4,5 часа полёта

Глава 1. 4,5 часа полета

Двигатели самолета зашумели, и он пошел на взлет. Через несколько минут из иллюминатора можно было наблюдать огни ночного Тель-Авива, а еще через несколько минут его взору предстала прибрежная полоса, которая все удалялась и удалялась. Под белым брюхом самолета очень скоро простиралась только темно-синяя гладь Средиземного моря. Самолет набирал высоту, а его мысли обороты. Человек, который сейчас сидел около иллюминатора думал о том, как же много времени он потерял, впереди ждала неизвестность, но счастье от того, что он покидал эту страну, которую он успел возненавидеть почти за год пребывания в ней, переполняло его. В бумажнике было около 1000 американских долларов, а впереди 4.5 часа полета, книжки с собой не было, поэтому он решил потратить это время на то, чтобы вспомнить — как он сюда попал и что он тут успел сделать….

Был вечер пятницы, погода для февраля была несильно холодная, но снег лежал повсеместно, только дороги были почищены и они, как черные линии на белой бумаге пересекали город. По одной из таких линий несся черный немецкий автомобиль. Не смотря на холод за бортом, в машине было тепло, в салоне пахло сигаретами, а на экране новенького двд светилось название песни — Чартер на Ганновер. Прямо с утра по всем радиоканалам играли, как он их окрестил, «эмигрантские песни». Он стал очень суеверен за последние 2 года и поэтому видел в этом знак. Его водитель, как всегда что-то ему говорил, но он не слушал, а лишь кивал и мычал в такт монотонной речи простого деревенского парня, его мысли были не в салоне его любимой машины, в которой он провел большую часть последнего месяца, они были далеко.

Автомобиль, шурша шинами, въехал в арку и почти сразу остановился у подъезда.

— Ну все на сегодня, что-то совсем тяжко мне, спасибо, завтра буду отсыпаться, так что рано не звони, ближе к вечеру — наберу, надо будет отдохнуть.

— Ок, шеф, портфели заберешь?

— Не, пусть в машине валяются, выходные ведь, слава Богу. Давай, до завтра.

— Давай, спокойной ночи. — сказал водитель, когда он уже захлопнул дверцу и начал подниматься по ступенькам.

Он обернулся и проводил взглядом красные стоп-сигналы, потом приложил таблетку к домофону и вошел в подъезд. Неторопливо дошел до лифта, неторопливо вышел на третьем этаже, неторопливо открыл дверь квартиры. Он хотел запомнить то, что видит в мельчайших подробностях. На встречу ему выбежали кот и кошка, жену еще днем отправил к ее родителям, на глазах выступили слезы. Он погладил животных, прошел на кухню, налил себе виски и переместился в гостиную. Включив музыку, он закурил. Из динамиков хриплый голос певца вещал о том, что даже если ошибся- продолжай играть свое соло, во рту тлела сигарета, виски немного, но все-таки согревало изнутри, а из глаз текли слезы. Нет, он не рыдал, просто текли слезы.

Он посмотрел в окно. За стеклом была только чернота, манящая и пугающая одновременно, такой она была для него только однажды, именно в тот вечер, почти 3 года назад….

Глава 2. Почти за три года до этого

-Если все так, как ты говоришь, то это золотое дно!!!!!!!!!!!!

-Блин, я знал, что у тебя получится с ними договориться!

-Но если они нас кинут, то теряем буквально все.

-Значит кто-то из нас должен все время осуществлять контроль, то есть все время находиться на той стороне.

Он стоял спиной к собравшимся и не слушал их. Его глаза смотрели в черноту за окном, а разум не мог понять, что с ним происходит. Обычно эмоции не преобладали в нем, но сейчас только они и присутствовали. Он понимал, что если сейчас будет принято положительное решение по его предложению, то жизнь изменится, но как именно, он не знал. Гуманитарный ум тут же провел параллель с чернотой за окном: там тоже неизвестность, поэтому она и пугает, но что-то в ней, безусловно, есть, поэтому она и манит. Это простая истина натолкнула на другую: «Не сделав ставки, нельзя выиграть». Решение было принято.

Он резко обернулся, и в комнате повисла тишина. В полумраке помещение казалось очень большим, вдоль стен угадывались очертания стеллажей с книгами, в дальнем углу стоял камерный рояль, посередине стоял овальный стол. Только на нем и была единственная лампа, с гербами СССР на зеленом плафоне, освещающая только руки сидящих за столом.

-Я не знаю, что конкретно будет, если мы примем это предложение, но я знаю точно, что если мы откажемся, то ничего не будет в принципе. Нас здесь нечетное число, так что решить -хотим мы что-то менять или нет, будет просто.

Через 15 минут из подъезда сталинского дома на набережной выходило семь молодых людей. Никто из них еще не осознавал, что 20 минут назад они перестали быть обычным «клубом ростовщиков» районного значения, они стали участниками «игры», которая навсегда изменит их жизнь.

Легкий летний ветерок растрепал волосы на головах парней.

-Ну что, значит уже завтра пойдет первый транш? — спросил спортсмен в гавайке и с золотой цепью на шее.

-Да, завтра- ответил Он, — копию платежки скину каждому по мылу.

-Ок, может тогда отметим? — предложил очень маленький молодой человек с очень тонким лицом и маленькими глазами

-Нет, ребят, я после самолета еще не спал, давайте без меня, — ответил Он, уже садясь на переднее сиденье 99-й.

Голова не то, что раскалывалась, она взрывалась, он не спал больше суток, но усталость навалилась внезапно. Эта странность его организма преследовала его всю жизнь, очень его удивляя. Из полудрема его вывел голос водителя:

-Домой?

-Нет, давай просто покатаемся, нечего дома делать.

Машина покатила по ночным улицам города. Это было его любимое занятие, Он обожал свой город, не просто любил, а именно обожал. Лучшего отдыха для него не было, виды родного города всегда успокаивали его и помогали думать. Проезжая мимо очень многих мест оживали картины прошлого: вот парк, где он маленьким мальчиком гулял с прадедом, вот перекресток, где он уже подростком попал под машину… Такой контраст поражал и помогал помнить о «неоднородности мира». Вообще последнее время он много задумывался о смысле жизни, о ее контрастности, о его месте в ней. Но ответов не было.

-Может к ней заедем? Помиритесь, ведь маешься ты, зачем? — снова вывел его из раздумий голос водителя.

-Нет, это ни к чему не приведет, 6 месяцев пытались что-то исправить, но не получилось, так что не надо.

Она занимала 90% его мыслей, та, на которой он хотел жениться, та, которая помогала ему во всем, та, которая любила его и давала ему силы, и та, которую он потерял, причем сознательно. Он не знал, почему так произошло, не знал, для чего, но уверенность, в том, что это правильное решение, была настолько сильна, что никакая логика не могла опровергнуть этого. Парадокс? Да, но жизнь ведь очень сложная штука. А каждый человек в отдельности еще сложнее.

Особенно его занимала интуиция, он следовал ей всегда, даже вопреки логике. И она его очень редко огорчала, в основном, когда он ее не слушался. Вот и сейчас, непонятно с чего, Он решил:

-Давай-ка в лицей прокатимся.

-Куда? Время 0,30, какой лицей? Там же нет никого, — недоуменно уставился на него водитель, — дело твое конечно, но может лучше просто отдохнем, в сауну там или еще что?

-Поехали, в сауну всегда успеем, они круглосуточные и некуда не денуться, — с улыбкой ответил Он.

Через 10 минут они подъезжали к главному входу. К изумлению водителя и к удовлетворению пассажира у калитки стояла точно такая же машина как у них. Только цифры на номере были расположены в обратном порядке. Оба знали, кто в ней находится.

-Ну привет, еще раз, я почему-то не удивлен, что ты тут, — сказал крепкий парень в гавайке, вылезая с заднего сиденья с бутылкой виски.

-Могу сказать тоже самое. Ты, я смотрю, решил подумать в компании лучшего друга? — улыбнулся Он, оценивая количество жидкости в бутылке Jack Daniels, -могу предложить себя в качестве третьего.

-Я думаю, Джек будет не против, — смеясь, ответил любитель американского самогона.

К этому, когда-то вызывающего трепет, напитку Рудольфа приучил отец. Он воспитывал сына по своей методике, от которой у многих родителей не то что волосы, кожный покров встал бы дыбом. Мальчику в 5 лет дали выпить виски, а в 12 сводили в сауну, где отца с сыном ожидали ровно 12 представительниц древнейшей и всегда востребованной профессии. Они провели там больше 15 часов, а когда приехали домой, то мальчика спросили:

-Тебе понравилось?

-Да, а когда мы снова туда пойдем?

-Когда ты сможешь все это оплатить, — с серьезным лицом ответил отец сыну.

-Но папа, я ведь еще ребенок, — ответил недоумевающий двенадцатилетний мальчик, — я же еще в школе учусь!

— Что-то я не заметил, чтобы ты об этом помнил, когда купался с девочками в бассейне, -смеясь ответил родитель.

И в тот момент Рудольф перестал быть мальчиком уже и в моральном плане.

Через 3 года отец с сыном отдыхали в сауне, которая была записана на какую-то пенсионерку, а доход с нее получал пятнадцатилетний Рудольф.

-Спасибо, папа, если бы ты мне ничего не объяснил, я бы так ничего и не понял.

-А что ты понял?

-А то, что деньги правят миром.

-И ты считаешь, что это хорошо?

-Я считаю, что деньги правят миром и что прав тот, у кого их больше, а хорошо это или нет, решать не мне.

-За тебя, сынок, — сказал довольный родитель, опрокидывая бокал с американским самогоном.

-За тебя, папа! — ответило еще более довольное дитя, сидя в одной из своих гавайских рубашек, которые носил круглый год, за что и был прозван «Гавайцем».

Вот и сейчас, на нем была гавайка, белые штаны и неизменная золотая цепь.

-Как у тебя вообще дела-то? Ты не хочешь к ней вернуться? Такая хорошая пара была, -спросил Гаваец.

-Во-первых, ты ее даже не знал лично, а только видел пару раз, во-вторых, меня уже не ждут, в-третьих, это было бы ошибкой.

-Почему ты так считаешь? Ведь всем же ясно, что ты ее любишь, посмотри на себя, ты только и делаешь, что работаешь или пьешь, ну или, как дурак, заставляешь себя катать по ночному городу, а потом еще и не спишь! И не ври мне, что тебя может остановить этот мальчик, объясни, мы же не чужие люди., — передавая бутылку и закуривая сигарету сказал обладатель золотого ошейника.

-Вот что ты пристал? Ты правда хочешь, чтоб я тебе объяснил?

-Да, очень хочу, -приготовился слушать Рудольф, усаживаясь на камень, который, кстати, до сих пор стоит на этом месте, а предназначение кануло в бездну времени, причем настолько давно, что даже никто из старожилов этого района не знает, нафига он там стоит, быть может для того, чтобы на него в тот вечер сел Рудольф?

-Тогда слушай, я знаю, что так будет лучше, мы полгода скандалили, не смотри на меня так, я знаю, что скандалы провоцировал я, но так нужно, поверь, с ним ей будет лучше.

-Да пошел ты, ересь какая-то, — раздраженно сплюнул его собеседник, — лучше, хуже, тебя не поймешь, то ты выстраиваешь логические цепочки и требуешь это от других, то ты вдруг не обращаешь на разумные доводы никакого внимания….

-Это интуиция, мой друг, ну или чутье, как хочешь называй, но с ним она будет счастлива. И вот увидишь, я прав.

-Самое смешное, это то, что я тебе верю, — как-то отстраненно сказал Рудольф, — скажи, ты только что был на святой земле, что-то по-другому?

— Если ты имеешь в виду людей и их отношения, то с виду да, но по сути это такие же люди с такими же желаниями, как и везде, если ты имеешь в виду Его присутствие, то да, когда туда приезжаешь начинаешь ощущать, что Он есть, но самое интересное, когда я от туда уехал, это ощущение не пропало.

— Странно, я думал, что только там оно есть.

— Если бы оно было только там, то можно было бы утверждать, что Он создал только ту землю, а Он создатель всего, просто там приходит осознание этого и потом некуда не денешься.

Внезапный порыв ветра заставил качаться ветки деревьев и до них донесся голос водителя Рудольфа: «Хочешь верь, хочешь нет, но я говорю тебе, это так!»

-Прямо знак судьбы какой-то, — нисколько не удивившись сказал Гаваец, — ладно, проповедник, ты действительно считаешь, что нам стоит в это ввязываться? Мы же рискуем всеми деньгами, что у нас есть.

-Нет, мы рискуем гораздо большим, мы рискуем нашей дружбой.

-Что ты имеешь в виду?

-Когда речь заходит о больших деньгах, то часто рушатся партнерские отношения, что уж говорить о дружбе.

-Да ну, хватит жути нагонять, давай лучше просто выпьем? За нас!

Они по очереди выпили из бутылки, поставили ее на камень (вот еще одно его предназначение), попрощались, сели в машины и разъехались.

Глава 3. Серебряные огоньки больше не говорят

«Простите, возьмите стакан воды, вы очень бледны», — вывел его в реальность голос стюардессы.

— Спасибо, — машинально ответил он.

Сделал глоток и поставил стакан на откидной столик. Как тогда, почти ровно девять месяцев назад, поставил другой стакан — в котором недавно было виски — на другой столик, у того чёрного окна в пустой, не считая кошек, квартире.

Почти ровно девять месяцев прошло с того дня, как он приземлился в этом аэропорту — из которого только что вылетел. Тогда на нём были хороший костюм, швейцарские часы, очки в дорогой оправе. Nokia 8800, позолоченная, со вставкой из кожи. В карманах — ничего. Из всего набора теперь осталась только Nokia. Но жалости не было. Он знал, что делает правильно.

Он погрузился в тот вечер пятницы, когда стоял в пустой квартире и смотрел в окно.

Постояв немного, развернулся и, совершенно не думая, скидал в сумку какие-то вещи. Достал из кармана нокию — не золотую, а самую простую модель — и набрал номер такси.

Через несколько минут он выходил из подъезда со спортивной сумкой и садился в машину. Ехать было недалеко, но вместо того, чтобы собраться, он опять засмотрелся в окно. Сам не понимая почему.

Вместо черноты ночи он видел в окне сюжеты из прошлого. Вот он идёт по этой улице с бабушкой. Вот, уже повзрослев, идёт с другом. Вот с первой своей женщиной — он, как когда-то мечтал, в длинном чёрном пальто, а она в норковой шубе. Им всего по семнадцать лет. Мысли ушли опять к ней. К той, с которой он и стал превращаться из мальчика из интеллигентной семьи в того, кем хотел стать. В теневого бизнесмена.

Но картинка тут же сменилась другой: он идёт уже с новой дамой — той самой, которая несколько часов назад уехала к родителям. Замечательная партия. Почти династический брак. Только вот те, кто его придумал и, что уж говорить, реализовал, не учли одного: он уже изменился.

Он не был готов лебезить перед тёщей — а в той семье именно тёща была главной. И в бизнесе, и в отношениях. Он с гордостью строил свою, как ему казалось, империю. Тем более, у него, как он думал, получалось.

— Представляешь, тётя Валя — именно так его, по сути, жена называла свою мачеху — сказала, что они с папой покупают новую машину, а «Лексус» думают, кому отдать: нам или Игорю с Катей. Игорь — это родной племянник тёти Вали, чемпион по подхалимству, а Катя — его жена. Может, съездим к ним на выходные?

— Знаешь, мне кажется, нам не стоит ввязываться в это соревнование. У нас нет шансов против обладателя чёрного пояса по комплиментам тёте Вале. Да и как-то не очень я хочу при первом же случае недопонимания бояться, что у меня отберут машину. К тому же, как я понимаю, её не перепишут, а просто дадут ключи и в страховку впишут? В общем, сомнительная затея. Да и потом — разве наши водители тебя не устраивают?

— Устраивают, но они же возят нас на своих машинах.

— Мне это удобней. Вместо того чтобы держать две-три машины и думать, когда поменять масло, резину и так далее, не говоря уже о том, что переживать, что водитель не жалеет машину, я просто плачу им немного больше, чем платил бы обычным водителям.

— Но у нас нет своей машины!

— Я тебя понял. Значит, у нас скоро появится своя. А не тёти Валина старая.

И, самое интересное, она реально через месяц появилась. Что привело в негодование всех её родственников, кроме самой тёти Вали. И это было ещё одним знаком, что его империя строится и крепнет. А главное — мечты сбываются. Ведь после просмотра «Бригады» он действительно мечтал о такой чёрной немецкой машине.

Но только теперь он осознал: он не хотел ездить на такой машине. Ему было достаточно знать, что он её купил. Именно поэтому он спокойно отдал её в пользование жене, а сам продолжил ездить с водителями. Тем более что к тому моменту его офисом стал бар.

Бар. Как же это совпало: момент сделки и появления этого бара в его жизни. Он находился прямо через реку от того дома, где была квартира, в которой собиралась семерка. Этот бар стал его, можно сказать, офисом. Не сразу, постепенно.

Сначала он приезжал туда с друзьями, по вечерам. Потом стал приезжать один. Даже оставался на ночь, даже особо не пил — просто тянул один-два коктейля и болтал с барменами. Ему казалось, что так он реализует свою мечту: жить как герой из фильмов определённой тематики — днём встречи, сбор денег, езда на красивых машинах, решение вопросов, а вечером — виски за стойкой.

Он вспомнил, как первый раз заехал в этот бар вечером, один. Это было после насыщенного рабочего дня, почти за три года до этого.

Машина плавно выехала из двора и покатила по городу. Это был день возврата денег. Люди занимали у их клуба разные суммы на совершенно разные нужды. Их клиентами были те, кто по разным причинам предпочитал вести дела не с банками, а с частными лицами. Видимо, в России еще долго все будут считать, что занять денег у частного лица лучше и проще, чем у банка. Это вопрос менталитета, и никуда отсюда не денешься.

Они все познакомились примерно в одно время — случайность ли, никто никогда не узнает. Потом все семеро решили, что стоит объединить части своих очень скромных капиталов и куда-нибудь вложиться. Месяц они думали, пока не решили попробовать давать в долг. И у них получилось. Они не давали большие суммы, потому что просто не могли себе это позволить, но уже через месяц их общий капитал умножился на тридцать процентов — именно такой у них был процент. После этого каждый из них перевел все свои активы в этот ростовщический бизнес. Они вывели простую формулу: чем меньше дали, тем больше вероятность получить обратно. По ней и работали. Неизвестно как, но у них получалось. Причем они не давали рекламы, к ним приходили исключительно по знакомству. Свою деятельность они тщательно скрывали от посторонних, что и обеспечивало рост бизнеса.

Так вот, сегодня была его очередь собирать деньги. Надо сказать, что далеко не всегда тем, кто брал, удавалось реализовать свои идеи. Но портить отношения с семеркой, как они сами себя называли, никто не хотел. Они давали деньги часто даже без расписок и без залога, руководствуясь тем, что людям надо верить, иначе потеряют клиентов. Конечно, их кидали, но так как они не позволяли себе вкладывать в одного человека больше трех процентов общего капитала, то в основном были в плюсе.

Вообще лучшего описания бизнеса по-русски, чем у Пелевина в «Generation P», нельзя нигде найти. Вот и сейчас человек, отдававший ему деньги, намекнул, что в ближайшее время снова придет за суммой, но уже большей, чем эта.

— Извини, дорогой. Раньше чем через месяц ничем помочь не сможем. Сами вкладываемся, — ответил Он, убирая пачку денег в портфель.

— Как это? У вас неприятности? — забеспокоился клиент, явно не скрывающий растерянности. — Но через месяц-то можно будет прийти?

— Думаю, да. Всего хорошего, — сказал он, закрывая за собой дверь.

А клиент судорожно начал набирать все номера подряд в поисках денег. Ведь чтобы отдать семерке, он взял на неделю у их конкурентов, которые не отличались гуманизмом.

Такие клиенты известны всем, кто занимается теневым кредитованием даже в очень маленьких масштабах. Есть даже списки таких вечных должников. Но им дают и будут давать, потому что это выгодно. Они гораздо надежней тех, кто пяткой в грудь себя бьет, говоря, что отдаст, потому что заработает. Такой как раз и кинет скорее. А такой бегунок — называется так, потому что бегает от одних к другим — уже знает, что делать, если у него что-то не получится. В результате зарабатывают все, кроме бегунка.

Вечером он впервые заехал в бар один. Сел за стойку, заказал виски. Бармен узнал его — они уже бывали здесь с Рудольфом и остальными. Но в этот раз он был один. И ему это нравилось.

Он не заметил, как просидел до закрытия. Просто тянул виски и смотрел, как за окном гаснут огни. Впервые за долгое время он никуда не спешил.

Выйдя на улицу, он посмотрел на небо. Серебряные огоньки — так он называл звёзды — всё так же, как и в детстве, смотрели на него, а он на них. Но что-то поменялось в нём. Он больше с ними не разговаривал. Это произошло после того, как они вступили в сделку, отправили первые деньги. А ведь раньше он с ними говорил.

— Чай или кофе?

Голос стюардессы вернул его в кресло самолёта. Он поднял глаза — перед ним стояла та же девушка, что принесла воду. Кажется, прошло не больше получаса. А может, и больше. Время в полёте текло странно.

— Чай, — ответил он.

И, сделав глоток, вспомнил, как пил чай у бабушки на кухне. Совсем другой чай. Совсем другая жизнь.

Продолжение следует.

Глава 4. Бабушка

От горячего чая и воспоминания про бабушку ему стало теплее, хотя в самолете и не было холодно. Он снова погрузился в тот вечер пятницы.

Такси, совершая свой короткий маршрут, все дальше увозило его от дома с кошками.

В окне он увидел дом, в котором жила бабушка. Он часто приезжал к ней ночевать, когда поздно заканчивал. Так было и в тот день, когда было принято решение о сделке, после диалога у лицея о мироустройстве и предназначении камня.

Почти за три года до этого.

Машина въехала во двор и остановилась.

— Спасибо, Вань, вот премия, — сказал Он, протягивая Ивану купюру, — завтра как обычно, в семь тридцать.

— Спасибо. Щас на мойку и спать. Завтра буду, только можно в обед маму в больницу отвезу? — спросил Ваня несколько смущенно, хотя знал, что ему разрешат, но из-за воспитания всегда боялся напрягать кого-либо.

— Конечно, завтра в принципе до обеда все сделаем.

— Спасибо, спокойной ночи.

— Пока.

Машина задом выехала из двора, напоследок осветив невысокого человека в белом пиджаке, который провожал ее взглядом. Это была его привычка, неизвестно откуда взявшаяся, но даже обычное такси он всегда провожал взглядом, как будто прощаясь. Несмотря на предмет его деятельности, он был сентиментален, хотя и пытался это скрывать. Но сейчас он стоял в пустом дворе и сказал вслух: «До завтра».

Вместо того чтобы пойти спать, он сел на лавочку и снова закурил.

Вдруг заморосил дождь. Он поднял глаза к небу — как ни странно, оно было безоблачным, и с него смотрели тысячи серебряных огоньков. Звезды. Его всегда тянуло к ним. Нет, он никогда не хотел стать космонавтом или летчиком, что бесконечно расстраивало его бабушку. Он просто любил звездное небо.

Ему было пять лет, когда умер его прадед, который гулял с ним в парке, пел старые украинские и еврейские песни, играл в солдатиков, фотографировал на свой фотоаппарат «Зенит». Когда мальчику об этом сказали, он пришел в бешенство, он на всю жизнь запомнил это ощущение невосполнимой утраты. Сначала он кричал, хотел растерзать врачей, которые не спасли дедушку, что привело в шок родителей мальчика. Потом он успокоился, вышел на балкон и сказал: «Я знаю, теперь он один из этих серебряных огоньков». После этой фразы он успокоился, взял книжку и уселся читать.

— Я знаю, теперь ты один из этих серебряных огоньков, — тихо проговорил он и, затушив сигарету, вошел в подъезд.

Как бы тихо он ни старался открыть дверь, бабушка проснулась, и к звуку размеренно тикающих часов прибавился другой:

— Внучек, это ты?

— Да, бабуля, спи, — раздосадованный очередной неудачной попыткой незаметно проникнуть в квартиру, ответил человек в белом пиджаке.

— На кухне, на плите, в кастрюле беляши. Разогрей и поешь.

— На дереве гнездо, в гнезде яйцо… — ухмыльнувшись, пробормотал он и отправился на кухню.

Бабушкины беляши, чебуреки, манники и особенно пельмени были его любимым лакомством. И надо признать, не только его. Как-то в детстве на его день рождения бабушка слепила и приготовила пельмени. Даже спустя десять лет все, кто там был, помнили их и спрашивали о ее самочувствии и когда она снова будет готовить пельмени на его день рождения. Его бабушку никто, кроме нее самой, не называл старушкой. Эта бойкая женщина, несмотря ни на какие годы, была полна энергии и решимости, которым позавидовали бы даже те, кто на тридцать лет ее младше.

Он сидел на кухне, жевал вкуснейшие беляши и думал. Его мысли занимала опять та, которую он потерял. Мысль о том, что он ошибся, преследовала его, тем более что все, кто окружал его, говорили о том, что надо срочно возвращаться и жениться на ней. Помотав головой, чтобы отогнать от себя эту соблазнительную идею, он доел беляш и отправился спать. Но сразу уснуть не удалось. Он пытался отключить мыслительные процессы, не думать вообще ни о чем, но получал ровно обратный результат: мысли приходили сразу обо всем и вся. Но как только он решил сконцентрироваться на чем-то конкретном, сразу провалился в сон — цветной, как всегда.

Утро наступило как-то незаметно. Раннее летнее солнце заставило его открыть глаза. Приятный звук шипения масла на сковородке мог означать только то, что на завтрак будет что-то вкусное, поэтому он тут же встал и отправился в ванную.

Закончив водные процедуры, он надел очки и, подмигнув зеркальному близнецу, отправился вкушать замечательные бабушкины беляши.

— Выспался?

— Да, спасибо.

— Что-то снилось?

— Да, но я не помню уже.

— Жаль, старайся запоминать, тренируй память, как разведчик! — сказала она, то ли шутя, то ли серьезно.

— Хорошо, постараюсь, — ответил он, тоже улыбаясь.

— Тебе надо худеть, — совершенно серьезно сказала бабушка, ставя перед ним кастрюльку со свежими беляшами.

Нет, она не шутила. Она действительно беспокоилась о его здоровье, но не побаловать любимого внучка не могла. В детстве она часто играла с ним, покупала мороженое, хотя ему было нельзя из-за вечно больных гланд, давала читать книжки. Именно она и дала ему в семь лет почитать трилогию Драйзера: «Финансист», «Титан» и «Стоик». Чем руководствовалась она тогда, сейчас уже никто и не скажет, включая ее, но эффект был колоссальным. Семилетний мальчик взахлеб прочитал эти книжки и окончательно решил, что не будет летчиком, как хотела бабушка. Что и говорить, именно она посоветовала ему посмотреть через год трилогию Копполы «Крестный отец». Опять же, мотивы неизвестны, но с уверенностью можно сказать, что ничего плохого она не хотела. В общем, когда его спустя три года спрашивали: «А почему ты выбрал эту жизнь и что тебя на это подтолкнуло?» — ответ он знал.

Расправившись с беляшами и отделавшись от бабушки, которая уговаривала его надеть куртку, потому что холодно, он спустился во двор, где его уже ждали.

«Уважаемые пассажиры, командир корабля просит пристегнуть ремни. Мы входим в зону турбулентности».

Он открыл глаза. Иллюминатор трясется. Чай остыл.

Продолжение следует.

Глава 5. Предупреждение

Он допил уже холодный чай и посмотрел в иллюминатор. Ничего не было видно. Тель-Авив и прибрежная полоса давно остались где-то внизу, позади. В иллюминаторе было темно, и только слабое отражение его самого смотрело на него из этой темноты. Как тогда, ночью, в стеклянных дверях аэропорта…

Он стоял у дверей аэропорта, представляя собой, как он видел в отражении, странность: человек в хорошем костюме, в дорогих очках, стоит у аэропорта с какой-то старой спортивной сумкой. Он немного подумал об этом, но потом решительно зашёл в здание. После всех процедур, которые выполняют люди, собирающиеся вылететь за границу, он уселся в каком-то кафе и стал ждать посадки на рейс. Заказал воду, ему принесли «Боржоми», он взял бутылку, посмотрел на этикетку и вспомнил тот день, когда они отправили первый транш.

Почти за три года до этого:

— Смотри, прямо из Грузии, попробуй, очень вкусная, — сказал ему Иван, протягивая бутылку известной минеральной воды.

— Что на неё смотреть-то, раз вкусная, надо пить, — ответил он, открывая бутылку.

Сделав пару глотков, он с чувством удовлетворения сел в машину, и они поехали совершать первый транш, о котором было принято решение вчера.

— Слушай, сегодня у нас необычный маршрут, сначала заедем в бар, там подождём остальных и потом поедем дальше, но ещё не скажу куда.

— Как скажешь, мы же управимся до обеда? Мне просто маму везти надо.

— Да, я помню, не переживай.

Автомобиль пробирался сквозь утренние пробки, в салоне что-то бормотало радио. Разговор завязался как-то сам собой.

— Вот ты уже не первый раз туда летал, и опять ты привёз с собой чётки. Объясни, ты же наполовину еврей, а наполовину русский, причём тут чётки? — с совершенно искренним удивлением спросил водитель.

— Они мне просто нравятся.

— Но подожди, их же делают арабы, а они мусульмане, а ты нет, зачем тебе это? — ещё больше удивился водитель.

— И что? По твоей логике, ты должен сейчас немедленно снять джинсы, которые вчера купил на рынке.

— С чего это?

— Ну, их сшили китайцы, они буддисты, а ты нет, снимай джинсы! — развеселился пассажир.

— Я не об этом, ведь евреи с арабами воюют, ты еврей, но таскаешь с собой арабскую вещь, зачем?

— Ты действительно считаешь, что воюют именно евреи и арабы? — с интересом спросил Он, начиная перебирать чётки.

— Ну а как? Разве нет?

— Воюют не народы. Обычному арабу, как и обычному еврею, эта война совершенно не нужна. Они оба заинтересованы в том, чтобы жить и процветать, а война наносит огромный ущерб экономике, причём не только государственной, но и личной в частности. Например, у еврея есть магазин, но сам он уже не может там работать, потому что он открыл ещё один, жена занята детьми, а друзей, которые будут на него работать, допустим, не устраивает должность продавца, в общем, дешевле нанять араба, но еврей не может этого сделать, потому что тогда в его магазин пойдёт меньше евреев, так как будут бояться, что араб положит им в хлеб яд или нассыт в минералку, ну и так далее, причём у араба такого и в мыслях-то может и не быть. В свою очередь араб, который хочет работать продавцом, вынужден либо работать вместе со своими многочисленными братьями в одном магазине, который их семья держит уже сто лет, и делить выручку на всех, или же работать на мойке машин, опять же деля выручку со своими многочисленными братьями. Это только один пример. Давай другой, например, есть умный араб, который хорошо разбирается в компьютерах, но он не может пойти спокойно работать в крупную еврейскую контору, вернее, пойти-то может, но там к нему будут предвзято относиться, в свою очередь еврей, который, допустим, замечательный художник, не может запечатлеть спокойно красоты Иордании, Саудовской Аравии и так далее, потому что его там просто убьют, это можно продолжать до бесконечности, — заключил пассажир, закуривая очередную сигарету.

— Но если всё так, как ты говоришь, почему они не прекратят?

— Потому что война — это один из самых прибыльных бизнесов, — медленно проговорил Он, глядя на мелькающие мимо фонари.

— Значит, Рудольф прав и миром правят деньги? — сконфуженно сказал водитель.

— Не каждую минуту, вот, например, сейчас моим миром управляешь ты.

— Это как? Я же на тебя работаю, ты мне платишь, получается, что это я завишу от тебя.

— Верно, но в данный момент ты за рулём и от тебя зависит, доедем мы до места здоровые и невредимые или разобьёмся.

— Получается, что каждый раз, когда ты садишься ко мне в машину, я становлюсь «управляющим» твоего мира?

— По сути да, хотя я могу ошибаться, да и виски даёт о себе знать.

Когда он рассказывал про арабо-еврейскийконфликт, он говорил искренне, он умолчал лишь ободном — теперь он тоже к этому причастен. Он былслишком умен, чтобы поверить, что им предложилифинансировать обычные перевозки, такой бешеной прибыли на обычных перевозках не бывает.

Начавшийся сам собой разговор, сам собой и закончился — или потому, что Иван уже припарковал автомобиль у бара.

— Смотри, все здесь, кроме Рудольфа, — сказал Иван, кивнув в сторону парковки.

— Если тут нет его машины и водителя, это ещё не означает, что его самого нет внутри, ты опять спешишь с выводами, — ответил он и вышел из автомобиля.

Зайдя в бар, он с удовлетворением отметил, что были все, включая Рудольфа. После обмена приветствиями и короткими репликами, которые отражали волнение собравшихся, он сказал:

— Так, давайте ещё раз, чтобы потом не было недопонимания: мы вкладываемся в это предложение, но также понимаем, куда идут деньги?

Все на минуту замолчали, а потом, в этой почти звенящей тишине — в баре были только они, других гостей ещё не было, — бармен, лауреат конкурсов по флейрингу, уронил стакан. Звон разбившегося стекла привлёк всеобщее внимание.

— На счастье! — сказал бармен.

— Да, значит, на счастье, поэтому давайте быстрее сделаем это! — подхватил Рудольф.

Остальные дружно закивали и направились к выходу.

— А знаете, сегодня это уже второе, что при мне разбивается. Утром мой водитель, по непонятным причинам, решил въехать в столб и разбил фару.

— А, вот почему твоей машины нет, — сказал Максим, коренастый парень низкого роста, один из участников семёрки.

— Да, он меня довёз, и я отправил его в сервис. Так что, говорите, к кому я могу сесть пассажиром? — весело сказал Рудольф.

— Давай ко мне, как раз нужно кое-что лично обсудить, — ответил Никита, высокий худой блондин, тоже член клуба.

Рудольф одобрительно кивнул. Они все вышли на парковку, быстро расселись по машинам, и колонна из шести 99-х двинулась к банку.

Через полтора часа дело было сделано. Семь молодых парней стояли на парковке банка, где их ждали семь 99-х.

— Очень хорошо, я снова «на коне», — пошутил Рудольф. — Все помнят ведь, какой сегодня день? Если кто забыл, напоминаю: сегодня день рождения дяди Васи.

Вся компания утвердительно закивала головами и, уже голосами, заверила Гавайца, что непременно навестит дядю Васю. После чего все распрощались и разъехались.

— Так, теперь давай свозим твою маму, куда надо, а потом на набережную, — сказал человек в чёрном пиджаке, захлопывая дверцу автомобиля.

— А что там делать, там же нет никого?

— Сегодня у дядьВаси день рождения.

— А-а-а, ну тогда давай.

ДядьВася был единственным жильцом той квартиры, где собиралась «семёрка». В тот день ему исполнялось 68 лет. Ровно два года назад он пришёл к Рудольфу взять деньги — как он узнал о том, что Рудольф может помочь в этом вопросе, так и осталось загадкой. В залог дед оставлял большую квартиру в сталинке на набережной. Голосованием решили, что денег надо дать, потому что запрашиваемая сумма была в разы меньше, чем стоимость квартиры. Потом выяснилось, что дед брал деньги на поиски своего сына, который пропал во вторую чеченскую. Сына нашёл, правда, не совсем сына, а его могилу. Естественно, никаких денег он вернуть не смог и пришёл к «семёрке» с тем, чтобы ему дали два дня продать мебель и съехать.

Его оставили. Это даже не выносилось на голосование — несчастного старика стали опекать, возили ему продукты, приезжали по вечерам. Он оказался одиноким и, как часто бывает, никому не нужным стариком: жену он похоронил ещё в 92-м, сын отучился, стал офицером, но погиб. Друзей у Василия Михайловича, именно так его звали, не было — кто умер, а кто и просто забыл. В прошлом он был профессором университета на кафедре философии, доктором наук, но кому это интересно в нашей стране? В общем, после того как он узнал, что сын всё-таки погиб, единственным другом дядьВаси стала бутылка водки «Русский стандарт». На вопрос, почему именно она, философ отвечал: «Сын любил».

После того как «семёрка» оставила старика в квартире, а дарственная была разорвана и сожжена, дядьВася настолько проникся к ним, что буквально заставил их собираться только у него и отдал свой паспорт, сказав, что молодым бизнесменам он нужнее. Паспорт, в тайне от старичка, спрятали под роялем в его же квартире.

Машина вкатилась во двор, от безысходности проехавшись по пивной банке, которая издала этот непередаваемый, но всем знакомый звук. Человек в пиджаке вышел из машины, огляделся, забрал пакет с заднего сиденья и отправился в подъезд.

Открывая дверь своим ключом, он услышал звуки «Полёта шмеля» Римского-Корсакова, что могло означать только одно: дядьВася уже отмечает свой праздник. Он застал его на кухне — дядьВася сидел за круглым столом, на котором было расставлено три столовых прибора, налито три рюмки водки и стояли две рамки с фотографиями.

— А, это ты, первый сегодня. Рудольф что-то задерживается. Он же обычно с утра уже со мной отмечает, — не то обрадовался, не то огорчился приходу гостя именинник. — Ладно, присаживайся с нами. Лариса, Пётр, это…

— ДядьВась, мы с ними знакомы, — перебил его человек в пиджаке, который и вправду уже год назад наблюдал эту картину.

А картина была не то что маслом, а всеми возможными средствами. В свой день рождения некогда профессор кафедры философии дядьВася напивался с самого утра, потом доставал фотографии жены и сына, ставил их на стол, включал любимую мелодию жены и продолжал пить. Члены «семёрки» приезжали к нему по очереди, никем не установленной, дарили подарок — обычно бутылку водки и хорошую закуску, — выпивали по три стопки и уезжали. Вот и теперь у гостя не было никакого желания тут засиживаться, поэтому он разлил водку и уже собирался поднять тост за здоровье дядьВаси, но тот, вдруг, заговорил:

— Послушай, подожди с тостами, мне надо кое о чём с тобой поговорить, — с совершенно трезвыми глазами и чётким голосом сказал философ. — Я, прости уж старого, вчера ночью немного послушал ваш разговор. Дело ваше, конечно, но вы хорошо подумали?

— Что ты имеешь в виду? — поставив рюмку на стол, ответил вопросом на вопрос гость.

— А то, что вы, ребят, не идиоты и прекрасно понимаете, куда пойдут деньги. Просто подумайте, что вы потом будете чувствовать.

— ДядьВась, это всего лишь деньги. Насчёт остальных я не знаю, но я ничего чувствовать не собираюсь. Это бизнес, нам предложили сделку, мы согласились, — сказал гость.

— Как знать. Всё-таки вам виднее, я уже давно ничего в этой стране не понимаю, да и в мире вообще… — тихо проговорил старик, глядя на фото, с которого ему улыбался молодой лейтенант.

Выходя из подъезда, Он оглянулся на окна квартиры, в которой пил с фотографиями доктор философии. Его мысли были заняты вопросом: «Кому я наврал? Разве старику? По-моему, сам себе».

Он посмотрел на небо. Как-то незаметно наступил вечер, и серебряные огоньки смотрели на него, а он на них. Но впервые за много лет он даже мысленно ничего им не сказал.

— Мясо или рыба? — вывел его в реальность голос стюардессы.

Продолжение следует....

Глава 6.Падение бронепоезда

— Без разницы, — ответил он, — давайте мясо.

— Хорошо, — ответила стюардесса, протянув ему контейнер.

«Рыба, мясо, тут, скорее, ни рыба ни мясо», — подумал он, поставив контейнер на откидной столик и тут же потеряв к нему интерес.

Из другого конца салона донеслось:

— Не, ну в Эйлате, конечно, было классно! Днём море супер, а вечером классно в баре отдохнули!

Дальше пассажир сбавил тон голоса, и дальнейшие впечатления об отдыхе уже не были слышны. Но они уже и не имели значения.

«Эйлат», — пронеслось у него в голове.

### Почти за 9 месяцев до этого:

«В общем, сначала два дня в Тель-Авиве, потом день — Иерусалим, потом Мёртвое море, по дороге в Эйлат, там четыре дня, ну и в обратном порядке», — сказала одна из двух девушек, шедших впереди него по рукаву, ведущему к самолёту в «Бен-Гурион».

Он не обратил внимания на девушек, его зацепило лишь слово «Эйлат». Когда-то, ещё школьником, когда он впервые, с мамой, приехал в Израиль в гости к родственникам, они туда ездили. Его поразил этот город. Никакой архитектуры или исторических фактов ему не запомнилось. Зато запомнилась атмосфера всеобщего веселья и очень много баров. По вечерам эти бары заполнялись совершенно разными людьми. Он смотрел на них через огромные стеклянные окна, гуляя с родственниками, и очень хотел попасть туда. Там, как ему казалось, было очень весело.

«Весело, безусловно весело, но вот после веселья уже не до веселья», — усмехнулся он про себя и вспомнил.

### Почти за 3 года до этого:

Его разбудил громкий звук. Ровно три сильных стука. Совсем рядом. Причём он, почему-то, ощутил их физически. Как будто от этого завибрировала поверхность, на которой он спал.

Он попытался резко поднять голову, у него даже получилось. Но, тут же потеряв равновесие, он полетел спиной куда-то вниз, ещё не успев даже открыть глаза. Падение, хотя это можно назвать приземлением, получилось довольно мягким. Глаза открылись, теперь стало понятно, что его разбудило и откуда он упал. Он был в баре, рядом с тем местом, где только что спал на высоком барном стуле. Мужчина застыл с бокалом «Олд фэшн» в руке. Вероятнее всего, он собрался выпить коктейль с шоу-подачей, которая включала в себя три сильных удара по стойке.

Его падение остановило не только соседа по стойке. Весь бар замер, только музыка из колонок продолжала играть.

Он попытался подняться. Получилось почти с первого раза, что удивительно, учитывая, что к этому времени его вес уже перевалил за 105 кг. Всё это длилось не более минуты, но ему это казалось очень длинной минутой. Сознание, на мгновение сконцентрировавшееся на падении, уже переходило к головной боли, ну и другим признакам сильного похмелья. Именно из-за этой боли, которую усиливали ритмичная музыка и молчаливое внимание людей, он решил изменить ситуацию.

— Всё нормально, ничего не сломал! Мне повторить последнее, что пил? Ну а всем, кто за стойкой, от меня «Б-52»! — сказал он, хотя понимал, что речь какая-то не его.

— Согласен, но не по всем пунктам, — улыбаясь, ответил бармен. — Стул сломан, но главное — ты цел, щас другой принесём тебе, это раз. Последнее, что ты пил, это был «Бронепоезд», я тебя очень уважаю, но давай сначала водички и кофе, а потом посмотрим. Ну а насчёт «бэшек» — не вопрос, уже готовим.

— Окей, — сказал он. Хотел продолжить фразу, но внимание вдруг переключилось на соседа по стойке, который всё ещё стоял с недопитым коктейлем.

— С вами всё нормально? — как-то слишком уж участливо, для незнакомого человека, поинтересовался сосед.

— В полнейшем порядке, ик, дорогой друг! Как вы думаете, это звучит как, ик, тост? — ответил человек в пиджаке, который, особенно после падения со стула на пол, уже нельзя было назвать белым.

— Вы меня не узнаете? — проигнорировал его вопрос сосед по стойке.

— Нет, ик, а должен?

— Я ваш клиент, вернее, бывший. Алексей. Я пользовался вашими услугами, но последние три месяца вы, почему-то, отказываете мне в займах. Вот я и решил узнать у вас: всё ли в порядке?

— А, Алексей, ик, у меня всё в порядке, у нас всё в порядке, да и у вас, видимо, ик, всё в порядке, так что давайте выпьем, — совершенно не понимая, да и не желая понимать, что от него хочет этот человек, ответил он.

Его затошнило. Он срочно отправился в туалет, бросив ничего не понимающего Алексея. По пути задел кого-то, его шатало. На его счастье туалет оказался свободным, так что быстро, особенно для его габаритов и текущего состояния, он зашёл внутрь, закрылся и принялся очищать желудок. Это было долго, громко и, что уже говорить, ещё больше усиливало головную боль.

Через минут десять всё закончилось. Умылся. Взглянул в зеркало.

Он смотрел на себя в зеркало, и его опять мучил вопрос, который преследовал его с детства: «Кого он видит в зеркале?». Нет, он не был шизофреником и даже был в курсе физической подоплёки такого явления, как отражение. Но просто иногда ему казалось, что зеркало не отражает его мир, а показывает параллельный, ну или, на худой конец, является неким входом в него. Нет, не все зеркала, а только некоторые вызывали в нём такое ощущение. А сейчас из зеркала на него смотрел человек с очень уставшими глазами, которые внимательно его разглядывали.

— Мужчина, вы уснули? — донёсся голос из-за двери.

— Мужчина, вы уснули? Я решила, что с пледом вам будет удобнее. Вот, плед, — сказала ему стюардесса, протягивая серую ткань.

Глава 7 Плед

— Спасибо, что вы так решили, — неожиданно тепло поблагодарил он стюардессу.

Она улыбнулась и ушла. Расправляя плед, он ощутил мягкость ткани и запах чистящего средства. Укрылся. Стало тепло и спокойней. Как тогда, уже в позапрошлой жизни.

Примерно четыре с половиной года назад

Закрыв за собой дверь квартиры, он снял туфли и, почти на цыпочках, прошмыгнул на кухню. Хотелось есть. Открыв холодильник, он сразу поморщился от яркого света. Найдя свои любимые котлеты — она готовила их божественно — быстро поставил их в микроволновку на разогрев. «Пока греются, немного поваляюсь», — решил он. Прилег на небольшой кухонный диван. Когда через четыре минуты микроволновка просигналила о конце программы, ответом ей было его мирное посапывание. Он спал.

Она слышала, как открывалась дверь, слышала, как включилась и потом выключилась микроволновка. Но не выходила из спальни. Не потому что не хотела его видеть, а потому что знала, как важно дать ему время прийти в себя. И знала это потому, что её отец жил в том же мире, в котором он живет. Поэтому эти правила она усвоила ещё маленькой девочкой. Но когда после сигнала микроволновки о готовности она не услышала звуков вилки о тарелку (как бы он ни старался, когда ему вкусно, он громко ест, и она это знала), поняла: уснул. Встала с кровати, накинула халат и вышла из комнаты.

Что-то мягкое, пушистое, вкусно пахнущее коснулось его лица. Открыв глаза, он увидел её силуэт в тесной кухне.

— Чего не спишь? — спросил он.

— Да вот, решила проверить, неужели ты научился есть мои котлеты бесшумно. Оказывается, нет. Вот и принесла плед, чтобы тебе мягче спалось, — с улыбкой в глазах ответила она.

Она разогрела котлеты, но уже на плите. Он их съел. И они пошли в спальню.

— Ты как вообще сегодня, может, хочешь что-то рассказать? — спросила она, когда они уже засыпали.

— Нет, ничего интересного.

— Главное, что ты дома. Это лучше, чем любое «интересное», — ответила она, и они уснули.

В другой квартире плед был другим. Тяжёлым. Велюровым. Пах химчисткой и дорогим, плотным парфюмом.

За год до прощания с кошками. Почти за два — до этого рейса.

Он открыл дверь квартиры. Кот вышел навстречу, мяукнул и пошёл на кухню. Аккуратно сняв туфли, проследовал за котом. Холодильник встретил его пустотой, закрыл дверцу. Под кошачье мяуканье налил себе виски, разбавил водой из-под крана. Вот и гостиная, диван. Одним глотком осушил бокал, лёг, укрылся пледом. Но глаза закрыть не успел.

— Почему ты опять тут укладываешься? — раздался голос одновременно с щелчком выключателя и появлением яркого света.

— Потому что просто хочу немного полежать, в тишине, — закрываясь рукой от света, и не только, ответил он.

— Мало того что ты каждый день приходишь пьяный, ты ещё и спать со мной не хочешь! Скажи, ты кого-то себе завёл?

Он знал, что любой его ответ ничего не решит. «Аннушка уже разлила масло». Да и трамвай уже мчался на него. Сопровождая своё движение громким сигналом. «Когда на тебя едет трамвай, нужно уйти с пути его движения», — подумал он. Встал, ничего не отвечая, прошёл мимо неё. Обрывки фраз доносились до него, что-то вроде: «Куда ты пошёл, я ещё не договорила» и так далее. Надел туфли, взял с вешалки плащ. Она подходила к нему всё ближе и говорила всё громче. В дверях он обернулся и сказал:

— Я сейчас уеду в бар, есть ещё дела. А ты постарайся успокоиться. Никого у меня нет. Поговорим, когда успокоишься.

Она ещё что-то кричала, почти визжала, но он уже закрыл дверь со стороны подъезда, нажал кнопку вызова лифта. В металлическом коробе лифта было тихо. Он прислонился к стене, выдохнул. Двери открылись, он вышел из лифта, потом из подъезда. Была прохладная летняя ночь. Заказал такси и поехал в бар.

В баре, к его удивлению, был только один гость. Рудольф сидел за стойкой, о чём-то весело рассказывая бармену.

— Ты чего тут, один, да ещё и трезвый? — здороваясь за руку, поинтересовался он.

— А ты думал, что только тебе можно тут одному по ночам сидеть? А насчёт трезвости, так это ненадолго, присоединишься? — ответил Рудольф, поднимая руку.

— Давай, только сначала хочу кое-что обсудить. Думал завтра, но раз уж встретились. Пойдём за столик, пошепчемся.

— Давай, — согласился гаваец и обратился к бармену: — Дай нам сразу по сто пятьдесят «Джека» и лёд.

Они уселись за угловой столик, официантка принесла стаканы и лёд. Он заговорил:

— Слушай, тебе не кажется, что всё слишком хорошо идёт?

— Ты это о чём? — взял стакан, но, насторожившись, отставил его, — ответил Рудольф.

— Я про сделку. Почти два года ни одной задержки, ни одного: «Блин, деньги зависли, надо подождать». Никаких срывов. Вообще никаких. Ну и, самое главное, нам ни разу не сказали, что нельзя увеличить сумму вклада. Какую бы мы ни согласовывали, они готовы брать и, что самое интересное, отдавать.

— А чем ты недоволен? Ты ж сам это предложение принёс, сам всё согласовывал. Да и вообще, у тебя паранойя, видимо, — сказал гаваец и, расслабившись, сделал глоток виски.

— Я не недоволен. Я обеспокоен. В нашем деле не бывает, что всё всегда идёт по плану, — сказал он, бросил кубик льда в свой стакан и тоже выпил.

— Посмотрите на него, ему не нравится, что всё идёт по плану. В его же теме, — посмеялся Рудольф. — Знаешь, я тоже хотел тебе кое-что сказать завтра, но раз уж ты тут… — взял стакан в руку, немного повертел, сделал глоток и продолжил: — В общем, я кое с кем поговорил, есть люди, которые готовы тоже вложиться. Завтра вынесу на голосование вопрос о привлечении сторонних средств. Но это формальность, все согласны.

— Ну, раз все согласны и все считают меня параноиком, то давайте так и сделаем, — сдался он и залпом выпил стакан. — В конце концов, да, что-то я сам себе уже не доверяю.

Они ещё долго сидели, уже не обсуждая дела, а просто, потихоньку, напиваясь. Но в его голове опять промелькнуло: «Кому я наврал? Опять сам себе».

— Могу забрать? — сказала стюардесса, но уже другая, не та, которая принесла плед.

Он кивнул. Она забрала контейнер с едой, к которому он так и не притронулся. Плед остался.

Глава 8. Мелафифон

Мягкая ткань согревала его. Размеренный гул двигателей только иногда прерывался репликами, доносившимися из разных частей салона:

Все-таки недели мало для такой поездки, Иерусалим почти не посмотрели, — сетовала женщина.Фима, а мы точно всем купили сувениры? Оштрахи же просили кружку с флагом Израиля, ты точно ее не оставил в отеле? , — беспокоилась другая, обращаясь, видимо, к мужу.Это ж надо, за один отпуск побывать сразу на трех морях! Тебе какое больше всего понравилось? Мне Красное.- искренне радовался мужчинаСмори, какая классная фотка с луной получилось, ну посмотри! , — настаивала на внимании ценительница фото с небесными, и, судя по всему, не только небесными теламиМама, а правда, когда вырасту, смогу завести себе настоящего жирафа? , — интересовался мальчикСамолетная еда такая невкусная, давай сразу заедем куда-нибудь поесть, я такая голодная! Только вот не знаю-куда, — говорила дама.»«Только вот не знаю-куда» он мысленно повторил за дамой. А ведь и правда, он совершенно не понимал куда он поедет после приземления. Еще несколько часов назад ему было совершенно неважно, что будет после того, как шасси самолета коснуться земли. Главное- улететь. Улететь обратно туда, где он понимает, что говорят вокруг, не напрягаясь, где не надо объяснять людям старшего возраста, что КГБ давно не существует и «черные воронки», с надписью на бортах «хлеб», не ездят по улицам, где не надо объяснять людям помоложе, что торговые центры, которые в Израиле, почему-то, называются «каньоны», есть чуть или не в каждом районе почти в любом городе России. Туда, где огурец это огурец, а не «мелафифон».

Но теперь надо было придать этому абстрактному «туда» конкретные координаты. Но вместо этого, он опять провалился в воспоминания.

Почти ровно за 9 месяцев до этого рейса.

Как выйдем из аэропорта, сразу берем такси и едем к Стене Плача, — сказала его соседка по креслу своему спутнику.Да, а ты знаешь, как туда записки класть? Кацманы всей семьей написали. Каждый свою., — отвечал ей, судя по тону общения, муж.Да, просто между камней вставляешь и все, — с видом знатока, ответившего на вопрос блица в игре «что? где? Когда?», сообщила женщина.Он мысленно подтвердил ее слова. Это пара, разместившаяся вместе с ним в креслах самолета Москва-Тель-Авив, общалась постоянно с момента посадки в кресла. Даже во время взлета, они, как-будто, находились у себя на кухне и постоянно что-то обсуждали. Ему это не мешало, он был сосредоточен на «плане по прилету». План состоял всего из трех пунктов: взять такси, доехать до адреса, выяснить, что случилось. Ну а адрес он знал наизусть: Иерусалим, Пизгат Зеев, сдерот…

«Пизгат Зеев», он давно знал это название одного из, сравнительно новых, районов Иерусалима. В этом районе жили его родственники, он там гулял, когда еще школьником приезжал к ним. Знал, в каком русском магазине можно купить мороженное, которое в России он и не видел никогда. Знал, на каком автобусе доехать до старого города. Знал, что вниз по улице, от дома, где находилась квартира родственников, уже начинаются «территории», и что там гораздо дешевле помыть машину, чем в самом районе. И знал, где находится дом и квартира человека, который почти три года назад сделал ему предложение, которое он и привез «семерке». Но не смотря на это, каждый раз, когда он произносил название района, неважно, мысленно или вслух, он улыбался. Да и не только он.

Почти за 2 года до рейса Москва-Тель-Авив

Слушай, давно хотел поинтересоваться, что это за название такое: «Пизгат Зеев»? — задал ему вопрос Рудольф, когда они выходили из банка, отправив очередной транш.Название района такое. Причем очень много русских там живет, вернее русскоязычных, как там говорят, — ответил он, делая вид, что не понимает о чем действительно спрашивает его друг.Я понимаю, что название района, и даже понимаю, почему там много русских, с таким-то названием, — уже не скрывая смеха сказал Гаваец, — но что это означает?Зеев- это волк, а вот Пизгат, вроде как вершина или холм, но это не точно, — тоже начиная смеяться ответил он, — я сам постоянно веселюсь, как сталкиваюсь с эти названием!Вершина-волк, интересно, — посерьезнел РудольфСкорее Волчья Вершина, — поддержал он серьезность друга.Ладно, ты сейчас куда? Может пообедаем где-нибудь? А то с утра не поел, а вечером в зал. Так что мне очень надо покдрепиться, — перешел от филологии к физиологии Гаваец.Даже не знаю. Мне сегодня надо еще в пару мест заехать, но это не горит, поэтому давай, перекусим. Только вот куда поедем? В бар точно нет, иначе твоя тренировка будет под угрозой, — ответил он, не скрывая иронии по поводу тренировок друга.А поехали в лицей? Там же столовая еще должна работать? — выдал нестандартное предложение РудольфНет. Туда точно не хочу.Что это с тобой, ты же раньше даже по ночам туда приезжал, просто постоять, — удивился его другРаньше было раньше, теперь не хочу. Тут новый ресторан открылся, сербский, давай туда, на чьей машине поедем?Давай. Конечно на моей. Мне же нужно тебя убедить, что пора пересесть с жигулей на немецкий автопром, — согласился Рудольф и картинно открыл ему заднюю дверцу своего нового автомобиля.Он сделал знак своему водителю ехать за ними, сел в машину. Рудольф закрыл за ним дверь, обошел автомобиль, явно восхищаясь своим новым приобретением, сел с другой стороны на заднее сиденье и скомандовал водителю ехать. Запах нового автомобиля давал какое-то приятное ощущение, мягкие кожаные кресла только усиливали его. Это транспортное средство появилось у Рудольфа меньше месяца назад. Сделка, заключенная за год до этого, позволила сменить ему девяносто девятую модель жигулей на вот этот черный с хромом символ успеха. Тоже сделали и остальные члены «семерки». И только он, будущий пассажир рейса Москва-Тель-Авив, продолжал ездить на девяносто девятой модели жигулей с водителем Иваном. Но все чаще задумывался о смене автомобиля, да и водителя тоже.

Прошу прощения, скажите адрес, куда ехать, — вежливо поинтересовался водитель Рудольфа.Едь по Ленина, к площади, я покажу, — сказал он, доставая сигарету из пачки.Черный седан плыл в потоке машин. Он курил, немного приоткрыв окно. Рудольф общался по телефону, судя по разговору с очередной своей дамой, на счет вечера после тренировки. Водитель молчал, сосредоточившись на дороге. Из динамиков певец восхвалял Левый берег дона. Вдруг его телефон завибрировал в кармане. Он достал его, на экране светилось имя его жены. Он нажал на зеленую кнопку.

Привет, тут путевки в Турцию предлагают, давай съездим? — выполила она.Я не могу, сейчас важный момент на работе, надо быть в городе., — ответил он, понимая, что вретТы даже не спросил когда лететь! У тебя всегда важный момент. — со вздохом констатировал голос в трубкеОчень точно подмечено, всегда важный момент, так когда лететь?Через 5 дней, там 10 дней, одиннадцать ночей, все включено, 5 звезд. Лариса была в этом отеле, ей очень понравилось.- с надеждой произнесла женаХорошо, я подумаю. Неудобно говорить, перезвоню.Поняла. Неудобно. Момент, — сказала она и отключилась.Рудольф тоже закончил разговаривать и посмотрел на него, с нескрываемым любопытством

Так значит летишь в отпуск? , — озвучил вопрос гаваецНикуда я не лечу., — с легким раздражением ответил онА чего не слетать-то? Все работает, само собой. Я уже забыл, как деньги ездил собирать. Чего тут сидеть-то? Там море, солнце, — мечтательно произнес РудольфМоре, солнце и вода, наша лучшая еда, — процитировал он стих, который знал неизвестно откуда, — а если серьезно, то скоро снова будем ездить. Твоя же идея была привлекать средства. А на счет остального, какая разница, где пить? Тут даже экономней, на билеты тратиться не надо, — с улыбкой ответил он.Как знаешь. Я вот в Эмираты полечу, как следующий месяц закроем. Ну а серьезно, куда бы ты хотел слетать? — не унимался гаваец.Знал бы куда, слетал бы. Да вот только не знаю, — ответил он и выкинул сигарету в окно.

Он открыл глаза. В салоне было тихо, вместо голосов доносился только негромкий храп других пассажиров рейса Тель-Авив-Москва. «Знать бы куда» мысленно проговорил он и принялся вспоминать, что и кого он знает в Москве, а главное, куда можно, а куда нельзя поехать.

Продолжение следует.

Глава 9. Жарко

Двигатели всё так же гудели, пассажиры всё так же спали, стюардессы всё так же ходили из одного конца салона в другой. Он сидел неподвижно, смотрел впереди себя. На спинку кресла. Почти не моргая, невидящим взглядом. «И туда тоже нельзя», — пронеслось в его голове.

— Извините, у вас случайно нет ручки? — прервал его размышления голос, доносившийся откуда-то сзади.

Он обернулся. Через просвет между креслами на него смотрела девушка. Всего лица он не видел, но, судя по той части, что видел, это была молодая зеленоглазая блондинка с правильными чертами лица.

— К сожалению, нет, — ответил он и вдруг продолжил, хотя не собирался: — Но тут есть одна очень чуткая стюардесса, давайте спросим у нее. — Он нажал кнопку вызова.

— Ой, спасибо большое, а то я тут кое-что пишу и, представляете, стержень кончился, — с благодарностью сказала обладательница зеленых глаз.

— Пока не за что, — ответил он и отвернулся.

— А мы раньше нигде не встречались? — почти сразу заговорила девушка. — Мне кажется, я уже слышала ваш голос.

— Не могу сказать того же, — стараясь придать нотку юмора словам, ответил он, — но я больше запоминаю лица.

— Значит, вы визуал, — смеясь, ответила она и встала со своего кресла.

Она встала. Теперь он видел ее лицо. Действительно, блондинка с зелеными глазами, волосы немного растрепаны, в руках блокнот и ручка. Его взгляд сразу привлек ее серебряный кулон в виде сидящей кошки, висевший на серебряной цепочке поверх черной водолазки.

— Нет. Не припомню, — ответил он, тоже поднимаясь с кресла, и тут же добавил: — А вас я бы запомнил. У вас красивый кулон. Кошка?

— Да, очень люблю кошек. Но не могу завести — аллергия у меня, — весело ответила она. — А вы кого больше любите, кошек или собак?

— Кошек, — не думая, ответил он. — С собаками как-то не сложилось. Если не секрет, что вы пишете?

— Не секрет. Я поспорила с подругой, что напишу книгу о своем отпуске в Израиле. Вот, пытаюсь выиграть спор, — продолжая улыбаться, ответила она. — А вы тоже в отпуске были?

— Что-то вроде того, — уклончиво ответил он, удивляясь, как легко идет разговор. — Где отдыхали?

— Сначала на Мертвом море, потом поехала на Средиземное. В Иерусалиме один день провела, — ответила она и добавила: — Еще хотела в Цфат съездить, слышала, очень мистический город, но не успела. Надеюсь, в другой раз получится.

— Да, Цфат очень интересный город, — ответил он, вспоминая те два дня, которые он там провел, — но и ваш список впечатляет: два моря и Иерусалим.

— И это всего за десять дней, — гордо ответила она. — Но в следующий раз постараюсь прилететь хотя бы на две недели.

— Думаю, и двух недель не хватит, — с улыбкой сказал он и продолжил: — Хотя смотря для чего. Главное, чтобы не надоело.

Она собиралась что-то сказать, но подошла стюардесса — как раз та, которая принесла плед.

— Чем могу помочь? — спросила стюардесса, улыбаясь, переводя взгляд с него на девушку.

— Можно попросить ручку? А то у девушки закончилась, — ответил он, кивнув в сторону девушки.

— Один момент, — ответила стюардесса и удалилась.

Девушка не успела ничего сказать — самолет вдруг тряхнуло, и блокнот с непишущей ручкой выпал из ее рук.

— Как странно, как в кино, — сказала она. — Вы не заметили?

— Просто воздушная яма, думаю, переживать не стоит, — ответил он. — Но на всякий случай давайте не будем пока говорить о мистических городах, — улыбаясь, добавил он.

— Давайте. Тогда о чем можно говорить? — тоже с улыбкой сказала она.

И они начали просто болтать — обо всем и в то же время ни о чем. Он радовался, потому что этот разговор позволил перестать думать о том, что делать по прилету.

— Пожалуйста, ваша ручка, — как будто из другой реальности прозвучал вежливый голос стюардессы. — Что-нибудь еще?

— Спасибо, больше ничего не нужно, — принимая ручку и тут же передавая ее девушке, ответил он. — Спасибо.

— Рада помочь, — ответила стюардесса и удалилась.

— Вот теперь спасибо есть за что, — с улыбкой ответила блондинка и взяла в руки блокнот, который с момента падения так и лежал на кресле. — А можете еще раз мне помочь?

— Если смогу — помогу, — неожиданно, даже для себя, серьезно ответил он.

— Думаю, сможете. Скажите, какое первое впечатление вы испытали, когда прилетели в Израиль? Чем короче, тем лучше, — тоже серьезно спросила она.

— Жарко, — ответил он, совершенно не задумываясь.

Почти ровно за девять месяцев до этого

«Жарко», — подумал он сразу, как вышел из здания аэропорта имени Бен-Гуриона. Люди вокруг двигались в хаотичном, как ему казалось, порядке, хор из голосов на всевозможных языках только добавлял ощущение хаоса. Машины, как обычные, так и такси, подъезжали и тут же отъезжали от дверей аэропорта, добавляя в людское многоголосье звуки открывающихся дверей и багажников, разбавленные урчанием моторов. Пот уже капал со лба, несмотря на то что было начало февраля. «Видимо, пиджак тоже лучше снять», — подумал он и тут же это сделал. Теперь в одной руке была спортивная сумка, а в другой — куртка с пиджаком.

Подъехало такси, из него вышел человек с длинной седой бородой, в черном костюме и шляпе. «Как же ему не жарко?!» — подумал он, подходя к освободившемуся такси.

— Иерушалайм, Пизгат Зеев, — садясь на заднее сиденье, сказал он, пытаясь назвать древний город на иврите.

— Иерусалим, так Иерусалим, — весело ответил водитель на русском. — Сразу видно, что оттуда, раз с курткой и пиджаком наперевес.

— Да оттуда, — подтвердил он, радуясь, что не придется объясняться жестами: иврита он не знал.

— Ну понятно. Ладно, поехали, — ответил водитель, и машина тронулась.

Выехав с территории аэропорта, автомобиль покатился по ровной черной дороге, за окном мелькали каменистые пейзажи, разбавленные домами белого цвета. Но он не стал любоваться красотами. Водитель тоже не стал продолжать диалог, что тоже порадовало его. Он хотел подготовиться к разговору, ради которого и прилетел. Сиденья были удобные, кондиционер работал, по радио что-то говорили на непонятном языке. Он закрыл глаза. Ему надо было восстановить в памяти тот, самый первый диалог с человеком, который и предложил сделку и который вот уже неделю просто не выходил на связь.

Почти за четыре года до этого

Июльское иерусалимское солнце еще не закатилось, но уже не жарило. Наступал вечер. Слабый ветерок обдувал лицо, что было очень приятно. Они сидели на одной из лавочек Пизгат Зеева, в конце улицы, с которой открывался вид на каменистую местность, как всегда разбавленную домами из белого материала.

— Вот за тем холмом уже Иордания, — сказал Михаил Львович, указывая рукой на одну из гор.

— Интересно, всё так близко, — проговорил он, делая вид, что это первый житель района, который рассказывает ему, как близко находится Иордания.

Михаил Львович был хозяином русского магазина, в котором продавалось «советское мороженое», которое делалось где-то в Израиле. Он часто болтал с ним, когда заходил за этим мороженым, которое никогда не видел в России. Это был уже пожилой, но очень бойкий дедушка. Всегда улыбался, шутил, рассказывал всякие смешные истории из советского прошлого. Но никогда не рассказывал про свою юность. И он догадывался почему: на запястье, смуглом от иерусалимского солнца и уже в морщинах от старости, всё еще можно было различить аккуратно вытатуированные цифры.

— Так значит, ты с друзьями просто даешь деньги под %? — вдруг переменил тему старик.

— Да.

— И чито? Таки все возвращают?

— Не все, но в основном да. Мы только начали, можно сказать. Раньше еще пытались торговать всякими вещами, типа фирменной одеждой, но как-то с деньгами проще.

— Да-да, вот при Союзе в вашем возрасте в комсомол вступали, а вы в ростовщики вступили.

— И вы тоже в комсомол вступали?

— Конечно.

— И больше ничего не делали? Только на демонстрации ходили?

— Ну что уж ты так. Мы тоже много что делали, но об этом как-нибудь в другой раз. Ты, кстати, надолго приехал?

— На три недели.

— Ну, значит, еще увидимся, думаю, таки нам есть что обсудить. А сейчас за мной уже приехали, заходи завтра за мороженым, поболтаем.

Старик поднялся, не без труда, и, прихрамывая, пошел к только что подъехавшему белому Бьюику.

«Интересно, это на мороженом он себе заработал на такую машину с водителем», — подумал он, провожая взглядом бывшего узника концлагеря.

— Значит, жарко. Хм, емко и точно, — сказала блондинка, записывая что-то в блокнот.

Глава 10. инструмент

Зеленые глаза снова смотрели на него. Шум двигателей был тем же самым. Равномерное сопение пассажиров всё так же доносилось до его слуха.

— Про первое впечатление я поняла. Жарко. А что насчёт общего впечатления? — задала она вопрос и приготовилась опять что-то записывать в блокнот.

— Тут надо подумать, — картинно сморщив лоб, ответил он. — Может быть, вы поделитесь пока своим?

— С удовольствием, правда у меня так ёмко не получится, — явно радуясь вопросу, ответила блондинка. — Самое большое впечатление на меня произвёл контраст. Тут, на одной улице, в одном автобусе, можно встретить человека, который одет, как будто переместился сюда из позапрошлого века, и девушку в вызывающем платье, у которой на одном плече будет висеть сумочка, а на другом — автомат.

Он хотел что-то сказать, но она продолжила — быстро, как будто боялась, что он перебьёт:

— А ещё люди. Они ходят на работу, гуляют, смеются, влюбляются, женятся, рожают детей. Но всё это происходит в постоянной опасности, что автобус, куда они зашли, взорвётся, что в их дом прилетит ракета, что, в общем, вы поняли.

— Понял. Значит, ваше впечатление, если одним словом, — это контраст? — задал он вопрос, сам не понимая зачем. — Про людей ведь тоже, своего рода, контраст: жизнь и смерть на одной улице? — сказал он, чтобы скорее прекратить это перечисление вариантов того, как и чем можно навредить жизням людей.

Она замолчала. Не обиженно, а скорее задумчиво. Потом кивнула.

— Наверно, вы правы.

На минуту воцарилось молчание.

— Как жаль, что в самолётах нельзя курить, — нарушил он тишину, доставая из пачки сигарету и поднося её к носу.

— Да, я слышала, раньше можно было, — сказала она. — Знаете, я недавно, два месяца назад, бросила. Но сейчас вот прям затянулась бы. А ещё, если честно, почему-то очень хочется выпить.

— Мне тоже, — сказал он, глядя в чёрный иллюминатор.

Он перевёл взгляд на неё — серебряная кошка на цепочке качнулась, поймав блик от лампы над креслом.

За 9 месяцев до этого.

— Глупая кошка! — вскрикнул водитель и дёрнул руль. — Постоянно они в этом городе лезут под колёса!

Такси уже катилось по улицам Пизгат-Зеева. За окном мелькали белые дома, с белыми баками на крыше, иногда с чёрными.

— Я приехал сюда пятнадцать лет назад, в девяносто шестом. Их тогда уже было много. Но сейчас это просто какое-то нашествие, — кивнул водитель в сторону мусорного контейнера, вокруг которого сидело не меньше десятка кошек.

— Ну, зато мышей нет, — сказал он, наблюдая, как кошки деловито обходят бачок со всех сторон.

— Это да, мышей мало, — подтвердил водитель.

По тротуарам прогуливались люди — кто вместе с детьми и внуками, кто просто парами, кто в одиночестве. Через открытое окно доносились обрывки разговоров, иногда на русском, но чаще на непонятном ему языке.

Через десять минут автомобиль остановился у знакомого русского магазина, где продавали «советское мороженое». В этом же доме, на втором этаже, и была квартира Михаила Львовича. Он вспомнил, как первый раз поднялся на второй этаж, почти четыре года назад.

За 4 года до этого.

Постояв немного у самой обычной двери, он постучал. Через мгновение щёлкнул замок, и в открывшемся дверном проёме появился Михаил Львович. Он был непривычно опрятно одет: вместо растянутой футболки — белая и, что удивительно в Израиле, отутюженная рубашка с коротким рукавом, а вместо бесформенных шорт с карманами — брюки с наведёнными стрелками.

— А ты вовремя, молодец, — сказал старик и пригласил войти.

— Стараюсь, — ответил он и вошёл.

В нос ударил какой-то терпкий запах, похожий на старый советский одеколон. С виду это была обычная, пусть и большая, израильская гостиная, совмещённая с кухней: белые стены, на которых висели картины и разные фотографии, удобная, но не броская мебель. Но что-то нарушало это израильское пространство. Взгляд не сразу заметил, что именно. Сначала он принял этот предмет за какой-то старый буфет. Неудивительно — старинное пианино с подсвечниками стояло в нише, куда не попадал свет. Но голос Михаила Львовича перевёл его внимание на стол.

— Присаживайся, выпьешь? — учтиво предложил хозяин, рукой показывая на стол.

— А почему бы и нет, — согласился он, усаживаясь в кресло. — Красивый инструмент, не похож на то, что тут встречаешь, — искренне проговорил он.

— Так он и не отсюда, это немецкий, трофейный. Я его с собой привёз ещё в восемьдесят восьмом — ох, сколько связей пришлось поднять, чтобы его вывезти, — с гордостью ответил хозяин. — А это «Георг Пятый», лимитированная серия, — уже разливая виски по стаканам, сказал старик.

— Не слышал. Но с удовольствием попробую, — сказал он, взяв в руки стакан и поднеся его к носу.

— Пробуй. А инструмент да, хороший. Я, правда, сам не играю. Дети играли, потом внучка, но сейчас она редко приезжает. Так что это теперь скорее просто напоминание, — с какой-то ноткой грусти проговорил Михаил Львович.

Он сделал глоток. Сначала немного обожгло, но потом приятная теплота начала разливаться сначала во рту, а потом и по всему телу. Хозяин снова заговорил:

— Так чито ты таки говоришь? Под какой процент вы там деньги даёте?

— Под тридцать процентов, если брать среднюю температуру.

Но его внимание было приковано уже не к словам старика. С большой, как картина, фотографии на стене на него смотрели четыре человека. На фоне какого-то явно восточного внушительного здания стояли четверо мужчин в костюмах. Одним из них явно был хозяин квартиры, только лет на двадцать моложе. Остальных он не знал.

— А, это я, можно сказать, в молодости, с товарищами, — проследив за его взглядом, сказал старик.

— А где это вы?

— Помнишь, я тебе вчера показывал холм, за которым Иордания? — прищурившись, ответил Михаил Львович.

— Помню.

— Тогда, наверно, и понимаешь, — улыбнулся старик и продолжил: — Видишь ли, хавери, есть вещи, которые всегда нужны. Нефть, золото, страх. Страх — самый ходовой товар. Чтобы его произвести, нужен инструмент. Инструмент делают из железа, много железа. Железо лежит на складах. Склады есть у тех, кто проиграл последнюю войну. И у тех, кто боится проиграть следующую. От склада до покупателя — путь. Иногда очень короткий. Иногда через море. Иногда через холмы. Мы этот путь… смазываем. Деньгами, связями. Мы — масло в механизме. А механизм крутится сам. Я предлагаю тебе и твоим друзьям купить немного акций в этом механизме. Прибыль — бешеная. Ответственность — никакой. Формально. А неформально… — старик замолчал и посмотрел на своё запястье. — Неформально нам всем, почти с рождения, есть за что ответить.

— Простите, я что-то не то сказала? — Перед ним снова было лицо с зелёными глазами. — Вы как-то резко замолчали.

Глава 11. Лехаим

Самолёт снова тряхнуло, и зажглось табло «пристегнуть ремни».

— Нужно вернуться в кресла, — воспользовавшись ситуацией, сказал он.

— Да, вижу, — не отводя взгляда от табло, согласилась она. — Вы не против, если я присяду с вами?

Они всё ещё стояли, каждый у своего кресла, разделённые спинками сидений.

— Я только за, — неожиданно для себя ответил он.

И она пересела. Но не на место рядом с ним, а у прохода. На кресло между ними она поставила свою дамскую сумку внушительных размеров. Он ожидал, что поверх сумки ляжет блокнот с ручкой, но этого не произошло. Вместо этого она что-то быстро записала. Её рука на мгновение застыла. И тут он удивился. Он точно помнил, что она взяла ручку правой рукой, когда он передавал её от стюардессы. Когда они стояли друг напротив друга, она что-то записывала — ручка тоже была в правой руке. Но сейчас она определённо писала левой.

— Простите, можно вопрос? — нарушил он молчание.

— Да, конечно, — оторвавшись от своих записей, с улыбкой ответила она.

— У вас очень красивые руки, — начал он издалека, хотя руки были и вправду красивые. — Вы, случайно, не играете на фортепиано?

— Спасибо, — немного покраснев, ответила она. — Играла, закончила музыкалку. Но сейчас очень редко удаётся поиграть. Хотя мне нравится.

И тут ещё одна странность. Загар. Вернее, отсутствие загара. Для человека, который провёл столько времени на морях Израиля, как она говорила, невозможно так краснеть. Загар смягчил бы оттенок красного.

— Я опять что-то не то сказала? — взволновалась она, смотря на его нахмуренный лоб. — Простите. Я всегда что-то не то говорю и делаю. Я вообще всегда ненормальная, — уже с надрывом в голосе сказала она. — Знаете, это ещё в детстве началось. Мало того, что в детстве меня дразнили «рыжей-рыжей», я ещё была единственной левшой в классе. Учителя не заставляли переучиваться, я сама просила. Волосы маму просила красить мне с первого класса, она только к пятому согласилась. Вроде теперь нормальная. Но всё равно нет-нет, и что-то случается. Вот только что же, в отпуске была — все загорают, а мне нельзя, тип кожи такой. Сразу сгораю. Ну и вот, вас чем-то расстроила, — закончила она, закрыв лицо руками.

— Простите, это я что-то не то сказал, — начал он, запинаясь. — Как вы могли заметить, я тоже не брюнет. В детстве я тоже часто слышал «рыжий-рыжий конопатый» — это с возрастом волосы немного поменяли цвет, а сейчас вообще выгорели. Ну а фразу «тебе нельзя загорать, сразу сгоришь» я тоже очень хорошо знаю.

— Ну вы хотя бы правша, — уже с улыбкой сказала она.

— Это да, — осторожно улыбаясь, ответил он. — Зато вы можете писать обеими руками.

— Во всём есть плюсы, — уже улыбаясь даже глазами, подтвердила она, — даже в том, чтобы быть не как все!

*«Не как все»*, — повторил он мысленно и снова провалился.

**За 9 месяцев до этого.**

Выйдя из такси, он сразу заметил странность. Магазин был закрыт. Но около него, да и вокруг всего дома, было очень много машин. Некоторые даже с зелёными, палестинскими номерами. Но людей вокруг было гораздо больше, чем машин.

— Добрый вечер, а что происходит? — узнав в толпе постоянного покупателя магазина Михаила Львовича и подойдя к нему, спросил он.

— Шавуа тов! — обычным приветствием для субботнего вечера ответил мужчина. — Хотя какой тут тов. Простите, вы же… — как будто только что увидев его перед собой, начал житель Пизгат-Зеева.

— Да-да, это я, — не желая терять основную нить разговора, прервал вопрос он. — Так что здесь происходит?

— Вас, видимо, давно не было. Судя по одежде, вы только с самолёта, — не обращая внимания на резкость, продолжил мужчина. — Вам, наверно, лучше подняться наверх.

— Хорошо, так и сделаю.

И он пошёл к лестнице, ведущей на второй этаж, в квартиру Михаила Львовича. Но его окликнули.

— Наденьте кипу, в таких случаях обязательно надо надеть. Чтобы хотя бы как все, — сказал всё тот же мужчина, протягивая ему чёрный кусок ткани.

Он начал подниматься по лестнице. Одна рука сжимала сумку, которая теперь казалась надутой из-за впихнутой туда куртки, — пиджак он надел, потому что солнце уже зашло и было не так жарко. Другая рука сжимала кусок чёрной ткани. Он не надел кипу, так как вообще плохо понимал, что происходит. Вернее, отказывался понимать. Через три ступеньки он уже видел дверь квартиры. Квартиры, в которой четыре года назад изменилась его жизнь.

**4 года назад**

— Вы очень красиво сказали, Михаил Львович, — произнёс он, после того как старик перестал говорить и уже больше минуты смотрел на своё запястье. — Я думаю, что понял, о чём речь. Только чтобы я смог это донести своим, в России, мне нужны цифры. Так красиво, как вы, я сказать не смогу.

— Конечно, хавери, цифры будут, — уже смотря не на запястье, а на него, проговорил хозяин квартиры. — Я очень, таки, рад, что ты говоришь как деловой человек. Цифры всегда важнее слов, — и снова посмотрел на выцветшие, но всё ещё аккуратные цифры на запястье.

Старик встал, похромал до кухни. Вырвал листок из магнитного блокнота, висевшего на двери холодильника, и вернулся за стол. Откуда-то в руке у него появилась ручка.

— Точные расчёты я пришлю тебе на электронную почту. Какая, таки, удобная штука, почта эта. Раньше письмо напиши, в почтовый ящик отнеси и жди. А сейчас — написал, на кнопку нажал, а человек на другом конце мира уже читает, — вдруг пустился в размышления Михаил Львович, но тут же продолжил: — Таки вот, хавери, точные расчёты с деталями всей схемы пришлю по электронной почте, а вот тебе, чтобы ты понимал, примерные расчёты, — закончил старик и стал писать на листке цифры и рисовать стрелки между ними.

— Достаточно, Михаил Львович, я уже понял, — через минуту сказал он. — И я согласен. Но, как уже говорил, я не принимаю решения один, я могу только внести предложение. Если проголосуют за — мы в деле. Но для этого мне нужны точные цифры и подробности.

— Тогда возьми, таки, эту ручку, хавери, и напиши на этом клочке бумаги почту, куда отправить то, что тебе нужно, — улыбаясь, сказал хозяин, протягивая ему ручку.

Он принял ручку из рук Михаила Львовича и написал свой электронный адрес. Потом отложил её и взял в руки стакан, в котором ещё оставался виски. Старик тоже взял стакан.

— Ну что ж, тогда лехаим, — произнёс хозяин и поднял свой стакан.

— Лехаим, — ответил он.

Они чокнулись, и звон стекла о стекло наполнил квартиру со старым пианино в тёмном углу.

---

— Ой, простите, я опять шумлю, — сказала девушка, умеющая писать обеими руками. — Это у меня ручка выпала и ударилась о столик.

Он опять был в самолёте: справа иллюминатор, а слева, через сиденье с её сумкой, — она, всё так же с блокнотом и с ручкой. Теперь в правой руке.

— Скажите, а сколько вы провели в Израиле? Судя по загару на руках и потому, что вы сказали, — подольше, чем я? — задала она вопрос и приготовилась слушать.

Глава 12. Слиха

Гул двигателей был таким же равномерным, только посапывание остальных пассажиров прекратилось. Даже стюардессы не ходили взад-вперед по салону. Только табло, предупреждающее о ремнях безопасности, продолжало светиться.

— Чуть больше, чем девять месяцев, — ответил он. — Ух ты, это намного дольше, чем я, — сказала она, подняв брови.

«А брови-то рыжие», — зафиксировал он.

— Вы, наверно, много где успели побывать, — продолжила она. — Про Цфат вы уже сказали, а еще где? — Много где, но в основном три города: Иерусалим, Тель-Авив и Ашкелон. — О, про Ашкелон я слышала, там, говорят, очень много русских. — Да, много. Тут вообще много русскоязычных. — В следующий раз обязательно съезжу в этот город. А еще куда посоветуете? — вооружившись ручкой и приготовив блокнот, спросила она. — Это зависит от того, чего бы вы хотели от следующей поездки, — ответил он вопросом на вопрос. — Хм, чего бы я хотела? Интересно. Надо подумать. Кстати, а вы знали, чего вы хотите, когда прилетели, получается, почти год назад? — задала она вопрос.

Их взгляды встретились. Он смотрел прямо в ее глаза. Голубые глаза.

За девять месяцев до этого

Он уже поднялся по лестнице и стоял у двери, не решаясь открыть. Рука сама положила кипу на голову. Дверь открылась сама. Из нее вышли двое мужчин. Он зашел в квартиру. Ничего не поменялось тут с его последнего визита, четыре года назад. Только теперь было много, очень много людей. В черных одеждах. Кто-то сидел за столом, кто-то ходил между группами людей. Взгляд сам остановился на том, чего он не видел в прошлый визит. Старинное немецкое пианино всё так же стояло в нише, только теперь в нише горел свет. На деке инструмента стояла большая фотография с черной лентой. Оттуда на него смотрел широко раскрытыми голубыми глазами, с вечной улыбкой, хозяин квартиры. У самого пианино сидела молодая девушка в форме израильской армии. Крышка была открыта, ее руки лежали на белых клавишах. Но звуков музыки не было. Был только хор. Русские, английские, ивритские и арабские слова смешивались в одну непонятную, но тягучую мелодию. Но музыки не было. Инструмент молчал.

— Здравствуйте, вы внучка Михаила Львовича? — подойдя к девушке за инструментом, спросил он. — Здхравствуйте, да, — с акцентом ответила она. — А ви тот его молодой дхруг из Хросии? — Наверно, да, — удивившись, что она про него знает, сказал он и продолжил: — Михаил Львович рассказывал о вас в нашу последнюю встречу. Говорил, что вы единственная, кто теперь играет на этом инструменте. — Да, я люблю игхрать. Мне он про вас тоже храссказывал. Даже хотел в ваш следующий пхриезд нас познакомить. И, видимо, у него получилось, — гхрустно улыбнулась и посмотрела на фото деда. — Да, получилось. Мне очень жаль, примите соболезнования. Как это случилось? — Тода. Он последние месяцы болел, сехрдце. А вчхра утхром совсем плохо стало. Амбуланс пхриехал быстхро, но ничего уже нельзя было сделать. Я была с ним вчхера. Он вспоминал Аушвиц, еще много чего. Но я уже половину не понимала. А потом замолчал. — Еще раз соболезную. — Тода. Ви голодны? Может быть, покушаете? Ви, как это говорят, пхрямо с дхороги? — Нет-нет, спасибо. Я пойду. Еще раз соболезную. — Тода, — ответила она, и снова ее голубые глаза, как у деда, смотрели только на клавиши.

Хор голосов не умолкал. Он шел по направлению к двери. Взгляд скользил по пространству без определенной цели. Ускорив шаг, он быстро переместился к двери. Свободной рукой — в другой всё еще сжимал сумку — нажал на ручку двери. Быстро спустился по лестнице. Рука сама достала из кармана чётки. Пальцы сами стали очень быстро перебирать их.

— Вы либо крест снимите, либо штаны наденьте, — раздался голос. — Не понял, — обернулся он по направлению, откуда шел звук, и увидел мужчину, который дал ему кипу. — Я говорю: вы либо кипу снимите, либо чётки уберите, — не строго, но серьезно сказал житель Пизгат-Зеева. — Извините, — смутился он и убрал чётки в карман. — Эйн байя, — ответил мужчина и отошел от него.

Он тоже развернулся и пошел. Сам не понимая как, он обнаружил себя именно на том месте.

Он сидел на той же лавочке, с которой Михаил Львович показывал ему холмы.

«Что делать? Старик мертв. Никаких указаний не оставил. Ну или мне кто-то забыл их передать. Возвращаться? И что я скажу? Парни, тот, кому мы отправляли деньги и кто нам отправлял обратно, умер. А больше я никого не знаю. И кто мне поверит? Никто. Всё теперь выглядит так: я почти четыре года собирал со всех деньги и торжественно, при всех, отправлял их в Израиль. Но три месяца назад решил, что хватит, поэтому сначала затормозил поток денег, потом вообще прекратил. Ну и вот сейчас, никому ничего не сказав, улетел сюда. Им же не объяснить, что-то, что показывали по телевизору, и то, что начались перебои, — это одно и то же. Сейчас уж точно не объяснить. Так что делать?» На этой мысли пальцы нащупали в кармане пачку сигарет, через минуту он закурил. Сигарета всегда помогала ему думать.

«Вернуться к семье старика и попытаться что-то выяснить? И как это будет: шалом, Михаил Львович финансировал поставки железа в Иорданию и еще, скорее всего, другим арабам. А я и мои друзья в это вкладывались. Не подскажете, вы знаете, куда мне теперь идти за деньгами? Ха. В лучшем случае они вызовут санитаров, ну а скорее всего полицию или местную контрразведку. Или всех сразу». Смеясь в голос, продолжил он размышлять. «Нет. Это конец. Мне никто не поверит в России, мне никто не поверит здесь. А если и поверят, то мне придется признаться в — даже думать не хочу в чем. Значит, остается единственный выход. Пусть в России все думают, что это была просто пирамида, ну а тут… А я останусь тут и попробую жить заново. В конце концов, тут-то я просто могу стать новым репатриантом. А про эту историю я забуду. Я никому и никогда про нее не расскажу. Ну или пока не смогу хоть что-то из нее подтвердить». Он затушил сигарету, поднялся со скамейки. И пошел в сторону дома, где жили его родственники.

— Слиха, еш леха сигариа? — раздался голос из-за спины. — Сигарету? — спросил он, оборачиваясь.

Перед ним стоял высокий, смуглый даже в сумерках, молодой парень в ярко-красной футболке и голубых джинсах.

— Да, сигарету, — ответил тот по-русски. — Не угостите? — Да, пожалуйста, — доставая пачку, ответил он. — Извините, я не хотел напугать. Да и, судя по одежде, вы из России, — улыбнулся парень. — Если бы не черная кипа на голове, я бы сразу по-русски сказал. — Точно, кипа, спасибо, — сказал он, передавая сигарету парню. — Тода! И шавуа тов! — вежливо сказал любитель ярких футболок и начал уходить. — Подождите, — вдруг сказал он. — Скажите, а как на иврите будет «извините»? — О, это легко, — задержался парень. — «Слиха». — Тода! И шавуа тов, — ответил он, сам не поняв, как это у него получилось.

— Извините, я опять что-то не то говорю? — смущаясь и опять краснея, спросила она. — Нет-нет, просто ваш вопрос заставил кое-что вспомнить, — ответил он.

Она тут же перестала смущаться и заулыбалась. Он тоже улыбался, смотря ей в глаза. Зеленые глаза.

Глава 13. Книги

Табло, предупреждавшее о ремнях, погасло, посапывание пассажиров снова добавляло размеренности к гулу двигателей.

— Мне кто-то как-то сказал, что если вопрос заставляет задуматься, то это хороший вопрос, — сказала девушка с зелеными глазами.

— Этот кто-то явно знал, о чем говорит. А я где-то слышал, что половина ответа уже в вопросе, — поддержал разговор он и продолжил: — Интересно, мне почему-то кажется, что Вы умеете задавать хорошие вопросы. Где Вы этому научились?

— Вы меня переоцениваете, я просто говорю, что приходит в голову, — улыбаясь, ответила она. — Ну а вообще, я люблю всякие интервью. Интересно слушать истории.

— Да, истории — это интересно. Мне в школе больше всего нравилась история. Только с датами всегда были проблемы. Почему-то их не запоминал, — неожиданно для себя сказал он. — А у Вас какой был любимый предмет? Помимо музыки.

— Мне тоже нравилась история. Но больше любила литературу.

— Почему?

— Потому что история — это о том, что уже произошло. Ничего не добавить, не убавить. А литература… Мне всегда нравилось представлять то, что написано. Нравилось вчитываться и искать смыслы, которые автор заложил в текст. — Она на минуту нахмурила лоб и потом сказала: — А самое интересное, когда в книге есть намеки на правильный ответ, но сам ответ не звучит.

— Интересный подход. А какая у Вас любимая книга? — решил он продолжить задавать вопросы.

— У меня нет одной любимой книги. Мне кажется, так вообще не бывает, что есть одна единственная любимая книга. Я думаю, что к каждому настроению или периоду жизни человек выбирает то одно, то другое. А у вас? — вернула себе инициативу в задавании вопросов блондинка с рыжими бровями.

— Знаете, я соглашусь с Вами. Обычно я отвечаю, что мне нравится Булгаков, причем не только «Мастер» и «Собачье сердце», но и «Роковые яйца», да вообще почти все его творчество. Но сейчас я бы выбрал Ильфа и Петрова. «Золотой теленок».

— Очень интересный выбор, — немного смеясь, сказала она. — Если бы мы летели сейчас в обратном направлении, из России в Израиль, я бы процитировала: «У вас там родственники?»

Родственники.

За 9 месяцев до.

— И что теперь делать? — спросила его тетя, выражая общий вопрос всех собравшихся в гостиной.

— Не знаю, — честно ответил он, обводя взглядом всех собравшихся за столом.

Большая комната, соединяющая в себе кухню и гостиную, освещалась только небольшой лампой на кухонном столе. За столом собрались все обитатели квартиры. Тетя, родная сестра его мамы, которая и приехала сюда, первая, в середине 90-х, ее муж, приехавший в начале 90-х, с которым она познакомилась спустя несколько лет после своего приезда, его бабушка и дедушка, приехавшие почти ровно за 10 лет до этого дня, и его кузина, дочь тети, — маленькая кудрявая девочка, для которой русский был уже вторым языком. На всех лицах была смесь удивления и страха. Исключения составляли только два лица. Лицо кузины и лицо дедушки. Там были удивление и радость.

— А если они придут за тобой сюда? — взявшись за кружку с чаем и тут же отпустив ее, сказала бабушка. — Я недавно читала, как человек тоже сюда приехал, но за ним тоже приехали, пришли к родственникам.

— Не надо нагонять жути! — перебил ее дедушка. — Приехал и приехал. Ты, наверно, устал, — уже обращаясь к внуку, сказал советский инженер, — иди помойся, переоденься и приходи, ну или лучше ложись спать. Утром решим, что делать.

— Папа, какой утром? Ты не понял, что ли, что произошло? — перебила уже дедушку его тетя. — Ты же слышал, что сказала его мама, моя сестра, твоя старшая дочь, когда звонила днем! Там его ищут все и вся! Я не для того тут десять лет училась и жрала хлеб с кетчупом, чтобы в миг все про…ть!

— Хватит истерить. От этого ничего не поменяется. Я завтра кое-куда позвоню, а сейчас всем надо спать, — сказал ее муж и продолжил, уже обращаясь к нему: — Ты можешь лечь в гостевой комнате, но перед этим прочитай сказку сестре. Ей нравится про аленький цветочек.

Маленькая девочка, услышав слово «сестра», радостно подпрыгнула и подбежала к нему. Взяла за руку и повела к себе в комнату.

В тишине детской, заваленной игрушками и книгами на непонятном ему языке, горел один ночник. Этого света хватало, чтобы различать слова. Голос воспроизводил написанное в книге. Сестра уже минут 10 как тихо спала. Дочитав, скорее самому себе, сказку, он поднялся с пола у детской кровати и вышел в коридор. «Сумка, я же оставил ее в детской» — промелькнуло у него в голове. Зайдя обратно в комнату, он взял свою сумку. Он двигался осторожно, чтобы не потревожить сон сестры. Девочка вдруг перевернулась на другой бок, но не проснулась.

Гостевая комната представляла собой обычную комнату, служившую библиотекой и залом просмотров русскоязычных каналов для его бабушки и дедушки. У одной стены стоял диван, у другой — книжный шкаф и старый письменный стол с таким же, если не старше, стулом. В углу стоял телевизор, на тумбе, в которой хранились DVD с разными советскими и современными фильмами. Большую часть этой кино-коллекции сюда привезли он и его мама в предыдущие приезды. В стене, противоположной двери, было квадратное окно, в которое светил желтым светом уличный фонарь.

Стул издал тихий скрип под тяжестью его сумки. Диван издал почти такой же звук от тяжести его самого. Не спалось. Решив хоть как-то отвлечься, он подошел к книжному шкафу. Взгляд сразу зацепился за собрание сочинений Пушкина. «Интересно, наверно, во всех домах, где говорят по-русски, есть такие книги» — подумал он. Рука сама потянулась к томику сочинений великого писателя.

За три месяца до.

«Что прикажете? День я кончил так же беспутно, как и начал. Мы отужинали у Аринушки. Зурин поминутно мне подливал, повторяя, что надобно к службе привыкать. Встав из-за стола, я чуть держался на ногах; в полночь Зурин отвез меня в трактир», — прочитал он. «Как будто про меня», — мысленно улыбаясь, начал он размышлять.

— Ну вот, я тут. Что случилось, что за срочность? На нас кто-то наехал? Или нам надо на кого-то наехать? — прервал его мысли Рудольф, входя в комнату с камерным роялем, где за большим столом уже сидели все остальные члены семерки.

— Срочность есть. У меня важная новость, — ставя томик Пушкина на место, сказал он и продолжил: — Сегодня вместо денег мне прислали письмо на электронку.

Он открыл ноутбук, стоявший на столе, и развернул его экраном к собравшимся.

«Шалом. Небольшая задержка. Сложный момент. Надеюсь на понимание» — было написано в теле письма.

— Ну и что? Может, там праздник еврейский какой-нибудь. Когда всем мацу есть надо, — сказал Рудольф, уже вставая из-за стола.

— Я не разбираюсь в еврейских праздниках, только вот точно знаю, что мацу едят на Песах, а он не в ноябре, он всегда рядом с Пасхой, — нахмурив брови, ответил он.

— Да какая разница. И потом, вспомни, ты сам как-то говорил, что не бывает, чтоб всё всегда в срок и вовремя. Вот сейчас тебе написали: «небольшая задержка». Чего ты параноика включаешь? Всё нормально будет! Весной будешь есть мацу, а я кулич. Деньги-то есть, можем и поесть, — весело закончил гаваец свой монолог. — Всё, мне пора на тренировку, а потом в клуб.

Все стали расходиться, шутя про схожесть названий праздников и поговорку «деньги есть, можно поесть».

— «Я похож на человека, у которого есть родственники?» — подхватив ее интонацию, ответил он цитатой из той же книги.

— А Вы действительно любите эту книгу, — смеясь, ответила блондинка. — Знаете, это удивительно, я думала, буду скучать эти 4,5 часа.

Они продолжали обмениваться цитатами. Табло о ремнях снова загорелось, но они этого не заметили. Полет продолжался.

Глава 14. Руководство к действию

— Не хочу показаться бестактной, но, может быть, вы все-таки ответите на мой вопрос? — закончив веселый обмен цитатами из книг, сказала она.

— Если вы про то, чего я хотел, когда летел в Израиль, то, признаюсь, у меня нет ответа, — ответил он, разведя руки в стороны.

— То есть как? — округлила она глаза. — Вы не знали, зачем вы летите в Израиль?

— Нет-нет, зачем — я знал, а вот чего я хочу — не знал, — пожав плечами, сказал он.

— Подождите, подождите. То есть вы хотите сказать, что понимали, зачем, но при этом сами не знали, хотите вы этого или нет?

— Вы абсолютно точно подметили. Но я еще уточню. Я летел за ответом, но я не хотел знать этот ответ, — улыбнувшись, сказал он.

— То есть вы догадывались, какой ответ получите? Я правильно поняла?

— Не догадывался. Я был почти уверен в том, каким он будет. Но, знаете, он оказался еще менее приятным.

— Прямо вот парадокс. Вы знали, что вам не понравится ответ, видимо, на какой-то вопрос. Более того, вы и не хотели это знать. Но все равно полетели и узнали, — сказала она и что-то быстро, правой рукой, стала записывать в блокнот.

Табло о ремнях все еще горело. Пассажиры все еще бесшумно спали.

— Теперь ваша очередь, — нарушил тишину его голос.

— Да, вы правы, теперь моя очередь. Я хотела получить впечатления. У меня тоже есть родственники в Израиле. Я много от них слышала, какая это интересная страна, но никак не могла собраться съездить. А тут произошли определенные события, в общем, освободилось время, и я полетела. Но родственников, к сожалению, а может и к счастью, не было. Они сами улетели в Европу. Поэтому я была предоставлена сама себе и имела возможность составить впечатления, без, как бы это сказать, подсказок. И у меня получилось, — выдохнула она последнее предложение.

— Ну что ж, тогда я вас поздравляю, — сказал он. — Это очень здорово, когда составляешь свое личное впечатление. Так какое же оно у вас сложилось?

— Мне очень понравилось, — улыбаясь, сказала она, — но мне показалось, что быть туристом и жить в этой стране — это очень разные состояния.

— Именно. Нельзя, никогда нельзя, — его лицо стало серьезным, — путать туризм с эмиграцией.

За 9 месяцев до.

Фонарь все еще горел в окне, хотя солнце уже освещало улицу. Читать не получилось, зато получилось смотреть на этот фонарь. «Как рано тут светает для февраля», — посмотрев на часы, сказал он. «Зато радо», — промелькнула в голове цитата из любимого сериала. Он встал с дивана и открыл сумку. Чего-то, в чем он сейчас остро нуждался, не хватало в комнате. Озираясь по сторонам, он уже машинально начал нащупывать четки в кармане. «Стоп. От этого надо отвыкать», — сказал он себе, и рука, достав четки из кармана, переложила их в сумку. Глаза продолжили сканировать пространство, а мозг продолжил анализировать, чего же ему не хватает.

— Ты уже не спишь? — голова мужа его тети просунулась в дверь.

— Нет, только не уже, а еще, — ответил он, продолжая размышлять, чего же ему не хватает, но глаза уже сфокусировались на лице дяди.

— Успеешь еще сегодня поспать. У меня сегодня все свободно до 13:00, потом поеду на объект. Так что давай сделаем утренние дела, а после обеда поспишь. Вечером будет о чем поговорить, — проговорил дядя и добавил, прищурив глаз: — У тебя, кстати, не будет сигаретки? А то твоя тетя запрещает мне курить, вот я и не покупаю, чтоб случайно не нашла.

— Конечно, будет, — доставая пачку из кармана, сказал он. — Я тоже бы перекурил. Где можно?

— Когда ее нет, можно на балконе гостиной, а когда она дома, можно только на улице. Так что собирайся и спускайся, я буду слева от входа в подъезд, там скамейка, — дядя подмигнул, и его голова исчезла так же неожиданно, как и появилась.

«А чего мне собираться-то?» — посмотрев сначала на сумку, потом на пиджак, висевший на стуле, подумал он и вышел из комнаты. «Надо было все-таки взять пиджак», — подумал он, подходя к скамейке. Дядя сидел с закрытыми глазами, откинувшись на спинку и задрав голову назад.

— Прохладно, — сказал он, протягивая сигарету, — но это лучше, чем жарко.

— Да, не май месяц, зима все-таки, — принимая сигарету, ответил дядя. — Присаживайся.

— Ты вчера сказал, что кое-кому позвонишь, — давая прикурить родственнику и прикуривая сам, сказал он. — Только я не понял, кому?

— Это пока не твой вопрос, — ответил дядя, затягиваясь с явным наслаждением. — Твой вопрос сейчас — это привести себя в соответствие с местностью.

— Это ты про что? — выдыхая струйку дыма в небо, спросил он.

— Это я про то, что у нас даже депутаты Кнессета не ходят в шерстяных костюмах. Даже зимой, — улыбаясь, сказал дядя. — Ну и рубашки с длинным рукавом уж точно не носят по утрам в этом районе.

— Понял, переоденусь.

— Хорошо, а есть во что?

— Нет. Но я помню, где тут торговый центр. Деньги только надо поменять. У меня евро с собой, — ответил племянник, стряхивая пепел.

— Каньон.

— Что? Какой каньон?

— Самый обычный. Где много магазинов. Тут это называется «каньон», — снова затянувшись, сказал дядя. — И деньги тебе менять не надо. Сейчас посидим, потом кофе выпьем. Через час откроется место, где можно фотографии сделать. И там, совсем рядом, каньон. Так что докуривай и пойдем пить кофе. И да, ты хоть умойся, зубы почисти, щетка-то есть?

— Да, это есть.

— Вот и хорошо, только запоминай: кран открывай только когда реально вода нужна. Вода тут дорогая.

— Запомнил, — сказал он, туша сигарету.

Они встали со скамейки и пошли к подъезду. В квартире все еще спали. Он вошел в комнату, достал из сумки зубную щетку и пошел в ванную. «Зеркало! Вот чего нет в комнате», — смотря в зеркало в ванной, сказал он. Из зеркала на него смотрел толстый мужчина в мятой рубашке, рукава которой были неаккуратно закатаны. Волосы на голове растрепались, щетина, пусть и светлая, уже была различима на лице. «Странно, глаза-то совсем не красные, хотя спал… Стоп, а когда я спал?»

— Ты меня неправильно понял, воду можно использовать, но с умом, — послышался из-за двери голос дяди.

— Лучше перестраховаться, — с наигранно серьезным тоном ответил он. — Щас закончу и выйду.

Проведя водную процедуру, открыв кран только чтобы прополоскать рот и умыться, он поправил рукава рубашки, взяв, судя по всему, дедушкину расческу, причесался. Надел очки и вышел из ванны. Дядя уже ждал его у двери. На нем были длинные, но все-таки шорты и футболка. На ногах легкие сандалии на липучках, бритую голову прикрывала панама. Надевая туфли рядом с родственником, он сказал:

— Тут всегда так ходят в феврале?

— Нет, просто сегодня, по прогнозу, неожиданно жаркий день, — ответил человек, любящий панамы.

На улице было все еще прохладно. Он огляделся. Люди выходили из подъездов и шли кто к машинам, кто в сторону остановки — она была совсем близко. Все были одеты по-разному, но никто не был одет так легко, как дядя. Но и никого в брюках и рубашках, тем более в пиджаках, он не заметил.

— Ты же не думаешь, что я собираюсь замерзнуть? — сказал дядя, открывая дверцу японского автомобиля.

— Ты же сказал, что будет жарко. По прогнозу.

— Так жарко и будет, но не по температуре воздуха. И не по метеопрогнозу, а по моему личному прогнозу, — снова подмигнув, сказал дядя и сел за руль.

— Как скажешь, — ответил он, садясь на переднее сиденье.

Японский седан выехал из двора и поехал вниз по улице. Он собрался посмотреть в окно, но снова раздался голос дяди:

— Еще успеешь насмотреться. Лучше запоминай дорогу, на машине ты еще не скоро будешь сам ездить, но тут, что на машине, что пешком, до каньона дорога одинаковая.

— Хорошо, — ответил он. — Из двора налево, вниз по улице.

— Необязательно вслух, — сказал родственник.

«У желтого киоска снова налево, потом у ярко-красной вывески направо».

— Приехали, — констатировал дядя, переводя ручку коробки передач в положение P.

— Быстро, — констатировал он.

— Да, но пешком минут пятнадцать.

Они вышли из машины. В каком-то павильоне с синей вывеской сделали фотографии. Тут же рядом выпили кофе. Он удивился, когда обнаружил, что тут кофе с гущей. В каньоне он запомнил, как пройти к магазину. Через час они снова ехали в японском автомобиле, но уже в обратную сторону.

— Отлично, я думал, дольше провозимся, — подвел итог дядя, когда они поднялись в квартиру.

— Значит, хорошо, что не провозились, — зачем-то ответил он.

— Да, а теперь дай мне сигарету и иди переодевайся. Я скоро приду.

— Хорошо, а где все? — спросил он, почувствовав, что они в квартире одни.

— У всех свои дела. Тетя твоя в университете, бабушка повела внучку в садик, дедушка, видимо, пошел на утренний променад.

— Понял. Тогда я переодеваться.

Дядя ушел на балкон, а он ушел в комнату без зеркала. Разложив новые, чистые вещи, он немного постоял над ними, снял то, в чем был, и убрал в сумку. Захватив новое белье, шорты и футболку, отправился в ванную. Не включая воду без надобности, принял душ, оделся в чистое и вышел. В коридоре уже ждал дядя.

— Я тебе тут книги принес, хотя уверен, что ты сейчас просто ляжешь и уснешь. Сиди, читай. Вечером вернусь, все вместе и подумаем, что с тобой делать, — передавая ему три книги, сказал дядя.

— Хорошо, но там, в комнате, много книг, — не торопясь принимать их, ответил он.

— Там таких нет, а тебе именно эти надо сейчас, — всучив ему книги, сказал дядя. — Все, я поехал, до вечера.

— Подожди, у меня вопрос, — остановил его голосом племянник. — Как дядя на иврите?

— Дод. А что?

— Тода, дод, — улыбнувшись, ответил он. — Спасибо я уже знал.

— Молодец, — сказал дядя и ушел.

Фонарь за окном погас. Но света было предостаточно. На столе лежали три книги: «Ананасная вода для прекрасной дамы» Пелевина, «Generation „П“» Пелевина и, неожиданно, Тора. «Какой странный набор. И только одну из трех я читал», — подумал он. Диван снова скрипнул под его тяжестью. И веки опустились под тяжестью накатившей усталости. Где-то за окном у кого-то зазвонил телефон. Точно такой же звук разбудил его месяц назад.

За месяц до.

Звук раздавался где-то совсем рядом. Очень требовательный. Мозг отказывался принимать сигналы, но этот просто физически невозможно было игнорировать. Надо было хотя бы определить источник этого противного звука. Приняв эту задачу как целесообразную, глаза открылись, и руки стали шарить вокруг в поисках источника раздражающего звука, чтобы его уничтожить. На экране орущего и вибрирующего телефона светилось «Р3».

— Слушаю тебя, — ответил он Рудольфу, посчитав, что если выключить телефон, то тот начнет звонить в дверь.

— Очень хорошо, что ты можешь меня слушать. Я тут в баре, мне рассказали, что ты вчера поставил рекорд по выпитому.

— Я не помню. Ты меня поздравить звонишь?

— Нет. Я звоню тебе сказать, что с утра встречался с людьми, ну, у которых машины в пять раз лучше наших. Так вот, все Новый год отпраздновали, и все хотят денег. Я им, конечно, сказал, что скоро все наладится, но они уже, по-моему, не сильно верят. А вот нервничают точно. Да и я уже нервничаю, — к концу разговора игривый тон Гавайца окончательно сменился на металлический.

— Как будто от их нервов что-то изменится, — сказал он, снова закрывая глаза.

— Я серьезно, — сказал металлический голос в трубке и отключился.

— Вы это сказали как заповедь, — тоже серьезно сказала она.

— Это скорее руководство к действию, — улыбнулся он.

Глава 15. Не с той стороны

— Интересная формулировка, — сказала она, записав что-то в блокнот. — Вы так сказали, что я уверена: Вы это пережили. — Вы очень догадливы, — сказал и вздохнул он. — У меня снова вопрос, можно? — Задавайте, мне нравится отвечать на Ваши вопросы, — снова улыбнулся он. — Мне вспомнился Лермонтов: «Что ищет он в стране далекой». Вы что-то искали? И если да, нашли ли? — и ее рука снова занесла ручку над блокнотом. — Я не искал, вернее не знал, что ищу. Но нашел, вернее меня нашло то, что я искал. — А что это было, если не секрет? — То, что все, кто тысячи лет приходят на эту землю.

За 9 месяцев до.

Фонарь за окном снова горел, на улице было темно. Стрелки швейцарских часов показывали почти ровно девять вечера. «Вот это я поспал, хорошо». Фонарь давал немного света. Он встал с дивана. В фонарном свете лежали три книги. Из-за двери доносился какой-то шум. Он вышел в коридор и направился в кухню-гостиную. — А где все? — увидел он только дядю, стоящего у балконной двери. — Скоро будут. Пойдем пока покурим, пока тетя твоя не приехала. На большом, почти как гостевая комната, балконе они разместились на двух полукреслах-полулежаках. Уже стемнело, только свет желтых фонарей позволял различить предметы. Племянник угостил дядю сигаретой. Прикурил ему, прикурил себе. Дядя заговорил. — Я не знаю, что там у тебя произошло в России. Да и не мое это дело. Меньше знаю — крепче сплю и дольше живу. Но я знаю, что тебе туда нельзя возвращаться. Это я точно выяснил. Но и тут, в этой квартире, ты жить не можешь. Нет, тебя никто отсюда не выгоняет, ты можешь приезжать ночевать, даже без предупреждения. Тебе всегда тут дадут отдохнуть и покормят. Но жить постоянно — нет. У нас тут у всех, как ты заметил, свои дела, свое расписание. Поэтому я предлагаю тебе поехать в иешиву. Знаешь, что это? — Нет, — ответил он, пытаясь понять, что означало все сказанное. — Это место, где изучают Тору. Подробности поймешь, как там окажешься. И еще, это место, где можно за очень приемлемую цену жить. И там трехразовое питание. — Как монастырь, что ли? — Скорее как духовная семинария. — Понял. А насчет работы? Или там просто надо учиться? — Тебе сначала надо понимать, где ты будешь спать и что есть. А потом подумаешь про работу. — Но я слышал, что есть, например, кибуцы, там тоже можно жить и работать, а еще деньги платят, — вдруг вступил в полемику он. — Все верно ты слышал. Есть. Но у меня вопрос: ты когда последний раз грядку полол? Ну или за животными ухаживал? И я не про твоих любимых кошек, я про коров, овец, ну или лошадей? Не отвечай, твои руки сами за себя говорят. Но вот на этот вопрос ответь: когда ты последний раз книжку в руках держал? Пытался и, в конце концов, понимал текст? Учился? — В руках держал сегодня. — Вот именно, ты это умеешь, ты учился не в самых плохих учреждениях. Ну и главное. Ты, пока что, турист. Нам еще надо сделать тебе документы. Конечно, с этим проблем не будет. Ты еврей, причем еврей по Галахе. Но даже при том, что твои ближайшие родственники уже граждане этой страны — я про твоих дедушку и бабушку и мою жену, твою тетю, — учитывая бюрократию, это два-три месяца. — Хорошо. То есть я еду в место, где нужно учиться, за это мне дадут место, где спать, и три раза в день будут кормить. Это я понял. И это будет продолжаться два-три месяца, пока будут делаться документы. А что потом? Ну и да, насчет «нельзя возвращаться» — я правильно понимаю, что ты разговаривал с моими родителями? — Потом ты станешь гражданином Израиля со всеми правами и, что не менее важно, обязанностями. А это значит: право на программу для репатриантов, обязанность отслужить в армии. Льготы для солдатов-одиночек, например оплата бакалавриата. Но до этого еще очень далеко. — Ты не ответил про Россию. — Да. Ты сам можешь поговорить с родителями. Чуть позже дам тебе ноутбук со скайпом. Но перед этим — я так и не услышал твой ответ на предложение иешивы. Ты готов туда поехать? — Хорошо, готов. — Тов, — сказал непонятное слово дядя. — Что? — поднял брови племянник. — Не «хорошо», а «тов». Это на иврите. Тебе надо быстрее учить язык. — Тов. Тода, дод.

Они вышли с балкона в комнату. Все, кроме его сестры, сидели за столом и молчали. — Скажи семье о своем решении, — сказал дядя так, чтобы услышали все. — Я поеду в иешиву, пока будут делаться документы. А потом посмотрим. — Но ты же не знаешь языка! — сказала его тетя, профессор иерусалимского университета. — Может, лучше тебе тут, с нами, хотя бы немного подучить язык. Я учебники уже принесла. Буду с тобой заниматься. — Тода, — сказал он, — ты и так очень много работаешь и устаешь. Я лучше буду иногда приезжать, и вот тогда, если у тебя будут силы, можно и позаниматься. — Да, тем более ему нужно общение с кем-то кроме родственников, — улыбнулся дядя. — Ладно. Но я все равно считаю, что это не лучшая идея. Эти месяцы, пока готовятся документы, можно потратить на то, чтобы заговорить на иврите. Ну и бабушке с дедушкой помогать в быту, — продолжала тетя. — Ты слышала, что он решил? — облокачиваясь на спинку кресла, сказал дядя. — Да. Только я сомневаюсь, что это его решение, — откидываясь на спинку стула, сказала тетя. — Иешива так иешива. Хуже не будет, — сказал, вставая из-за стола, дедушка. — Так когда поедешь? — Завтра утром, — ответил дядя за племянника. — А в которую? — спросила уже бабушка. — Та, что в центре, рядом с таханой мерказит, — продолжил отвечать дядя. — Рядом с чем? — спросил дедушка. — Рядом с центральной автобусной станцией. Там еще магазин, где вы рыбу покупаете. — А, так это совсем недалеко, минут тридцать на автобусе, — улыбнулся дедушка.

Он стоял и слушал этот разговор своих родственников. — Я бы хотел прогуляться, если никто не против, — сказал он, сам не понимая почему. — Иди, но тебе надо собрать вещи и еще несколько организационных вопросов уточнить, — сказал дядя. — Я недолго, — ответил племянник, выходя из квартиры.

Прохладный ветер приятно обдувал лицо. В кроссовках было гораздо удобнее идти, чем в туфлях. Разглядывая вывески на непонятном языке, он пришел туда, куда хотел. Лавочка. Вдалеке, в темноте, различались холмы. Маленькие огоньки фонарей, светящихся окон домов и редких фар машин добавляли четкость очертаниям. Глаза сами посмотрели вверх. Рука сама достала пачку сигарет. «Да, неудивительно», — подумал он, когда пальцы не нашли сигарету. Пачка была пуста. «Удивительно, что только сейчас они кончились», — подумал он. Осмотревшись, он увидел компанию из трех человек. Они шли прямо к нему. Один из них курил. «Как там он у меня спросил? Еш сигарету? Не. Как-то по-другому. Ладно, если что, покажу жестами», — пронеслось у него в голове, и он встал с лавочки. Компания почти поравнялась с ним. — Слиха, еш сигарета? — с выдохом произнес он и поднес два пальца к губам. Один из парней молча достал сигарету и протянул ему. — Тода, — ответил он, улыбаясь. — Эйн байя, ахи, — сказал парень, продолжая путь вместе со своими товарищами. «Что еще за „ахи“? Ладно, главное — получилось», — подумал он и закурил, снова поднимая глаза к небу. Ему показалось, что одна из звезд на секунду погасла и снова загорелась. — Тов, — сказал он и отправился обратно в квартиру родственников. В руке дымилась сигарета.

— Ахи рав! Ах шели рав! — подпрыгивая, бегала по квартире его сестра. — Ахи талмид хохам! — продолжая свое хаотичное движение, смеялась она. — Что такое «ахи»? — спросил он, обращаясь к тете, которая сидела на диване с ноутбуком. — Ах — это брат. Ахи — это брат мой, — не отрываясь от экрана, ответила она. — Тов, а как «тетя» на иврите? — Дода. Запоминай: если есть окончание «а» — это женский род. Если слышишь в конце слова «и» или «ли» — это значит «мой», «моя», «мое», — уже смотря на него, четко проговорила тетя. — Тов, тода, дода. — Обращайся, — сказала она и снова погрузилась в ноутбук.

Он вошел в гостевую комнату. Распахнутая сумка так и лежала на диване, на стуле так и висел пиджак. Новые вещи аккуратно лежали рядом с новым рюкзаком. «С пятого класса не носил рюкзак», — подумал он. — Не помешаю? — в комнату вошла бабушка. — Давай я постираю твои вещи, которые ты тут оставляешь. Ну и вообще. Там стирки платные, привози сюда стирать, — улыбнулась она. — Тода, бабушка, — улыбнулся в ответ он. — Ладно, занимайся, — выходя из комнаты, сказала она.

Раскрыв новый рюкзак и сложив туда новые вещи, он принялся изучать содержимое сумки. Из полезного он нашел там только половину блока сигарет. Отправив пять пачек российских сигарет в рюкзак, он достал из сумки еще двое часов. «Хм, нет чтобы ноутбук с собой взять, ну или сигарет побольше. Нет же, часы». Закончив с этими размышлениями, он снял с руки одни и надел другие, которые, с виду, были попроще. — Собираешься? — в двери показалась голова дяди. — Да. Почти собрался. Кстати, хотел поинтересоваться: книги могу с собой взять? — Можешь, но только одну. И имей в виду, Тора там есть, во множестве экземпляров, — улыбнулся дядя и продолжил, уже зайдя в комнату полностью: — Тебе понадобится телефон. Я тебе приобрел вот такой. Симка уже внутри. Связь оплачена на месяц. Но. Ты же понимаешь, куда можно звонить, а куда нельзя? — Да, понимаю. — Тов, тогда давай меняться, — сказал дядя, кладя на стол синюю, самую простую модель нокии. — Меняться? — ухмыляясь, сказал он, доставая из пиджака золотую нокию, которую выключил еще в Москве, предварительно достав и утопив симку в стакане воды. — Ну, на это я не претендую, хотя и не советую тебе с собой носить и, тем более, включать. Но я видел у тебя еще один аппарат, — посмеиваясь, сказал дядя. — А, этот, — доставая из сумки огромный противоударный аппарат английской марки, сказал племянник. — С удовольствием. — Тов. Ты еще говорил, у тебя евро есть? — продолжил дядя. — Да. И ты говорил, что мне не надо будет их менять, — ответил племянник, доставая конверт из сумки. — Да, все правильно. Оставляй их у меня, а я дам тебе шекели. Конверт можешь запечатать. — А сколько шекелей ты мне дашь? В конверте немного, но… — хотел сказать сумму племянник, но дядя опередил его. — Я дам тебе столько, сколько в неделю может себе позволить тратить новый репатриант. Эта сумма — результат деления ежемесячного пособия, после вычета всех обязательных платежей, на четыре недели. — Тов. Я не буду запечатывать конверт, — сказал он и передал конверт дяде. — Держи, — сказал дядя, кладя на стол разноцветную бумажку с непонятными словами на непонятном языке, но с понятной цифрой 200. — Тода, дод, — сказал племянник. — Возьми еще и это, тогда, на хранение, — добавил, передавая золотую нокию. — Эйн байя. Собирайся дальше, — сказал дядя, покидая комнату.

«Вот сборы и закончены», — смотря на новый рюкзак и старую сумку, сказал он. Сел за стол. На него все также смотрели три книги. Рука потянулась к одной из них. — Собрался? — прервал действие голос дедушки. — Да. — Хочешь почитать? — улыбаясь своей фирменной улыбкой, сказал дедушка. — Есть другие предложения? — принимая игру, ответил он. — Да. И это важно. Там, куда ты завтра поедешь, тебе кое-что понадобится, — все так же заговорщически улыбаясь, говорил советский изобретатель. — Они там не любят нееврейских имен. Берут новые. Там каждый второй Мойше или Ицхак на самом деле Вася или Ваня. — Так, и какое имя ты мне предлагаешь? — Я тебе принес книгу, — доставая из-за спины большую толстую книгу, сказал дедушка. — Тут много вариантов. Надеюсь, это не нарушит твои планы почитать? — Нет, теперь мне и вправду есть что почитать, — принимая книгу, сказал внук. — Хорошо, тогда не буду мешать, — сказал дедушка и вышел из комнаты.

Диван снова скрипнул, принимая его тело. Фонарь снова светил в окно, позволяя читать. Авраам, Ашер, Акива. Страницы перелистывались, глаза читали. Но ничего не нравилось. Так он дошел до имени Шайя. «Хм, интересно, а что оно означает?» — подумал он и закрыл глаза.

— Подъем! — голос дяди раздался резко и под самым ухом. — Доброе утро, — открывая глаза, сказал он. — Бокер тов! — ответил дядя тем же командным голосом. — Бокер — это, я так понимаю, утро? — Да, правильно понимаешь. А теперь собирайся, я жду тебя в машине. — Тов. Я только зубы почищу. И да, я помню про воду, — вставая с дивана, сказал племянник.

Через пятнадцать минут японский седан уже ехал по оживленной улице. — Чего молчишь? Нервничаешь? — спросил дядя. — Дорогу запоминаю, — ответил племянник и, немного помолчав, добавил: — А там всех, что ли, подряд берут? Без знания языка. Ну и, я ж из всех традиций знаю только про мацу на Песах. — Всех, да не всех. Но ты еврей по Галахе. Который хочет узнать традиции и начать их соблюдать. Тебя просто не могут не взять. Если ты, конечно, не расскажешь сейчас на собеседовании о том, что ты просто пересидеть хочешь. — Я не хочу пересидеть, мне правда интересно. — Значит, тебя возьмут.

Японский седан припарковался у белого здания, с большой стеклянной частью на фасаде. — Нам не сюда, тут старшие группы и глава иешивы, — сказал дядя, когда он уже направился ко входу. — А нам разве не к нему? — Нет, нам к главе русского отделения, — улыбнулся дядя и пошел к другому зданию, которое было скорее серое, чем белое.

У входа стоял невысокий, но очень коренастый человек с окладистой седой бородой, в черных брюках и белой рубашке. От пояса свисали какие-то белые ниточки. — Шалом, рав! — поздоровался дядя. — Шалом, рав! — повторил племянник. — Шалом, хаверим! — ответил раввин и продолжил: — Хорошая сегодня погода. Присядем? Вон там есть очень удобная скамейка, — сказал он и направился в сторону небольшого сквера, слева от входа. — Так что вы говорите, хочешь учиться? — спросил раввин, усаживаясь на скамейку. — Хочу, — ответил он, следуя молчаливому предложению раввина сесть рядом. — Тогда ответь мне на вопрос: чего ты хочешь от обучения? — Я… — начал он, но осекся на минуту. «Это не лицей, это не институт, тут знания — не сама цель. Было бы слишком просто. Нужно что-то другое. Но что?» Пауза начала затягиваться, а в голове роились мысли. Вот оно. «Он не заслужил счастья, он заслужил покой». — Я хочу спокойствия.

Теперь замолчал обладатель седой бороды. Густые брови сдвинулись, глаза смотрели прямо на него. — Очень правильный ответ, — сказал раввин, и его лицо снова разгладилось. — Я предупреждал, способный парень, — улыбаясь во все лицо, сказал дядя. — Тов. Тогда пойдем, покажу тебе комнату. Ну и скоро дневная молитва. — Но я не умею молиться, — сказал он, вставая со скамейки вслед за учителем. — Умеешь, — твердо ответил рав.

Следуя за равом, они вошли в двери серого здания. Попав в небольшой, но просторный холл, он увидел в противоположной стене дверь, похожую на те, что были в лицейских классах, да и в любых школах. Но когда она распахнулась, то больше ничего общего с лицеем он не видел. Из нее вышло не менее шестнадцати человек — все парни, разного возраста, даже один мужчина, явно старше его дяди. У кого-то были такие же ниточки, как у рава, у кого-то нет. Но они все были по-разному одеты. И кипы у всех вязаные и разноцветные, ни одной черной. Только сейчас он заметил, что у рава тоже вязаная кипа, с флагом Израиля. — Уже закончили? — спросил рав у мужчины, который выходил последним. — Да, — ответил мужчина в джинсах и толстовке, но с очень красивой, именно восточной, как на арабских картинках, бородой. — Пройдемте с нами на молитву в общий зал, рав? — Нам не надо в общий зал, рав, — ответил раввин в белой рубашке и кивнул в сторону дяди и племянника, стоявших чуть поодаль. — Еш миньян!

После этой фразы послышались одобрительные, судя по интонации, возгласы, и племянника с дядей буквально втолкали в аудиторию. Кто-то одобрительно похлопал по плечу, кто-то задал вопрос на непонятном языке. Непонятно откуда в руках появилась книжка. На обложке были крупные непонятные ивритские буквы. Но под ними, шрифтом поменьше, было написано по-русски «Сидур». Он стал открывать книгу, но голос сзади сказал: «Не с той стороны».

За полтора года до сидура

— Не с той стороны, — сказала менеджер, улыбаясь профессиональной улыбкой. — Тут дворники включаются, поворотники — противоположный рычажок. — Понял, — сказал он. Он сидел за рулем черной машины. Пахло новым салоном, кожаные сиденья будто обнимали, кожа на руле мягко принимала руку. С середины рулевого колеса на него смотрели три луча, облаченные в круг. — Чтобы тронуться, надо… — Я знаю, — перебил он, нажал на тормоз, переключил передачу на D, включил левый поворотник и нажал на газ.

Табло о ремнях перестало гореть. Был только гул двигателей самолета. — А Вы? — спросил он, глядя прямо в ее зеленые глаза. — Я тоже. Нашла. Как мне кажется, — ответила она, отвечая ему таким же взглядом.

Глава 16. Царица

— Может быть, воды или чаю? — раздался голос бортпроводницы.

— Спасибо, мне ничего не нужно, — ответил он, переведя взгляд с блондинки на стюардессу, и снова посмотрел в зеленые глаза. — А вам?

Блондинка ничего не сказала, только что-то стала записывать в блокнот, отрицательно качая головой.

— Да, точно, нам ничего не нужно, — снова посмотрев на стюардессу, ответил он и улыбнулся.

— Хорошо. Но. Если что-то понадобится. Просто нажмите кнопку, — сказала стюардесса, выделяя фразы паузами и очень внимательно смотря на него.

— Я понял, если что-то понадобится, сразу нажмем кнопку, — еще раз согласился с ней он, не понимая, да и не особо желая понимать, поведение бортпроводницы.

Стюардесса еще раз внимательно посмотрела на него и удалилась. «Видимо, устала от перелетов», — подумал он и снова повернулся к блондинке. Она все еще что-то писала в блокноте.

— Разрешите вопрос? — неожиданно сказал он.

— Конечно, — ответила она, закрыла блокнот и положила его вместе с ручкой на сиденье рядом с сумкой.

— Вы процитировали Лермонтова. «Парус». Вам не кажется, что в школе мы не понимаем глубину этого произведения?

— О, какой хороший вопрос! — просияла она. — Не поверите, но я часто думаю, что всю школьную программу надо перечитывать, скажем, раз в десять лет. А лучше раз в пять лет.

— Почему именно такие интервалы? — поворачиваясь к ней всем телом, поинтересовался он.

— Не знаю. Мне кажется, что это достойное время, чтобы в жизни произошло что-то, что позволит начать смотреть на вещи с, как бы это сказать, с новых сторон.

— Хм. Интересно. Другими словами, вы говорите о том, что важно не то, сколько времени пройдет, а важно то, что за это время произойдет в жизни?

— Наверное, да, — на секунду наморщив лоб, сказала она. — Нет, не наверное, точно да. — Морщинки на лбу разгладились.

— Но тогда интервал может быть и гораздо короче. Вплоть до дней? — сам не зная зачем, задал он вопрос.

— Нет, вот тут не соглашусь, — зачем-то поправив волосы, ответила она. — После событий, которые меняют что-то в человеке, нужно время.

— Чтобы эти изменения устоялись, — закончил он фразу за нее.

— Вот с этим точно согласна! — снова зачем-то поправив волосы, сказала она. — Простите, мне нужно отлучиться.

И, не дав ему хоть что-то сказать, она встала и направилась в хвост самолета. Что-то в этом ее действии было не так. Он прислушался — кроме гула двигателей и посапывания пассажиров, ничего не было слышно. Глаза сами посмотрели налево. На кресле осталась ее большая дамская сумка и блокнот с ручкой. «Почему она оставила сумку? Женщины почти всегда ходят в туалет с сумкой. Два варианта: либо она забыла взять ее с собой, либо она специально ее не взяла. Либо ей настолько срочно нужно в туалет, что уже и не до сумки? Или…» Брови сдвинулись. Лоб наморщился. Руки сплелись в замок. Тело подалось вперед. «Или она специально оставила свои вещи рядом. Для чего? Неважно, в любом случае нужно отнести ей сумку вместе с блокнотом и ручкой». Он начал вставать с кресла.

— Извините, там ваша соседка просит принести ей сумку, — раздался запыхавшийся голос стюардессы.

— Да, конечно, — помогая ей взять сумку, сказал он. — И еще передайте ей, пожалуйста, этот блокнот с ручкой, она с ним не расстается, — сказал он, протягивая их стюардессе вслед за сумкой.

— Хорошо, — взяв вещи, сказала бортпроводница и быстрым шагом направилась в хвост самолета.

«Да, что-то я параноиком стал совсем. Хотя, кто сказал, что для таких, как я, это плохо?» — проводив взглядом стюардессу до двери туалета, подумал он. Спина снова удобно лежала на кресле. Руки снова удобно лежали на подлокотниках. Он задремал.

— Простите, что так резко убежала, видимо, что-то не то съела перед дорогой, — раздался голос блондинки.

— Ничего страшного, как вы себя чувствуете? — сказал он, а его глаза округлились.

На ней не было больше черной водолазки. Вместо нее было длинное, в пол, черное платье, полностью закрытое, с длинными рукавами. Кошка-подвеска осталась.

— Да. Теперь все хорошо, — улыбнулась она, поставила сумку на кресло рядом с ним, сама также уселась у прохода.

— Вам очень идет это платье, — не смог удержаться он от комплимента.

— Спасибо. Я вообще больше люблю платья, чем джинсы и так далее. Но приходится быть практичной.

— Что тут скажешь. Вы правы, — согласился он и только сейчас заметил, что ее шею украшал черный чокер, тоже с подвеской в виде кошки. — У вас теперь две кошки?

— Да, знаете, купила в Старом городе, как раз к этому платью. Ну и решила, что пора кошке погулять, — улыбнулась она. — Кстати, вы первый, из мужчин уж точно, кто не интересуется, как называется это шейное украшение, — прищурив глаза, сказала она.

— Удивительно, но я и правда знаю, что это называется «чокер». Более того, я даже знаю одну из версий происхождения этого украшения, — улыбаясь и немного задрав голову, сказал он.

— Интересно, и какую же из версий вы знаете?

— Версию про то, что во время Французской революции аристократки стали его носить как память о тех, кого постигла участь Марии-Антуанетты.

— Хм, не знала. Вернее, я знала про революцию и про судьбу королевы. Но то, что чокеры пошли оттуда… Спасибо, теперь буду знать.

Он улыбнулся и ждал, что она сейчас полезет в сумку, достанет блокнот и запишет. Но вместо этого она продолжила:

— У меня такое чувство, что вы хотите что-то у меня спросить? — зеленые глаза снова смотрели на него, не мигая.

— Знаете, могу сказать то же самое, — ответил он, смотря в зеленые глаза. — Так что дамы вперед, — и улыбнулся.

— Откуда вы так хорошо знаете историю украшения?

— Я люблю историю. И один человек научил меня, что будет проще запоминать события, если к каждому находить какой-нибудь интересный факт. Вот я и нашел такой факт для событий Французской революции. Чтобы точно не забывать, какую королеву казнили.

— Королева… красивое слово, даже как-то не очень звучит рядом с «казнили», — смотря куда-то в сторону, сказала она и продолжила: — Кстати, вы случайно не знаете, как будет «королева» на иврите?

— Знаю, и даже не случайно, — улыбнулся он и тоже отвел глаза в сторону. — «Малка», только это скорее переводится как «царица». И знаете, что интересно: я это слово запомнил раньше, чем слово «царь», «мэлех».

— Интересно, а почему?

— Потому что каждую неделю приходит Шабат а-Малка. Царица Суббота.

За 9 месяцев до.

— Вот, держи, это ключ от твоей квартиры в центре Иерусалима! — улыбаясь во весь рот, сказал ему парень, одетый точно так же, как раввин, даже с такими же ниточками от пояса, только кипа была большая и черная, и протянул ему ключ от комнаты.

Они стояли посреди небольшой комнаты, которая казалась еще меньше из-за мебели. Вдоль стен стояли сначала железные шкафы, как в фильмах про американские школы. Ближе к небольшому окну стояли двухъярусные кровати.

— Тода, — ответил он и продолжил: — Какую кровать и какой шкаф можно занять?

— О, у тебя тут есть выбор, — продолжая улыбаться, начал парень в белой рубашке. — Либо правую нижнюю, либо левую верхнюю. Нас тут до тебя только двое жило. Я и еще один парень из Казахстана. Так что выбирай!

— Тогда правую нижнюю, — с облегчением сказал он. — А что насчет шкафа?

— Тоже выбирай любой свободный. Ты располагайся пока, а я кое-куда схожу и кое-что еще тебе принесу, — ответил парень и быстро, почти бегом, вышел из комнаты.

Он положил рюкзак на кровать и сел рядом. Она была скорее жесткая, чем мягкая. Постельного белья еще не было, был только матрас. Он впервые увидел такой тонкий матрас, сантиметров пятнадцати в высоту. Разноцветный, с каким-то выцветшим рисунком. Но он не скрипел. Взгляд остановился на небольшом пластиковом тазике под кроватью улыбчивого соседа. В самом тазике лежала большая пластиковая кружка с двумя ручками. «Такие же кружки, только железные и аккуратней сделанные, я видел у Стены Плача. Даже, вроде, кто-то пользоваться меня ими учил. Но тазик? Ладно, потом пойму», — подумал он и повернулся к рюкзаку.

— А ты еще не разобрал вещи? Ладно. Смотри, это тебе, — так же быстро, как и ушел, пришел сосед и протянул ему толстую книгу. — Это твой сидур.

— Мой сидур? — принимая книгу и осматривая ее, спросил он.

— Да, твой. Это издание удобней для тех, кто только начал возвращаться, чем-то, которое тебе дали в классе. И именно эта книга особенная. Это книга праведника.

— А где сам праведник? И почему он отдал мне сидур?

— Он уже тут не живет, он теперь в Цфате. А сидур у него теперь другой, а этот, с русским переводом, он оставил в библиотеке, чтобы тебе было удобней учиться! — серьезно, но не переставая улыбаться, сказал сосед.

— Тов. Я мало что понял, но, видимо, со временем пойму, — сказал он.

— Очень правильно! А теперь давай пойдем, я тебе все тут покажу, — сказал улыбчивый парень в черной кипе, снова выходя из комнаты.

— Пойдем, — поправляя свою черную кипу, которую ему дали около квартиры Михаила Львовича, сказал он. — Только покажи, пожалуйста, где тут можно курить?

— О, это только на улице или на крыше.

— На крыше? — рука, достающая пачку сигарет, замерла. — В смысле, надо лезть на крышу?

— Почему лезть? Тут лестница, просто поднимаешься и все. Пойдем, покажу.

Они вышли из комнаты и сразу повернули налево. Там действительно была лестница, соединяющая этажи.

— Это точно такая же, как та, по которой мы сюда поднялись, — поднимаясь по ступенькам, сказал сосед. — Только почти что можно попасть на четвертый этаж и выйти на крышу.

— Понял. А попадать-то как?

— Просто выходишь в дверь.

«Ладно, видимо, тоже пойму потом», — подумал он и обнаружил, что они уже стоят в почти таком же коридоре, как на этаже, где была их комната. Только стены были какие-то другие и только с одной, правой, стороны были двери, по-видимому ведущие в комнаты.

— А вот и дверь, о которой ты спрашивал, — сказал сосед, стоя у единственной двери с левой стороны, и открыл ее.

Они действительно оказались на крыше. Внизу был сквер, в котором проходило собеседование. Прямо открывался вид на город, правда, большую часть заслоняли дома повыше. Справа — вид на улицу, которая с одной стороны упиралась в парковку перед зданием иешивы, а с другой уходила куда-то дальше. А вот справа была стена, но зато в ее тени можно было прятаться от солнца.

— Я думал, крыша — это как крыша, а это какой-то балкон четвертого этажа, — доставая пачку сигарет, проговорил он.

— Это и была крыша. Четвертый этаж построили пять лет назад как мансарду. Тут в комнатах зимой холоднее, а летом жарче.

— А, вот почему мне показалось, что стены какие-то другие.

— Не показалось, они действительно другие. Но зато у тех, кто тут живет, есть такой шикарный балкон, — сказал сосед, присаживаясь на диван, стоящий у стены, дающей тень.

— Да, точно, — подтвердил он и протянул сигарету соседу. — Угощайся. А, тут еще и тренажерный зал есть, — сказал он, только сейчас обратив внимание, что на другом конце крыши-балкона были скамейка со штангой и какие-то еще спортивные снаряды.

— Спасибо, я бросил, — вежливо отказался от сигареты сосед. — А тренажерный зал — да, многие занимаются. Но сейчас все на занятиях, поэтому никого нет.

— Интересно. А какое вообще расписание занятий? Ну и молитв? — закуривая, спросил он.

— Каждый день начинается как раз с молитвы. В 08:00 уже надо быть в общем зале, но лучше приходить в 07:30. Потом завтрак. Дальше до 13:00, иногда до 13:30 — занятия. Потом молитва. Дальше обед и ульпан. Знаешь, что такое ульпан?

— Да, это место, где учат иврит.

— Правильно. Потом в 17:00 еще занятия, где-то до 19:00. Потом молитва и ужин.

— То есть с семи утра и до примерно семи вечера занятия и молитвы. Понял. Сейчас, видимо, все на ульпане. А ты, получается, из-за меня пропускаешь?

— Ты прав, но и не прав.

— Это как?

— Это ты будешь тут часто слышать, привыкай, — засмеялся сосед. — Ты прав в том, что все на ульпане. Но ты не прав, что я пропускаю. Я уже туда не хожу.

— Так, то есть все ходят, а ты один не ходишь? Как-то странно.

— Вот, видишь, ты уже начинаешь понимать, в чем ты не прав. Конечно, не я один не хожу. Много кто сейчас в библиотеке или в комнате сам занимается. Кто-то в общем зале с хеврутой. Ладно, докуривай и пойдем, лучше я тебе все покажу, чем долго рассказывать тут буду.

— Тов. А что такое хеврута?

— Быстрее докуришь — быстрее узнаешь, — улыбнулся сосед.

— Уже докурил, показывай, — затушив сигарету, сказал он и поднялся с дивана.

— Тов, тогда начнем, иди за мной.

Он старался не отставать от своего улыбчивого провожатого, но тот очень быстро, почти бегом, спускался по лестнице, иногда перепрыгивая через ступеньку. Так они оказались на первом этаже, у дверей аудитории, где он открыл сидур не с той стороны.

— Это основной класс занятий первой группы. Ты тут, говорят, уже был?

— Да, был.

— Тов. Справа еще один класс поменьше, там тоже занятия проходят, но реже. Рядом с классом еще одна дверь — это офис главы русского направления. Лестница рядом — это вход в подвал, там столовая. Но мы туда сейчас не пойдем, ты поймешь, как туда пройти, потому что все туда пойдут. Теперь пойдем, покажу тебе общий зал.

Они снова вернулись на лестницу, поднялись на второй этаж и пошли по длинному узкому коридору.

— Это переход в новое здание. Там общий зал, библиотека и класс второй группы. Еще кабинет главы иешивы, офисы глав английского и глав других направлений, ну и их классы.

— Английского и других? — замедлив шаг, переспросил он.

— Конечно, тут даже из Бразилии люди есть. Сейчас сам все увидишь, — сказал сосед, подходя к большим деревянным дверям.

До его слуха сразу донесся хор совершенно разных голосов и языков. Кто-то говорил громко, кто-то даже кричал. Они стояли в дверях огромного зала с очень высоким потолком. Вокруг было очень много столов, за которыми сидели люди с совершенно разными чертами лиц и цветом кожи. Кто-то сидел один над книгой, кто-то сидел напротив друг друга, в паре, были и группы по несколько человек. Справа, почти посередине зала, была какая-то кафедра, а еще дальше — красивый большой шкаф с занавеской, на которой было что-то написано, но расстояние не позволяло разглядеть, что. Слева тянулись ряды столов, за которыми также сидели люди. Было и что-то наподобие балконов прямо над ними. Именно слева, вдалеке, можно было различить лестницу, ведущую на них.

— Тут же человек пятьсот поместится, — машинально проговорил он.

— В праздники и больше набивается. Ладно, пойдем, покажу еще одно важное место, — чуть понизив голос, сказал провожатый.

Они вышли из общего зала и пошли по коридору.

— Ты только что видел, что такое хеврута. Это изучение в парах. Иногда, конечно, и больше, но в основном в парах.

— Это как?

— Берем с тобой один фрагмент, читаем и пытаемся понять, что там на самом деле написано. Задача — доказать свою позицию.

— А если не получится?

— Значит, доказываем дальше.

— Но так же можно до бесконечности!

— Именно. Так и нужно, пока не придем к истине.

— Но можно ведь спросить у учителя.

— Спросить можно. Даже нужно. Но и доказать нужно.

— Но на это же может уйти очень много времени!

— А ты куда-то торопишься? — улыбнулся сосед. — Кстати, мы пришли.

Они стояли у двух больших столов, на которых были два больших бака с горячей, судя по горящим индикаторам на них, водой. Рядом стояли банки с кофе и лежали чайные пакетики. Еще были какие-то коробки — судя по крошкам, в них еще недавно лежало печенье или булочки.

— Это называется «эфкер». Тут можно брать себе перекусить, когда нужны силы для продолжения учения, — подмигнул ему провожатый.

— Просто брать?

— Да, просто брать. Тебе же нужны силы, чтобы учиться.

— Интересно.

— Тут еще много интересного. Смотри, тут еще библиотека рядом, но там книги все на иврите. Книги с русским переводом в тех двух классах.

— Тогда давай туда не пойдем пока что. Я бы хотел вещи разобрать и немного передохнуть.

— Тов. Тогда иди, я за тобой. Ты же запомнил дорогу?

— Вроде да.

— Тогда веди, — улыбнулся сосед и отошел немного в сторону.

Он пошел по коридору: прямо, сейчас налево. Посмотрел направо — двери общего зала, значит, снова налево.

— Слушай, а ульпан-то где?

— В этом же здании, на первом этаже. Решил тебе сегодня не показывать, все равно завтра все туда пойдут, как и в столовую.

— Понял. Ты еще сказал про первую группу, а есть еще и вторая?

— И даже третья и четвертая. В первой учат Танах. В остальных — Талмуд.

— Странно, я думал, тут изучают Тору.

— Ничего странного, — улыбнулся сосед. — Это все и есть Тора.

За разговором они прошли коридор, соединяющий здания, и оказались у лестницы.

— Подожди. Я буквально вчера видел книжку, на ней было написано «Тора», — остановился он.

— Все правильно.

— Ладно, потом пойму, наверное.

— Конечно, не переживай, тебе все объяснят. Ты молодец, не заблудился в коридоре. Сможешь сам дойти до комнаты? Мне надо на хевруту, — сказал сосед, но тут же добавил: — Но если не уверен, давай провожу.

— Подняться на третий этаж, первая дверь справа, если по этой лестнице подниматься, если по противоположной — последняя слева.

— Тов. Думал, не запомнишь. Тогда я пошел. После вечерней молитвы можем погулять, если хочешь.

— Я с радостью. Я правильно понял, что к 17:00 нужно спуститься к классам?

— Да. Спускайся и заходи в класс.

— Ты будешь там уже?

— Нет, я во второй группе. Я побежал, увидимся на ужине, — сказал провожатый и удалился, в своей манере, почти бегом.

Он проводил его взглядом и стал подниматься в комнату.

— Надо выбрать шкаф, — сказал он вслух, зайдя в комнату. — Хотя что тут выбирать, вот этот ближе, его и выберу.

Он открыл шкаф справа от себя. Обычный маленький шкафчик, пустой. Только на верхней полке лежала какая-то книга. Он взял ее и сел на кровать.

На обложке было написано: «Шабат а-Малка», чуть ниже — «Царица Суббота», и еще ниже — цитата: «Помни день субботний, чтобы святить его; шесть дней работай и делай в них всякие дела твои, а день седьмой — суббота Господу, Богу твоему: не делай в оный никакого дела ни ты, ни сын твой, ни дочь твоя, ни раб твой, ни рабыня твоя, ни вол твой, ни осел твой, ни пришелец, который в жилищах твоих; ибо в шесть дней создал Господь небо и землю, море и всё, что в них, а в день седьмой почил. Посему благословил Господь день субботний и освятил его» (Исход 20:8–11).

«Шесть дней», — повторил он про себя.

За два года до выбора шкафчика

— Слушай, шеф, мне нужно кое-какие дела сделать, можно день взять? — спросил его водитель Семен, сменивший Ивана уже больше года назад.

— Тебе прямо сегодня надо? — сказал он, закуривая и выдыхая дым в окно.

Немецкий автомобиль, той же марки и модели, что у Рудольфа, только с люком и массажем сидений, ехал по летней центральной улице города.

— Нет, конечно, не сегодня, — улыбаясь в зеркало заднего вида, ответил водитель. — Но, если можно, на этой неделе.

— Хорошо. Щас с человеком встречусь, вернусь, скажу.

— Хорошо. К центральному входу подъехать или как обычно? — поинтересовался Семен, когда немецкий седан въехал на стоянку бизнес-центра.

— Да, как обычно, паркуйся подальше от входа, я пройдусь.

— Ок, шеф.

Семен припарковался примерно в тридцати метрах от входа. Выходя из машины, он почувствовал чей-то взгляд. Обернулся. В маленькой японской машине рядом сидела девушка и смотрела на него, улыбаясь. Он улыбнулся в ответ и направился ко входу.

— Слушай, мне максимум еще неделя нужна, — налив виски в стакан, сказал клиент и продолжил: — Налоговая напала, но я уже разбираюсь, — и протянул ему налитый стакан.

— Да без проблем, — принимая стакан, ответил он. — Только имей в виду, через шесть дней очередь Гавайца собирать. Я ему передам о твоих, назовем это, сложностях, — закончил он и пригубил виски.

— Я понял. Не надо. Послезавтра все будет готово, — сказал клиент и выпил прямо из бутылки.

— За взаимопонимание, — он поднял стакан и залпом допил оставшееся.

Выйдя из бизнес-центра на парковку, он обнаружил, что Семен подогнал машину ко входу и стоял около задней двери. На его лице была довольная улыбка.

— Тебе тут приглашение передали, — протягивая глянцевый прямоугольник, сказал водитель.

— И куда приглашают? — беря приглашение, спросил он.

— Новый клуб открывается. Девушка из той маленькой машины передала, говорит, будет рада тебя там видеть, — сказал Семен и открыл ему дверь.

— Неинтересно, — не читая, протянул он обратно цветную бумажку. — Хочешь — сам сходи.

— Уверен? Девушка-то красивая, прямо как царица.

— Царицы не раздают приглашения на парковках, — сказал он, садясь в машину.

— Тоже верно, — сказал Семен и закрыл за ним дверь.

— Кстати, ты спрашивал про выходной. Через шесть дней — нормально? — сказал он, когда и Семен занял свое место в автомобиле.

— Да, спасибо, — ответил водитель, трогаясь.

Гул двигателей будто стал тише, или слух уже привык.

— То есть каждую неделю праздник? — зеленые глаза прищурились, задавая вопрос.

— Да, каждую неделю, — подтвердил он и продолжил: — Теперь я задам вопрос, если вы не против?

— Я вся во внимании, — улыбнулась она, не отводя взгляда.

Глава 17. Отражение

В салоне самолета было всё так же тихо.

— Я бы хотел вернуться к Лермонтову, — начал он, продолжая смотреть в зеленые глаза, — там же есть еще и про «что кинул он в краю родном», так вот, что вы оставили?

— Я ждала, что вы это скажете, — зеленые глаза продолжали смотреть, не мигая. — Я расскажу вам.

Она отвела взгляд, поправила платье, стряхнула невидимые пылинки с колен.

— Я зарегистрировалась во «ВКонтакте» почти сразу, как это стало модным. Это было, по-моему, на третьем курсе. Вела страничку, как все тогда. Добавила родственников, одноклассников, одногруппников. Выкладывала какие-то фотографии. Ничего особенного. Со временем стали разные парни писать, чтобы познакомиться, но мне было неинтересно, а скорее смешно. Как-то вечером уселась за компьютер, даже не помню, что хотела сделать. По привычке решила проверить страничку. Там было сообщение: «Привет, у тебя очень интересная страничка. Мне интересно возвращаться сюда. Я будто перечитываю книгу. Не чтобы освежить в памяти сюжет, а снова ощутить красоту слога». Тут меня зацепило. Наверное, потому что было про книги. Я долго не отвечала, наверное, неделю. Но из головы не выходили его слова. Написала ответ. Спросила, с какой именно книгой у него ассоциируется моя страничка. Он ответил. Так мы и переписывались про книги, про поэзию. Месяца два просто переписывались. Никаких настойчивых предложений встретиться, даже намеков. Потом стали обсуждать фильмы. И вот тут как-то само собой договорились сходить в кино. Мы встретились в парке, за час до начала сеанса. Он просто подошел и поздоровался. Принес мой любимый шоколад. Мы пошли гулять. До кино мы так и не дошли в тот вечер. Смотрели у него дома «Завтрак у Тиффани» и ели мороженое. С того вечера мы встречались почти каждый день. Ночевали иногда у него, иногда у меня. А иногда он устраивал нам путешествия в какой-нибудь ближайший город. Всегда выбирал какой-то интересный отель с историей. И всегда записывал какие-нибудь интересные факты о городе. Когда мы возвращались, он садился и писал что-нибудь смешное на основании этих фактов. Так прошел год. Мы специально не съезжались, чтобы подольше сохранить это романтическое настроение. Не хотели давать быту шанс всё испортить. Он говорил, что хочет побывать в Израиле, а я рассказывала, что у меня там родственники. И вот, в ноябре, почти ровно год назад, мы решили поехать. Стали собираться, выбирать отели, маршруты. Хотели поехать на две недели. Когда всё было готово, купили билеты. Вылетать должны были ровно через десять дней. Но за пять дней до поездки я не смогла до него дозвониться. Приехала к нему домой, дверь никто не открыл. Соседи сказали, что тоже не знают, где он, и не видели его где-то неделю. Я только тогда подумала, что даже не знаю, кем и где он работал. Позвонила родственнику, который работает в органах, назвала ему данные. Через день родственник позвонил и сказал, что он военный переводчик, поэтому никакой подробной информации он дать не может. А может только сказать, что если он так пропал, то, значит, что-то по службе случилось, а мне надо просто ждать. Я ждала год. Я до сих пор жду. А полетела сама, просто чтобы осуществить нашу мечту. И когда он вернется, я расскажу ему, что видела, слышала, чувствовала. — Она замолчала и закрыла глаза.

Он слушал не перебивая и не отводя от нее взгляда. Когда она закончила, он вдохнул, отвернулся и прислонился лбом к иллюминатору. Посмотрел на свое отражение. И тоже закрыл глаза.

За 9 месяцев до

«Хорошо, что надел куртку», — подумал он, прикуривая и вытягивая ноги. Откуда-то издалека доносились звуки проезжающих машин. Где-то раздавались редкие голоса припозднившихся прохожих. Но в целом на крыше было тихо. Внизу фонари освещали сквер и улицу, уходящую вдаль. Редкие фары машин освещали большую дорогу, в которую упиралась улица. На самой крыше было темно. Только луна и звезды помогали различить импровизированный тренажерный зал на другой стороне. Он затянулся и полностью лег на диван. Глаза теперь смотрели в небо.

«Ну что ж. Вот я и провел первые десять дней тут. В иешиве. Что я теперь знаю: тазик под кроватью и кружка — это приспособления для омовения рук. Потому что руки надо мыть сразу. Нельзя пройти, хм, забыл сколько точно, шагов после сна, не помыв руки. Но это не прямая заповедь. Это устрожение. Поэтому я так не делаю. Это раз. Меня теперь зовут Шлема, по-русски Соломон. И теперь я официально заключил союз через брит-милу. Прошла неделя, но всё еще немного неприятные ощущения. Это два. Я живу в комнате с двумя товарищами. Оба проходят гиюр. Один из Казахстана, Игорь. Обычный парень, на десять лет меня старше. Работал проектировщиком. Отец умер, но был евреем, гражданином Израиля. Говорит, что хочет тут жить. Но он и так может сделать документы, так как отец был гражданином Израиля, значит, он имеет право на репатриацию. Хотя, может, и на самом деле хочет, чтобы его считали в миньяне. Ну да ладно, не мое это дело, что он там на самом деле хочет. Второй, Георгий. Вот тут без вариантов. Я бы его никогда не принял за кого-то, кроме еврея. Ходит всегда в белой рубашке и черных брюках. Цицит наружу. Из библиотек не вылазит. Меня как хорошо встретил. Хотя он, скорее всего, заповедь выполнял — по помощи еврею. Тем интереснее его история. Как он у себя в Ростове очередной раз что-то там покурил, потерял сознание, а очнулся и понял, что ему надо срочно в Иерусалим, стать евреем и, как он говорит, жить еврейской жизнью. В общем, соседи интересные. Это три. Выучил названия молитв: шахарит — утренняя, минха — дневная, маарив — вечерняя. Узнал, что есть две основные молитвы: Шма и Амида, или шмонэ-эсрэ. Но даже по-русски еще не успеваю за всеми прочитать. Ладно хоть запомнил, когда колени сгибать и кланяться. И когда „амен“ отвечать. Это четыре. Уроки — это самое интересное. Особенно как я решил поумничать на самом первом. Дурак. Надо было молчать. Это ж надо додуматься было ответить на вопрос раввина о смысле заповеди, что смысл в том, чтобы люди просто руки мыли перед едой. А еще добавить, что это, в принципе, система управления, во многом похожая на законы Хаммурапи. Идиот. Ладно хоть не выгнали сразу. Но больше этого раввина я не видел. На других уроках интересно, особенно когда недельные главы разбирают. Это ж надо, сколько столетий, каждый год одни и те же главы разбирают, причем неважно, в какую бы общину ни приехал, будут разбирать именно главу Торы, соответствующую текущей неделе. А смыслов-то сколько в каждом слове. Законы кашрута тоже интересно. Оказывается, то, что я не ел, потому что не нравилось, чистую свинину, — это хорошо. Но ее вообще есть нельзя, оказывается. То есть и колбасу докторскую нельзя. А еще, оказывается, нельзя запивать беляш молоком. И борщ нельзя со сметаной, но можно с майонезом. Это хорошо. Ладно, там еще много чего нельзя, но я большую часть и так не ем. Про субботу тоже интересно. Оказывается, не просто „нельзя работать“, а даже свет включать нельзя. И выключать. И телевизор смотреть. Даже телефон в руки брать нельзя. Ладно телефон, ручку или карандаш тоже нельзя. Но это всё еще ладно. Вот то, что курить нельзя, — это сложно. Да, насчет курить — это последняя пачка из тех, что привез с собой. И, учитывая, как тут любят стрелять сигареты, до завтрашнего обеда она закончится. Тут такие сигареты стоят тридцать два шекеля. С прошлой недели у меня осталось сто пятьдесят семь шекелей, только шоколадку купил. И сейчас мне дядя снова выдал двести шекелей. Значит, у меня есть триста пятьдесят семь шекелей. Если не больше пачки в день выкуривать, то еще и остается чуть больше ста тридцати шекелей. Но это нереально, потому что стреляют сигареты. Значит, мне эти двести шекелей в неделю только на сигареты и хватит. Ну или тоже можно стрелять начать. Правда вот, у кого? Пока только у меня все брали. Ладно. Даже если будет хватать на сигареты, то на еду-то нет. А в столовой, как я сегодня заметил, особо мне не поесть. Курица в основном, а у меня аллергия. Можно хумус постоянно с хлебом покупать, хумус я с первого приезда с мамой тут люблю. Но он тоже денег стоит. И как я на первой неделе не ел ничего? Видимо, какой-то анабиоз был».

Что-то будто ужалило в руку. Сигарета истлела до основания. Он выкинул окурок в банку с какой-то непонятной надписью — импровизированную местную пепельницу. Достал пачку, но тут же убрал ее. Просто заложил обе руки за голову.

«Дядя предложил покупать сигареты на территориях, где он машину моет. И продавать тут. Там действительно дешевле. Только вот тут их не купят. Покупательская способность, так сказать, стремится к нулю. Тетя сказала, что у них в районе требуются мойщики подъездов. Есть три подъезда. Мыть раз в неделю надо. Платят по пятьдесят шекелей за помывку подъезда. То есть можно дополнительно к имеющимся двумстам еще иметь сто пятьдесят в неделю. Мыть можно по пятницам, чтоб потом, до вечера субботы, у них остаться. Но все три в один день сложно, придется какой-то день после занятий ездить вечером туда-обратно. Но это на автобусе, две поездки. А у меня проездной есть, забыл, как он называется на иврите». Он посмотрел на часы, светящиеся стрелки показывали час ночи. «Ладно, пора спать идти, завтра позвоню тете, скажу, что готов. Написано же в книге: „В поте лица твоего будешь есть хлеб“». В небе, как ему показалось, моргнула одна из звезд.

— Да, дедушка, как-то всё не так.

Сказал он, еще немного посмотрел в ночное небо. Встал с дивана и пошел к лестнице. Он уже подходил к своей комнате, как почему-то резко захотел умыться. И пошел, сам не зная почему, в туалет, который был в противоположном конце коридора. На половине пути до него донесся звук. Он остановился. Звук повторился. И еще раз. Это был смех. Тихий, почти заговорщицкий смех, причем смеялось несколько человек. Потом послышался шорох за дверью. Дверь открылась.

— О, Шломо! Шалом, чего не спишь? — спросил его бородатый парень в джинсах и футболке и тут же добавил: — У тебя случайно не будет сигаретки?

Его глаза сразу отметили немного расфокусированный взгляд. Его слух четко определил знакомые, даже родные интонации. Его память тут же воспроизвела состояние, когда после выпитого алкоголя очень хочется курить. И идешь искать сигареты, даже если час ночи. Даже если это иешива в центре Иерусалима.

— Да вот, не спится что-то, — протягивая сигарету, сказал он. — Кстати, оцени само слово «спится» и «спиться» — всего одна буква, и то без звука. А какая огромная разница.

— Да, я смотрю, ты проникаешься тайными знаниями, — смеясь и беря сигарету, сказал бородатый парень. — Заходи давай. — И уже обращаясь в комнату, сказал: — Парни, а Шломо-то, оказывается, филолог.

Он зашел в комнату. В нос сразу ударил запах алкоголя и табака. Посередине стоял стол, на который падал свет уличного фонаря, в котором угадывалась нехитрая закуска: овощи, хлеб, что-то похожее на шпроты и банка хумуса. Пластиковые стаканы, коробки то ли с вином, то ли с соком и большая бутылка с непонятной надписью и золотистой жидкостью дополняли натюрморт. На кроватях, нижних, сидело по два человека с каждой стороны. На левой верхней — еще один. «Шестеро, вместе с бородатым», — подумал он.

— Шалом, хаверим! — сказал он.

— И тебе не хворать! — раздался голос с правой нижней кровати. — Присаживайся. Яша, дай вон тот стул, у стены стоит.

— Один момент, — ответил бородатый и тут же приставил стул к столу. — Присаживайся и ни в чем себе не отказывай.

— Тода, — ответил он, садясь на стул.

— Ну что ж. Давайте знакомиться, — продолжил говорить человек, сидящий на правой нижней кровати. — Я Борис.

— Я Давид, — продолжил человек на верхней полке.

— Я Ицхак, — подхватил человек, сидящий рядом с Борисом.

— Я тоже Давид, но лучше Дуди, — раздался бас человека, который сидел напротив Бориса, на левой кровати.

— А я Шмуэль, — сказал сосед Дуди.

— Ну а я Яша, — сказал бородатый, забираясь на левую верхнюю кровать и закуривая.

— Шломо, — представился он и продолжил: — А в комнате можно курить?

— Если осторожно, — ответил Борис, — и отключить сигнализацию. — Он закончил и указал взглядом на белую штуку на потолке.

— Выпьешь? — уже наливая в пластиковый стакан непонятную золотистую жидкость, сказал Ицхак.

— Почему бы и нет, — ответил Шломо и продолжил: — Только я не знаю, какое благословение на нее говорить.

— Мы подскажем, — смеясь, ответил Борис и, дождавшись, когда стаканчик оказался в руке у Шломо, медленно начал произносить благословение.

— Амен! — сказали шесть голосов, когда он закончил повторять за Борисом и выпил залпом.

Горло свело какой-то чуть ли не судорогой. Рука сама поднесла тыльную часть запястья к носу. Нос привычным движением втянул воздух и запах кожи. Дыхание нормализовалось.

— Серьезная вещь, — сказал Шломо.

— Да, сколько пьем ее, не первый год, никак привыкнуть не можем. Но зато в голову быстро дает и утром почти похмелья нет, — сказал Борис. — А ты молодец, обычно с первого раза все в туалет бегут.

— Я просто заранее сходил, — улыбнулся он.

— Ну что ж, тогда второй тост, за знакомство, — предложил Ицхак, собирая стаканы, выстраивая их в шеренгу и начиная разливать золотистую жидкость.

— А сейчас ведь не надо уже благословлять? Или в случае с алкоголем каждый раз? — поинтересовался Шломо.

— Нет, не надо. Достаточно, что на первый стакан сказал, — ответил Давид.

— Да, так что давайте, разбирайте, — закончил разливать Ицхак и начал раздавать стаканчики. Дождавшись, когда у всех в руке оказался стакан, продолжил: — Не пьянки ради…

— А здоровья для, — закончил за него Шломо.

Все прыснули и выпили. И опять его горло начала сводить судорога, опять спасла от фиаско выученная еще в лицее манипуляция с тыльной стороной запястья. «Так, надо что-то придумать. На третий раз может не помочь», — пронеслось у него в голове.

— Слушай, давай соку нальем тебе, мы все соком запиваем. Это ты такой крепкий, но лучше запить, — уже наливая в чистый стакан жидкость из коробки, сказал Борис.

— Спасибо, не откажусь, — сказал он. — Слушайте, а это вообще разрешено? В смысле, вот так собираться?

— Нет указания в Торе, что пить нельзя. Ну и если не сильно шуметь, то и правила иешивы вроде как не нарушаем, — сказал Шмуэль.

— Понял. Значит, главное — не шуметь. А застолье — по причине, поводу или для застолья и причина не нужна? — улыбаясь, задал он следующий вопрос.

— Причина имеется, — сказал Борис и передал ему стакан с соком и продолжил: — Я наконец-то отбил у эфиопов четыре подъезда, причем все рядом, в пяти минутах ходьбы!

— Звучит как тост, — подняв стаканчик, сказал Шломо, и все дружно чокнулись.

В этот раз он успел немного различить вкус. Очень отдаленно напоминало очень плохой виски. Сок, как оказалось, яблочный, помог справиться с судорогой.

— А что, если не секрет, мы пьем? — спросил он.

— Ну, в магазине говорят, что это виски, — смеясь, сказал Яша.

— У меня странный вопрос, хаверим, а есть ли тут корица? — поддерживая веселую интонацию, спросил Шломо.

— Не знаю, зачем тебе, но у меня всё есть, — ответил Борис, судя по фразе, хозяин комнаты. — Давид, тебе ближе, дай вон ту банку, третью от тебя.

Давиду и правда было удобней с верхней кровати взять банку. Около кровати оказалась полочка с несколькими жестяными банками — такого у него в комнате не было.

— Занашивать будешь? — протягивая сверху банку, спросил Давид.

— Скорее нет, — принимая банку, сказал он и продолжил: — Ицхак, я бы сам, но руку же менять не принято, разлей, пожалуйста, всем, как обычно. Но, пожалуйста, не пейте, мне кажется, я кое-что придумал. Борис, будь добр, передай сок.

Шесть пар удивленных глаз уставились на него. Но Ицхак уже заставил стаканчики в шеренгу и разливал. Борис передал коробку с соком Шломо. Банка с корицей уже стояла на столе рядом с ним. «Пятьдесят — виски, ну он примерно так и наливает, остальное — сок, и щепотку корицы. Надо бы еще лед и кусочек яблока. Ну да ладно, этот сок настолько концентрированный, что яблоко было бы даже лишним», — проговаривая про себя всё это, он уже разлил сок по стаканчикам и в каждый насыпал немного корицы.

— Лучше размешать, ну или хотя бы поболтать немного, — сказал он в образовавшейся тишине.

— Что это за зелье ты приготовил? — улыбаясь и прищуриваясь, сказал Борис.

— Это вряд ли сделает местный виски еще хуже, — улыбнулся Дуди. — Лехаим!

— Лехаим, — подхватили шесть голосов.

В этот раз горло обожгло, но судороги не было. Даже какое-то послевкусие осталось.

— Так, а что это я сейчас такое выпил? — нахмурив лоб и смотря в пустой стакан, сказал Борис.

— Фантазию на тему яблочного виски, — ответил он.

— А вот эти шпроты сможешь в семгу превратить? — сказал Ицхак.

Все засмеялись. Ицхак уже снова наполнял пластиковую шеренгу золотистым напитком. Дуди схватил коробку сока и ждал, когда придет время наливать. Шмуэль стоял наготове, в руке у него была банка с корицей. Когда все ингредиенты уже были в стаканах, а стаканы в руках у собравшихся, Борис поднялся со своего места и сказал:

— Мы вообще-то думали, что ты не пьешь. Ведь после твоего брита на столах не было алкоголя, только сок. Но теперь, от лица всех присутствующих: Барух аба, ах шелану!

— Добро пожаловать, брат наш, — видя замешательство Шломо, тут же перевел Давид.

— Тода, хаверим, — вставая со стула и протягивая свой стакан к центру, где его уже ждали остальные. — Лехаим.

— Лехаим, — ответили ему шесть голосов.

Веселье продолжалось. Посыпались анекдоты. Кто-то рассказывал про то, как и откуда приехал. Кто-то рассказывал про то, как судьба его занесла сюда. А он слушал. Просто слушал. Когда светящиеся стрелки на часах показали три часа пятнадцать минут, Борис сказал:

— Очень хочется продолжать, но если продолжим, моя победа над эфиопами окажется недолговечной. Мне завтра прямо с утра, после шахарита, идти убирать первый подъезд.

— Согласен, у нас с Дуди завтра два переезда надо выполнить, — подхватил интонацию Бориса Шмуэль.

— Да и мне завтра на уборку, и тебе, Яша, — сказал уже Давид.

— А у меня ничего завтра. Что-то совсем работы не могу найти, — сказал Ицхак, посмотрев куда-то в сторону.

— Ну что ж, тогда на сегодня расход, но раз ели хлеб, давайте прочитаем молитву, — сказал Борис и раздал всем маленькие книжки с молитвами и благословениями на пищу.

Он открыл книжку на той же странице, что и все. Русские буквы устранили начинающееся волнение. После прочтения все стали расходиться. Он тоже пошел к себе в комнату.

Шум обогревателя и храп соседей встретили его. Ноги сами понесли его к закрытому окну. «Собственно, а зачем мне открывать окно и утром слушать причитания Георгия, что он мог простыть. Нравится им в духоте спать — пожалуйста, на крыше диван. Он даже удобней», — и он вышел из комнаты.

— Амен! — прогремели больше сотни голосов с разными акцентами, и наступила тишина.

Все молились Амиду таким тихим шепотом, что ветер, казалось, был громче. «Надо сегодня хотя бы до половины успеть прочитать, пока не начали повторять вслух», — думал он, быстро, почти про себя читая благословения. «Удивительно, я уже почти на середине, а повторять еще не начали. Вот что значит поспать на свежем воздухе» — несмотря на ночное приключение, голова была ясная. «Не успел, но в этот раз больше половины», — подумал он, когда до его слуха донесся мелодичный голос ведущего.

Войдя в столовую, он увидел Ицхака.

— Бокер тов, ахи! У тебя тут не занято?

— Бокер тов, Шломо! Присаживайся.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он, усаживаясь на скамейку рядом с новым знакомым.

— Слушай, даже лучше, чем обычно после этого виски. Это всё твой коктейль, наверное.

— Это скорее самовнушение. Если бы в коктейле был лимон, может быть, но его там не было, — улыбнулся он и продолжил: — Я вчера услышал, что ты ищешь работу. Если неправильно понял — слиха.

— Всё правильно. А у тебя есть работа? Если что, я готов учиться делать коктейли, — смеясь, сказал Ицхак.

— К сожалению, такого я предложить не могу, — вздыхая, сказал Шломо. — Но я слышал от родственников, что есть три подъезда в Пизгат-Зеев, платят пятьдесят шекелей за подъезд.

— Пизгат-Зеев? Это минут тридцать на автобусе. И за раз три подъезда сложно, — нахмурился Ицхак, но тут же добавил: — Да ладно, выбирать не приходится. Получается минимум четыре поездки по почти шесть с половиной шекелей, это двадцать шесть шекелей как минимум в неделю на транспорт. Ну а то и все тридцать девять, потому что даже два подъезда за раз тяжело, если жара на улице. А скоро лето.

— У меня есть идея, как тебе уложиться в тридцать шекелей и не надрываться уже сейчас, — сказал он, улыбаясь.

— После вчерашнего коктейля я готов слушать.

— Давай так: когда ты соберешься ехать, я дам тебе свой проездной. Ну а ты просто после каждой уборки, за которую тебе дадут пятьдесят шекелей, по приезду будешь отдавать мне проездной обратно и десять шекелей. Как тебе?

— А если я еще куда-то захочу съездить? — прищурился Ицхак.

— Мне без разницы, главное, чтобы я мог в пятницу уехать к родственникам и утром в воскресенье вернуться.

— Тов, тогда я согласен. Когда можно ехать?

— Сейчас позвоню и вернусь, — ответил он, вставая со скамейки.

Он вышел на улицу и набрал номер тети.

— Бокер тов, дода, можешь говорить?

— Шалом! Да, у тебя всё хорошо?

— Да. Слава Всевышнему! Ты как?

— Ты скоро там совсем святым станешь. У меня тоже всё хорошо.

— Слава Всевышнему! — продолжил он. — Скажи, про подъезды еще в силе?

— Да, а что, ты согласен? — на другом конце провода повисла тишина.

— И да, и нет. Я сам вряд ли смогу, занятий много, да еще и я ведь отстаю. Ребята-то все тут с сентября. Но у меня товарищ есть. Он готов. Я могу дать ему твой телефон?

— Какое рвение к учебе, — в голосе слышался явный сарказм. — Да, пусть звонит. И знаешь, я даже не удивлена.

— Что-то не так?

— Всё именно так. Ладно, жду звонка, как хоть его зовут?

— Ицхак, скажет, что от Шломо.

— От Шломо, — в трубке на минуту повисла пауза. — Поняла. Ладно, береги себя. Пока.

— Ты тоже береги себя, пока.

Тетя отключилась. Он быстро пошел обратно в здание. Бесконечный поток людей поднимался по лестнице из столовой в холл. «Нет, лучше я тут его подожду», — решил он и от нечего делать повернул голову налево. Из небольшого зеркала на него смотрел полный бородатый молодой человек в джинсах и футболке. Черная кипа прикрывала светлые волосы, которые уже начинали закрывать уши. В голове пронеслось: «Надо подстричься».

За 4 года до бороды

— Да, надо подстричься. А то они уже и не причесаться нормально, — сказал он, стоя у зеркала в квартире родителей Рудольфа, безуспешно борясь с волосами.

— Очень точно подмечено. Вот у меня нет никаких проблем с этим, — проведя ладонью по бритой голове, усмехнулся гаваец. — Хватит прихорашиваться, там все тебя знают. И ждут.

Положив расческу на трюмо, он одернул белый пиджак, поправил расстегнутый ворот черной рубашки.

— Тебе определенно нужна цепь. Давай свою подарю, а себе потолще куплю, — продолжал подкалывать его гаваец.

— «Златая цепь на дубе том», — парировал он. — Пойдем уже. Сам же говоришь, они ждут.

— «Нас, без сомнения, ждут приключения», — начал петь песенку из мультика их детства Рудольф и продолжил: — «Мой мишка, толстенький мишка. Лакомка Винни-Пух».

— Пошли уже, — шутя толкнув гавайца, сказал человек в белом пиджаке.

В просторной гостиной квартиры родителей Рудольфа уже собрались пять старых знакомых. Рассевшись за большим круглым столом, они, все выпускники лицея разных лет, обменивались байками недавней школьной жизни. Появление сына хозяев квартиры и его друга никак не отразилось на их поведении.

— Что обсуждаем? — весело спросил гаваец, усаживаясь за стол.

— Да вот, пытаемся понять, почему мы тут, у тебя, вот уже минут тридцать, а на столе всё еще нет Джека, — смеясь, сказал Максим, выпустившийся из лицея три года назад и уже успевший проучиться два с половиной года на матмехе.

— Буквально еще минут тридцать, а может, еще меньше, и Джек появится, — занимая место за столом, сказал человек в пиджаке.

— А от чего зависит временной интервал? — весело поинтересовался Никита, второкурсник юридической академии.

— Исключительно от вашей расторопности, — улыбаясь, ответил он.

— Расторопность. Слово-то какое. Хотя… что еще от гуманитариев ждать, — картинно нахмурившись, сказал Андрей, обладатель золотой медали и третьекурсник физтеха.

— Ты когда уже закончишь вносить свой вклад в войну физиков и лириков? — нарочито серьезно произнес Павел, четверокурсник факультета международных отношений.

— Это ему не под силу. Он так доказывает себе свою идентичность. И принадлежность к социальной группе, — с видом доктора наук сказал Евгений, первокурсник психологического факультета.

— Если обмен любезностями и научными мнениями закончен, предлагаю выслушать докладчика, — сказал Рудольф шутя.

— Да просим, просим, — почти в один голос заговорили остальные.

— Тогда, уважаемые собравшиеся, присяжные заседатели, попрошу сразу поднять руку тех, кто ни разу не имел дела хотя бы с одним из сидящих за этим столом. Как я и думал. Мы все тут давно друг друга знаем. И мы все имели дело друг с другом. И я не имею в виду распитие спиртных напитков, прогуливание пар или еще чего-либо увеселительного. Я имею в виду дела, которые и позволили нам веселиться в кафе и ресторанах еще до окончания лицея, по возрастному цензу школы. Именно поэтому я вижу нашу общую задачу в том, чтобы и дальше опережать, так сказать, возрастной ценз. На этом этапе есть вопросы, возражения, комментарии? Нет. Тогда к сути. Мы много чем пробовали заниматься, начиная от организации написания контрольных, рефератов и даже, не побоюсь этого слова, дипломов, заканчивая продажей не очень настоящих, но очень качественных вещей известных брендов. Но контрольные и так далее актуальны только два раза в год. А вещи — ну, мы, мягко говоря, не единственные, кто этим занимается. Ввиду вышесказанного, я предлагаю начать продавать продукт, который не имеет сезонности. Который всегда нужен. А главное — всем нужен. Есть предположения, о чем я?

— Мы будем продавать Джека? — развеселился Максим. — Тогда, боюсь, товар редко будет доходить до конечного потребителя!

— Друг мой, неужели вы предлагаете нам опуститься до торговли тем, что в своих песнях воспевает Гуф? — картинно округлив глаза, сказал Никита.

— Платные туалеты? — решил поддержать общее настроение Рудольф.

— Столовую? Все всегда хотят есть, — обосновал свою версию Павел.

— Порнокинотеатр с борделем? Как-никак, это основной инстинкт, — решил не отставать Евгений.

— Хватит галдеть, дайте ему уже договорить, он же упивается нашим непониманием, — то ли серьезно, то ли шутя сказал Андрей.

— Благодарю, коллега, — обращаясь к Андрею, сказал он, улыбаясь. — Не буду больше томить. Я предлагаю начать продавать деньги. Есть вопросы?

— А, ну конечно, я знал, знал, что фамилия твоих предков, ну или хотя бы одного из них, — Ротшильд, — засмеялся Рудольф.

Дальше посыпались шутки про национальный бизнес, анекдоты про «топора нет, рубля нет, еще и рубль должен». Даже Андрей что-то смешное сказал.

— Если потребность в фантазиях на тему массовых предрассудков закончена, предлагаю вынести следующий вопрос на голосование. Вопрос: будем ли мы развивать эту идею или прямо сейчас о ней забудем? Кто за — поднимите руки. Единогласно. Тогда к следующему собранию, предлагаю послезавтра, подготовлю конкретные предложения. И да, не забываем: союз меча и орала, полная тайна организации!

— А заграница нам поможет? — решил продолжить цитату Евгений.

— Обязательно, — ответил он.

Только гул двигателей напоминал о том, что самолет еще летит.

— А вы? — нарушил тишину шепот блондинки. — Вы что кинули?

Он не ответил. Он неподвижно сидел, прислонившись лбом к иллюминатору.

Глава 18. Время

Казалось, кто-то нажал на кнопку отключения звука. И осязания. Даже прохлада от стекла иллюминатора больше не ощущалось. Он открыл глаза.

— Знаете, я не могу ответить на Ваш вопрос одной, даже двумя фразами. Пока не могу, — сказал он, отстранившись от иллюминатора, но не поворачиваясь к ней.

— Может быть, Вам просто нужно ещё поразмыслить, я же не тороплю с ответом, — донёсся до него её голос.

— Мне как-то один человек сказал насчёт торопиться: «Если не сейчас, то когда?» — медленно поворачивая голову, проговорил он.

Что-то поменялось в её лице. Нет, глаза были теми же. Брови рыжие, волосы золотистые. Но она больше не улыбалась.

— Ну тогда тем более, подумайте ещё над ответом, — она посмотрела на свои часы. — Нам ещё не меньше часа лететь. Время ещё есть.

Он тоже посмотрел на её часы. Почему-то они были ему знакомы. Круглые, не женские, известной фирмы. Она немного повернула руку. Блик от лампы отразился от сапфирового стекла. В голове пронеслось: «Время ещё есть».

За 8 месяцев до тишины в самолёте.

— И теперь мы понимаем, что ещё означает эта Мишна: «Если я не за себя, то кто за меня? Если я только для себя, то кто я? Если не сейчас, то когда?» — сказал рав и закрыл книгу, давая понять, что урок окончен.

— Почему он называет фразу Мишной? Я так и не могу понять, что на самом деле означает это слово, — спросил он у Давида, который сидел ближе всех к нему.

— Если просто перевести, это означает «повторение» или «изучение». Но первое ближе, так как это слово производное от глагола «Шана», его тоже переводят как «повторять», но и значение «изучать» тоже имеет место. Кстати, арабское слово «сунна» из того же корня.

— То есть перевода нет?

— Шломо, перевод есть. И я тебе сказал только то, что известно мне. Уверен, есть ещё миллион переводов. Но какой из них правильный, мне неизвестно.

— Что-то мне подсказывает, что они все правильные, — улыбнулся Шломо. — Всё как в старом анекдоте: «И ты прав, и ты прав, и ты тоже права».

Оба тихо засмеялись. Несмотря на то что урок был окончен, никто не расходился. В класс зашли Борис и Ицхак.

— Шалом первой группе! Вы сегодня что изучали? — подойдя к Шломо и Давиду, поинтересовался Борис.

— «Наставление отцов», — ответил Шломо.

— «Пиркей Авот», — повторил название трактата, но уже на иврите Давид.

— Мы тоже этим занимались сегодня, — сказал Ицхак. — Так интересно рассматривать один и тот же текст, но с разных уровней понимания.

— Причём первое понимание не отменяет второе, — подхватил Борис.

— Да-да, но я пока ещё с первым не могу разобраться, — сказал Шломо и продолжил: — Я так понимаю, вы пришли к нам, покинув свой шикарный класс в новом здании, чтобы помолиться Минху тут, а не в общем зале?

— Абсолютно верно, — улыбнулся Борис. — Потому что всегда приятней молиться с друзьями. Ну и в столовую отсюда гораздо ближе.

— Конечно, но до молитвы ещё минут десять, — посмотрев на часы, сказал Шломо. — Может, сходим покурить?

— Можно и сходить, но сначала мне нужно тебе кое-что передать, — сказал Борис и достал купюру в сто шекелей. — Это за прошлую неделю, спасибо, что подкинул эту уборку кафе. Там работы-то просто пол помыть, а платят так же, как за уборку квартиры требовательной бабушки.

— Рад, что могу быть полезным, — принимая купюру, ответил Шломо. — По поводу бабушек, есть ещё заявка на уборку квартир. Одна — да, пожилая пара, по-моему из Франции, так что надо кого-то из французского направления, ну либо кто хорошо иврит знает. А вот вторая пара, тоже пожилые, но из Питера, приехали год назад, только по-русски говорят. Так что кого-то из наших надо. Ицхак, не хочешь себе забрать?

— Нет, спасибо, мне хватает работы, — засмеялся Ицхак. — Мне, кстати, тоже тебе нужно кое-что передать. Я же правильно понимаю, что ты на ульпан после обеда опять не пойдёшь?

— Не опять, а снова, — тоже засмеялся Шломо. — Конечно не пойду. Я из тех двух раз, что сходил, понял только то, что потерял время. Там же люди с сентября занимаются. Прошедшее время проходят уже, сценки всякие разыгрывают. А я алфавит только вот выучил. И то, до пятой буквы только.

— Так вот, Михаэль, твой друг из американского направления, не смог до тебя дозвониться, поэтому просил передать, что будет ждать тебя в сквере после обеда. Что-то вам там по поводу подъездов надо обсудить.

— А, понял, спасибо, что передал. Я опять оставил телефон в комнате. Он постоянно разряжается, хотя я им почти не пользуюсь, — посетовал он. — Ладно, теперь до времени молитвы всего пять минут, — продолжил он и открыл Сидур. — А я никак не могу уложиться во время, пока вы все читаете Амиду. Начну пораньше, — закончил он и начал вставать из-за парты.

Дверь в класс снова открылась, зашли начальник русского направления и ещё один человек.

— Шалом, у нас пополнение. Знакомьтесь: Натан.

— Шалом, хаверим! — громко, без акцента, сказал новый ученик. — Меня зовут Натан!

Он начал подходить ко всем в классе и здороваться за руку, улыбаясь. До слуха доносились обычные приветствия, обрывки шуток. Но он не слушал. Он всматривался в это лицо.

— Шалом! Я Натан, — протягивая руку ему, проговорил новый ученик.

— Шалом! Я Шломо, — пожимая руку, ответил он.

Они посмотрели друг на друга. Руки обоих неожиданно сжались чуть сильнее. Глаза у обоих немного сузились.

— Приятно познакомиться, — отпуская руку Натана, сказал Шломо.

— Мне тоже, — сказал Натан. — Не подскажешь, где тут можно покурить?

— Подскажу, даже покажу, после молитвы.

— Тов! — сказал Натан и, снова улыбаясь, протянул руку Борису. — Шалом! Я Натан.

«Да, хотя ничего удивительного», — подумал он, развернулся в сторону Храмовой горы и начал читать молитву.

«Амен», — ответили примерно двадцать голосов, когда рав закончил читать молитву. «Надо же, почти уложился», — подумал он, закрывая молитвенник. Он обернулся. Всё пришло в движение, все ставили сидуры на полки и выходили из класса, обмениваясь шутками про местную еду, у которой, как в старом анекдоте, два недостатка: плохо готовят и мало накладывают. Он убрал свой личный Сидур в рюкзак, закинул его на одно плечо и обратился к Натану, который уже поставил молитвенник на полку и стоял у дверей.

— Ты сейчас хочешь в столовую или сначала покурим?

— Я бы сначала покурил, — ответил Натан.

— О, я тогда тоже, — сказал Давид.

— Ну и я, — подхватил Ицхак.

К этому мнению присоединилось ещё несколько студентов, и все пошли на улицу.

— Угощайтесь, — протянул в центр образовавшегося круга открытую пачку сигарет Натан.

— О, тода! — сказал Давид и взял сигарету.

Его примеру последовали остальные.

— Я тоже попробую, давно не видел «Приму» с фильтром, — беря сигарету, сказал Шломо.

— Да, удивительно, но очень неплохие, — улыбнулся Натан.

До слуха стали доноситься обычные вопросы и ответы для таких случаев. Кто, откуда, говоришь ли на иврите, учился ли раньше в иешивах. Но он не слушал. Он просто стоял и курил. «Так, вот уже эти трое, которые за нами увязались, докурили и ушли. Давид тоже докурил, но стоит. Видимо ждёт меня. Вот и Ицхак докурил и ушёл», — отсчитывал он момент, когда они останутся вдвоём.

— Давид, будешь ещё? — спросил он, протягивая другу уже свою пачку сигарет.

— Нет, мне хватит, а ты ещё будешь курить? — удивился Давид.

— Да, «Прима» вкусная, но для меня лёгкая. Надо своей, так сказать, закрепить результат.

— Угощусь? — спросил Натан, протягивая руку к пачке.

— Конечно! — посмотрев ему в глаза, ответил он.

— Ну я тогда пойду, займу вам места, — сказал Давид и пошёл в здание.

«Всё, теперь можно и поговорить», — пронеслось у него в голове.

— Давно не курил я «Приму», — начал он, смотря в глаза старому знакомому. — Года два.

— Три года, друг мой, — улыбнувшись, сказал Натан и затянулся. — Тебе ещё тогда, когда на балконе у твоего друга, показались слишком лёгкой. Имя ещё у друга интересное, Фридрих, что ли? Только ты бороду не носил. Тебе, кстати, идёт. Давно ты тут?

— Рудольф. Да, точно, три года уже прошло. А тут я гораздо меньше, — снова затягиваясь, сказал он. — И насчёт имён…

— Не надо, не продолжай, — тоже затянувшись, сказал старый знакомый. — Шломо так Шломо. И я, как ты понял, Натан.

— На самом деле не понял, — выдохнув дым, сказал он. — Я помню, что на том же балконе ты сказал, что еврей, что ты помнишь, как приезжал на сборы в наш город, потому что тренера наши дружили. Помнишь, как мы тогда напились в последнюю ночь. Мы тогда ещё решили снова, как тогда, портвейн найти, но у нас не получилось.

— Да, — засмеялся Натан. — Ты ещё тогда сказал: «Дети в глухой деревне найти смогли, а сейчас не можем, хотя на пять лет старше, в городе ищем».

— Точно. Говорил, — не улыбаясь, ответил он. — Но я ещё очень хорошо помню, что ты тогда сказал, что два последних класса школы отучился в Израиле, свалил и больше, как ты тогда выразился, «ни ногой, ни любой другой частью тела» туда не вернёшься. Но вот мы тут, стоим, курим, в Иерусалиме, — затянулся и замолчал.

— Всё так, — выдыхая дым, подтвердил старый знакомый. — Но у меня изменились обстоятельства. Да и у тебя, как я вижу, тоже? — и тоже замолчал.

«Знает или нет? Специально перепутал имя Рудольфа или действительно не помнит? Проверяет? С другой стороны, он из Одессы. Где наши Уральские горы и где его Черноморский берег? Мы не виделись больше трёх лет. С его руководством тоже не было контактов после той истории. Да и история та одноразовая была. Надо дальше качать», — воспользовавшись паузой, подумал он и продолжил:

— Глупо спорить с очевидным. Изменились. Даже очень.

— Расскажешь? — затушив сигарету, спросил Натан.

— Давай сначала ты, — тоже затушив сигарету, ответил он.

— Тогда давай ещё по одной, — доставая сигарету из своей пачки, сказал старый знакомый. — После той истории, когда я к вам приезжал, я ещё год поработал, потом встретил одну красотку, прямо в синагоге познакомились. В общем, туда-сюда, забеременела она. Я тогда как раз мастера выполнил по боксу, ну и подумал, что хватит. Пора остановиться. С работы, так сказать, ушёл, стал просто с парнями тренироваться, в синагоге стал помогать. Я ж, как-никак, не просто в школе, в иешиве тут учился. В литовской. Деньги были, плюс я выступал на соревнованиях, да и не только, периодически. В общем, всё стало хорошо. Сын родился, сделали брит на восьмой день, всё как полагается. Но именно в тот день, после обрезания сына, я как-то не очень себя почувствовал. В общем, нашли рак кожи у меня. Лечился, химия там, всё дела. Но не помогло. Потом операция, дорогая, зараза. Вторую квартиру, ну которую я тогда купил после нашей шалости… Не, не смотри так, я ж из Израиля не пустым уехал в своё время. Так что кое-что было, ну и добавил гонорар свой от шалости. Да только, как понимаешь, как пришло, так и ушло. В общем, операция тоже не помогла. Подумал, подумал, да и вот. Приехать решил. Тут медицина получше, да и, если не поможет, то хотя бы в эту землю лягу, — он закурил сигарету, которую до этого просто разминал пальцами. — Ну, а таки у вас, молодой человек, какие обстоятельства? — намеренно усиливая свой одесский акцент, спросил Натан.

Казалось, что луч солнца специально подсвечивает лицо мастера спорта по боксу. Только теперь он заметил, что Натан очень бледен. И очень похудел. Но на костяшках пальцев всё так же были характерные наросты от набивки. Под футболкой угадывались мышцы. Но вот глаза. Они будто впали чуть дальше в глазницы, чем нужно. Но улыбка была такой же, как тогда, что в детстве, что на балконе у Рудольфа. Немного хищная, но в то же время искренняя.

— Знаешь, Натан, — начал он, выделив имя, — послушав твой рассказ, мне теперь думается, что у меня никакие не обстоятельства. А так, временные трудности, — закончил он и тоже закурил.

— Ладно. Захочешь — расскажешь, — выдохнул дым в сторону одессит. — На самом деле и так всё понятно. Новое имя, борода, иешива. Футболка с джинсами. Рюкзак. Я, честно сказать, даже засомневался сначала. Но когда часы увидел, вспомнил, как ты про них тогда рассказывал, что тебе отец подарил, когда ты в лицей этот ваш поступил.

— Расскажу, но давай не сейчас. Пойдём, пообедаем.

— Да, а то я ж прямо с самолёта. Мне даже ещё не сказали, в какую комнату заселяться. А есть-то хочется.

— Слушай, а почему ты вообще сюда, в иешиву? Тебе же, наверно, в больницу надо? — спохватился он, когда они уже подходили к зданию.

— Это я тебе тоже потом расскажу. Пойдём есть, — сказал Натан и снова включил одесский акцент. — А то, как говорят у нас на Пересыпи: «Таки время срать, а мы не ели».

Шум, складывающийся из сотни голосов, бурно что-то обсуждающих на разных языках, был почти осязаем. Прошло минуты две, прежде чем они заметили Давида, который махал им, сидя за дальним столом.

— Что-то вы долго, наши уже все поели и ушли, — начал Давид, когда они подошли к столу. — Вот, я вам тут всё взял, — показал он на два подноса с иешивской едой. — Ешьте, а я побежал, мне ещё повторить глаголы надо перед ульпаном. И Шломо, ты помнишь, Михаэль тебя в сквере ждёт про подъезды поговорить?

— Помню. Тода, ахи, — сказал Шломо, усаживаясь за стол.

— Спасибо за заботу, — сказал Натан, устраиваясь напротив Шломо. — На, возьми на дорогу, — и протянул сигарету Давиду.

— Тода, — сказал заботливый товарищ, принимая сигарету. — Приятного аппетита, — и с этими словами пошёл к выходу.

Они сказали благословения и начали есть.

— Чего хлеб не берёшь, на диете? — усмехнулся Натан, заметив, что Шломо не притрагивается к пите.

— Ага. С ним много возни. Сначала руки помыть, помолиться перед, а потом молитву дополнительную читать.

— А, ну да, ну да. Ты только это раввину какому-нибудь не скажи. Или тебе ещё не объяснили, что ты говоришь благословения и молишься не чтобы поесть. Ты ешь, чтобы произнести благословение и молитву, — сказал Натан, но также не притрагивался к хлебу.

— Нет, с такой концепцией я ещё не знаком, — удивлённо проговорил Шломо. — Хотя очень логично, и не поспоришь.

— Ещё как поспоришь, но это потом. Когда ты перейдёшь во вторую группу. Ты лучше скажи, что значит: «Михаэль ждёт в сквере про подъезды говорить»?

— Это, собственно, ровно то и значит. Есть тут такой Михаэль с американского направления. Он хочет пристроить двух парней, тоже американцев, мыть подъезды.

— А ты тут при каких делах? Или ты главный по подъездам? — усмехнулся Натан.

— Ну, главный не главный, но телефон работодателя как раз у меня, — тоже усмехнулся Шломо.

— Погоди, то есть ты где-то взял телефон того, кому надо мыть подъезды, и сейчас ищешь, кому бы продать контакт? — уже серьёзно спросил одессит.

— Нет, не продать. Телефон, вернее контакт, так и остаётся у меня. Я просто скажу Михаэлю, куда и когда прислать людей.

— Прислать людей? — Натан отложил вилку, глаза округлились. — И то есть не Михаэль пойдёт мыть подъезды, а он тоже кого-то куда-то пришлёт? Ты что тут устроил? В смысле, у тебя тут биржа труда, что ли?

— Точно. Биржа труда. А я всё не мог понять, как это правильно назвать, — искренне рассмеялся Шломо и продолжил есть салат.

— Так, и много у тебя таких контактов? — продолжил задавать вопросы одессит.

— Ну, вообще, всё началось с того, что тётя мне предложила мыть три подъезда. А потом как-то так получилось, что я передал это Ицхаку, это тот парень, который с нами курить выходил и ушёл перед Давидом. Ему тогда очень работа была нужна.

— Понял, — снова принимаясь за еду, сказал Натан.

— Ну а потом я поговорил с Борисом, ты его в классе видел. Он тут самый старший, сорок с чем-то ему.

— Ага, я запомнил, взрослый дяденька, — подтвердил одессит.

— Ну вот. Он ещё и самый опытный. Его много кто тут в районе знает и предлагает всякие работы. Но он постоянно загружен, поэтому отказывается. Ну я ему и сказал, мол, ты не отказывайся, а бери контакт и говори, что через день-два скажешь, сможешь или нет. Ну а мы за эти день-два найдём желающего. Ну или не найдём. Хотя тут, как я посчитал, только живёт примерно сто двадцать человек, да ещё кто-то кого-то знает, кто-то прямо тут не живёт, а просто ходит на занятия. В общем, проблем с исполнителями нет.

— А почему Борис сам до этого не додумался? — поинтересовался Натан, переходя от салата к рыбе с рисом.

— Он додумывался, но не на постоянной основе. У него сложный характер, да и ему неохота, как я понял, вести учёт, распределять. Он либо учится, так как хочет пройти гиюр, чтобы гражданство получить, либо работает, либо расслабляется с помощью алкоголя. Но человек очень хороший, — сказал Шломо, закончив с салатом и подвигая свою порцию рыбы с рисом Натану.

— И значит, Борис тебе поставляет эти… как правильно сказать?

— Я их называю заявки.

— Заявки, а ты уже их распределяешь? И какой процент берёшь?

— Если заявка от Бориса, то десять процентов забираю я, десять процентов он, остальное исполнителю.

— А ещё есть не от Бориса?

— Да. Я почти каждый шаббат езжу к родственникам, в Пизгат-Зеев. Там либо через них кого-то пытаюсь находить, либо сам, общаясь в русских магазинах, например. Можно было бы и тут, но с ивритом у меня не очень, а английский не всегда тут работает.

— Ну, это-то неудивительно, район почти полностью религиозный. Местные могут просто принципиально не говорить с тобой на английском, типа ты обязан срочно иврит выучить, — сказал Натан и отправил в рот кусочек рыбы.

— Ну, они и правы, по сути, — сказал Шломо и внимательно стал смотреть на лицо товарища.

Натан начал жевать. Потом остановился. Потом что-то промычал.

— Запей, — протягивая ему стакан с чаем, сказал Шломо. — Ну или или наверх, там прямо напротив лестницы туалет. Пойдёшь?

Одессит вскочил с места и побежал к выходу.

— Да, это не Рио-де-Жанейро, — сказал Шломо, допил чай и тоже направился к выходу.

Он поднялся в холл.

— Что это, блядь, было вообще? — выйдя из туалета, сказал Натан.

— Это знаменитая иешивская рыба. Все едят, а у меня вот точно такая же реакция, как у тебя.

— Понятно, а я-то ещё подумал, что это ты свою порцию мне пододвинул.

— Ну, пардон, я думал, что только я есть её не могу.

— Ладно, проехали. В общем, если я таки правильно понял, ты тут таки делаешь гешефт на уборках подъездов?

— Я не знаю, что такое гешефт. Но не только подъездов, ещё квартир и, с недавних пор, кафе одно появилось. Ещё переезды есть.

— Гешефт — это на идише. Типа бизнес. Переезды — в смысле грузчики?

— Да. Тут есть один дяденька, у него небольшой грузовичок. Либо он мне звонит, чтобы парней дал, ну или я, если узнаю, что кому-то переехать надо, ему звоню.

— Понял. И если я, допустим, захочу заработать, то надо прийти к тебе, и ты мне дашь работу, за которую я должен буду тебе двадцать процентов?

— Во-первых, ничего ты мне должен не будешь. Во-вторых, я же правильно понимаю, что у тебя свободный иврит, раз ты тут последние два класса заканчивал в литовской иешиве?

— Ну, я давно не практиковался, но вот как прилетел, а это ещё дня не прошло, всё быстрее и быстрее вспоминаю.

— Ну вот тогда моё предложение: ты мне помогаешь читать объявления и договариваться, а я с тобой буду делиться половиной. То есть твои десять процентов со всех заявок, которые мы с тобой найдём.

— То есть я буду твоим переводчиком? — рассмеялся Натан. — Да, ну, это, конечно, не шалость, как три года назад, но, а почему бы и нет. Сигареты-то надо на что-то покупать. Как ты тогда сказал: «Работаем с тем, что есть»?

— Именно так. Ладно, ты говорил, что ещё даже с комнатой не определился?

— Да, я тогда пойду к раву, ну а ты иди, где тебя там Михаэль ждёт, в сквере?

— Да, в сквере. Но можем вместе пойти. Тебе, думаю, он понравится.

— В смысле?

— Он американец. И это для большинства он Михаэль, а так предпочитает, чтобы его звали Вегас.

— Почему?

— Потому что он из Лас-Вегаса, — усмехнулся Шломо. — Ну и, как бы тебе сказать, в общем, он тоже сам не ходит мыть подъезды.

— Ну, раз ты так говоришь, значит, стоит познакомиться. Но я всё-таки пойду к раву, а то вещи у него в кабинете оставил, — сказал одессит и взял со стойки у зеркала газету. — Ну и почитаю объявления.

— Хм, точно. Тут же прямо вот газеты лежат. А я как-то и не замечал, — удивился Шломо.

— Потому что для тебя это бумажки с иероглифами, вот и не замечал. Ладно, я пойду. Где встретимся?

— Занятия в семнадцать ноль-ноль, в этом же классе, где молились. Давай там тогда перед занятиями. И да, курить ещё можно на крыше, необязательно выходить на улицу. Давай покажу, как подняться?

— Не беспокойся. Я поймаю какого-нибудь провожатого себе. Иди делай гешефт. Увидимся в классе, — с этими словами одессит подмигнул ему и ушёл в сторону кабинета раввина, обмахиваясь газетой и напевая какой-то одесский мотив.

«Вроде всё в порядке. Хотя какой в порядке, у него рак, а он, почему-то, тут, а не в больнице. Ладно, к вечеру надо купить что-то поприличней местного виски. Посидим нормально», — с этими мыслями он уже выходил из здания и направлялся к скверу, где чуть больше месяца назад сказал раввину, что хочет спокойствия.

— Эй, рузкий, — произнёс черноволосый, поджарый, смуглый парень, сидящий на скамейке, увидев Шломо.

— Вот скажи мне, американец, — сказал он по-русски, цитируя фразу из известного фильма, и перешёл на английский. — Извини, задержался.

— Не проблема, — ответил американец, перейдя на родной язык, но стараясь говорить медленнее. — Мои парни готовы сегодня вечером идти на работу. Давай адрес и скажи, у кого они получат деньги за работу?

— Вот адрес, — протягивая лист из блокнота, сказал Шломо. — Деньги получат у меня, на следующей неделе. Ну или я могу дать их тебе. Но свои десять процентов сразу заберу. А ты уже потом своим отдашь.

— Да, давай так. Они работают два раза на этой неделе, а потом ты отдашь мне их зарплату.

— И твои десять процентов.

— Да. Это хорошая сделка, — улыбнулся американец. — У меня ещё есть люди, которые хотят работать. Есть ещё работа?

— Ещё нет. Но скоро, я думаю, работы станет больше, — серьёзно сказал он.

— Это звучит круто. Как насчёт вечера? Мы же так ещё и не выпили. Ты обещал меня научить правильно пить русскую водку.

— Да, сегодня можно сделать такой урок. В России мы часто говорим, что пить надо втроём. У нас сегодня есть ещё один парень. И я точно знаю, что он сможет пить с нами.

— Окей. Когда и где?

— После ужина найди меня. И ещё один момент. У нас принято ещё что-то есть, когда водка на столе.

— Я понял. Я принесу какую-нибудь еду.

— Ок. Увидимся вечером.

— Bene, — перейдя на язык своего отца, ответил американец. — Ciao.

— Ciao, — повторил он.

«Когда-нибудь надо выучить итальянский», — подумал и направился в магазин.

Небо было безоблачным, месяц и звёзды освещали крышу.

— Вот, это тоже, можно сказать, балкон, — сказал Шломо, открывая дверь и пропуская Натана вперёд. — Даже побольше, чем у Рудольфа в квартире. Ну и вид, как ты можешь заметить, не на реку Исеть.

— Да, точно побольше, — сказал одессит, пройдя в дверь. — А этот диван тут и был?

— Когда я тут первый раз оказался — да, уже был. А вот этот столик и стулья — это сегодня тут появилось.

— Откуда? — спросил одессит, усаживаясь на диван.

— Вегас постарался, когда я ему сказал, что сегодня у него урок на крыше.

— Сам, что ли, притащил?

— Не знаю. Сейчас придёт и спросим, — сказал Шломо, доставая из пакета две бутылки «Русского стандарта» и ставя их на импровизированный стол.

— Ладно. Пока не начали. Давай я тебе покажу, что нашёл, — сказал Натан, достав из кармана сложенный вдвое лист бумаги и тоже кладя его на импровизированный стол.

— Интересно, что это? — Шломо взял лист и развернул. — Ого, да тут прямо вот то, чего не хватало. Что значат галочки?

— Галочки стоят там, куда я уже позвонил и сказал, что завтра перезвоню и пришлём людей. До остальных либо не дозвонился, либо там уже занято. И я заметил, очень много где занято — там эфиопы работают.

— Да, тут, в иешиве, они тоже за уборку отвечают.

— Так может, это… покажем им «почём в Одессе рубероид»? — усмехнулся Натан.

— Нам пока хватает заявок и так. Но с твоим появлением, может, и придётся что-то делать, — сказал Шломо, всё ещё смотря в исписанный листок. — Но это потом. В общем, сейчас уже придёт наш американский друг. У тебя как с английским?

— Лондон из зэ кэпитал оф Грейт Британ, — ответил одессит и засмеялся. — Так что будешь переводить.

— Тов, — усмехнулся Шломо и достал из пакета две коробки апельсинового сока.

Лёгкий ветерок приятно обдувал лица. Они молчали и курили. «И всё-таки, как он держится? И почему не в больнице?» — думал он, глядя на Натана. «Ладно, вряд ли наш американский друг долго с нами продержится. Как уснёт или уйдёт, надо будет продолжить разговор», — его мысли прервало громкое приветствие.

— Добрый вэчр, — старательно произнося согласные, сказал Вегас, подходя к импровизированному столику.

— Эрэв тов! — поздоровался Натан, вставая с дивана и протягивая руку. — Ай эм Натан.

Они пожали руки. Вегас начал доставать продукты.

— Где ты это взял? — переходя на английский, спросил Шломо, беря в руки банку солёных огурцов.

— В русском магазине, — с гордостью, по-английски ответил американец.

— Звучит как тост, — сказал по-русски Натан.

— Это я понимаю, — сказал по-английски Вегас, жестом остановив Шломо, который хотел перевести, но замешкался, так как не знал, что «тост» — это интернациональное слово.

Урок распития водки по-русски начался с того, что Вегасу объяснили, что водку надо пить из рюмок, то есть из шотов. Но так как таковых нет, будут наливать по пятьдесят грамм в пластиковые стаканчики.

— И самое важное, — продолжил Шломо по-английски, но придав голосу серьёзности, — первые три рюмки — никакой еды!

— Понял, — ответил американец и с серьёзным видом взялся за стаканчик.

— За встречу, — сказал Шломо по-английски.

Все трое встали, произнесли соответствующее благословение и чокнулись. Выпили залпом. Лицо Вегаса на минуту исказилось, но тут же разгладилось.

— И сразу следующий тост, — разливая водку по стаканчикам, продолжал на английском Шломо. — За родителей.

Снова все трое встали, снова чокнулись. Снова гримаса исказила лицо американца, но в этот раз оно ещё быстрее разгладилось.

— Он точно американец? — спросил Натан по-русски.

— Наш друг спрашивает, ты точно американец? — перевёл Шломо.

— Моя мать еврейка, а отец итальянец. Но паспорт мой американский, — медленно, но уже не специально, проговорил Вегас и продолжил: — А третий тост какой?

— Вообще, либо за женщин, либо за тех, кого нет, — неожиданно серьёзно проговорил Натан, но тут же продолжил: — Давайте за женщин!

— За женщин! — перевёл Шломо, не смотря на одессита.

— Отличный тост, — сказал американец и протянул свой стаканчик к центру.

Они снова чокнулись, выпили залпом. Лицо американца исказилось, раздался характерный звук. Но он быстро задышал носом, и лицо снова разгладилось.

— Браво! — громко сказал Натан.

— Ты крут! — сказал по-английски Шломо.

— А сейчас можно есть? — улыбаясь, спросил Вегас.

Вместо ответа Натан взял огурец из банки, произнёс благословение и откусил. То же самое проделали и двое остальных. Застолье потекло по обычному сценарию. Шутки, истории, тосты. «Чем больше выпиваем, тем проще переводить», — отметил он про себя. Через час и перевод уже стал не особо нужен. Смесь русского, английского и иврита вдруг стала официальным языком общения за импровизированным столом.

Светящиеся стрелки на часах показывали половину второго.

— Окей, парни. Я хочу спать. Или по русской традиции спать надо за столом? — очень медленно, но чётко проговорил Вегас.

— Это уже тема второго урока, — по-английски ответил Шломо.

— Да, в следующий раз, — на иврите сказал Натан.

— Тов, — сказал американец. — Я иду спать, — и встал и пошёл, даже не пошатываясь.

— Классный парень, — сказал Натан, разливая остатки второй бутылки по стаканчикам.

— Да. Мы с ним познакомились на моей второй неделе тут. Он мне помог купить багет с яичницей. Тут киоск рядом, там багеты с разными начинками продают.

— Да, видел.

— Ну вот, я стою и не могу понять, как что сказать. Он подошёл, спросил, говорю ли я на английском, ну и помог.

— Круто, — сказал Натан и замолчал, посмотрев в сторону.

То ли разгорячённый алкоголем, то ли действительно ветер стих, Шломо перестал чувствовать приятное обдувание.

— Ты спрашивал, почему я не в больнице, — начал Натан. — Знаешь, сколько стоит тут простое обследование?

— Дорого, — ответил Шломо, посмотрев на одессита. — Но ты же тут уже жил, значит, документы у тебя есть? Или нет? — подаваясь немного вперёд, сказал он.

— В том-то всё и дело. Я, как бы это сказать, не очень хорошо уезжал тогда. В общем, гражданства я не сделал. Нужно снова всё подавать, — сказав это, он громко вздохнул и залпом выпил.

«Документы будут делаться два, а то и три месяца. Это я точно знаю. И это ещё мне помогает тётя, записывая в соответствующие ведомства. А у него уже и химия была, и операция», — он посмотрел прямо в глаза Натану и задал вопрос:

— Сколько?

— В Одессе сказали: как повезёт, — тоже посмотрев в глаза, сказал одессит и продолжил: — Полтора, максимум три месяца, — замолчал на минуту, а потом, улыбнувшись, включив одесский акцент, сказал: — Таки у нас ещё минимум тридцать дней, чтобы подмять под себя все уборки в этом районе, время ещё есть!

Шломо посмотрел на часы. Светящиеся стрелки показывали сорок пять минут второго.

За три года до урока на крыше

— Заканчивайте, ещё же в аэропорт надо успеть! — посмотрев на часы, обратился он к двум спортсменам.

На балконе квартиры Рудольфа проходил импровизированный матч по армрестлингу. На столе, среди тарелок со всевозможными закусками и нескольких полупустых бутылок виски, стояли локти двух спортсменов. Ладони были сцеплены мёртвым замком. Лицо Рудольфа напоминало помидор. Звуки, которые издавал Гаваец, напоминали, в лучшем случае, зов слона, созывающего сородичей на водопой. Тем удивительней выглядело лицо его соперника. Гость из Одессы не только не краснел. Второй рукой он держал сигарету. Его лицо было спокойно, рука не дёргалась.

— Успеем, — сказал одессит и резко приложил руку Гавайца к столу. — Время ещё есть.

В салоне самолёта было всё так же тихо.

— У Вас хороший вкус, — продолжая рассматривать её часы, сказал он.

— Спасибо, — проследив за его взглядом, ответила блондинка. — Знаете, я их спонтанно купила. Пришла как-то в торговый центр и сама не поняла как, оказалась в бутике этой фирмы. Увидела их и, можно сказать, влюбилась. Ну и решила, что надо купить.

— Если не сейчас, то когда? — посмотрев ей в глаза, сказал он.

— Вот именно, — ответила она, улыбнувшись.

Глава 19. Жизнь

Прислушавшись, он не услышал гул двигателей. «Почему так тихо?» — подумал он и начал вставать с кресла.

— А Вы разбираетесь в часах? — остановила его действие блондинка.

— Как сказать… разбираюсь, — усаживаясь обратно, сказал он. — Я знаю, что характеристики пишут на задней крышке. Знаю, что бывают на батарейках, кварцевые и которые надо заводить.

— Но есть же ещё с драгоценными камнями, на ремешках, на браслетах. Очень много разных форм.

— Всё правильно. Форм. Но содержание у всех одно. И, как бы это странно ни звучало, оно очень простое.

— В смысле? — округлила глаза блондинка. — Что Вы имеете в виду?

— Я имею в виду, что, сколько бы бриллиантов ни было в каком-нибудь швейцарском хронографе, он будет измерять ровно то же время, что и обычные часы на батарейке у первоклассника. — улыбнулся он.

— Но такую теорию можно ведь применить к чему угодно! К машинам, к одежде, да и к самим людям, в конце концов!

— Вот именно, к людям особенно. Потому что всё, что Вы перечислили, сделано человеческими руками. — ещё шире улыбнулся он.

— Подождите, Вы к чему ведёте?

— К тому, что мы рождаемся, какое-то время живём и умираем. Рано или поздно. При разных обстоятельствах. Но умираем. И смерти без разницы, кем человек был при жизни.

— То есть в жизни нет смысла? — прищурив глаза, задала она вопрос.

— Очень даже есть.

— И в чём же?

— В том, как человек распорядится тем временем, что у него есть.

— Не поняла… Так что должен сделать человек?

— Не проебать жизнь.

**За 7 месяцев до неприличного слова в самолёте.**

— Так что ты говоришь, Шломо, когда вы его отвезли, то сразу положили? — спросил рав, показывая свой проездной водителю автобуса и проходя дальше в салон.

— Да. Ему же всё хуже и хуже становилось. А документы задерживались. Но с помощью Всевышнего нашлись нужные люди и ускорили процесс. Так что мы как узнали, сразу поехали в больницу. Думали, что не сразу положат ещё. Вещей не собрали никаких. Михаэль, с американского направления, потом привёз.

— И что говорят?

— А ничего не говорят. Мы же не родственники, а тут, как я понял, очень все соблюдают процедуры. Даже те, кто там по-русски говорит. Я так понял, пока обследования какие-то. Мама его должна завтра прилететь. Ей, наверно, скажут.

— Да. Я видел, что ему хуже становится. Но не ожидал, что так резко. Сколько он уже в больнице?

— Сегодня четвёртый день. Даже не верится, что ещё две недели назад сидели вместе в парке. Шашлыки жарили. Веселились.

— Да, я помню, вы тогда ещё всех приглашали.

— Так да. Месяц назад вообще на море ездили. А тут… Как 9 мая прошло, так он и прямо сгорать стал. Каждый день всё дольше лежал. Таблетки какие-то глотал. Но, слава Всевышнему, теперь он в больнице. Ему легче.

— Да. Слава Всевышнему. — сказал рав и посмотрел в окно автобуса.

Шломо тоже отвернулся к окну. Автобус спускался с холма. За окном был большой парк, называвшийся «Иерусалимский лес». Огромные деревья, огромная территория. Действительно создавалось ощущение леса. Невольно всплыли картинки из детства. Парка, где он гулял с прадедом. «Тогда я думал, что этот маленький парк и есть лес. Много что в детстве представлялось не тем, что есть. Да и не только в детстве». С этими мыслями он задал вопрос раву:

— Слиха, рав, — начал он, — а что написано в книгах про то, что делать, когда человек умирает?

— О, это хороший и важный вопрос, — ответил учитель. — Пока человек не умер, нельзя горевать. Надо верить, что он исцелится. Ведь только Всевышний решает, умрёт человек или нет.

— Понял. Тода, рав.

— Не за что, — ответил учитель. — Это тебе спасибо за вопрос.

Автобус продолжал спускаться с холма по извилистой дороге. Лес за окном стал реже, уступая место привычному пейзажу каменистой пустыни. «Значит, горевать и не будем. А будем надеяться на исцеление. Но действительно, как так быстро? Вроде только что сидели, пили водку эту на балконе. Потом он так включился в работу, что заявок стало больше чем желающих. Денег стало хватать не только на сигареты и выпивку, от которой не сводит судорогой горло, но даже вот на всякие мероприятия. Рав ещё не знает про наши вылазки в Тель-Авив. И пусть не знает. С другой стороны. А чему я удивляюсь? Он же сказал — полтора, максимум три месяца. Прошло примерно два с половиной. Но, как рав сказал: „Только Всевышний решает“. Ну а мы же тут Пурим праздновали. Если я правильно понял смысл праздника, то и Всевышний может, так сказать, передумать. И изменить принятое решение». Автобус въехал на территорию больничного комплекса. Они вышли из автобуса и направились к стеклянным дверям главного входа в комплекс. Над дверьми была большая надпись на иврите.

— Рав, а как переводится эта надпись? Не могу понять. — пропуская учителя вперёд, спросил он.

— О, ты смог прочитать? — стоя на месте, сказал рав.

— Если честно, не совсем. Там чуть ниже продублировано английскими буквами. Прочитать-то я прочитал, но понятнее не стало. Просто набор звуков: «Хадасса Эйн-Керем». А что это значит? — поняв, что учитель будет верен себе и не примет ритуального жеста вежливости, уточнил свой вопрос.

— Прекрасное имя, — тепло отозвался рав. — В нём соединились история нашей земли и память о великой женщине. Смотри: «Хадасса» на иврите означает «мирт». Это еврейское имя царицы Эстер, а «Эйн-Керем» — это название самого этого места, древнего района Иерусалима. Переводится как «источник в винограднике». — тоже войдя в здание, сказал рав.

— Тов. Тода. — ответил он, открывая сумку для осмотра.

Охрана проверила их рюкзаки, они прошли через рамку металлоискателя. Вокруг было много людей, все куда-то шли, кто-то вёз кого-то на креслах-каталках. Центр жил обычной жизнью.

— Нам туда. — рука Шломо указала направление. — Если я не ошибаюсь. — добавил он, начиная движение.

— Тогда давай это и узнаем. — следуя за ним, сказал учитель.

Подходя к палате, они услышали знакомый голос:

— Выздоравливай, Натан! Я завтра привезу тебе тфилин. Подскажи, где он у тебя лежит? — говорил Георгий, наполовину уже выйдя из палаты.

— Хорошо, спроси у Шломо. Он знает, где он лежит. Щас долго объяснять. — послышался голос Натана.

— Тов. — сказал Георгий, закрыл дверь, полностью выйдя в коридор. — О, рав, шалом! Как Вы? — увидев рава и Шломо, обратился Георгий сначала к раву, а потом к Шломо. — Шалом, Шломо!

— Шалом, Георгий, слава Всевышнему! — ответил рав.

— Шалом, ахи! — ответил Шломо.

— У меня всё, слава Всевышнему! Вот, радуюсь возможности выполнить заповедь навестить больного. — ответил Георгий, совершенно искренне улыбаясь, и добавил: — И вот, получается, завтра тоже смогу выполнить заповедь — помочь больному. Шломо, можешь сказать, где лежит тфилин Натана?

— Могу. Но там сложно объяснить, давай вечером покажу. — смотря на дверь палаты, ответил он.

— Тов. Ну, я тогда побежал, может, ещё успею на хевруту. — сказал Георгий.

— Да прибудет с тобой Всевышний. — сказал учитель.

— Тода за благословение, рав! — ответил он. — Увидимся, да хранит вас Всевышний!

Георгий быстро удалился своей быстрой походкой. Учитель и Шломо зашли в палату.

— Я же сказал, мне ничего больше не нужно. — сказал вежливо, но чуть холодно Натан, смотря в телефон. Но, увидев гостей, тут же улыбнулся и сменил тон: — А, это вы. Шалом! Простите. Просто Георгий ну очень заботлив. — это прозвучало так, что он хотел сказать гораздо жёстче, но постеснялся учителя.

— Шалом! — сказал рав, подойдя к кровати и пожав руку одесситу. — Он просто хочет выполнить заповеди. Но иногда увлекается. — улыбнулся рав.

— Привет, брат. — тоже подойдя к кровати и пожимая руку, сказал Шломо.

— Рав, я всё понимаю, но он хочет привезти мне тфилин! — сказал Натан и, вытянув вперёд руки, добавил: — Как я их буду накладывать? Ладно, я вставать могу. Я знаю, что в экстренных ситуациях можно накладывать сидя даже. Но посмотрите на руки — тут в каждой эта штука, не знаю, как правильно называется, ну и как ремни соприкоснутся с телом, тут же бинты! — показывая глазами на пластиковые трубочки, торчащие из перебинтованных рук, недоумевая сказал Натан.

— Ну, смотри. Ты уже молодец, что сдержался и не сказал так ему. Но и запретить выполнять заповедь ты ему не можешь. Но кто сказал, что Шломо, при всей его занятости, не забудет рассказать, где лежит тфилин? Ну или кто мешает Шломо самому отвезти его тебе, чтобы Георгий не пропускал хевруту? — улыбнулся рав, садясь на диван возле кровати. — А у тебя отличная палата. Прямо номер люкс. Диван для посетителей, телевизор. Кресло с лампой для чтения. Столик для еды.

— Ещё и свой туалет с душем. — указывая глазами на дверь в углу, сказал одессит. — Таки жить можно. И даже хорошо жить. — добавил, включив одесский акцент.

— Ты забыл про окно с видом на парк. — усаживаясь в кресло, сказал Шломо.

— Да, и это тоже. — улыбаясь, сказал Натан. — Брат, давай ты завтра сделаешь так, чтобы этот стремящийся не пропускал хевруту.

— Хорошо, не беспокойся. — ответил он.

— Кстати, насчёт хевруты, — начал, улыбаясь, говорить рав, — был случай один, когда я сам только приехал и попал в иешиву. Слушайте…

Учитель рассказал смешную историю про то, как он и его напарник по хевруте решили изучать трактат, но не знали, что нужно не просто читать, а обсуждать. Потом рассказал ещё один смешной случай. И ещё. А потом ещё. Через полтора часа рав сказал:

— Вот так и провёл я свой первый Песах. — заканчивая историю, сказал учитель и продолжил: — Ладно, парни, мне пора на автобус. Держись, Натан, да прибудет с тобой Всевышний! — и поднялся с дивана.

— Спасибо, рав! — улыбаясь, сказал одессит. — Давайте мы Вас проводим. — и начал вставать с кровати.

— Да, давай, как раз покурить хочется. — проговорил Шломо, встав с кресла и подходя к креслу-каталке, прислонённому к стене.

— Не, я сам. — запротестовал одессит, но, сделав два шага, сказал: — Хотя да, давай лучше с ним.

Рав шёл по коридору, Шломо катил кресло-каталку, Натан улыбался медсёстрам, да и всем встречающимся молодым женщинам.

— Рав, если я отсюда выйду, будем искать мне невесту? А то после разговора с моей одесской женщиной я теперь свободный мужчина. — улыбаясь своей хищной улыбкой, спросил одессит.

— А вы не делали свадьбу по Галахе?

— Нет, мы вообще свадьбу не делали, никакую.

— Тогда почему нет, если ты так решил? — улыбнулся рав в ответ.

Добравшись до выхода, они попрощались с равом и отправились в парк. Нашли свободную скамейку. Шломо помог Натану пересесть на неё из кресла-каталки. И сел рядом.

— Свободный мужчина? — закуривая, спросил Шломо.

— Не спрашивай. Ничего необычного. Я ещё когда сюда улетел, всё понятно уже было. — тоже закуривая, ответил Натан и продолжил: — Завтра мать прилетает. Она тут не была никогда. Можешь кого-то отправить встретить её?

— Скажи, во сколько самолёт. — выдыхая дым, сказал Шломо. — Сам съезжу, встречу.

— В десять утра. И не придумывай. И Вегаса не вздумай отправлять. Вам есть чем заняться. Отправь кого-нибудь из бездельников. Или вон этого, стремящегося. Ты, кстати, веришь в его эту историю про то, как он понял, что срочно надо стать евреем?

— Не знаю. Не верить вроде неправильно. Да и какая разница. Когда закончит гиюр, получит гражданство, вот там и посмотрим. Останется у него кипа на голове или нет.

— Тоже верно. — сказал одессит, затянулся и продолжил: — Мне надо тебе одну важную вещь сказать.

— Говори. — рука поднесла сигарету ко рту, но остановилась.

— Я тебе наврал. Когда мы тут увиделись, в первый день… — выдыхая дым и смотря в сторону, проговорил Натан.

— В чём? — продолжая держать сигарету у рта, проговорил он.

— В том, что тебе идёт борода. — улыбнулся одессит. — Убери ты эту мочалку с лица. — добавил, уже смеясь в полный голос.

— Н-да. — крякнул он и наконец-то затянулся. — Я думал, что-то серьёзное, а ты поугарать решил.

— А я серьёзно. Серьёзней не бывает. — продолжая посмеиваться, говорил одессит. — Убери эту мочалку. Тебе не идёт.

— Как я уберу? Есть же запрет брить бороду? — округлив глаза, сказал Шломо.

— Где это ты прочитал? Или тебе Георгий сказал? Или ты про «Не стригите кругом волос на голове вашей, и не порти края бороды твоей»? Так тут куча трактовок, как, собственно, всегда. Но никак тут не написано «не брей». В общем, если мне не веришь, иди прямо сегодня к кому угодно, хоть к тому же Георгию. И задай вопрос про это. — затянулся и сказал уже с одесским акцентом: — А если таки эти поцы будут втирать тебе за «борода — часть лица, ты же не отрезаешь себе нос», задай им вопрос за такого умного человека — Рамхаля. Если скажут, что не знают, можешь таки сообщить им, что даже та Люся, шо лысая и без головы, с привоза, знает за рабби Моше Хаима Луццато.

— Моше Хаим Луццато?

— Да. Запомни. А теперь вези меня обратно. Я таки хочу поспать, а тебе ещё машинку для бритья надо найти. Так что поехали быстрее. Пока та симпатичная медсестра не перестала разносить витамины.

Натан сам устроился в кресле-каталке, сам развернул её к выходу из парка. Шломо взялся за поручни, и они двинулись.

— Всё, вон она, успели. Теперь исчезай. Мне надо привлечь её внимание. — сказал Натан, когда они оказались в коридоре.

— Понял, а она и вправду симпатичная.

— Не заглядывайся. — посмеялся Натан. — Завтра приедешь, расскажу побольше про неё, надеюсь.

— Окей, давай, держись. — сказал Шломо, пожимая руку другу.

— Давай, пока. И да, машинку я видел у Бориса. — подмигнул одессит, пожимая руку. — Всё, иди, не мешай. — улыбнулся и сам стал картинно медленно крутить колёса, направляясь в сторону симпатичной брюнетки с подносом лекарств.

В обратной дороге он не смотрел в окно, он спал. Доехал до иешивы и поднялся к себе на этаж. Не успел он войти в комнату и поздороваться, Георгий вскочил с кровати, где сидел и читал книгу.

— Шалом! Пойдём, покажешь мне, где взять тфилин для Натана!

— Привет. Натан просил передать, что у него к тебе есть другая просьба.

— Но это же очень важно, чтобы он накладывал тфилин! Мне необходимо помочь ему в выполнении заповеди.

— Он просит встретить завтра его маму в аэропорту. Она прилетает в десять утра. Никогда не была в Израиле, иврита не знает. Вот деньги на такси туда и обратно. — сказал он, протягивая деньги, и сам удивился своему тону, будто давно забытой, но очень знакомой мелодии.

— О, конечно, встречу. Это же заповедь по помощи путнику. А ещё воссоединению семьи! Тода тебе и тода Натану. Слава Всевышнему! — воскликнул Георгий, взял деньги и куда-то ушёл своей бегущей походкой.

«Зачем всё время бегать? Ах да, заповедь расторопности. Ну что ж, как там сказано, надо учиться у всех. Побегу-ка я до Бориса». Положил рюкзак и отправился в комнату Бориса. Дверь комнаты Бориса оказалась открыта настежь.

— Шалом, хавери, не занят? — заходя, спросил он.

— Шалом, Шломо! Да вот, холодильник урвал. Эта пара, ну, которых вы с Натаном уговорили отказаться от эфиопов, купили новый холодильник, а этот мне сказали выбросить. Ну а я подумал, что он как раз поместится у меня. — ответил Борис, пододвигая холодильник к правой стене, между кроватью и шкафом.

— У тебя же уже есть холодильник, вот же, у стены. — посмотрев на маленький холодильник у левой стены, сказал он.

— Ну, а этот будет у другой стены. Больше холодильников — больше заготовок смогу сделать. — заканчивая устанавливать агрегат, сказал Борис и продолжил: — Ты у Натана был, как он?

— Был. Собирается провести вечер в компании пышногрудой брюнетки. — улыбнулся он.

— Ну и отлично. Ты чего-то хотел? Если что, я уже свободен, можем накатить. — заговорщически прищурился Борис.

— Обязательно. Но не сейчас. Говорят, у тебя есть машинка для бритья, верно?

— Хм. Верно. А ты бриться собрался? — глаза обладателя двух холодильников перестали щуриться и округлились.

— Да. — сказал он, а мысленно повторил: «Рамхаль. Рабби Моше Хаим Луццато».

— Как знаешь. — сказал Борис, подошёл к шкафу и стал рыться в нём. — Давно её не доставал. Сам-то в парикмахерскую хожу подравнивать бороду. Может, тебе туда же?

— Нет. Мне не ровнять. Мне убрать. — улыбнулся он.

— Вот, держи. — протянул ему коробку. — Только верни, как закончишь. Вдруг ещё кому-то понадобится.

— Эйн байя. — сказал он, взял коробку и вышел из комнаты.

В душевой никого не было. Он включил воду, умылся. Достал машинку из коробки. Нажал на кнопку. Жужжание моторчика нарушило тишину. Рука сама начала двигаться рядом с лицом.

Под шум льющейся воды рука плавно гладила лицо машинкой. Волосы прядями падали в раковину. Через пятнадцать минут он посмотрел в зеркало.

— Привет. — сказал он.

Выключил машинку. Собрал волосы, выкинул их в мусорное ведро. Почистил машинку, убрал в коробку. Выключил воду и вышел из душевой.

— Вот, возвращаю, огромное спасибо! — протягивая Борису коробку, сказал он.

— Обращайся. — прервав заполнение нового холодильника, принимая коробку и улыбаясь, ответил тот. — Ну что, теперь накатим?

— Слушай, не в огорчение, давай попозже. Мне ещё заявки надо новые посмотреть.

— Как скажешь, шеф. Но если передумаешь, я тут. Ты на молитву пойдёшь?

— Не уверен. Говорю же, заявки надо разобрать. Да и в вечерней молитве же нет повторения Амиды. Так что сам помолюсь.

— Согласен. Ну, если что, я тут. — сказал Борис и принялся дальше заполнять новый холодильник разными банками.

Он зашёл в комнату, взял свой молитвенник, блокнот с ручкой и отправился на крышу. Солнце уже садилось, но было ещё светло. Не теряя времени, он уселся за тот стол, который стоял тут с момента «урока по распитию водки», и стал распределять заявки, черкаясь в блокноте.

— Эй, рузкий! — раздался знакомый голос.

— Здорово, американец! — улыбаясь, оторвался от блокнота он и перешёл на английский. — Как ты?

— Всё хорошо. Как наш друг?

— У него, похоже, свидание сегодня.

— Это хорошо. Свидания — это хорошо. — засмеялся Вегас и продолжил: — У меня тоже хорошие новости. У нас есть ещё одно кафе. То, которое через три улицы. Где мы веселились с Натаном перед больницей. Этому русскому хозяину понравились ваши шутки про Россию и какую-то крышу. Я не понял, при чём тут крыша?

— Крыша — это когда он платит и у него нет проблем.

— А, ну, это я понимаю. — кивнул головой уроженец Города Греха и засмеялся. — Окей, я пойду. Может, у меня тоже сегодня будет свидание. — и загадочно улыбнулся.

— Удачи. — улыбнулся он и снова вернулся к блокноту.

— И тебе. — сказал Вегас и пошёл к двери. Но остановился и обернулся: — Кстати, отлично выглядишь! Моё имя Майкл, приятно познакомиться.

— Шломо, приятно познакомиться, Майкл.

— Ты уверен? — снова засмеялся американец и вышел в дверь.

«Логично. Михаэль — Майкл. А если вспомнить, что и Мигель, то ещё логичней», — подумал он, и ручка снова стала черкаться в блокноте.

Смеркалось. Он отложил ручку, закрыл блокнот. Включил в переходник вилку от лампы, которую сюда притащил Майкл, чтобы «видеть, что пьём». И открыл Сидур.

«Удивительно, я уже почти наизусть читаю, пусть и по-русски», — подумал он, закончив молитву. Закрыв книгу, он улёгся на диван и закурил. Глаза смотрели на выступавшие звёзды. «Ну что ж, я могу не считать теперь деньги на сигареты. Могу не есть в столовой, а ходить в кафе. Даже этот ужасный местный виски можно заменить на что-то менее ядовитое. Пойти, что ли, к Борису?» Он выдохнул дым. «Всё-таки интересно. Оказывается, его зовут Майкл. Не Том, не Боб, не Винсент. Майкл. Прямо как в том фильме, который бабушка показывала. Действительно. Это удивительное место». Он затушил сигарету. «Не, не пойду к Борису. Лучше спать. И в комнату не пойду. Здесь приятней. Главное, чтобы дождь не пошёл. Хотя говорят, тут редкость — дождь в июне». Глаза закрылись. Он спал.

— Шломо! Почему ты здесь? Где твоя борода? Что случилось? — кто-то кричал в ухо и тряс за плечи.

Он открыл глаза. Это был Георгий. Стрелки показывали шесть утра.

— Да как-то тут уснул. Случайно.

— Почему ты без бороды? — перестав трясти за плечи, но всё так же громко воскликнул Георгий.

— Я… — начал он, но тут что-то будто щёлкнуло в голове. — Как без бороды? — он вскочил и схватился руками за лицо. — Где моя борода?! Что случилось? Меня кто-то побрил, пока я тут спал?! — стал картинно причитать он.

— Но ты бы проснулся. Или ты так крепко спал? Я читал, что может быть очень крепкий сон. — начал, уже тише, говорить Георгий.

— Успокойся. — уже не притворяясь, но улыбаясь, сказал он. — Я вчера сам её сбрил и пошёл сюда молиться. Ну и уснул. Что ты хотел?

— Как сбрил?! Почему?! Это же неправильно! Ведь написано… — снова закричал Георгий.

— Я знаю, что написано. Там не написано, что нельзя брить бороду. — перебил он его. — А ещё я знаю про Рамхаля.

— Рамхаля? Но это же только во второй группе проходят. Мы как раз начали читать его «Путь праведных».

— Ну вот как прочитаешь — и поговорим. Так что ты хотел?

— Хорошо. Я спрошу у рава. — успокоился Георгий. — Я хотел спросить, как я узнаю маму Натана?

— Точно. Это-то мы не проговорили. Давай так. У тебя же есть телефон? Ну вот. Ты собирайся и езжай в аэропорт. А я чуть попозже позвоню Натану. Ну или давай дам тебе его номер, на всякий случай.

— Тов. Я тогда поехал.

— Удачи, да хранит тебя Всевышний. — попрощался он.

— И тебя пусть хранит Всевышний. — сказал Георгий и добавил: — И да укрепит Он твою веру! — с этими словами он вышел с крыши.

— Амен. — проговорил он, уже оставшись один.

«Так. Сейчас я зайду в общий зал. Хорошо бы книжку эту, которую вторая группа проходит, в руках нести. А то вместо молитвы я буду повторять одно и то же. Как попугай», — подумал он, спускаясь с крыши. Вспомнив, что Георгий в первый день сказал, что почти все книги на русском лежат в их классах, которые у столовой, он направился туда.

В классе никого не было. «Так, мне нужна книга, где будет написано „Путь праведных“, ну или хотя бы просто имя Рамхаль», — подумал он и стал осматривать стеллажи.

— Шалом! — раздался голос сзади. — Ты не вот эту книгу ищешь?

Он обернулся. В дверях класса стоял рав. В руках он держал книгу.

— Бокер тов, рав! — подходя к учителю, сказал он, одновременно читая слово «Рамхаль» на обложке книги. — Да. Видимо, её.

— Тогда держи. — передавая книгу, сказал рав и добавил: — Только лучше до молитвы не говори «бокер тов». Есть мнения, что нужно до молитвы либо говорить «шалом», либо вообще просто кивать.

Он кивнул. Взял книгу из рук учителя. И они пошли в общий зал на утреннюю молитву.

То ли книга помогла, то ли то, что он зашёл в зал вместе с равом. Никто ничего не сказал. После молитвы он отправился в киоск, рядом с которым познакомился с Вегасом.

— Бокер тов! — поздоровался продавец багетов и перешёл на английский. — Классно выглядишь. Что хочешь съесть?

— Бокер тов! Тода. Багет им бейца вэ кафе. — поздоровался и заказал багет с яичницей и кофе.

— Тов. — сказал продавец и принялся готовить.

Лёгкий утренний ветер приятно обдувал лицо. Запах свежего хлеба пробуждал аппетит и поднимал настроение. Он достал сигарету, но тут же убрал её. Слишком приятный аромат хлеба. Он набрал номер Натана.

— Привет, возмутитель спокойствия! — сразу ответил одессит, и в трубке раздался громкий смех.

— Привет, выздоравливающий! Что тебя так развеселило? И кого я возмутил?

— Тут не возмутил, тут скорее возбудил. И, в отличие от меня, не чёрноокую брюнетку, а чернобрового брюнета. — продолжал смеяться Натан.

— Ты там что-то съел?

— Нет. Лучше. Моя новая знакомая принесла мне новое обезболивающее. Медицинский каннабис. Но это было бы не так эффективно, если бы не звонок нашего святоши. Судя по его бессвязной речи, ты таки побрился?

— А. Понял. Есть такое. А он про маму-то твою уточнил?

— Да. Но только пришлось мне самому ему напомнить. В общем, жду с нетерпением.

— Хорошо, буду после обеда.

— Жду. — сказал Натан и отключился.

Была пятница, поэтому в расписании стоял только один урок после молитвы. Остальное время отводилось на подготовку к встрече субботы. Те, кто оставался в иешиве, наводили порядок в комнатах и закупались к трапезе. Хотя и в столовой ужин по пятницам был праздничный, все старались и в комнатах накрыть стол. Ну а для тех, кто уезжал в гости или к родственникам, это было время на дорогу.

— Шломо! — окликнул его рав, когда он подходил к зданию. — Я думаю, что твой урок сегодня не здесь. Едь к другу.

— Тода, рав! — обрадовался он и побежал на автобус.

«Как же я раньше не замечал, как много времени уходит на дорогу», — думал он, сидя в автобусе, которого прождал двадцать минут. Через сорок минут автобус въехал на территорию медицинского центра.

— Ну наконец-то, нормальный человек! — воскликнул Натан, увидев его в палате. — Мама, познакомься, это… — тут одессит на секунду замолчал.

— Шломо, рад познакомиться! — договорил за друга вошедший.

— Очень приятно, Марина. — вставая с дивана у кровати, сказала женщина.

— Ты очень вовремя, сейчас придёт врач. А мы не знаем, говорит он по-русски или нет. Ты же сможешь перевести? — спросил Натан, немного приподнимаясь на кровати.

— Попробую, но мой иврит всё ещё очень слаб.

— При чём тут иврит? Здесь все врачи разговаривают на международном языке. А это, к сожалению или к счастью, всё ещё английский. И ты, таки, слава Всевышнему, на нём неплохо говоришь. — стараясь придать голосу одесский акцент, проговорил Натан.

— Постараюсь. — ответил он и уселся в кресло.

Вежливый стук донёсся от двери через минуту. Дверь открылась, и зашло трое людей в белых халатах. «Одна маленькая, но самая строгая. Волосы в хвост. Чёрные. На бейдже написано по-английски „Ривка“ — значит, израильтянка, скорее всего. Второй — высокий, блондин, в очках, на бейджике также по-английски „Давид“. Это может быть и Дэвид. Третий — брюнет, смуглый. На бейдже написано „Мохамед“. Араб. Так. Разговаривает ли кто-нибудь из них по-русски? Может, никто. А может, и все. Мы же в Израиле», — подумал он и сказал:

— Шалом!

— Шалом! — ответили все трое.

— Вы говорите на иврите? — спросила на иврите девушка, переводя взгляд со Шломо на маму Натана и обратно.

— Да, но очень плохо. — сказал он на иврите и тут же добавил на английском: — Но я могу говорить на этом языке.

— Очень хорошо. — тоже перейдя на язык Шекспира, сказала Ривка. — Тогда давайте выйдем, а коллеги пока осмотрят пациента. Я правильно понимаю, Вы мама, а Вы? — тут она сделала паузу.

— Май бразер. — сказал громко, насколько мог, Натан. — Не знаю, как — двоюродный.

— Я его кузен. — сказал Шломо.

— Хорошо, тогда выйдем. — сказала врач, и они втроём вышли в коридор. Оставшиеся в палате подошли к Натану и начали что-то спрашивать на иврите.

— На данный момент состояние нестабильное и тяжёлое. Мы стараемся его стабилизировать. Но на этой стадии это сложно. Болезнь прогрессирует. — сказала врач.

— Она говорит, что сейчас стараются остановить болезнь. — перевёл Шломо.

— Спросите их, он ещё может поправиться?

— Она спрашивает, есть ли шанс, что он поправится. — спросил Шломо и посмотрел в глаза Ривке.

— Сейчас трудно что-то говорить. На такой стадии болезнь непредсказуема. Надо быть готовыми ко всему. — отведя взгляд, ответила врач.

— Она говорит, что сейчас сложно делать прогнозы. Надо сначала стабилизировать состояние.

— Я поняла. Поблагодарите её, пожалуйста.

— Она благодарит вас.

— Скажите ей, что мы делаем всё возможное.

— Она говорит, что они делают всё возможное.

На этой фразе из палаты вышли остальные врачи. Они что-то сказали Ривке на иврите. Улыбнулись Шломо и маме Натана и пошли дальше по коридору.

— Ну, что говорят? — спросил одессит, когда они вернулись в палату.

— Говорят, что делают всё возможное, чтобы ты поскорее отсюда вышел, сынок! — улыбнулась мать.

— Да, ровно так и сказали. — подтвердил друг.

— Вот и отлично. Мама, тут есть душ, прямо в палате. Но там немного грязно. Поэтому давай я позову медсестру, и она тебя проводит в специальную душевую для родственников. Ты же прямо с самолёта.

— Сынок, но я не хочу тебя оставлять.

— Мама, со мной Шломо. Тем более нам нужно поговорить.

— Хорошо, я быстро.

— Не торопись. — сказал Натан и нажал кнопку вызова медсестры.

Через минуту в палату вошла та брюнетка, с которой вчера, по её взглядам на одессита, у них таки произошло свидание. Он что-то ей сказал на иврите. Она улыбнулась, ответила «тов» и, взяв за руку его маму, увела её из палаты.

— Судя по её взгляду, у тебя вчера всё получилось?

— Конечно. Последние желания умирающего — закон. — улыбнулся Натан и приподнялся на подушке. — Помоги мне встать, я хочу покурить. И не смотри так. Я не шлимазл. Когда дают наркотики покурить, а потом ещё и уколы делают, после которых перестаёшь думать вообще, — это конец.

— Не говори так. Пока ты дышишь, есть шанс.

— Пока я дышу, я хочу покурить. И не трогай каталку. Со вчера можно курить в ванной.

Он помог другу подняться и, поддерживая, привёл в ванную.

— Давай сигарету. — сказал одессит. — И рассказывай, какие такие у тебя временные трудности, что ты сидишь в иешиве, отращиваешь бороду и распределяешь заявки на мытьё подъездов.

— Слушай, давай потом. Это и правда ерунда. По крайней мере сейчас не стоит. — протягивая другу сигарету, сказал Шломо.

— Ты дурак? И вообще, вспоминай: если не сейчас, то когда? — беря сигарету, сказал одессит.

— Ну хорошо. Но только чтобы ты отвлёкся от своих тёмных мыслей. — сказал человек без бороды, давая прикурить товарищу и закуривая сам.

И он стал рассказывать. Про сделку. Про то, что всё работало почти четыре года. Про то, как с ноября начались перебои. Про то, как в декабре вообще уже ничего не пришло. Про то, как прилетел в Израиль. Про первые дни у родственников и в иешиве.

Натан слушал молча.

— Пиздец. — сказал он и страшно закашлялся и, выкинув сигарету в унитаз, продолжил: — Если выживу, обещаю тебе и Всевышнему — никогда больше не буду курить. И ещё обещаю: если выживу, я буду с тобой до конца. Куда бы нас ни привело. Хоть к Рудольфу, хоть в Иорданию. Хоть к твоим этим, получается, страшным вкладчикам из братвы. — улыбаясь и выделяя последнее слово, сказал одессит.

— Ладно тебе. Всё нормально будет. Вылечишься. Там посмотрим.

— Ты тоже кое-что пообещай мне. — сказал Натан, уже не улыбаясь.

— Бороду не отращивать? — улыбнулся человек без бороды.

— Почти. — так и не улыбаясь, сказал Натан. — Мы ровесники. И мне, если Всевышний не передумает, пора уходить. Ты остаёшься. Прекрати тратить время не на свою жизнь. И борода тут в том числе. В общем, не проеби жизнь.

В ванной, в палате, кажется, во всей больнице будто отключили звук.

— Сынок, я тут, вы где? — раздался голос матери, и вместе с ним вернулись звуки открывающихся и закрывающихся дверей, голоса на разных языках и всё то, что наполняло медицинский центр.

— Мы тут, курили. Не ругайся. — открывая дверь, сказал Натан.

Шломо подхватил его и уже вместе с мамой помог дойти до кровати. Одессит лёг на подушку и нажал кнопку вызова медсестры.

— Что-то мне нехорошо. Щас попрошу укол. Так что, брат, езжай-ка ты к родственникам. Тем более автобусы скоро перестанут ходить.

— Давай я останусь.

— Зачем? Смотреть, как я сплю? Да и с мамой нам есть что обсудить. Правда, мам? — он посмотрел на мать.

— Да, сынок, как скажешь. — ответила женщина.

— Хорошо. Но после шаббата я сразу сюда. — и, чуть помедлив, добавил: — Обещаю.

— Вот и хорошо. До встречи. Хорошей субботы.

— Хорошей субботы. — попрощался он и, столкнувшись в дверях с медсестрой, вышел из палаты.

Он не помнил, как платил за проезд, не помнил, как ехал, не помнил, как поднялся в квартиру к родственникам.

— А где твой борода?! — вывел его из забытья голос кузины. — Ты её потерять?

— Нет, ахоти. — стараясь улыбаться, сказал он. — Просто жарко очень.

— А, жарко. Это я знать. Почитаешь мне сказку? — спросила маленькая кудрявая девочка.

— Конечно. Но сначала мне нужно в ванну. Нужно помыть руки после больницы.

— Как он? — спросила тётя, закрывая ноутбук и вставая с дивана.

— Держится.

— Такой молодой, как жалко… — сказала бабушка, отходя от плиты.

— Он ещё жив. Значит, надежда есть.

— Вот именно. — поддержал его дедушка, вставая из-за кухонного стола и сворачивая газету.

— А и правда, а где борода? — тоже вставая из-за стола, сказал дядя и продолжил: — Нельзя же брить бороду.

— Рамхаль. — ответил человек без бороды, проходя к ванной.

— Что? — спросил дядя.

— Рабби Моше Хаим Луцатто.

— В смысле, он разрешает?

— Да. Он разрешил. Ещё триста лет назад, как оказалось. — ответил племянник, снова заметив забытую мелодию в голосе. — Извините все, мне нужно прийти в себя. — и ушёл в ванную.

Он включил воду. Умылся. Закрыл кран. Вытер руки и вышел из ванны.

— Пойдём читать сказку, ахоти! — улыбнувшись, сказал он.

— Ура! Сказка! — воскликнула кузина, хватая его руку и уводя в комнату.

Она опять хотела «Аленький цветочек». Он снова сидел на полу у кровати. Она снова лежала и уже засыпала. Только вместо сумки был рюкзак. Дочитав сказку, он посмотрел на неё. Она лежала на боку, положив ручки под голову, и тихо посапывала. Бесшумно встав, он вышел из комнаты. В гостиной и на кухне никого не было, он облегчённо вздохнул и вошёл в гостевую комнату. Там всё было без изменений, только на диване лежали чистые вещи, аккуратными стопочками. «Какая бабушка молодец. Надо будет как-то её по-особенному поблагодарить», — аккуратно беря вещи и перекладывая их на стул, подумал он.

— Ещё не лёг? — спросил дедушка, входя в комнату.

— Нет. А чего все разошлись?

— Тётя твоя сказала, что тебе не до разговоров. Я поддерживаю. Просто подумал, что ты ночью захочешь поесть. Но не захочешь выходить из комнаты. В общем, вот. — он достал из-за спины банку хумуса и упаковку маленьких пит. — Воду найдёшь между диваном и окном. Всё, ухожу. И да, спасибо, что побрился. — сказал, выходя, дедушка, который всегда брился два раза в день.

— Это не мне. Это Натан мне сказал, что можно не носить бороду. Спасибо за еду, я правда не хочу выходить из комнаты. — принимая продукты из рук дедушки и кладя их на стол, сказал он.

— Хороший парень этот твой Натан. Если получится, поспи. Если что, приходи к нам с бабушкой. Поговорим.

— Спасибо большое, дедушка, если что, приду. — сказал он и отвернулся к окну, стараясь не сводить взгляд с жёлтого фонаря за окном.

До слуха донёсся звук закрывающейся двери. Он упал на диван. Молчал. Потом встал. Посмотрел на стеллажи с книгами. Потом подошёл к рюкзаку и открыл его. Рука достала книжку, которую утром дал рав. Он сел за стол, включил лампу и открыл книгу.

«Как-то слишком светло», — подумал он и посмотрел в окно. Фонарь ещё горел, но и солнце уже освещало улицу. Он посмотрел в книгу. На него смотрел заголовок: «Месилат Йешарим. 1. Предисловие автора». Закрыл книгу и лёг на диван. Веки опустились. Он спал.

Что-то зажужжало. Он открыл глаза. Маленький синий пластмассовый телефон, вибрируя, приближался к краю стола. Рука успела поймать на лету.

— Алло.

— Алло, Шломо, это Марина, мама Натана. — прозвучало в трубке.

— Я слушаю, как он?

— Ой, он не разрешал мне раньше Вам позвонить. Говорил, что надо дождаться трёх звёзд. Вроде дождалась. Ему было плохо с обеда. Сделали уколы. Сейчас спит. Вы приедете?

— Конечно, уже выезжаю.

— Спасибо. Мы ждём. — сказала она и отключилась.

Он посмотрел в окно. Фонарь горел, на небе светили звёзды. Положив в рюкзак книгу, чистые вещи и нетронутые питы с хумусом, взяв бутылку воды, он вышел из комнаты.

— Ты уже уходишь? — спросила бабушка, когда он проходил гостиную по пути к двери.

— Да, бабушка, я в больницу. Спасибо большое за вещи.

— Может быть, поешь? Я сейчас быстро яйца пожарю. — засуетилась она.

— Нет, спасибо. Мне дедушка выдал сухпаёк и воду. — заставив себя улыбнуться, сказал он и начал обуваться.

— Куда ты собрался? Автобусы только через сорок минут начнут ходить! — сказал дядя, вставая с дивана.

— Вот именно. — сказал дедушка, подходя к нему с кухни. — Ты будешь долго ждать автобус, вот номер такси. — и протянул ему визитку с жёлтой машиной и номером.

— Спасибо, дедушка.

— Держись. — ответил советский изобретатель и обнял его.

— Какое такси, это же дорого… — начал говорить дядя, но замолчал, увидев взгляд жены, выходящей из детской.

— Езжай. — сказала тётя, полностью выйдя из детской.

— Спасибо. — сказал он и вышел из квартиры.

Спускаясь по лестнице, набрал номер. Сказал адрес. «И как это я сам заказал только что такси? Раньше всегда Натан или Вегас заказывали», — пронеслось в голове. Открывая дверь подъезда, он увидел фары подъезжающей машины.

— Шавуа тов. — сказал водитель, когда Шломо сел в такси.

— Шавуа тов.

Автомобиль тронулся. Он посмотрел в окно. Вот киоск, мимо которого надо ехать, чтобы попасть в каньон, где ему покупали вещи. Вот сам каньон. Вот улица, в конце которой лавочка, откуда он смотрел на холмы, за которыми Иордания. Вот магазин Михаила Львовича. Так и закрыт. Вот и выезд из района. Машина ехала быстро. Суббота только закончилась, поэтому дороги были почти пустые. Он снова посмотрел в окно. Вот Иерусалимский лес. Вот уже и виден больничный комплекс. Приехали.

— Тода. — сказал он, протягивая купюру.

— Эйн байя. — ответил водитель, убирая купюру в бардачок.

Он прошёл через стеклянные двери, показал содержимое рюкзака охране. Рамка металлоискателя. Коридор. Дверь. Рука легла на ручку. Грудь наполнилась воздухом. Нос и рот выпустили воздух. Рука нажала на ручку. Он вошёл.

До слуха донёсся вой. Глаза увидели мать, держащую за руки сына. Сын сидел на кровати, раскачиваясь взад-вперёд, и выл. Он подошёл к ним и взял из руки матери правую руку сына.

— Подожди, не уходи. Я здесь. — сказал Шломо.

Натан открыл глаза. Посмотрел на друга. Уголки его губ, уже бледно-розовых, дёрнулись. Он сделал попытку движения в сторону подушки. Мать и друг помогли ему лечь, не отпуская рук. Натан снова открыл глаза, но они уже смотрели просто в потолок. Шломо ощутил, что Натан попытался сжать ладонь.

Вдруг возникло какое-то ощущение. Будто пора выйти из палаты, потому что кто-то зашёл. Кто-то, кому пришло время зайти. И поэтому живым пришло время выйти. Мать и друг одновременно отпустили руки сына и друга. И одновременно вышли из палаты.

В коридоре стояли две медсестры. До слуха донеслась родная речь.

— Позовите врача. — сказала по-русски мать.

— Да, сейчас. — сказала одна из медсестёр и куда-то побежала.

— Присядьте. — указывая на банкетку возле палаты, сказала вторая. — Сейчас будет доктор.

Через минуту до слуха донёсся звук шагов. Шломо обернулся. К ним приближалась доктор Ривка, медсестра, которая за ней и пошла, и доктор-араб, которого он видел вчера. Чуть поодаль за ними шли два, судя по одежде, медбрата. Ривка и араб зашли в палату. Через пять минут оба вышли. Женщина-врач подошла к Шломо вплотную.

— Итс овер. — сказала она по-английски, опустила глаза и пошла дальше по коридору. Араб пошёл за ней. Медбратья зашли в палату.

— Марина… — начал Шломо, поворачивая голову.

Он не договорил. Марина бледнела на глазах и начинала сползать с банкетки. Он подбежал к ней, подхватил.

— Дайте нашатырь, валерьянку, хоть что-нибудь! — взмолился Шломо, глядя на медсестёр, оставшихся стоять у палаты.

— Мы не можем. Без указания врача не можем. — сказала одна, отводя глаза в сторону.

— Иначе нас могут уволить, мы же простые сёстры. — подхватила другая, тоже отводя глаза.

— Я сказал, быстро принесли нашатырь и валерьянку! Вы, блядь, люди или кто?! — рявкнул человек без бороды.

Обе вдруг встрепенулись, подбежали к какому-то шкафчику. Через минуту одна уже поддерживала Марину, а вторая совершала манипуляции с ваткой и стаканчиком.

— Извините нас. Мы просто давно тут живём. — потупив глаза, сказала та, что поддерживала мать, только что потерявшую сына.

Она пришла в себя. Посмотрела на медсестёр. На него.

— Спасибо вам. Вот, возьмите, он сказал ещё утром: «Мне больше не нужно, передай Шломо, который без бороды, из иешивы». — и протянула ему пачку «Примы» с фильтром. — Мне нужно позвонить. Мой в палате, туда, наверно, ещё нельзя. Можете дать телефон?

— Конечно. — сказал он и протянул ей телефон.

Она набрала номер. Поднесла телефон к уху.

— Алло. Да. Наш мальчик ушёл. Нет. Улыбался. У нас ещё дочь осталась. И внук. Нам надо жить.

«Надо жить», — пронеслось у него в голове.

**За пять месяцев до смерти Натана**

— Не, чё он делает-то? — возмутился Семён, когда дорогу им перегородила милицейская машина. — Щас выйду, спрошу.

— Угомонись, лучше посмотри в конец улицы. — сказал он, выкидывая из окна машины сигарету и тут же закуривая вторую.

— А, точно. — сказал уже совсем другим голосом водитель.

От дома в конце улицы отделились три огромных чёрных тени. За ними, моргая маячками на крыше, двинулась ещё одна милицейская машина. Когда губернаторский кортеж проехал, и тот автомобиль, что перегородил им дорогу, уехал следом.

— Вот бы я щас дров наломал. — сказал Семён и почесал голову.

— И испортил кому-то карьеру. Их, говорят, скоро будут переаттестовывать. И переименовывать.

— Как переименовывать?

— А вот так. Будет не милиция, а полиция. Ладно, от двух букв смысл вряд ли поменяется. Поехали. — изменив тон на последней фразе, сказал человек в пиджаке.

Машина тут же тронулась. Но, доехав до того дома в конце улицы, остановилась.

— Ты надолго? Я просто в туалет очень хочу.

— Минут тридцать у тебя есть. Только дождись, пока я зайду в дом. — и вышел из машины.

Поднявшись на высокое крыльцо большого кирпичного дома, он позвонил в звонок. Дверь открылась. Он сразу ощутил пронизывающий взгляд красивых цыганских глаз.

— Входи. — сказала хозяйка.

— Спасибо. — ответил он и вошёл.

Пройдя небольшой коридор, он остановился у двери кабинета. Хозяйка подошла следом.

— Что стоишь-то, забыл, как дверь открывается? — с этими словами обошла его, открыла дверь, зашла в кабинет. — Ты долго там стоять-то будешь?

— Захожу уже. — ответил он, будто выйдя из анабиоза.

Небольшая лампа на столе освещала большой стул и два кресла по разные стороны от него. Хозяйка опустилась в одно из них.

— Свет включи, да блин, что с тобой. Выключатель справа от тебя.

— Извини, сам не свой я. — сказал он, нашарил выключатель, нажал и сел в кресло напротив хозяйки.

Яркий свет вывел из темноты большой книжный шкаф, находящийся за спиной хозяйки кабинета. На фоне книг — её круглое и красивое, волевое лицо, на котором были красивые цыганские глаза, пронизывающие насквозь.

— Вижу, что сам не свой. Но, я так понимаю, дело не в твоих страданиях по той, которую ты оставил непонятно ради чего. И не в той, из-за которой не едешь домой.

— Да. Дело как раз в причине, из-за которой я оставил ту.

— Я так и знала. Ладно, сдвигай к себе три раза. — сказала хозяйка кабинета и подвинула ему потрёпанную, со стёршимися рубашками колоду карт.

После того, как он выполнил её инструкцию, она взяла их и начала раскладывать. Глаза следили за тем, как карты ложатся на стол. Слух фиксировал, как атлас соприкасается с деревом. Когда последняя карта заняла свое место, наступила тишина.

— Тебе нужно лететь туда. — раздался её голос.

— Как — туда? У меня и паспорт заграничный просрочен. Да и он уже не отвечает неделю. Куда я туда приеду? Да и как-то я боюсь. Это тут я дома, а там я просто, случайно, в пустыне потеряюсь, если приеду и права начну качать.

— Скажи, почему ты приехал сюда, ко мне, ночью?

— Потому что я не знаю, что мне делать. Потому что тогда, полгода назад, я приехал сюда, сел в это кресло и замолчал. А ты разложила карты, помолчала пять минут и рассказала мне всю мою жизнь, чуть ли не с именами. А главное — ты рассказала про то, что я говорил со звёздами. С детства.

— И что тебе говорят звёзды сейчас?

— Ничего. Они до сих пор молчат. Поэтому я здесь.

— Они и будут молчать. И ты скоро замолчишь. Если не сделаешь, как я тебе говорю. Тебе надо ехать туда, потому что здесь тебя ждёт смерть.

— А там?

— А там — жизнь. А тебе надо жить.

Гул двигателей снова доносился до слуха. Посапывание пассажиров тоже вернулось.

— «Не проебать жизнь». Интересно… — повторила за ним блондинка и спросила: — И как, получается?

— Скоро узнаем. — ответил он.

Табло о ремнях снова загорелось. Самолёт начал снижаться.

Глава 20. Содержание

До слуха стали доноситься звуки просыпающегося салона. Звуки открывающихся и закрывающихся сумок. Шелест бумаги. Пассажиры зевали, потягивались и обменивались репликами.

— Вы заметили оживление? — спросила она, вертя головой.

— Да, — ответил он и продолжил: — Скоро посадка.

— Вы правы. Осталось совсем немного, — сказала она, и снова зеленые глаза смотрели прямо на него. — Так как же все-таки понять, «проебывает» человек жизнь или нет?

— Очень просто. Если человек смотрит каждый день в зеркало и не узнает себя, каждый вечер засыпает, каждое утро просыпается с ощущением фальши — значит, что-то не так.

— Думаю, я пока только приблизительно понимаю, о чем вы, — сказала она, не отводя взгляда.

— Представьте: вы в книжном магазине. Идете вдоль полок. И видите книгу с красивейшим морским пейзажем. Представили?

— Да.

— Ну вот, вы берете эту книгу в руки. Открываете. А там про небо.

— То есть вы хотите сказать, что обложка не соответствует содержанию?

— Да. Именно это я и хочу сказать, — ответил он и посмотрел на часы.

За 5 месяцев до этого рейса, через 24 часа после смерти Натана

Стрелки часов показывали половину девятого вечера.

— Слушай, а как ты уговорил раввинов разрешить? По традиции у нас же нет поминок, — склоняясь к уху Шломо, задал вопрос Борис.

— Они так мне и сказали, что поминок нет. Но есть Шива, если я правильно понял. В общем, пришли к компромиссу, что мы посидим тут, в комнате. Они сами не придут, но выделили триста шекелей на стол.

— Н-да, интересно, конечно, — ответил Борис, уже выпрямившись и начиная разливать водку.

Они сидели в самой большой комнате общежития русского направления. Собрались почти все русскоговорящие студенты, а от остальных направлений были по два, а от американского — три человека, не считая Вегаса. В этой комнате, в отличие от всех других, был балкон, именно туда и направился Шломо. Один. Потому что становилось слишком шумно. И слишком душно.

«Вот и все. Вчера умер, сегодня утром приехали в зал прощания. Раввины что-то говорили. Даже мне дали слово. Но что я мог сказать, кроме: „Всевышний почему-то забирает лучших, и я не знаю почему“? Только это и сказал. Потом поехали на Масличную гору. Говорят, люди много платят, чтобы там похоронили. Видимо, кто-то заплатил. Ну или раввины договорились. В любом случае теперь он лежит там. Его путь закончен. А раввины? Пусть Борис думает, что это был компромисс. На самом деле, не гавкни я, то и поминок бы этих не было. Рав сначала тоже сказал, что нет такой традиции. А я сказал, что дело тут не в традиции, а в том, кем был Натан. И он бы хотел, чтобы мы посидели. И рав после этого молча дал деньги».

— Эй, Рузский! — прервал его размышления голос Вегаса.

— Американец, — пытаясь улыбнуться, ответил Шломо.

— Пойдем на крышу, — продолжил уже на английском Вегас, показывая пакет с бутылкой «Джек Дэниэлс» и какой-то закуской.

— Окей.

Они покинули комнату, уже наполнившуюся сигаретным дымом, громкими разговорами и песней про рестораны, которую очень любил Натан.

— Я думал взять водку, но потом еще подумал и решил взять виски. Не знаю почему, — сказал Вегас, выставляя на импровизированный стол содержимое пакета.

— Знаешь, он больше любил виски, — сказал Шломо, садясь на диван и закуривая.

— Значит, я не допустил ошибку, — сказал американец, уже разливая виски по пластиковым стаканчикам.

— За Натана, — сказал Шломо, взял стакан и выпил залпом.

— Да прибудет его душа в Ган Эдене, — сказал Вегас и тоже выпил залпом.

Легкий порыв вечернего иерусалимского ветра чуть не опрокинул пустые стаканчики, когда они их поставили.

— Между первой и второй? — улыбаясь, сказал Вегас по-русски и разлил по второй.

Он ничего не ответил. Только взял из рук американца стаканчик, выпил залпом содержимое, запрокинув голову. Взгляд уловил, будто одна из звезд подмигнула ему.

— Я думаю, — начал он по-английски, — наш друг с нами сейчас.

— Я тоже так думаю, — сказал Вегас, беря из рук Шломо стакан и ставя на стол, рядом со своим. — Кстати, ты был с ним в его последние минуты, он сказал тебе что-то на прощание? — разливая виски, поинтересовался Вегас.

— В его последние минуты он не мог говорить. Но за день до этого он сказал мне, что я должен не пропустить свою жизнь.

— Пропустить жизнь? Я понял. А как это звучало по-русски?

Он процитировал Натана, они снова выпили, Вегас снова разлил виски по стаканчикам. Они оба закурили, так что стаканчики остались стоять на столе. Ветра больше не было.

— Друг мой, что ты теперь собираешься делать? — выдыхая дым в небо, спросил американец.

— Что ты имеешь в виду? — повторяя жест за американцем, переспросил Шломо.

— Я имею в виду, как ты будешь «не пропускать», или как ты по-русски сказал, жизнь?

— Не знаю. Я еще не думал об этом.

Сказав это, он глубоко затянулся. «Что бы сейчас предложил сделать Натан? Он бы предложил не сидеть на этой крыше и поехать в Тель-Авив. Как в тот раз. Когда так же сидели тут, выпили бутылку виски и поехали. Нашли какой-то подвальный бар-бордель. У нас тогда еще шекели быстро кончились, у Вегаса были доллары. Но по какому-то грабительскому курсу нам позволили ими расплатиться. Сказали, что все равно ночью нигде не поменяем, только если в аэропорт ехать. Стоп».

— Скажи мне, Майкл, помнишь, мы ездили в Тель-Авив. В бар. Еще долларами платили? — сказал он, выдыхая дым.

— Да, помню. А что? — ответил американец, тоже выдохнув дым.

— Правда, что ночью в Тель-Авиве только в аэропорту можно деньги поменять?

— Да. Я узнавал после того случая.

— Но очень много туристов отдыхают по ночам. Почему нет круглосуточного обменника?

— Ты прав. Но обменники по ночам действительно не работают.

— Понял. Давай снова съездим туда. Сейчас.

— Я немного устал. Если хочешь, езжай один, — сказал Вегас.

— Хорошо. Я хочу кое-что проверить, — сказал он, затушив сигарету и вставая с дивана. — У меня есть одна идея.

— Это хорошо. Проверишь — расскажешь.

— Тов.

Перед тем как уйти с крыши, он посмотрел вверх. Звезды светили ярко.

Через двадцать минут он уже ехал в такси. В бумажнике лежала касса их «биржи труда» — примерно шесть тысяч шекелей. За окном проносились ночные, освещенные только фонарями, улицы Иерусалима. По радио что-то пели на иврите. Таксист молчал. Он снова посмотрел на небо. Звезды всё так же ярко светили. Когда такси выехало из Иерусалима, он закрыл глаза.

— Финиш, — разбудил его голос водителя.

— Тов. Тода, — сказал он, протягивая деньги и выходя из машины.

Приятный ветер с примесью запаха моря обдувал лицо. Вокруг, несмотря на ночное время, ездили машины, проходили разные люди, говорящие на разных языках. На зданиях светились разные вывески, почти из каждого такого здания доносилась музыка. «Ночная столица. Жизнь тут никогда не останавливается», — подумал он и направился за угол одного из зданий с неоновыми вывесками. К неприметной двери. Подойдя к ней, он снова посмотрел на ночное небо. Ему показалось, что звезды стали светить еще ярче.

— Ну, хавери, пора начинать выполнять обещание! — сказал он в небо и подмигнул.

В нос ударил запах сигарет, алкоголя и какого-то благовония. С каждой новой ступенькой узкой лестницы, ведущей вниз, этот запах становился все сильнее. А голоса, смех и музыка становились все громче.

— О, наш друг из Иерусалима! Ты сегодня один? — приветливо улыбнулся ему высокий, лысый, спортивного телосложения мужчина.

— Шалом! Да, сегодня я один, — усаживаясь за стойку, сказал он и продолжил: — Можно для начала пятьдесят виски?

— Конечно, какой тебе? В прошлый раз вы «Джек» заказывали, вроде.

— Нет. Сегодня я хочу вон тот. С золотой этикеткой, — показывая глазами на запылившуюся бутылку на верхней полке, сказал он.

— О. Ничего себе. Ну хорошо, — лицо охранника-бармена стало еще улыбчивей. Он достал бутылку, налил в стакан, подал его Шломо и продолжил: — Причина какая-то? Это же хороший и дорогой виски.

— Можно и так сказать, — сказал он, пододвигая стакан к себе. — Дай еще льда, пожалуйста.

— Хм. Хорошо. Вот. Но это же хороший виски, в него же лед не добавляют.

— Все верно. Это хороший виски. Но именно в этот добавляют. Он называется «Голд Лейбл», потому что воду для его изготовления берут из заброшенных золотых шахт. А она, как ты понимаешь, очень холодная. Поэтому именно этот виски и принято пить со льдом, — сказал Шломо, положил три кубика в стакан и немного отпил.

— Хм, не знал. Интересно.

— Рад, что интересно, — сказал он и снова отпил немного. — Как сегодня, много народу?

— Да как обычно. Щас вот только ушла компания. Американцы. Девочек позвать тебе?

— Давай лучше пока еще пятьдесят, — сказал он и залпом выпил.

— Как скажешь, — улыбаясь, ответил бармен-охранник, налил порцию и сам кинул в стакан три кубика льда. — Я же правильно сделал?

— Да. Все правильно, — сказал он. Он не стал пить, а оставил стакан немного в сторону и продолжил: — У меня вопрос. Помнишь, мы тогда долларами рассчитывались?

— Да. Сегодня тоже доллары? — улыбка охранника-бармена стала еще шире.

— Почти. У меня такое предложение. Я буду тут с тобой сидеть до утра. Пить виски. Ну а если кто-то захочет рассчитаться долларами и еще какой-то валютой — я совершу обмен на шекели. Ну а тебе десять процентов от прибыли моей. Идет?

— Хм. А если никто не захочет менять до утра?

— Значит, я просто выпью хорошего виски. Кстати, а как вообще у вас тут такая бутылка оказалась? Это очень редкий выбор. Но есть у них в линейке то, что еще реже встречается.

— Не знаю. Я когда сюда пришел работать, года четыре назад, она уже была. Ты третий, кто при мне заказывает этот виски. И первый, кто просит повторить. А что еще реже встречается?

— Единственный односолодовый в их линейке. Зеленая этикетка. Ну и еще есть голубые этикетки, но они уже совсем на любителя, — ответил он, всё еще не притрагиваясь к стакану, в котором благодаря таянию льда становилось всё больше и больше жидкости.

— Интересно. А по поводу твоего предложения — сиди, чего нет-то. Меня, кстати, Алексей зовут, — сказал бармен-охранник и протянул руку через стойку.

— Шломо, очень приятно, — пожимая руку, сказал он.

— Прям-таки Шломо? — уголки рта Алексея поднялись вверх, а глаза сузились.

— А почему нет? — отпуская руку и улыбаясь в ответ, ответил он.

После знакомства продолжился разговор о виски. Шломо иногда совсем понемногу отпивал из стакана.

— Слушай, а вот вопрос. Есть разница, какой виски добавлять в коктейль? Например в виски-колу? — задал вопрос охранник-бармен.

— Ну, это смотря с какой стороны посмотреть. Для гостя — совершенно никакой. Кола убьет любой вкус. Но вот для бармена — чем дороже продашь, тем лучше.

— Хм. Интересно.

Они оба закурили. Послышались шаги на лестнице. Несколько человек. Слух уловил русскую речь.

— Привет, Лёха! Как сам? Мы тут это, ну, в общем, отдохнуть хотим, — сказал вошедший мужчина средних лет в футболке с надписью на английском языке «Я люблю Тель-Авив».

— Шалом, Лёха! Да, очень надо женское общество нам, — добавил вошедший следом мужчина помоложе в точно такой же футболке.

— Привет, привет! Раз надо — значит, будет. Выпьете что-нибудь? — улыбаясь, приветствовал гостей Алексей.

— Да, давай что-нибудь и выпьем! Марат, что будем пить? — поинтересовался тот, что постарше, у своего спутника.

— А давай водку! — громко сказал тот, что помоложе.

— Да, дай нам водки, две по пятьдесят, ну и запить что-нибудь.

— Как скажете, — сказал Алексей и потянулся за бутылкой и стопками.

Через минуту на стойке появились стопки с водкой и два стакана с колой. Еще через минуту двое туристов в одинаковых футболках уже выпили за здоровье Алексея и, синхронно поперхнувшись, синхронно выпили залпом колу.

— Ох, что-то трудно зашло, — сказал тот, что постарше.

— Ага, мне тоже, — подтвердил тот, что помоложе, и тут же продолжил: — Давай повторим!

— Джентльмены! — неожиданно, даже для себя, сказал Шломо. — Предлагаю пари! Давайте я выпью с вами, но не пятьдесят, а по сто. Если не поперхнусь, то следующий заказ я вам подскажу, ну а если поперхнусь — оплачиваю то, что уже выпили, и эти, получается, триста.

Мутные глаза туристов несколько секунд пытались сфокусироваться на нем. Потом тот, что постарше, сказал:

— Да это невозможно. Давай. Марат, ты как?

— Конечно, братан, на халяву чего бы и не выпить! — согласился тот, что помоложе.

— Отлично! — сказал Шломо и обратился к Алексею: — Давай три по сто, ну и мне на запить сок апельсиновый, а господам — что пожелают.

— Нам колу! — хором сказали туристы.

Алексей молча достал не стопки, а пластиковые стаканчики, налил в каждый по сто грамм водки и, достав уже нормальные стаканы, налил в два колу, а в один — апельсиновый сок. Шломо молча взял свой стакан сока, вылил туда водку, приподнял стакан в сторону туристов и начал пить. Самый дешевый сок, который был скорее химическим экспериментом, полностью убрал вкус и даже запах водки. Поставив осушенный стакан на стойку, он сказал:

— Джентльмены, а вы?

Туристы переглянулись, вылили водку в колу и выпили. Поперхнулись оба.

— Это потому что она газированная, — улыбаясь, сказал Шломо.

— Блин. Ну ок. Выиграл. Что нам заказать? — спросил турист постарше.

— Знаете, водка — это, конечно, хорошо. Но тут есть отличный виски. Золотой, можно сказать. А для таких серьезных людей для отдыха — самое то.

— Отлично! Лёха, давай нам тогда по пятьдесят этого виски! — сказал тот, что помоложе.

— Момент, — ответил Алексей, доставая бутылку и бросив взгляд на Шломо.

Выпив, мужчины отправились в комнату для знакомства с девушками. Алексей поставил бутылку с золотой этикеткой на полку, но уже не в дальний угол.

— За те сто грамм и сок не будешь платить. Подарок, так сказать, от заведения, — совершенно серьезно сказал бармен-охранник.

— Благодарю за подарок, — сказал Шломо, посмотрел на свой стакан с виски, лед в котором уже растаял, и продолжил: — Жарко здесь.

— Тут везде жарко. Я из Минска, а ты откуда?

— С Урала.

— А, слышал. А эти парни из Новосибирска. Раз в месяц, иногда два приезжают. Как-то спросил, чем занимаются. Сказали — грузчики. Спросил, что грузят. Ответили: «Кого надо, того и грузим».

— Ну, значит, далеко не убирай бутылку эту. Думаю, она еще пригодится.

— Хорошо. Кофе?

— Не откажусь.

Они снова закурили и стали пить кофе. Говорили обо всем и ни о чем. Выяснилось, что Алексей приехал пять лет назад. О причинах отъезда рассказать не успел, потому что снова у стойки появились грузчики из Новосибирска.

— Ух, хорошо-то как! Ну что, Лёха, пойдем мы, — сказал тот, что постарше.

— Да, а то завтра надо еще сувениры купить, — подтвердил намерение товарища тот, что помладше.

— Тогда, может, на посошок? — предложил Алексей.

— Не, все шекели закончились, а доллары мы у тебя, хоть и пьяные, по твоему курсу в два раза ниже банковского менять не будем, — смеясь, сказал тот, что постарше.

— Так, может, у меня поменяете? — раздался голос Шломо.

— Тоже в два раза дешевле продать, чем в банке? — смеясь, сказал тот, что помладше.

— Нет. Но и не как в банке. С другой стороны, так вы сэкономите время на завтрашнем походе в обменник и сможете еще раз выпить виски для серьезных людей прямо сейчас, — встав с барного стула и доставая пачку шекелей, сказал Шломо.

— Ну, тогда давай договариваться, — весело сказал тот, что постарше.

Он вышел из подвала, когда закончилась ночная смена. Днем заведение тоже работало, не меняя формат. Утреннее солнце освещало район. Воздух был еще свеж. Пахло морем. Вывески потухли. Прохожие спешили — кто домой после гулянок, кто, наоборот, из дома на работу или учебу. Стрелки часов показывали шесть часов пятнадцать минут утра. «Пойти, что ли, по набережной погулять. Хотя нет. Надо поспать. Пора возвращаться в иешиву». Но прямо сразу уезжать не хотелось. Он вышел на улицу и влился в слабый, но уже поток людей. Глазу представился контраст с Иерусалимом. Конечно, он был в Тель-Авиве не первый раз. И с родственниками, когда еще гостем приезжал с мамой. И уже с Натаном и Вегасом. Но никогда не был тут утром. Один. Взгляд фиксировал огромные стеклянные небоскребы. Людей в религиозной одежде почти не было. Максимум встречались люди с вязаными кипами. Рука сама достала из кармана черную кипу и надела на голову. Еще немного пройдясь, он вызвал такси. Через минуту он уже сидел на заднем сиденье автомобиля. Кондиционер приятно обдувал. По радио играла какая-то восточная музыка. «Вряд ли успею на молитву. Да и на занятия, наверно, не пойду. Надо поспать. А то эти грузчики из Новосибирска не успокоились, пока не допили и бутылку с золотой этикеткой, а потом еще и захотели попробовать коктейли на основе виски. Два раза еще потом меняли деньги у меня. Потом еще один американец, в общем, для первой ночи очень даже неплохо. Получилось, что я уехал с шестью тысячами шекелей, а возвращаюсь уже с семью тысячами двумястами. И это при том, что десять процентов уже отдано Алексею. Ну и выпивка теперь у меня бесплатная, при условии что я буду помогать ему продавать алкоголь. Чисто деньгами прибыль — тысяча двести шекелей. Биржа столько приносит в хорошую неделю. А еще Алексей сказал, что его команда работает на четырех точках в городе, включая эту. Надо подумать, кого можно посадить на другие три». Так он думал, даже не глядя в окно. Пока не уснул.

— Финиш, хавер! — разбудил его голос водителя.

— Тов, тода, — сказал он, открыв глаза и протянув купюры.

Стрелки часов показывали почти ровно девять тридцать утра. Он остановился у входа в иешиву. Посмотрел в сторону сквера и пошел к той лавочке, где было собеседование с равином. И где общался с Вегасом по поводу уборок. Американец снова сидел там и курил.

— Эй, Рузский! Как твоя ночь?

— Шалом! Нормально, — ответил он на приветствие и перешел на английский. — Я проверил идею. Она работает. Ты поедешь сегодня со мной ночью?

— Это хорошо, — улыбаясь и выдыхая дым, сказал Вегас. — Я поеду. В какое время?

— После вечерней молитвы.

— Хорошо.

— И еще, Майкл. Сегодня нужно выдать деньги нашим сотрудникам. Но я использовал их для проверки идеи. Тут в долларах. Сможешь поменять и раздать? Я очень устал и хочу спать.

— Не проблема.

— Тогда вот деньги. Увидимся вечером, — сказал Шломо и передал американцу доллары, отсчитав себе то, что заработал.

— Увидимся вечером, — принимая деньги и не задавая больше никаких вопросов, сказал Михаэль.

Он снова подошел к дверям иешивы, но снова развернулся и пошел к киоску с багетами.

— Бокер тов, багет им агвания вэ кафэ, — не задумываясь, сделал он заказ.

— Бокер тов! Хамеш дакот, — улыбнулся продавец, обещая, что через пять минут будет готово.

Он присел за столик и закурил. «Почему-то не хочется подниматься в комнату. Надо подумать насчет съема квартиры. Борис должен знать, что тут поблизости можно снять. Ну и подумать надо про то, как оформить. Я уже гражданин, внутренний паспорт получен две недели назад. Но родственники говорили, что нельзя просто снимать квартиру. Можно потерять льготы и пособие. Кстати, пособие. Мне же скоро должно прийти первый раз как новому репатрианту». Его размышления прервал продавец, поставив перед ним заказ и пожелав приятного аппетита.

— Тода, — сказал он и принялся за еду, только сейчас поняв, что не ел со вчерашнего дня.

— Шломо! Где же ты был? Почему тебя не было на утренней молитве?! Я думал, ты в библиотеке уснул. Но тебя там не было! — раздался голос Георгия из-за спины, а через минуту сосед уже сидел напротив.

— Бокер тов, хавери, — поздоровался он, прервав завтрак, и продолжил: — У меня было срочное дело. Пришлось кое-куда съездить.

— Шломо! Все твои дела не должны мешать учебе и тем более молитве!

— А ты сам-то чего не на занятии?

— У нас отменилось первое. Так что давай, как закончишь, пойдем позанимаемся в хевруте.

— К сожалению, я еще не спал, так что не получится.

— Хорошо, тогда высыпайся, приходи на молитвы и занятия.

— Обязательно.

— Тов! — сказал Георгий и быстро, в своей манере, удалился.

«Надо срочно найти Бориса и начать решать вопрос с квартирой. Потом спать. Потом поменять часть долларов на шекели и готовиться к поездке в Тель-Авив», — подумал он и продолжил завтрак.

Через двадцать минут он зашел в иешиву. Из-за двери аудитории доносился голос рава, который что-то объяснял про недельную главу Торы. «Может, все-таки зайти на урок?», — подумал он и направился к двери аудитории.

— Шалом, Шломо! — раздался голос Бориса, спускавшегося по лестнице.

— Шалом, хавери! Как раз думал о тебе, — сказал он, улыбаясь.

— Надеюсь, ничего плохого не думал? — улыбаясь и пожимая протянутую руку, сказал Борис.

— Надейся, — улыбнулся Шломо и продолжил: — Скажи, не сдает ли кто-нибудь квартиры поблизости?

— Интересный вопрос. Но не неожиданный, на самом деле. Давно жду его от тебя. Есть один человек, он, так сказать, заведует несколькими квартирами между нашим районом и Старым городом. Так называемый район у рынка, — продолжая улыбаться, сказал Борис.

— Отлично. Я знаю этот район. Мы там часто гуляли с Натаном, когда ходили к Стене Плача. Как с ним связаться?

— Я позвоню и спрошу, есть ли что-то свободное.

— Тов. Ты сейчас куда? Я слышал, у вас, второй группы, сегодня отменилась часть занятий.

— Правильно слышал. А я слышал, что ты сегодня не ночевал в комнате. Но ты не с похмелья. Новое дело?

— Что-то вроде того.

— Для меня есть там место? — перестав улыбаться и посмотрев в глаза, сказал Борис.

— Думаю, да, но пока рано говорить об этом. Надо еще кое-что проверить. Так куда ты сейчас?

— Вообще шел в библиотеку, но если есть предложения поинтересней — готов рассмотреть, — снова заулыбался Борис.

— Да, можешь сейчас набрать своему знакомому? — тоже улыбнулся Шломо.

— Понял. Сейчас сделаю, но с тебя кофе, а лучше пиво — доставая телефон, сказал Борис.

— Тогда пойдем, я выпью колы, ну а тебе возьмем бутылочку светлого.

— Тов. Пошли.

В сквере никого не было. Расположившись на скамейке, Борис открыл бутылку пива из русского магазина и жадно сделал три больших глотка.

— Хорошо, — громко выдохнув, сказал он и продолжил: — Так, значит, ты решил съехать?

— Я подумал, что теперь могу рассмотреть такую возможность, — ответил Шломо, делая глоток из банки колы и закуривая сигарету.

— Как скажешь, босс, — сказал Борис, достал телефон и набрал номер.

Он сидел на скамейке, в руке тлела сигарета. Он слышал, как Борис договаривается со своим товарищем о просмотре вариантов квартир прямо сегодня. Но не слушал. Перед глазами всплыла картина четырехмесячной давности. Как он сидел на этой же скамейке и разговаривал с равом. «Да, всего четыре месяца прошло. А сколько событий произошло. Новые знакомства, биржа, Натан. И вот теперь тема с обменом валюты. Да, интересное „спокойствие“».

— Ну все, я договорился, — раздался голос Бориса, выведший его из размышлений.

— И когда можно посмотреть варианты? И сколько их? — выдыхая дым, спросил он.

— Есть четыре варианта. Все примерно в одном месте. Если ты готов, можно прямо сейчас. И уже завтра будешь спать в отдельной квартире.

За четыре года до этого разговора

— Вот тут четыре варианта. Разные фирмы, но, как и просили, все с позолотой и механика, — сказала продавец часового бутика, выкладывая перед ним четыре модели швейцарских часов.

— Хорошо. Мне нравятся вот эти, — палец указал на те, что были самыми первыми в ряду.

— Поняла. Видимо, вы приверженец именно этой марки, — взгляд продавца скользнул по часам, которые были у него на руке, и она продолжила: — Примерите?

— Нет необходимости.

— Как скажете, — убирая остальные три варианта, сказала девушка.

— Ну чего это ты? Посмотри еще. Возьми сразу две пары, — сказал Рудольф, отходя от дальней витрины и, улыбаясь, продолжил: — А если и в следующем месяце всё также с этой восточной темой пройдет, то твоя коллекция будет расти гораздо быстрее.

— Нет, только эти, — сказал он, глядя на продавца, и повернулся к Гавайцу: — А насчет моей коллекции — посмотрим. Эту модель я давно еще присмотрел.

— Как знаешь, — махнул рукой Рудольф и повернулся к зеркалу. — Я уже себя порадовал, — сказал он, поправляя новую золотую цепь на шее.

Пассажиры продолжали просыпаться. У туалетов даже образовалась небольшая очередь.

— Так вот, возвращаясь к вашему вопросу, — отведя взгляд от часов и снова смотря на девушку в черном платье, сказал он, — неважно, в какой обложке книга, главное — содержание. И с жизнью то же самое.

— Другими словами, — улыбнулась она, и ее зеленые глаза снова прищурились, — вы хотите сказать, что главное — оставаться самим собой при любых обстоятельствах?

— Я имею в виду, что внешние обстоятельства, конечно, диктуют свои правила и условности. Но они не должны быть определяющими. Как сказано в одной умной книжке: «Не место красит человека, а человек место».

— Ну а что делать, когда обстоятельства непреодолимой силы?

— Подстраиваться под них, приспосабливаться. Как говорится: «Не можешь изменить ситуацию — измени отношение к ней», — сказал он и отвернулся к иллюминатору. Далеко внизу уже показались огни. Огни Москвы.