капала густая, мутная пена, которая, попадая на линолеум, с шипением прожигала его до самого бетонного основания. Паук резко выкинул вперёд мохнатую лапу, протыкая насквозь одного из бегущих парней.

Але хотел побежать к Алине, к Васе, который яростно отбивался стулом от двух гоблинов в углу. Но не успел.

Сбоку на него прыгнул гоблин. Маленькая, но невероятно плотная, пахнущая гнилью и сыростью зелёная тварь с размаху повалила Але на парту.

Але попытался выставить вперёд левую руку, чтобы защититься, оттолкнуть монстра. Гоблин перехватил его запястье костлявыми, сильными пальцами. Раздался короткий, сухой хруст. Тварь одним резким, выверенным движением сломала ему руку в предплечье. Кость с треском лопнула, пробивая кожу наружу острым, белым осколком.

— А-А-А-А-А-А!!! — истошный, утробный крик вырвался из груди Але.

Но гоблин на этом не остановился. Он перехватил руку выше локтя, упёрся когтистой лапой в плечо Але и… рванул.

То, что испытал Але в этот момент, невозможно было описать никакими словами. Это была не просто боль. Это был чистый, концентрированный ад, выжигающий сознание. Чудовищное, неестественное натяжение мышц, сухожилий и кожи. Але чувствовал, как волокна его собственного тела трещат, рвутся, как лопаются крупные сосуды, высвобождая потоки горячей крови. Боль была такой острой, ослепляющей, словно в его плечевой сустав вогнали раскалённый добела лом и начали медленно проворачивать его, выламывая суставную сумку. На секунду мир вокруг стал абсолютно белым.

Гоблин с мерзким хлюпаньем окончательно вырвал руку из плечевого сустава.

Але упал с парты на залитый кровью линолеум. Из обрубка плеча толчками, в такт бьющемуся в панике сердцу, хлестала алая, горячая кровь. Она мгновенно смешивалась с огромной, уже остывающей лужей крови одноклассников, растекавшейся по кабинету. Але кричал. Он катался по полу, заходясь в безумном, хриплом крике, но собственный голос казался ему далёким и тихим. В общем гуле предсмертных воплей, хруста костей и чавканья монстров его крик просто растворился, никому не нужный и никем не услышанный. Все умирали точно так же.

Зелёная тварь отбросила оторванную руку в сторону, как обглоданную кость, и снова навалилась на Але.

Гоблин вонзил острые, жёлтые зубы прямо в его грудь. Сквозь ткань толстовки Але почувствовал, как зубы монстра разрывают кожу, вгрызаются в грудные мышцы, добираясь до рёбер. Тварь чавкала, вырывая куски мяса. Але отчаянно пытался оттолкнуть её оставшейся правой рукой, бил по уродливой морде, пытался выколоть глаза. Но все усилия были тщетны. Он был обычным, шестнадцатилетним парнем, ослабшим от потери крови и болевого шока. А гоблин был монстром с нечеловеческой, противоестественной силой. Его тело было жёстким, как камень, а хватка — мёртвой. Попытки сопротивления были абсолютно бесполезны. Он просто лежал под тварью, как кусок мяса на бойне.

Вдруг рядом опустился второй гоблин. Его маленькие жёлтые глазки-щёлки блеснули злорадством.

Але почувствовал, как холодные, костлявые пальцы второй твари легли на его виски. Гоблин сильно сжал череп. Голову Але словно зажало в тиски. А затем длинные, грязные ногти монстра скользнули ниже и с силой вонзились прямо в его глазные яблоки.

Новая вспышка боли, казалось, превзошла предыдущую. Ногти пробили роговицу, погружаясь внутрь глазных орбит. Але почувствовал, как лопаются внутренние сосуды, как тёплая, густая жидкость смешивается с хлынувшей из глаз кровью. Монстр подцепил пальцами глазные нервы и с резким, влажным звуком вырвал оба глазных яблока наружу.

Мир для Але мгновенно погас. Последнее, что он запомнил визуально, — уродливая зелёная морда, склонившаяся над ним, и пятна чужой крови на потолке кабинета.

Теперь у него не осталось зрения. Остались только осязание и слух, работающие на пределе возможностей перед лицом неминуемой смерти.

Але лежал в кромешной, пульсирующей темноте. Он отчётливо ощущал, как первый гоблин всё ещё копошится у него в груди, с мерзким хрустом разгрызая рёбра, чтобы добраться до внутренних органов. Он слышал это чавканье, чувствовал горячее, зловонное дыхание твари на своей шее. Слышал, как где-то далеко, словно через толщу воды, всё ещё кричит Алина, как Вася выкрикивает маты, прежде чем его голос окончательно затихает под весом навалившихся тел.

Кровь продолжала хлестать из разорванного плеча и пустых глазниц, унося с собой остатки жизни.

Постепенно, очень медленно, Але почувствовал, как сознание начинает переходить какую-то невидимую черту. Кажется, он наконец преодолел этот адский болевой порог. Боль, которая только что выжигала его изнутри, начала тускнеть, превращаясь в далёкое, глухое онемение. Тело становилось лёгким, невесомым, словно он куда-то плыл.

Ужас отступил. Осталось только странное, ледяное спокойствие.

«Снова… — пронеслась в его угасающем мозгу последняя, слабая мысль. — Это опять произошло. Я опять умираю…»

Сознание начало окончательно угасать. Через пару десятков секунд, сделав свой последний, судорожный и хриплый полувздох сквозь забитое кровью горло, Алексей Шаповалов отключился в затихающей агонии, проваливаясь в глубокую, бездонную черноту.

***

Пииип… Пииип… Пииип…

Звук вонзился в барабанные перепонки с такой силой, словно по черепной коробке изнутри ударили обухом топора. Алексей Шаповалов резко, как подброшенный пружиной, сел на кровати...

Глава 3

Пииип... Пииип... Пииип...

Але не просто проснулся — он вывалился из кошмара обратно в реальность с глухим, животным хрипом. В ту же секунду тело свело судорожной судорогой. Пустой желудок, скрученный спазмом, вывернуло наизнанку. На чистую простыню и подушку выплеснулась жидкая, горькая желчь вперемешку со слюной. Из-за того, что парень ничего не ел со вчерашнего дня, рвать было особо нечем, но сам процесс заставил лёгкие гореть огнём.

Руки ходили ходуном, пальцы судорожно цеплялись за матрас. Лицо перекосило, превратив в уродливую застывшую гримасу отчаяния и первобытного, парализующего страха. Но хуже всего было другое. Горячая, липкая влага быстро растекалась по бёдрам, пропитывая серую ткань пижамных штанов. Але описался. Моча жгла кожу, смешиваясь с холодным потом, но этот стыд был ничем по сравнению с ужасом, который всё ещё царил в его голове.

Слабые руки не удержали вес. Потеряв равновесие, Але свалился с кровати прямо на пол, рядом со свежей лужицей желчи. Его начало ломать. Юноша изгибался, подтягивал колени к груди, судорожно дёргался и скреб ногтями по линолеуму. Мерзкое, жалкое, глубоко отвратительное зрелище. Шестнадцатилетний парень, который ещё вчера считал себя крутым бунтарём и плевал на авторитеты, сейчас валялся в собственных нечистотах и скулил, как избитая дворовая собака.

— Рука... Моя рука... — сипел он, захлебываясь слезами.

Ему казалось, что левой руки просто нет. Фантомная боль от вырванного сустава всё ещё бешено пульсировала в мозгу. Але судорожно хватал себя правой ладонью за левое плечо, ощупывал предплечье, пальцы, локоть. Кости были целы. Кожа — гладкая. Никакой крови. Но безумный разум отказывался верить осязанию. Тогда, окончательно потеряв контроль, парень начал биться головой о тяжелую деревянную ножку кровати.

Удар. Ещё удар. И ещё.

Дерево глухо отзывалось на каждое движение. Тонкая кожа на лбу лопнула. Горячая, настоящая, солоноватая кровь лениво потекла по виску, заливая бровь и капая на щеку. И только эта резкая, острая, сугубо человеческая боль помогла ему заземлиться. Через эту рану Але наконец прочувствовал: он жив. Сердце колотилось где-то в горле, но оно билось.

Прошло около пяти минут, прежде чем судороги утихли. Парень лежал на полу, глядя в одну точку невидящим взглядом. Разум был полностью, безвозвратно сломлен. Мысли текли медленно, вяло, превращаясь в монотонный, сводящий с ума речитaтив.

«Я умер. Я умер. Я умер. Я умер. Я умер...» — мысленно повторял он сотни раз. Это слово выжигал на подкорке образ вырванных глазных яблок и катящегося по парте зрачка Пети. «Я умер там, на полу. Меня сгрызли. Мои глаза... Мои рёбра... Я умер».

Кое-как, цепляясь за край кровати и размазывая кровь по лицу, Але поднялся. Весь в красных потеках, в мокрых, пахнущих мочой штанах, он поплёлся в ванную. Взгляд в зеркало вызвал лишь глухую тошноту: лицо бледное, как у мертвеца, лоб разбит, глаза дикие. Он включил холодную воду и стал судорожно смывать кровь. Вода окрашивалась в розовый цвет, с шумом уходя в слив.

Затем он пошёл на кухню. Там, на привычном месте, на дверце холодильника, белел чёртов стикер. Текст был точно таким же, буква в букву: «Мы уехали. Еда в холодильнике...»

Увидев этот аккуратный мамин почерк, Але сломался. Он не стал рвать бумажку от злости, как в прошлые разы — силы просто покинули его. Юноша опустился на колени прямо посреди кухни и заплакал. Нет, он громко, навзрыд зарыдал, закрывая лицо руками и содрогаясь всем телом. Как же сильно сейчас он хотел увидеть лица родителей! Тех самых родителей, которых он ненавидел ещё час назад. Ему безумно захотелось обнять маму, услышать суровый, но надежный голос отца и даже увидеть этот приторный, раздражающий чек-лист идеального младшего брата Дениса. Пусть бы Денис хвастался своими пятёрками, пусть бы родители ругали Але за плохие оценки — только бы они были здесь. Только бы защитили его от этого ада. Но их не было. Они были далеко, на солнечных Мальдивах, даже не подозревая, что их старший сын прямо сейчас сходит с ума в пустой квартире.

Собрав остатки воли в кулак, Але поднялся. Есть он не стал — одна мысль о еде вызывала рвотный рефлекс. На ходу сбросив грязную пижаму, он натянул первые попавшиеся чистые джинсы, худи с капюшоном, обулся и выскочил из квартиры. Он бежал прочь. На лестничной площадке, в лифте, на улице — он просто бежал.

Он точно знал: все в школе умрут. Через два часа кабинет №304 превратится в скотобойню. Завуч, директор, важный губернатор, русичка и все его одноклассники будут разорваны на куски.

«А что я могу сделать? — лихорадочно думал Але, перепрыгивая через лужи на разбитом асфальте. В его голове одна за другой вспыхивали и тут же гасли безумные версии. — Прийти в школу и закричать: „Эй, на третьем уроке на нас нападут гоблины и гигантский крот“? Меня запрут в психушку сразу же. Вызвать полицию? Сказать, что школу заминировали? Приедут саперы, начнется эвакуация... Но разве копы с пистолетами смогут остановить двухметрового паука? Разве они убьют тварь размером с многоэтажку? Крот просто сожрёт их вместе с патрульными машинами».

Але понимал, что все его планы — это глупые, наивные фантазии трусливого подростка, начитавшегося комиксов. Реальность была сурова, прагматична и невероятно жестока. В ней не было суперспособностей, не было Системы, которая выдала бы ему магический меч. Были только острые когти, запах железа и рвущиеся мышцы.

Постепенно пучина отчаяния и абсолютной беспомощности захлёбывала его с головой. Чувство безысходности давило на грудь, мешая дышать. Город казался огромной серой ловушкой. Эти люди, которые всё так же спешили по своим делам, эти унылые пятиэтажки — всё казалось декорациями в театре смерти. Никто из них не выживет. Этот мир обречён, а Але — лишь песчинка, которую вот-вот раздавит гигантская подошва.

Пока он бежал, в его сломанном сознании заворочался новый, липкий червь — вина. Правильно ли он поступает, что бросает всех? Правильно ли, что он оставляет Алину, Васю, Петю умирать там, в душном классе под монотонный бубнёж учительницы?

«Да, правильно! — мысленно кричал Але сам себе, пытаясь заглушить голос совести. — Моя собственная жизнь для меня ценнее! Ценнее чужих жизней! Ну спасу я их, а толку, если меня самого опять сожрут?! Я хочу жить! Просто хочу жить!»

Но перед глазами упрямо вставали лица друзей.

Он вспомнил Васю. Смелого, дерзкого Ваську, который до последнего дрался стулом против гоблинов, защищая класс. Вася никогда не сдавался, уличная жизнь научила его бить первым. У него ведь никого не осталось, кроме отца-алкаша и их компании.

Вспомнил Алину, её испуганный, но полный любви и заботы взгляд сквозь толпу паникующих детей. Она ведь презирала весь мир, кроме него, Але. Она доверяла только ему. А он просто бежит.

И, конечно же, Петя. В памяти Але вспыхнул флешбэк из их недавнего прошлого — обычный майский вечер конца девятого класса. Они сидели на крыше старого недостроя за гаражами. Петя, как обычно, ссутулился, пряча руки в карманах огромной, не по размеру куртки, и нервно грыз дужку очков. В тот день он впервые открылся Але. Петя рассказал, как сильно страдает от своей внешности и характера. Рассказал, что дома отец постоянно давит на него, требуя, чтобы сын стал «мужиком», а не «книжным червём». Петя со слезами на глазах признался, что каждую ночь засыпает с мыслью, что он — разочарование для всей семьи. Что его математические победы на олимпиадах — это лишь жалкая попытка заслужить хотя бы каплю родительского одобрения, которого он никогда не получал.

«Понимаешь, Але, — тихо говорил тогда рыжий парень, сдувая непослушную прядь со лба. — Я ужасно боюсь будущего. Школа закончится, и нужно будет выходить в реальный мир. А я... я даже в магазине теряюсь. Я боюсь людей. Мне кажется, если на меня кто-то прикрикнет, я просто рассыплюсь».

И вот теперь этот хрупкий, глубокий парень, у которого внутри был целый космос невысказанных страхов и переживаний, лежал на полу кабинета №304 с разорванной головой. А его зрачок катился по парте.

— Прости меня, Петька... Простите меня... — сквозь слёзы шептал Але.

Он бежал, чтобы отогнать эти мысли. Ноги несли его прочь от школы, в сторону окраины города, к промзоне и лесу. Они не останавливались, хотя мышцы уже давно горели от усталости, а дыхание вырывалось из груди со свистом. Юноша бежал час. Два часа. Время неумолимо приближалось к третьему уроку.

От безумного темпа и паники Але то и дело терял координацию. Он падал на асфальт, разбивая в кровь губы, обдирая щеки и ладони о мелкие камни. Но страх — чистый, первобытный страх смерти — поднимал его на ноги. Он вставал, вытирал рукавом грязь и кровь с лица и бежал дальше.

Алёшка не был героем аниме. Он не был избранным рыцарем, который, несмотря на смертельную опасность, пафосно развернется и побежит спасать друзей, превозмогая боль. Он был обычным, незрелым, эгоистичным мальчишкой, которому через месяц должно было исполниться всего 17 лет. Он не хотел спасать мир. Он хотел жить. Вот и всё. Простая, базовая потребность любого живого существа — сохранить свою шкуру.

Ровно в 10:15 земля под его ногами затряслась. Але упал на колени посреди пустыря возле заброшенного завода.

Мир вокруг начал стремительно меняться, превращаясь в истинный ад во плоти. Небо над промзоной в секунду скрутилось в тяжелые, плотные чёрно-фиолетовые тучи. Но в этот раз катастрофа не ограничилась школой. Из грозовых облаков, оглашая окрестности диким, оглушительным ревом, вылетели целые армии существ. Вместе с чешуйчатыми гарпиями воздух рассекали величественные, но жуткие грифоны с львиными телами и орлиными головами, крылатые пегасы, чьи копыта были покрыты кровью, и гиппогрифы — полулошади-полуорлы, вырывающие куски мяса из бродячих собак прямо на лету.

Земля вокруг Але вздулась холмами и лопнула с оглушительным грохотом. Из подземных разломов начали подниматься существа, сошедшие со страниц самых страшных кошмаров человечества.

Сначала показались Абаасы — огромные, антропоморфные каменные чудовища, пришедшие словно из древнего якутского фольклора. Их тела состояли из грубого, темного валуна, а во рту тускло поблескивали огромные железные зубы, способные перекусить рельс. Эти твари, веками жившие под землей и в глухих лесных чащобах, выходили наружу, ведомые лишь одним желанием — насылать несчастья, болезни и питаться теплыми душами людей. Следом за ними пространство заполнили многорукие гиганты гекатонхейры, крушащие остатки заводских построек, и тифоны, изрыгающие ядовитый дым.

Из песчаного грунта пустыря с мерзким скрежетом начали выползать анкхеги. Эти крупные подземные хищники были похожи на чудовищных насекомых, покрытых коричневым хитиновым панцирем. Их мощные, зазубренные жвалы щелкали в воздухе, а из пастей капала зеленоватая, пузырящаяся желчь. Одна из таких капель попала на ржавую железную балку разрушенного забора — и металл мгновенно растворился, зашипев, как кусок сахара в кипятке. Рядом с ними извивались гигантские кольчатые черви, заглатывающие целые куски земли.

Это был конец. Настоящий, беспощадный ад наступил на земле. Почему это произошло? Как? Из-за чего мир рухнул за один миг? На все эти вопросы у Але не было ответов. Да они и не были нужны. Монстры были повсюду. Спасения не было ни в школе, ни на окраине города, ни на другом конце планеты.

Але забился под бетонную плиту, сжавшись в комок. Его трясло.

Вдруг из ближайшей трещины в земле показалось шевеление. На свет божий начали выбираться маленькие, покрытые скользкой серой чешуей существа. Внешне они напоминали пираний — плоские тела, огромные пасти, утыканные частыми, острыми как иглы зубами. Но самое мерзкое было в том, что у этих рыб были ноги. Короткие, жилистые, когтистые лапы, на которых они довольно быстро передвигались. Твари были размером с большую, массивную собаку.

И они пошли прямо к Але. Несколько десятков чешуйчатых пираний на ногах медленно, полукругом начали стягивать кольцо вокруг бетонной плиты.

Страх окончательно поглотил Алёшку, выжигая остатки разума. Он больше не мог бежать. Юноша смотрел на приближающиеся пасти, из которых капала мутная слюна. Ему хотелось кричать, молить о пощаде, пасть на колени перед этими созданиями. Но у монстров не было разума. В их пустых, мутных рыбьих глазах не было ни капли интеллекта. Их невозможно было разжалобить, подкупить или испугать. Они пришли в этот мир с одной целью — убивать. Много, жестоко и голодно убивать.

Первая пиранья прыгнула, вонзая иглоподобные зубы в щиколотку Але.

— А-а-а-а-а-а! — дикий, надрывный крик разнесся по пустырю.

Следом за первой на него набросились остальные. Десятки тварей облепили тело парня, как муравьи. Алёша чувствовал абсолютно всё. Каждое прикосновение их склизких тел, каждый укус. Зубы монстров с хрустом пробивали джинсы, вгрызались в икры, бедра, рвали живот. Они заживо отрывали от него куски плоти. Жгучая, невыносимая агония волнами накатывала на его сознание. Але пытался отбиваться, но его правая рука быстро превратилась в ободранный костяной остов. Твари ели его прямо сейчас, методично и быстро, а его проклятый мозг никак не хотел отключаться, заставляя парня проживать каждую секунду этой адской боли.

Воздух вокруг наполнился чавканьем, рычанием и хрустом рвущихся сухожилий Але. Кровь заливала траву и бетон.

Наконец, одна из крупных пираний прыгнула ему на грудь, а вторая вцепилась прямо в лицо, прокусывая черепную коробку. Острые зубы вошли в лобную кость. Але почувствовал, как холодные, скользкие челюсти начинают поедать его собственный мозг, разрушая нейронные связи. Боль на секунду вспыхнула сверхновой звездой, стирая все мысли о родителях, друзьях и школе.

Вскоре Алёшка окончательно окунулся в глубокую, спасительную и страшную тьму. Он умер в третий раз.

***

Пииип... Пииип... Пииип...

Будильник взвыл ровно в 7:20.

Алёша снова сидел на кровати. Бегство не спасло его — ад настиг парня и на окраине города. Теперь он знает, что монстры появляются везде, и спастись простым побегом невозможно.

Глава 4

Пииип... Пииип... Пииип...

Этот звук. Этот проклятый, разрывающий барабанные перепонки писк электронных часов. Он вонзился в череп Алёши, словно калёный гвоздь, выдергивая его из пасти чешуйчатых тварей обратно на простыни.

Алёша не просто проснулся — он забился в конвульсиях, катаясь по кровати в истошных, срывающих горло криках. Он выл, задыхался, хватал ртом воздух, который всё ещё казался пропитанным запахом сырой рыбы и болотной гнили. Сердце колотилось в грудной клетке с такой силой, что рёбра, казалось, вот-вот треснут. В следующую секунду его тело судорожно выгнулось, и юношу снова вывернуло. Точнее, для этого обновлённого, девственно целого мира это произошло в первый раз, но для израненного разума Але это была уже четвёртая, непрекращающаяся волна тошноты. Жидкая, обжигающая желчь брызнула на одеяло.

В голове хаотично, со скоростью пулемётной очереди, крутилось колоссальное количество мыслей. Что делать? Куда бежать? Как спастись? Но все эти здравые, логические вопросы мгновенно заглушались, выжигались одной сплошной, пульсирующей неоном строкой: «Я умер. Я умер. Я снова умер. Меня съели. Мой мозг сожрали. Я чувствовал, как они жуют мои мысли».

Его сознание ещё не отошло от фантомной, ослепляющей боли поедания себя заживо. Каждая клетка его кожи будто всё ещё помнила прикосновения десятков острых, иглоподобных зубов пираний на лапах. Но Але можно было понять. Ни один человек, ни одна психика в мире не созданы для того, чтобы четыре раза подряд пережить собственную, невероятно изощрённую и мучительную кончину.

Ему хотелось просто исчезнуть. Стереть себя из этой реальности. Юноша сполз с кровати, пачкая руки в собственной рвоте, и на четвереньках пополз к самому дальнему, тёмному углу комнаты — между старым платяным шкафом и стеной. Там, сжавшись в крошечный, дрожащий комок, он обхватил колени руками и зарыдал. Он плакал навзрыд, размазывая по лицу слёзы и слюну, скулил и шептал бессвязные молитвы. Але никогда не был религиозным, но сейчас он молил Бога, дьявола, вселенную — кого угодно, лишь бы выжить. Лишь бы эта петля прекратилась, лишь бы зубы монстров больше не касались его плоти.

В этот момент Але вообще не думал о других. Ему было абсолютно, глубоко плевать на Петю, на Васю, на Алину, на весь этот катящийся в черти куда город. Пусть они все сгорят, пусть их разорвут на куски, пусть их глаза катятся по полу — главное, чтобы не его. В его голове рождались паранойяльные, жалкие мысли, полностью лишённые человечности и базовой морали:

«Пусть гоблины жрут Альку. Она сильная, она выдержит дольше. Пусть они найдут Петьку и ковыряются в его рыжей башке, пока я буду сидеть здесь. Если нужно будет толкнуть Ваську под лапу паука, чтобы выиграть секунду — я толкну. Я сделаю это без раздумий. Пошли все к чёрту. Почему именно я должен страдать? Пусть лучше вся школа сдохнет, пусть весь мир превратится в фарш, лишь бы я дышал. Я не хочу чувствовать, как плавится моя кожа. Пожалуйста, пусть они сожрут кого-то другого...»

Рассудок Алёши медленно, но верно давал трещину под весом этого ада. Он терял себя, превращаясь в испуганное животное, ведомое только эгоистичным инстинктом самосохранения.

И на самом пике этого безумия, когда слёзы уже жгли воспалённые глаза, измученный разум Але, пытаясь защититься от реальности, внезапно провалился в воспоминание. Вспышка памяти была такой яркой, тёплой и осязаемой, что на секунду показалось, будто весь этот кошмар с монстрами — лишь затянувшийся бред.

***

Шесть лет назад. Конец августа. Алёше тогда было десять лет, а его младшему брату Денису — всего четыре.

Это был удивительно счастливый, уютный и тёплый загородный вечер. Они всей семьёй выбрались на дачу. Пахло шашлыком, сухими сосновыми дровами и скошенной травой. На веранде горела старая лампа под абажуром, вокруг которой лениво вились ночные бабочки. На столе стоял огромный, только что разрезанный арбуз, исходящий сладким ароматом.

— Алёшка, не жадничай, отрежь Дениске кусочек поменьше, а то он весь измажется, — с мягкой, невероятно доброй улыбкой сказала мама, поправляя волосы. На ней был простой домашний халат, а глаза лучились таким теплом, какого Але не видел уже очень давно.

— Я сам! Сам хачу большой! — запищал четырехлетний Денис, забавно шепелявя и протягивая маленькие, пухлые ручки к столу. Он был похож на забавного карапуза, круглолицый, со светлыми кудряшками.

— Держи, мелкий, — десятилетний Але, посмеиваясь, протянул брату дольку. Он тогда искренне любил этого карапуза, защищал его во дворе от старших мальчишек и с гордостью катал на раме своего старого велосипеда.

Отец, сидевший во главе стола в поношенной фланелевой рубашке, отложил газету и посмотрел на сыновей. В его взгляде не было той нынешней усталости и холодного осуждения. Он выглядел молодым, сильным и надёжным, как скала.

— Вы у меня оба молодцы, — весомо произнёс отец, накладывая свою большую, мозолистую ладонь на плечо Алёши. — Помни, Лёшка, ты старший. На тебе ответственность. Жизнь — штука сложная, она часто будет проверять тебя на излом. Будут моменты, когда захочется всё бросить, спрятаться, струсить. Но запомни одну вещь: мужчина остаётся мужчинами до тех пор, пока он защищает тех, кто слабее. Твоя сила нужна не для того, чтобы доказывать всем свою крутизну. Она нужна, чтобы оберегать семью. Если ты бросишь своего брата или друга в беде ради собственной выгоды — ты, может, и спасёшь свою шкуру. Но внутри ты сдохнешь. Станешь пустышкой. Настоящая победа — это не просто выжить, это остаться человеком, когда вокруг рушится мир.

— Я понял, пап, — серьёзно кивнул десятилетний Але, чувствуя гордость от того, что отец говорит с ним как со взрослым.

— Настоящий человек... — повторил Дениска, смешно испачкав нос арбузным соком и весело рассмеявшись.

***

От этих воспоминаний Алёшке стало настолько тошно и скверно, что внутри всё перевернулось. Прошлое, где родители были любящими и заботливыми, а брат — источником радости, а не зависти, наотмашь ударило по его нынешнему эгоизму. Это была точная, издевательская противоположность тому кровавому безумию, которое должно было произойти всего через пару часов.

«Я предатель, — подумал Але, и от этой мысли его затрясло ещё сильнее. — Отец верил в меня. А я... я сижу в моче и желаю смерти своим друзьям».

Он зарыдал ещё громче, утыкаясь лицом в колени. Горькие слёзы обжигали разбитый в прошлой петле (а сейчас совершенно целый) лоб.

Часы на тумбочке неумолимо отсчитывали минуты. 9:50. До начала апокалипсиса оставалось всего двадцать пять минут.

Вдруг тишину квартиры разорвал резкий, пронзительный звонок мобильного телефона. От этого звука Але подпрыгнул на месте, едва не ударившись головой о шкаф. Экран смартфона, валявшегося на кровати, ярко замигал. На дисплее светилось: «Вася».

Дрожащими, непослушными пальцами Але потянулся к трубке и нажал на кнопку приёма, прижимая пластик к уху.

— Алё... — хрипло, едва слышно выдавил он.

— Алё, бро, ты где вообще потерялся? — из динамика донёсся громкий, напористый голос Васьки, перекрываемый фоновым шумом школьного коридора. — Училка тут уже списки проверяет, Зинка мечется как наскипидаренная. Тебя, блин, завуч с потрохами сожрёт, если ты опять прогуляешь визит этого чинуши губернаторского. Ты чё, хату свободную обмывать начал без нас, чертила?

Слышать этот живой, обыденный, до боли знакомый говор друга было странно. Але замер, слушая, как Васька дышит на том конце провода. Всего через двадцать минут этот голос будет орать от боли, пока гоблины будут рвать его на части.

— Вась... — у Але перехватило горло, слёзы снова подступили к глазам. — Я... я заболел, наверное. Мне плохо.

— Слышь, Лёх, ты чё, раскис там? — тон Васьки мгновенно изменился, гопническая борзость уступила место искренней, пацанской тревоге. — Голос чисто как из могилы. Тебя предки совсем допекли со своими Мальдивами? Да забей ты на них! Мы же с тобой. Петька вон геометрию за тебя сделал, Алка пол-утра у окна торчала, тебя высматривала. Короче, Лёха, кончай шмыгать носом. Мы твоя банда, понял? Если чё случилось — приедем после уроков, разберёмся. Держись там, бро, не кисни. Ладно, русичка идёт, я скидываю. Давай!

В трубке раздались короткие гудки.

Этот короткий, странный разговор произвёл внутри Алёши странный сдвиг. На мгновение среди беспросветной тьмы и ужаса пробился слабый лучик тепла. Пацаны не забыли его. Васька, несмотря на всю свою борзость, переживал. Петя делал за него домашку. Алина ждала. Внутри Але появилась крошечная, едва заметная сила. Первобытный, парализующий страх немного отступил, уступая место горькой решимости. Он хотя бы перестал скулить.

Но стоило экрану телефона погаснуть, как тишина пустой квартиры снова навалилась на него тяжелым прессом. Страх вернулся с новой силой, словно мстя за минутную слабость. Алёша снова забился в свой угол, закрыв голову руками. Он понимал, что никуда не пойдёт. Он слишком слаб. Слишком напуган.

Через несколько минут всё началось.

Часы застыли на 10:15.

Пол под задницей Але резко ушёл вниз, а затем с жутким металлическим скрежетом рванул вверх. Стены квартиры задрожали так, что с полок посыпались книги и сувениры. По обоям поползли рваные, глубокие трещины, обнажая серый, крошащийся бетон.

Но страшнее всего были звуки, доносившиеся снаружи. Через закрытые пластиковые окна в комнату ворвались душераздирающие, летящие из самой преисподней крики людей. Але слышал, как на улице, во дворе их многоэтажки, разыгрывалась кровавая баня. Сотни, тысячи людей, которые ещё пять минут назад спешили на работу, в магазины, стояли на остановках — теперь погибали в первую очередь. Их топтали, рвали, заглатывали живьем прямо на асфальте. Воздух наполнился утробным ревом монстров и хрустом ломающихся автомобилей.

Але трясся всем телом, сжимая зубы так, что изо рта пошла кровь. Он беспрестанно молил Бога о благословении, о пощаде, о чуде.

Звон.

Стекло в его комнате разлетелось на миллионы сверкающих осколков. В узкий проём окна, ломая пластиковую раму, с диким ржанием ворвалось существо. Это был пегас. Но не прекрасный белый конь из мифов, а чудовищное создание с облезлой, покрытой трупными пятнами кожей и огромными, кожистыми крыльями, как у летучей мыши. Его копыта были утыканы костяными шипами, с которых капала свежая кровь. Пегас бешено забил крыльями, круша мебель в комнате Але.

Юноша затаил дыхание, буквально вжавшись в щель между шкафом и стеной, стараясь не издавать ни звука. Из коридора одновременно донёсся тяжелый, ритмичный грохот — какие-то монстры скребли когтями по железной входной двери квартиры, пытаясь выломать её с петлями.

Но Але не суждено было погибнуть ни от копыт пегаса, ни от лап существ за дверью.

Прямо посреди комнаты пол лопнул. Бетонная плита перекрытия разлетелась в пыль, и из образовавшегося пролома, поднимая тучи серой крошки, вертикально вверх взметнулось нечто гигантское.

Это был огромный подземный червь. Его тело, диаметром метра три, было покрыто склизкой, розовато-бурой кожей, пульсирующей тысячами мелких волосков. Вместо головы у твари находился круглый, бездонный зев, усаженный несколькими рядами желтых, загнутых внутрь зубов. От существа шёл такой удушливый, концентрированный запах тухлятины и кислоты, что у Але мгновенно зарезало в глазах.

Червь даже не выбирал цель. Он просто сделал резкий нырок вперед, накрывая своим огромным зевом и пегаса, и шкаф, и забившегося в угол Алёшу.

Мир вокруг парня мгновенно исчез, сменившись падением. Але провалился прямо в бездонную, склизкую глотку чудовища. Зубы червя скользнули по его одежде, разрывая худи, но, по чистой случайности, не задев жизненно важных органов. Юноша кубарем скатился по влажному, покрытому слизью пищеводу и с тяжелым всплеском рухнул на дно.

Он оказался в желудке червя.

Вокруг царила кромешная, абсолютная тьма, нарушаемая лишь звуками утробного чавканья снаружи и мерзким, шипящим хлюпаньем внутри. Але мгновенно погрузился по пояс в густую, вязкую жидкость. Это был желудочный сок существа.

— Нет! Нет! Я не хочу умирать! Не хочу! — истошно закричал Але, барахтаясь в липкой жиже.

Боль пришла через секунду. Это была медленная, изощрённая и самая мучительная смерть из всех, что он успел пережить. Желудочный сок червя обладал колоссальной кислотностью. Ткань джинсов и кроссовки растворились почти мгновенно. Але почувствовал, как кислота начала разъедать кожу на его ногах. Это было похоже на то, как если бы тебя медленно, сантиметр за сантиметром, опускали в чан с кипящим маслом.

Кожа покрылась огромными, лопающимися волдырями. Мясо под ней начало поспевать, превращаясь в белесые, дымящиеся лохмотья. Але кричал так, что сорвал голосовые связки, переходя на беззвучный, сиплый хрип. Он отчаянно пытался выбраться, царапал ногтями пульсирующие, скользкие стенки желудка, пытался подняться выше по пищеводу. Но он был всего лишь жалким, слабым человеком. Его пальцы скользили по слизи, ногти ломались, оставляя на внутренних органах червя кровавые полосы, но тело неизменно сползало обратно, в разъедающее болото.

Кислота поднялась выше, добираясь до живота и паха. Але чувствовал, как плавятся его мышцы, как обнажаются кости таза. Удушливые испарения жгли легкие изнутри при каждом судорожном вздохе. Его собственные внутренности начали вариться в этом адском супе.

И именно в эти бесконечные, растянутые до размеров вечности минуты мучительной смерти, пока его тело превращалось в бесформенную массу, в угасающем мозгу Алёши произошло переосмысление.

Сквозь вспышки невыносимой боли он снова услышал слова отца: «Если ты бросишь друга в беде ради собственной выгоды — ты, может, и спасёшь свою шкуру. Но внутри ты сдохнешь. Станешь пустышкой».

«Отец был прав... — подумал Але, пока кислота окончательно разъедала его грудную клетку, добираясь до сердца. — Я бежал. Я прятался в углу. Я желал смерти Ваське и Алинке, лишь бы спастись самому. И к чему это привело? Меня всё равно сожрали. Я умер так же, как и они. Только они умерли, защищая друг друга, а я сдох как трусливая, эгоистичная крыса в вонючем желудке червя. Я потерял человечность ещё до того, как этот монстр меня проглотил».

Ему стало невыносимо стыдно перед Петей, перед Васей, перед Алкой. Перед самим собой из того счастливого десятилетнего прошлого.

«Больше я не буду бежать, — дала клятву его угасающая душа. — Если эта чертова петля вернёт меня назад... я пойду в школу. Я встречу этот ад вместе с ними. Пусть мы сдохнем, но я больше не зажмурюсь в углу».

Желудочный сок червя наконец прожёг стенку сердца. Сознание Алёши Шаповалова в четвертый раз взорвалось искрами боли и окончательно окунулось в глубокую, холодную и очищающую тьму.

***

Пииип... Пииип... Пииип...

Будильник взвыл ровно в 7:20.

Алёша резко сел на кровати. В этот раз в его глазах, помимо привычного страха, горело кое-что ещё. Твёрдое, выжженное кислотой решение.