33 несчастья для математика

Глава 1

Что делать, если к последнему курсу обнаглели, освоились и окрутели все, кроме меня? Меня, так и оставшейся робкой стеснительной первокурсницей, несмотря на перспективы и красный диплом.

— Ты?! Морозова, да тебе духу не хватит!

— Спорим?

Стоящая напротив Пермякова предвкушающе прищуривается.

— На что?

— На диплом. — Ва-банк, и такой, что её глаза неверяще распахиваются. — Если проиграю, я напишу тебе диплом.

Да, можно скачать несколько и сделать из них один, как Пермякова наверняка и планировала, но это же я. Честная и хорошая.

Дура, в общем.

— А если выиграешь? — Не верит. Вообще ни разу не верит в мою победу и в мыслях уже стопроцентно прокручивает поздравление с “отлично” за защиту.

— Если выиграю… ты организуешь мне свидание с Артуром.

— Что?! — давится она воздухом. — Морозова, ты совсем охренела?! Мы встречаемся!

Это потому, что он считает тебя умной. Знал бы Велисов, что под крашенным блондом все извилины прямые, пересмотрел бы своё отношение. Увы, когда снаружи красивая обёртка, во всё остальное окружающие готовы поверить авансом. А Пермякова самая что ни на есть звезда потока.

— Ну? Согласна? — Милана думает. С таким напряжением, что хмурятся идеальные брови.

Думай-думай, всё равно устоять против моего диплома ты не сможешь. Не тогда, когда твоя последняя сессия грозит быть заваленной из-за пяти хвостов.

— Хрен с тобой, Морозова! Мой диплом против свидания с Артом.

Хлопок по рукам разрывает транс притихших было однокурсников, среди которых Велисова, естественно, нет. Курить он не курит, а сегодня его ещё и в деканат вызвали, так что момент выдался удачный.

Тем временем, улюлюканья, смешки и остроумные пожелания сыпятся со всех сторон, пока я стягиваю с волос резинку. Будем считать, что они, заплетённые на ночь в косу, сойдут за рекламные локоны. Пытаясь придать хоть какой-то объём, я взлохмачиваю их пальцами.

Бесполезное, кстати, занятие, учитывая влажность, ветер и середину ноября, но сдаваться не в моих правилах. Очки, которые я не успела снять после пары, отправляются в сумку, а ворот пальто, наоборот, приподнимается. Как бы вамп, ага.

Тяжёлый вздох вырывается помимо воли. Затея со спором, конечно, идиотская, но достали.

Я старше большинства своих одногруппников на год точно, а кажется, что младше на десять. Все эти подколки, насмешки, «Чё ломаешься, как Морозова!»… Хватит. Либо я сейчас делаю всех и сразу, либо перехожу на дистант. Всё равно последние полгода лекций погоды не сделают, а конспекты можно писать и дома. В покое. В тишине. Не отрываясь от работы.

Главное, не думать, что после своей выходки до защиты диплома я могу и не дойти.

Лучше вообще ни о чём не думать.

Встряхнувшись под издевательскими взглядами большей части группы, я иду к парковке, где, присев на собственный мотоцикл, с кем-то разговаривает Глебов. И хорошо, что разговаривает — так он не заметит меня до последнего. До последнего моего самоубийственного поступка в этом институте.

Десять шагов.

Не думать. Не думать. Не думать. Все мы взрослые люди. Взрослые, ведь?

Семь.

С моим зрением этого расстояния мало даже чтобы рассмотреть мотоцикл. Я и не пытаюсь, чувствуя как руки заходятся мелкой дрожью.

Пять.

Чёртов спор! Зачем я, вообще, влезла?!

Три.

Не знаю кто, но поговорите с Глебовым ещё чуть-чуть! Пожалуйста! Провидение, Вселенная или Бог, вы просто должны мне помочь! И, если повезёт, увлечённый, моих потуг он вовсе не заметит.

Один.

— Морозова? — нахмурившись, вскидывается Илья Глебович, отведя телефон от уха.

Он что нас всех по фамилиям помнит?

Забыть. Просто забыть и сделать одно движение, которое обеспечит мне свидание с давней влюблённостью.

Отключив мозг, я хватаю собственного преподавателя за отвороты кожаной куртки и с разбега касаюсь его губ поцелуем. Детским, поверхностным, но достаточным, чтобы он устроил мне весёлую жизнь на эти последние несколько месяцев учёбы.

Ладони ощущают холодную гладкость кожи, а мои пальцы, кажется, намертво вцепились в преподавателя. И плевать, что они дрожат, я дрожу, а ситуация в целом не внушает оптимизма.

Интересно, а извиниться потом можно будет? А рассказать про спор?

Пока я жмурюсь, а мозг лихорадочно ищет варианты оправданий, этот… Илья Глебович не имеет таких проблем. Вообще никаких не имеет, в том числе и тех, которые про этику и профессионализм.

Потому что его ладонь ложится на мою талию, притягивая ближе. Потому что твёрдые холодные губы раскрываются, заставив меня вздрогнуть. И, распахнутые было от неожиданности глаза снова закрываются, потому что он утягивает меня уже в настоящий поцелуй.

В тот, где нет мыслей, нет ограничений и стеснения тоже нет. Зато есть мои ладони, сомкнувшиеся вокруг его шеи. Есть его руки, прижимающие меня к чужому телу. Есть язык, опытнее которого я ещё не встречала.

И глубокий поцелуй, со вкусом кофе и желания.

— А теперь, Морозова, — ироничным шёпотом, пока я пытаюсь собрать в кучу разбегающиеся мысли, — скажи, что это был спор и, может быть, я даже дам тебе сдать мой предмет…

Глава 2

Сдать-то дашь, а вот как…

Сдержавшись, чтобы не тряхнуть головой, я отгоняю лишние мысли. Сколько их таких в потоке? Умненьких, скромных, в очках и со школьными хвостами? Гораздо больше, чем уверенных и упакованных двоечниц, вот только все эти вамп никогда меня не привлекали.

Мозг гораздо сексуальней груди третьего размера.

Дана тоже была такая, светловолосый ангел с милым лицом и умными глазами. Нежный, мягкий и насквозь лживый.

Воспоминание об измене, с момента которой не прошло и недели, отрезвляет.

— Спор, — на выдохе признаётся выпускница, отстраняясь и фокусируя взгляд. Всё-таки близорукость. — Илья Глебович, простите, это просто дурацкая шутка…

Шутка, может, и правда дурацкая, но на её месте извиняться я бы не стал. Потому что Морозовой понравилось, хотя вряд ли сильнее, чем мне.

— Жень, я перезвоню, — вспомнив о приятеле, я сбрасываю вызов и убираю телефон. Одной рукой продолжая прижимать к груди, стоящую между своих ног, студентку.

Спор.

Нормальная ситуация в этом гадюшнике. За почти десять лет практики бывало и не такое. И мне так и не удалось понять, кто тупее, студенты или преподаватели — и те, и другие стабильно держат планку. Вон и группа Морозовой стоит охреневшая у дверей в строительный корпус, а блондинка-заводила, фамилию которой мне даже вспоминать лень, сверлит спину девушки в моих руках откровенно нехорошим взглядом.

— Садись, Морозова. — Демонстративно и аккуратно заправив выбившийся от ветра локон ей за ухо, хмыкаю я. И отклоняюсь, чтобы достать второй шлем.

— Я?!

— Ты, Морозова. — Только отпустив её, разлохматившуюся и разгорячённую после неожиданного для обоих поцелуя, замечаю, что на улице похолодало и застёгиваю куртку. — Или хочешь вернуться к друзьям? — Последнее слово — с нескрываемой насмешкой.

Нервно обернувшись, она решительно собирает волосы резинкой. В хвост.

Мор-р-озова…

— Нет. А к-куда вы?..

Клинит меня конкретно, потому что в голове, кроме собственной спальни и вариантов-то не остаётся. Вот только неделя без секса не тот срок, чтобы начать кидаться на собственных студенток. Пусть даже настолько в моём вкусе.

— Домой, Морозова. К тебе домой, — фыркаю я, перекинув ногу через байк. — Заодно проведу индивидуальный факультатив о глупых спорах, реакции на них взрослых дядей и последующей сдаче экзаменов.

Мой выжидающий взгляд сталкивается с её и Морозова резким движением надевает шлем на голову. Господи ты боже мой! Не убила хоть симпатичную мордашку? А то всякое бывало. Фыркнув, поправляю на ней застёжки.

— А я сдам? — Вопрос, надежду в котором не может приглушить даже стекло шлема.

— Сдашь, Морозова, расслабься. — Свой шлем я надеваю на автомате. — Адрес говори.

Высокий кованый забор отделяет двор новой высотки от стоящих вокруг пятиэтажек. Из-за спины показывается рука с брелком, слышится щелчок и ворота начинают разъезжаться в разные стороны. Студенческим общежитием тут и не пахнет, а значит, хорошая девочка хороших родителей.

Снова остановившись уже у второго подъезда, я глушу движок.

— Всё, Морозова, приехали. — Вздохнув, помогаю ей слезть и снять шлем, под которым оказывается она сама, смущённая и взъерошенная.

Длинные светлые ресницы, огромные глаза и покусанные губы вместо того, чтобы двинуть по моим непомерно неприличным желаниям только распаляют.

— Спасибо, Илья Глебович! — Интересно, она бы и после секса называла меня по имени-отчеству? Тпру, зорька! Снова не туда. — А вы?

— А я, Морозова, поехал.

Лишний шлем убран, подножка тоже. Руки, слава богу, при себе и вместо тонкой талии ложатся на руль, хотя картинка с Морозовой между моих ног, как двадцать минут назад, выглядит какой-то неадекватно впечатляющей.

— Подождите! — Две покрасневшие и замёрзшие узкие ладони хватают меня за рукав. Чтоб тебя, Морозова! Неужели так сложно было надеть перчатки?! Раздражённо выдохнув, поднимаю на неё взгляд. — Илья Глебович, я хотела сказать вам спасибо. Большое, за то, что довезли и за… остальное.

Растрепавшиеся после шлема волосы лезут Морозовой, покрасневшей то ли от холода, то ли от смущения, в лицо. Она отмахивается, убирая их с глаз, и кажется ещё наивней, моложе и глупее.

И вот, честно говоря, лучшее, что она может сейчас сделать — скрыться за пластиковой дверью подъезда с оранжевой цифрой «два», но хорошие девочки так ведь не умеют.

— Правда, спасибо вам, вы меня спасли! И… — прикусив губу, в этот раз она точно смущается. — Давайте я вас хотя бы чаем напою. Или кофе. С тортом.

Морозова!.. Знала бы ты какой торт у меня в голове после твоей выходки! Настолько сладкий, что приглашение на чай точно лишнее, и разом встрепенувшееся либидо это только подтверждает. А у меня и без связей со студентками проблем выше крыши.

— Илья Глебович, вы мне так помогли… Если бы вы не… — Что именно «не» понятно по, запнувшейся на середине фразы, Морозовой. — И дело даже не в споре, просто… — Она неопределённо взмахивает рукой и просто смотрит.

Огромными зелёными-презелёными глазами. Наивными до зубовного скрежета и это на выпускном-то курсе!

И хуже, в первую очередь для неё, что такие глаза я уже видел. Давно. В первом своём летнем лагере с первой своей любовью. Привет, Маша Левадина, давно не виделись.

— И что, вкусный торт? — Руки отпускают руль практически без участия мозга.

Долбаный ты интеграл. А ну-ка быстро вспомнил, что ты старпёр, преподаватель и вообще не лучший собеседник для чаепития!

— Очень! — И счастливая улыбка во все тридцать два. Полный финиш. — Сегодняшний, утром покупала.

— Ну, раз утром…

Удобные у них парковки.

Неплохое, кстати, оправдание, надо запомнить. С другой стороны, помощь была? Была. Экзамен будет? Будет, и я даже не припомню Морозовой этот идиотский финт. Так почему бы и не согреться чаем... С тортом. И, чувствуя себя лисом, лезущим в курятник, я поднимаюсь вслед за ней сначала на крыльцо, а потом к лифту.

Морозова, которая, вот совпадение, тоже Маша, успокаивается и расслабляется, оказываясь в родных стенах.

— Вот вешалка. — Стряхнув с себя пальто и высокие сапоги, показывает она. — Ванная налево. Вы чай будете или кофе?

— Кофе.

Ванная, как и вся квартира оказывается новой, чистенькой и беленькой. Стандартная такая отделка, которую первые лет пять, а то и десять после заселения мало кто трогает. Поэтому вместо плитки краска, а вместо нормального зеркала — маленькое и круглое на хрупкой ножке. А ещё щётка, полотенце и коврик в весёлых жёлто-красно-зелёных линиях. Мило и по-детски.

По-детски, недоотмноженный ты идиот! Так что самое время свалить отсюда, вспомнив о недавней измене бывшей уже невесты, но ноги сами идут на аромат кофе.

— Я здесь, — слышится голос из-за двери прямо передо мной, — проходите. Родители взяли квартиру в ипотеку, а, когда я поступила в институт, тактично предложили переехать, — с улыбкой и не дожидаясь вопросов поясняет Морозова, пока я сажусь за барную стойку. — Мама давно мечтала переделать мою комнату под швейную и мечта сбылась.

— Хорошие родители.

С преподавателями напряг, это да, а родители хорошие — факт.

— Не жалуюсь. — На столешнице ловко возникают чашки, сахар, сливки и вазочка из тёмного стёкла с каким-то простым печеньем. — Они прочитали миллион книжек о воспитании и считают, что ребёнок лучше знает, что делать.

— А ты знаешь?

Глава 3

Куда меня несёт?! Ну, куда!.. И этот вот насмешливый взгляд смущает, заставляя маскировать неловкость тортом.

— Никто не знает.

Чтобы его достать, приходится повернуться к Илье Глебовичу спиной, так гораздо легче изображать невозмутимость. А, вообще, стоило плюнуть на благодарность и сбежать под прикрытие подъезда, но, по заверениям мамы, помощь должна быть оплачена. Хотя бы сладким.

— В одних книжках написано одно, в других — другое, а мои родители прочитали их все, провели сравнительный анализ и пришли к чему-то своему.

Слова толпятся, отпихивая друг друга и стараясь выскочить первыми. И ладно, что он преподаватель, гораздо хуже, что с момента того самого идиотского поцелуя Илья Глебович вдруг стал мужчиной. Не старым, привлекательным и фантастически целующимся.

— И я всё ещё понятия не имею, что там получилось в итоге, но сюда меня выпихивали осторожно, но твёрдо. Подозреваю, маму просто устраивали окна на юг и то, что в моей комнате почти постоянное солнце…

— Морозова, ты нервничаешь?

Серьёзно, он слишком умный! И все мои дёрганья видит лучше меня, а от этого их становится только больше.

— Нет, что вы! — Неопределённо взмахнув рукой, я красиво сбиваю со столешницы сахарницу. — Чтоб тебя!

Мне не везёт оказаться в сладкой ловушке, разлетевшейся по половине кухни-гостиной. Минное поле — один неправильный шаг и сахар окажется даже под моей подушкой, плавали-знаем.

— Я… — Вздохнув, я примеряюсь, чтобы сделать аккуратный шаг. — Я сейчас всё уберу.

— Морозова, стой на месте, — хмыкает Глебов, поднимаясь. — Пылесос где?

— В кладовке.

Стоп! Это куда он пошёл и что собирается делать?!

Меня наполняет едва ли не священный ужас. И нет, в целом я не против мужчины за уборкой, но не тогда, когда это мой преподаватель! Которому мне ещё два предмета сдавать!

— Илья Глебович, — слишком громко и с явными нотками паники, но цель достигнута — Глебов притормаживает, — я сейчас сама всё уберу, не надо ничего доста…

— Морозова, экзамен сдать хочешь? — невозмутимо поддёрнув рукава тонкого чёрного пуловера, иронично интересуется он, задержавшись в дверях.

— Х-хочу.

Это у него кончик татуировки выглядывает? Дурацкое любопытство заставляет отвлечься на тёмный завиток, показавшийся на внутренней стороне предплечья.

— Если не сдвинешься с места, считай, что тройка в кармане, — вполне себе серьёзно отвечает преподаватель, который с редким равнодушием завалил весь предыдущий выпуск. На пересдаче. Дважды.

— Это шантаж! — Должно звучать нагло и уверенно, но вместо этого из горла вырывается жалкий писк.

— Может быть. — Глебов возвращается быстро и с нелёгкой ношей. Ну, это мне нелёгкой, а он, кажется, веса массивного пылесоса даже не замечает. — Я, знаешь ли, спец больше по техническим специальностям. Этика и всё причастное, в своё время, прошли как-то мимо.

— Но вы же не будете?.. — Слова заканчиваются, но рука более чем понятным жестом обводит кухню.

— Буду, Морозова, — Илья Глебович на мгновение останавливается, глядя мне прямо в глаза, — всё буду. И шантаж, и торт…

«И тебя», — он не добавляет, но в моей голове звучит именно это. Парализуя одним только предположением, что моя выходка с поцелуем может иметь гораздо более печальные последствия, чем несданный экзамен.

И вот я стою, дура дурой, посреди белого песка, и смотрю на трубу пылесоса, двигающуюся туда-сюда, туда-сюда. Этот вид гораздо безопаснее того, где Илья Глебович прибирает рассыпанный сахар. Этим же пылесосом.

— Вот и всё, а ты боялась. — Глебов ловко, как мужчина, привыкший жить один, сматывает шнур и явно собирается вернуть бытовую технику на место.

— Я сама! — нервно вырвав пылесос из его рук, я скрываюсь за дверью кладовки.

Исключительно для того, чтобы спрятаться, бросить ни в чём не повинный пылесос и прижать прохладные ладони к горящим щекам. В чём проблема-то?! Почему меня так трясёт? Ну, помог, пусть даже дважды. Это вообще не повод паниковать!

Может, и нет, но объяснить это скачущему пульсу практически нереально.

Вдох-выдох. Вдох-выдох.

— Морозова, ты решила там самоубиться? — Голос приглушен закрытой дверью, а мне всё равно слышится в нём улыбка. — Имей в виду, от темноты не умирают. От тесноты тоже, даже если ты страдаешь клаустрофобией.

— Вы издеваетесь, — понимая, что он прав, я делаю последний решительный вдох и возвращаюсь в гостиную.

— Не совсем, — довольно улыбается Глебов и делает глоток кофе, который налил себе сам. — Всего лишь пытаюсь тебя растормошить.

— Я и так того… дальше некуда. — Несколько секунд отделяют меня от собственной дымящейся кружки. — Подождите, вы же без сахара… — спохватываюсь, глядя на него.

— Морозова, с тортом, да ещё и с сахаром? Не слишком сладко? — И нет, он не о том, о чём я подумала.

Откуда, вообще, у меня около постельные мысли в отношении собственного препода? Причём те мысли, которые больше по панике, чем по желанию оказаться наедине. Хотя, если он разденется, я ведь увижу что там у него на руке?

Странное дело, но эта мысль отторжения не вызывает, одно любопытство, а память быстренько напоминает, что в футболках с коротким рукавом Глебова в универе не видели ни разу.

— Мне как раз, — пожав плечами, я снова отворачиваюсь, чтобы разложить торт по тарелкам и убрать остатки в холодильник.

— Зачем приглашала, если я так тебя смущаю? — Нет, он точно надо мной издевается!

— Ничего меня не смущает, — раздражённо. — Просто…

— Просто что? — отставляет Глебов свою кружку, напрочь игнорируя поставленный перед ним торт.

— А вдруг вы мне соврали и завалите на экзамене?

Ой, дурна-а-я!

Мама бы так и сказала, но её тут нет, зато есть реально офигевший Илья Глебович, который смотрит на меня таким взглядом, что сразу понятно — сейчас сдать стало ещё сложнее. Как бы двумя пересдачами обойтись…

И молчание затягивается не потому, что ему нечего сказать, а потому, что цензуры в этих словах, наверное, маловато.

— Морозова, я кому-нибудь из вас, придурочных, хоть раз врал? — Испытующий взгляд предполагает какой-то ответ, но откуда мне знать! До сегодняшнего вечера Глебов у меня воспринимался исключительно как часть универа. — У меня сотни студентов, море потоков и десятки групп, но никто не сможет назвать меня лжецом.

И вот тут просыпается настоящий стыд.

Который не «Боже, я поцеловала препода на спор!», а «Убейте меня, пока ещё чего-нибудь не ляпнула!» Извиняться? Под таким-то, уверенным в моём идиотизме, взглядом? Как-то не тянет, хотя, наверное, стоит. Уже потому, что ничего сладко-извинительного у меня, кроме торта, не осталось.

— Да, я нервничаю! — Может, нападение и правда лучшая защита? — Утром любимая кружка разбилась, потом заказчика не устроили загруженные на сайт картинки, дальше оказалось, что первой пары нет и знали все, кроме меня-идиотки. Ещё Разумовская не приняла контрольную для зачёта, а потом и этот идиотский спор, после которого всё вообще пошло непонятно куда!..

Вот уж точно не туда, не с тем и не для того.

— Да брось, Морозова! — Широко раскрыв глаза, я смотрю на веселье Ильи Глебовича. — Спор-то тебя чем не устроил? Мне понравилось. — Щёки снова краснеют, и вот вопрос, что я за дура двадцатитрёхлетняя, если смущаюсь от всякой ерунды?! — Ты выиграла, наверное, даже что-то интересное… На что хоть спорили, Морозова?

— На диплом, — буркнув, делаю глоток и только потом до меня доходит с кем я откровенничаю.

Не то чтобы преподаватели не знали как пишутся наши работы, но говорить об этом вслух в студенческой среде не принято.

— Чей? — неподдельно интересуется Глебов.

— Если бы я проиграла, писала бы диплом Пермяковой. — Гулять, так гулять, тем более, что диплом ей я всё равно делать не буду.

— А в случае выигрыша? — Илья Глебович подаётся вперёд.

— Ничего, — буркнув, я планирую отвернуться и занять чем-то руки, но он удерживает за запястье.

Меня пробивает электрическим разрядом до самого плеча, а от жара горячей ладони бросает в пот. И вот это от эмоций знобит или он всегда такой горячий? Подозреваю, что всё вместе, потому что прижиматься к его груди на парковке было жарко. Настолько, что это будет аукаться мне до диплома.

Подняв взгляд, я едва не давлюсь вздохом, спотыкаясь о глаза Глебова.

— Морозова, я должен знать что тебе подарил. Поверь, моё любопытство — страшная вещь, — честно предупреждает он, — так что я всё равно не отстану.

— Свидание, — выдыхаю я, опуская глаза.

Ладно, буду считать, что он меня пытал. Жестоко пытал пылесосом, тортом и собой.

— А теперь, Морозова, — по одному только голосу понятно в какую сторону меняется выражение лица Ильи Глебовича, — скажи, что ты пошутила…

Молчание накрывает гостиную и не сказать, чтобы напряжённое. Совсем нет. Скорее, изменчивое. В том смысле, что всё моё существо чувствует как меняется мнение Глебова о моих умственных способностях.

— И кто этот счастливчик?

— Никто. — Посуда, она срочно требует моего внимания. И чайник тоже.

— Значит, кто-то из ваших… — задумчиво тянет Илья Глебович, оказавшийся проницательнее, чем должен быть. — И кто там такой недоступный? Надеюсь, не Драхан?

— С ума сошли?! — Резкий поворот и резкий же выдох. Ещё чего не хватало, страдать по парню, который на сто процентов оправдывает все национальные анекдоты.

— А кто там у вас ещё настолько выдающийся? — Пока Глебов думает, у меня вертится вопрос поинтереснее.

— Вы что, на самом деле помните всех своих студентов?

Это же нереально! У него только первых курсов вагон — высшая математика, один из его предметов, первые полгода есть во всех расписаниях.

— Нет, — Глебов снова сама честность, — не только своих, чужих тоже многих.

— Это сколько же?.. — сипло начинаю я, но ему не до собственных суперспособностей, у него любопытство.

— Морозова, не отвлекайся. — Пока в моей голове сбоит калькулятор, он цепко осматривает меня с головы до талии, остальное скрыто барной стойкой. — Только не говори, что речь идёт об этой отрыжке попсовых «Сумерек»?

В его глазах реальное разочарование, такого даже после новости о споре не было.

— Что?

Пусть сравнение и такое себе, но на удивление точное. Глебов, придвинув кружку, делает несколько больших глотков, а я как дура смотрю на неожиданно крепкую шею.

— Морозова, ты в курсе, что Велисов занят? — вернув кофе на стол, поднимает он бровь.

— А вы в курсе, что собирать студенческие сплетни непрофессионально? — Моя тарелка летит в раковину, знать бы ещё когда я успела съесть торт… Ничего, у меня ещё есть.

— Да какие сплетни, если он с Пермяковой сос... — откашлявшись, Илья Глебович продолжает: — Обжимается на всех парах!

— Поэтому мне и нужен шанс.

Можно подумать, он поймёт! Как же, у таких, как он не бывает проблем ни со свиданиями, ни со всем остальным. Пришёл, увидел, уложил, блин.

— Ну-ну, — обидно хмыкает Илья Глебович и поднимается, чтобы под моим удивлённым взглядом пройти в прихожую.

— Что вы?.. Вы не съели торт! — Почему-то именно этот фактор становится самым раздражающим.

Я, понимаешь ли, старалась, резала аккуратно, а не как обычно, а он просто берёт и уходит!

— Я, в общем-то, наелся. — Две секунды и этот Илья Глебович надевает тяжёлые ботинки. — Дай куртку.

В смысле наелся? Это он сейчас о моей глупости или показалось? Обидно, когда взрослый опытный мужчина так отзывается о всех твоих девичьих грёзах. Может, и правда идиотских, но демонстрировать это прямо, вообще-то, необязательно!

— Отбило твоими откровениями, — с явным упрёком. — Знал бы, что твои желания ограничиваются Велисовым, не стал подыгрывать.

— О, а это была игра? — ехидничаю я в ответ, но, напоровшись на взгляд Ильи Глебовича, осекаюсь. И молчу уже виновато.

В конце концов, каждый имеет право на своё мнение, даже если оно в корне неправильное.

— Куртка, — напоминает Глебов.

Что мне остаётся? Только заткнуть вылезшую некстати обиду — до уровня его словесных перепалок мне ещё лет пять, и это по самым скромным меркам.

— Да, сейчас.

Открыв дверь шкафа-купе, я снимаю куртку с плечиков и разворачиваюсь, не ожидая, что Глебов окажется прямо за моей спиной. Неловкого столкновения не ожидая тоже, от которого в собственных руках-ногах возникает путаница. Грация и реакция это в принципе не про меня.

И именно их отсутствие виновато в том, что я испуганно отшатываюсь, неудачно задеваю плечом зеркало и начинаю заваливаться. И мне бы опору, но дверь шкафа уезжает вместе со мной, только усугубляя идиотское, в целом, падение.

— Морозова! — Сильно, до боли перехватив за талию, меня сгребают в охапку. — Жива, тридцать три несчастья?

Уже не уверена. Не тогда, когда Глебов фактически удерживает меня на весу.

— Д-да.

Растерянное и перепуганное сознание забивается в дальний угол черепной коробки, в то время как наши с Ильёй Глебовичем лица разделяют пара жалких сантиметров. Настолько жалких, что я чувствую дыхание на своих губах и опускаю взгляд, чтобы убедиться, что в этот раз поцелуя всё-таки нет.

— Мор-р-озова, — выдыхает мужчина старше меня, наверное, раза в два, — что ты делаешь?

И диспозиция меняется, доказывая, что там, на парковке, было ещё ничего.

Потому что сейчас Илья, который как бы Глебович, прижимает меня к стене. Исключительно для того, чтобы на ногах держалась, ага. И его хватка становится всё более многообещающей, в то время как мои руки безвольно висят вдоль тела.

— Боюсь, — широко открыв глаза, честно признаюсь я.

Дыхание прерывается и скрыть бы, но он настолько близко, что без шансов. У меня точно.

— Чего?

На его лице нет улыбки, одно безграничное обещание.

— Вас, Илья Глебович.

Как выговорила — не знаю, чувствуя, что задыхаюсь под испытующим взглядом.

— Неправильный ответ, Маша.

Усмешка. Короткий взгляд. И наши переплетённые пальцы рук, которые Глебов фиксирует над моей головой.

Перед тем, как показать каким бывает правильный ответ.

Глава 4

Закрытые глаза, длиннющие ресницы, приоткрытые губы и прерывистое дыхание.

Что ты, кретин, делаешь?!

Шумно выдохнув, приходиться отпустить Машины ладони, отойти на шаг и поднять выпавшую из её рук куртку.

— Спасибо за торт, — глядя в расфокусированные зелёные глаза, я вылетаю за дверь.

Мысли все как одна альтернативно русские, но даже мат не помогает. Спуск по лестнице с двадцатого этажа тоже.

Хуже всего то, что непонятно как меня вообще могло переклинить. Особенно так. Особенно, после Данкиной измены. Хотя с ней последние пару лет всё было настолько хреново, что хоть закапывайся, чем я и занимался, не вылезая из универов и подработок, якобы, чтобы накопить на свадьбу. По факту же, чтобы не вступать в очередные разборки на одну из миллиона подходящих ей тем.

Подножка. Шлем. Ворота.

Медленные настолько, что ладони обжигает воспоминанием о хрупком податливом теле. И о нежно-розовых, обещающих какие-то невероятные открытия, губах.

Помог девочке? Решил, что в невинном поцелуе нет ничего такого? Вот теперь и разгребай. И такое, и не такое.

Чертыхнувшись, я подаюсь вперёд и вылетаю в недооткрытые ворота. Подальше от искушений, наивных студенток и незабываемого аромата сливочного крема на её губах.

Проходит неделя, наполненная любимой работой, выкидыванием лишних Данкиных вещей и отцовскими угрозами. Неделя после идиотского студенческого спора, о котором я успел забыть, пока не попал на ковёр к проректору. Вот так сразу, без лишних промежуточных инстанций.

— Илья Глебович, вы прекрасный преподаватель, один из наших лучших, но поймите и вы нас, — вздыхает немолодой уже, но подтянутый и, в целом, адекватный обычно проректор, — факт ваших… неформальных отношений со студенткой зафиксирован слишком большим количеством лиц, чтобы мы могли проигнорировать это дело.

И приходится объяснять то, что проректор знает без меня — и о совершеннолетнии всех участников «неформальных отношений», и об идиотском споре, и о том, что парковка находится за пределами университета. Хотя, поцелуйся я с Морозовой на паре, отчитываться не пришлось бы вовсе, потому что, доложившая о «возмутительном происшествии», сорокалетняя, пуритански настроенная историчка этого бы и не увидела.

Не добавляет хорошего настроения и родительский звонок. Проблема назревала давно, да, но к тому, что отец перейдёт к прямым угрозам, я как-то не готовился. Конечно, Женька, в том самом предпоцелуйном разговоре предупредил, что вокруг моих счетов назревает нездоровая суета, но того, что родитель пойдёт ва-банк я не ожидал.

Не в этом году точно.

Но… жизнь прикладывает меня темечком уже не первый раз и вряд ли в последний. Хуже всего, что в этот раз отец настроен решительно. И с его вчерашним «сделаю так, что ни один самый зачуханный ПТУ не возьмёт тебя на работу» приходится считаться. Потому что да, он может.

Вот только угрозы его мне давно до фонаря, главная проблема в другом — отцу хреново. Настолько, что об этом мне приходится узнавать какими-то совсем кривыми путями. И вся эта история с шантажом и требованием приехать «ещё вчера» вполне может быть предвестником больницы, а то и…

Тряхнув головой, я смотрю как студенты заполняют римскую аудиторию.

Чтобы отец взял и умер? Пф. Вот уж кто ни в жизнь не допустит такой радости партнёрам и конкурентам. И плевать, что последние двадцать лет мы не общаемся, это не мешает мне признавать, что человека с такой волей и характером ещё поискать.

Взгляд напарывается на ту самую Пермякову, вип-студентку отдельно взятой группы ибэшников. Интересно, что, вообще, было у неё в голове, когда она поступала на информационную безопасность? Красивые картинки из голливудских фильмов про хакеров?

А ехать всё равно придётся… В этот раз точно, а, значит, надо заниматься билетами и прочей мутью. И как-то сгладить вопрос с невестой, на которую мама хочет посмотреть последние несколько лет.

Вот и Велисов, голубая мечта Маши Морозовой, садится рядом с Пермяковой, утягивая её в слюнявый поцелуй. Тощий, с длинной тёмной чёлкой и умным взглядом, Велисов бесит все эти семь дней. И в первую очередь тем, что разбирается в предмете.

Мне бы тоже как-нибудь разобраться так, чтобы обойтись минимальным ущербом, но что-то подсказывает, что в этот раз без подписанного договора отец меня не отпустит. Вот бы было чем его отвлечь… Данка бы подошла, но теперь воспоминание о ней, с энтузиазмом скачущей на неизвестном мне мужике, вызывают только отвращение. Хотя сбить с толку родителей интеллектуальной, красивой и «достойной» девушкой классная идея. Как же, от меня ведь можно ожидать только бритую нимфоманку, готовую хоть с кем и хоть где.

Прозвучавший звонок перекрывает смешок. Пора начинать.

Поднявшись, я обхожу стол, присаживаюсь на него, и обвожу ироничным взглядом весь поток. И по одному только втягиванию голов в плечи могу сказать кто пролетел с допуском к зачёту. По всему выходит, что пролетели многие и почему-то жаль, что недовампир не в их числе.

— Добрый день, уважаемые студенты. — «Уважаемые», как и всегда, с откровенным сарказмом. — Напомню тем, кто забыл, что сегодня у вас остался последний шанс сдать контрольные для зачёта. Особо рисковые, — взгляд проходится по трём верхним рядам, — могут попробовать найти меня в оставшиеся два дня по расписанию других групп. Этим отличившимся не обещаю ни хорошего настроения, ни приёма работ, но у вас ведь попытка не пытка…

По рядам проносится насмешливый хмык, хотя от шутки тут ноль целых, хрен десятых. И эти, знающие меня пятый год, точно в курсе, но по-студенчески всё ещё надеются на чудо. Рассчитывать на халяву — отличительная черта всего студенческого сообщества, жаль только, что и к преподавателям это тоже относится.

— Кто готов к измывательствам на зачёте, можете пройти и оставить свои работы на столе. — Хлопнув по столешнице слева от себя, я на всякий случай отхожу, пока эти не затоптали «одного из лучших преподавателей» в моём лице. — Остальным смертникам сообщаю, что могу уехать в любой момент, так что в ваших же интересах озаботиться допуском к зачёту в ближайшие день-два.

В аудитории поднимается закономерный испуганно-возмущённый гул тех, кто собирался тянуть до последнего.

— Тихо! — Окрик разносится поверх топота спускающихся-поднимающихся ног. — Время вам было дано…

— Извините за опоздание, — вместе с открытой дверью вклинивается в общее безумие мелодичный голос Маши Морозовой. — Можно войти?

Да, как в школе. Да, моя дрессировка, но так гораздо проще, чем первые пятнадцать минут отвлекаться на бесконечное хлопанье дверей. А ещё проще тупо запретить входить всем опоздавшим, и это мои студенты запоминают с первой же ошибки, ибо бесят. Они бесят, а опоздание Морозовой почему-то нет, удивляя как у такой наивной девочки хватило смелости явиться после звонка.

— Заходи, Морозова, — иронично отзываюсь я под взглядами удивлённых студентов, — но имей в виду, что в следующий раз одним тор… извинением не отделаешься.

И вот вопрос, кто из нас больший кретин? Прибабахнутые на всю голову халявщики, или разом вспомнивший про сладкое старпёр-препод? После взгляда на одну конкретную студентку.

— Спасибо, — едва слышно, но разом покрасневшие щёки и шея говорят о том, что оговорку Маша Морозова поняла и, кажется, поняла правильно.

Потому что кретина-старпёра в моём лице всё ещё жжёт раскалённым металлом тот несостоявшийся поцелуй, который, до спазма в паху, хочется завершить. Так, чтобы большие зелёные глаза подёрнулись поволокой, а сама Машенька Морозова только и могла стонать моё имя…

Тьфу ты, придурок!

Вот только поздно, разбушевавшуюся фантазию не останавливает ни пара, ни невозможность ситуации в целом.

Хотя почему невозможность? Если уж совсем честно, мне есть чем убедить Машеньку, что Велисов всего лишь картинная пародия на голливудскую франшизу… Угу, и со всеми этими убеждениями поскачешь ты, конь ретивый, на ковёр сразу к ректору.

Поскачу, но это только в том случае, если Машеньке не понравится, в чём я очень сильно сомневаюсь.

— Так, прекратили балаган и расселись. — Студенческая возня занимает ещё несколько долгих секунд. — Открыли всё, что открывается, и записываем…

Пара проходит мутно.

А ещё энергично, азартно и возбуждённо. Наложившиеся проректор, Велисов и разговор с отцом образуют странную смесь, заставляющую то и дело возвращаться к третьему ряду, второму месту от окна. Тому, где сидит сейчас Машенька Морозова, с периодичностью в пару минут сдувая мешающие конспектировать, волосы.

А где хвост?

Нигде не хвост, закройся уже и веди лекцию дальше.

Самое смешное, что слухи о нашем с ней поцелуе так толком слухами и не стали. Ни один из всей этой массы недоучек не смог в своём придурочном сознании сотнести меня и Морозову вместе. Так вместе, как представляю я, а не вот это всё со спором и прочей чушью.

— Морозова, задержись, — озвучиваю я в никуда, стоит прозвенеть звонку, и, обойдя стол, захлопываю планшет с расписанием и списком групп.

Наивные. Думают, раз пара потоком, то мне не удастся заметить прогульщиков? Пф. И вроде поколения меняются, а студенческие мифы у них всё те же.

— Илья Глебович? — сладкий голосок отвлекает и, подняв взгляд, я встречаюсь глазами с Пермяковой. Этой-то какого надо? — Илья Глебович, я насчёт контрольной… У меня там никак не получается, — она прикусывает полноватую татуажную губу. — Из всех заданий осталось последнее и я не знаю примете вы так или нет…

— И я не знаю, — хмыкаю, глядя на тетрадь на кольцах в её руках. И да, на тетрадь, а не как думает Пермякова, подавшись всей декольтированной грудью ближе. — Оставляй, если не сдашь, напишу на почту.

— Спасибо! — выдыхает вот это вот всё, едва не заставив поморщиться.

Серьёзно, сейчас в тренде именно такое великолепие? Хорошо хоть высокие каблуки и короткие юбки давно вышли из моды, иначе получился бы панельный перебор.

— Пожалуйста.

Сколько там уже? Взгляд на часы подтверждает, что пора бы домой, в идеале через кафедру. Хреново, но для поездки к родному очагу придётся брать то ли отпуск, то ли отгулы, зависит от того как ляжет карта и настроение декана.

Морозова появляется передо мной в тот момент, когда в аудитории нет больше никого. Какая-то другая, в отличие от прошлого нашего рандеву.

— Илья Глебович, вы что-то хотели?

Хотел, хочу и буду хотеть, но тебе об этом знать рановато.

— Как свидание мечты, Морозова? — Напускного веселья во мне хоть отбавляй.

Настолько много, что она опешивает, глядя широко раскрытыми глазами с тонким, заметным только вблизи, ободком линз. И что за выкрутасы? Надеюсь, на смену имиджа повлиял не Велисов, иначе сдавать ему и сдавать. Хотя бы потому, что глаза у Морозовой воспалённые — то ли не привыкли ещё к линзам, то ли отказываются их переносить.

В отличие от глупой хозяйки, которая вдруг решила стать «красивой», хотя, как по мне, и в прошлый раз был полный отвал башки.

— Я… Я не понимаю о чём вы говорите, Илья Глебович! — А возмущения-то сколько, так бы и сгрести в охапку, чтобы не злилась.

— Да брось, на правах твоего временного уборщика, могу же я поинтересоваться стоил ли того спор…

Одна фраза, а сколько эмоций! И розовеющие щёки, и даже немного злости. Да, Морозова, я самым наглым образом тебя провоцирую. Пока не знаю на что и не знаю зачем, но настроение из никакого мигом поднимается до верхнего шпиля универа. И не только настроение.

— Илья Глебович, — набрав воздуха, наставительным тоном начинает она, — согласна, я повела себя глупо, но это не даёт вам…

Звук открывшейся двери активирует во мне какие-то скрытые рефлексы. Потому что секунда и вот она, снова стоит между моих ног, притянутая почти вплотную и едва ли не упираясь носом в мой нос.

— Что вы?!..

— Илья Глебович? — А рефлексы-то правильные, очень в тему. Голос Велисова раздается в тишине аудитории, и Маша нервно дёргается в моих руках. — Извините, я попозже зайду…

Звук закрывающейся двери ложится музыкой на мой тонкий слух.

— Не двигалась бы ты, Маша, — наставительно изрекаю я и она перестаёт. Не потому что послушалась, а потому, что задела бедром самое явное доказательство моей заинтересованности.

— Я напишу на вас в деканат, — мрачно обещает Морозова, больше не опуская взгляд ниже моих глаз.

— Пиши. — Можно подумать, там их жалобы кто-то читает. — Только после факультатива о взрослых дядях и их реакциях, помнишь? — откровенная насмешка настолько её выводит, что Морозова отталкивает мои руки, отпрыгивая на несколько шагов.

— То, что было… — Если бы было, я бы запомнил. — Это не значит, что я теперь согласна на…

А вот с этого бы места поподробнее, но Машенька сбивается.

— И, вообще, мне не пять лет, чтобы разговаривать со мной как со слабоумной!

Не пять и даже не семнадцать, к моему большому счастью.

— Я слишком умная, взрослая и уважающая себя женщина, чтобы позволять… — Что-что она сейчас сказала? — … даже если это грозит мне неприятностями. И, вообще…

— А, вообще, согласен по всем пунктам, — примирительно поднимаю я руки, обмозговывая новое озарение.

— Тогда извиняйтесь! — внезапно наглеет Машенька и в изумрудных глазах ждут все кары небесные, если мне придёт в голову отказать.

— За что?

Хватает мгновения, чтобы оценить и умный взгляд, и миловидные черты лица, и общую Машенькину правильность. Мама будет в восторге, отец в шоке — самое то, чтобы провести безобидные выходные в родовом гнезде.

— За… — Если скажет за поцелуй, поцелую ещё раз. Так, чтобы было понятно за какой из них действительно можно извиниться. — За…

Осталось сделать так, чтобы она согласилась. Рассказать всё, как есть? Что она нужна мне только для отвлечения родительского внимания?

И куда бы ты послал себя на её месте?

— За то, что смеётесь надо мной, — уверенно и твёрдо, несмотря на то, что мы оба понимаем — так себе аргумент.

— Извини, — вздохнув, принимаю её правила игры. — Больше не буду.

Недоверчивый взгляд из-под ресниц и то, как нервно она поправляет ремень сумки на плече, говорят в мою пользу. Хорошая девочка Маша Морозова, хоть и не хочет, но верит плохому мне. Повезло.

— И в качестве извинений предлагаю тебе выходные. В Сибири.

Глава 5

— Г-где?

Надо было прогулять, а не потакать синдрому отличницы! Ничего бы не случилось, не приди я сегодня на пару. Может, Глебов бы даже не заметил!

Ага, с его-то суперспособностью?

— В Сибири, — глядя на меня как на особо ценный приз, повторяет Илья Глебович. И его улыбка ни фига не выглядит милой, такой сожрёт и не подавится. — Иркутская область, Катангский район, посёлок городского типа… да в общем-то неважно, — хмыкнув, осекается он. — Поехали, будет весело.

— Вы… Я… Это вообще…

Как есть дура! Потому что вместо того, чтобы поставить наглого преподавателя на место, я стою, хлопая глазами и хватая ртом воздух. Реальность странно подёргивается, а шарики грозят заехать за ролики.

— Ладно-ладно, — неожиданно мирно отзывается Глебов, — успокойся. Никто никуда не едет, считай, что я пошутил.

Пошутил?! Да у меня в жизни чувства юмора не было! Как и друзей, все из которых считали меня слишком серьёзной.

— Маша, да успокойся ты!

Я бы с радостью, но Илья Глебович держит меня за плечи, а это не способствует.

— Морозова, имей совесть! Если ты грохнешься тут в обморок, ректор сожрёт меня вместе с машинным маслом. Маша, — вздохнув, он за подбородок приподнимает моё лицо, — да пошутил я. По-шу-тил.

— Шутки у вас…

Сжавшиеся было когти ужаса немного разжимаются, выпуская сердце из объятий. Всё хорошо, просто в голове у меня опять не о том… Сбросив его руки, я глубоко вздыхаю, в очередной раз осознавая собственный идиотизм. Да почему я снова о постели-то?! Ну, не изнасиловал бы он меня ведь!

И тут же краснею от собственных мыслей.

— Морозова, — глядя на моё, наверняка, пятнами пунцовое лицо, с интересом хмыкает Глебов, — а скажи-ка мне, о чём ты сейчас подумала?

— А зачем вы меня… — Лапали? Зажимали? Обнимали? Ни один из вариантов не подходит и я молчу, нервно прикусив губу.

— Я тебя что? — побуждая продолжать, весело интересуется Илья Глебович.

— Ничего, — раздражённо буркнув, мне приходится поправить сползающую сумку. — Всего доброго, Илья Глебович.

«Чтоб вам подавиться!», — недоговорено, но понято всеми участниками беседы.

— Морозова, — догоняет меня голос преподавателя за два шага до двери, — а свидание?

Он не о том. Он не о том. Он не о том.

Хорошая мантра, только почему-то не помогает — сердце снова бухает как ненормальное, а из головы выветриваются все мысли, кроме неприличных.

— Что вы имеете в виду? — В развороте должна быть грация и холодное изящество, но ни того, ни другого с нашего чаепития у меня не прибавилось.

— Выигрыш, Морозова. Ты же помнишь, что нельзя оставлять неудовлетворённым… моё любопытство.

Нет, намёк в многозначительной паузе мне только кажется. Кажется и всё! И плевать, что выражение у, присевшего на край стола, Глебова под стать намёку.

— С малознакомыми мужчинами не откровенничаю! — Гордо тряхнув головой, я резко разворачиваюсь, запинаюсь о порог аудитории и вылетаю в коридор.

Под тихий смех одного раздражающего преподавателя.

Ужас, ужас, ужас. Это что и где сдохло, если дурацкий поцелуй развернул мои отношения с одним из самых проблемных преподов в совершенно непонятную плоскость? Непонятную, нервную, напрягающую меня лично, потому что сегодня на парах Глебова состояние «Меня здесь нет» чередовалось с засматриванием на него же.

И это после «случайной» встречи с Артуром в приуниверсистетском парке! Дурацкая счастливая улыбка сама наползает на губы, стоит вспомнить прогулку до отмёрзших пальцев, до разговоров обо всём на свете, и его добрую улыбку.

— Ой!

Удар в чью-то спину вырывает из мечтаний о парне, которого Пермякова крепко держит в наманикюренных когтях. Воздух вышибает из груди и, отшатнувшись, я потираю ушибленное место.

— Маша? — Артур смотрит с привычной доброжелательной улыбкой, а я вспоминаю безобразную сцену, свидетелем которой он стал.

Краснею, конечно, и понимаю, что все шансы стать ему хоть немного ближе разбились о непробиваемую самоуверенность Ильи Глебовича.

— Артур. — Щёки горят так, что только туши. — Ты ещё здесь?

— Да, заходил в деканат, а ты?..

Только молчи, только молчи.

— Меня Илья Глебович задержал насчёт контрольной, — недовольство даже изображать не приходится, — пришлось объясняться.

— Какие-то проблемы? — Участие в его исполнении это что-то новенькое и я застываю, засмотревшись. — Хочешь, помогу?

— П-поможешь? — И это после моих обжиманий с преподом?!

— Почему бы и нет, мы же одногруппники, — улыбается Артур, а я вдруг ловлю его оценивающий взгляд.

Реально оценивающий! Понять это мне ума хватает, как и заметить, что серые глаза проходятся по изгибам тела, скрытым под пальто на поясе. Это что сейчас такое происходит? Где презрение, отвращение и «ты не такая»?

Или, проиграв тот спор, Пермякова проиграла и своего обожаемого Арта?

— А давай! — Надеюсь, ни торжества, ни злорадства в моём взгляде он не замечает. — У меня, и правда, не всё получается.

И трижды плевать, что мой балл выше его, прикинуться дурочкой как-нибудь, да получится.

— Может завтра? — Недолго думает он, а мне это и вовсе ни к чему. Не в этом случае, только приоткрытый от удивления рот портит наигранно-самоуверенный вид. — Только ты же знаешь, я в общаге живу… но можем позаниматься в библиотеке, устроит?

— Обожаю читать. И библиотеки.

Ой, идиотка! Ладно хоть «и тебя» не добавила, а то мой лимит по стыду на сегодня исчерпан.

— Супер! До встречи.

И Артур Велисов, этот темноволосый бог, шагает ближе, чтобы приобнять меня на прощание. Мозг отключается весь и разом. Красный диплом говорите? А что это? Всё, что я могу сейчас — по-дурацки улыбаться и блеять что-то невразумительное в ответ. Особенно, когда, отстраняясь, он губами задевает мою щёку.

Мама, роди меня обратно, иначе я опозорюсь прямо здесь!

К счастью, мне везёт — не оглядываясь, Артур сбегает по ступенькам и выходит на улицу, пока я пытаюсь вспомнить хотя бы собственное имя. Сердце бешено колотится в груди, пульс зашкаливает, а где-то под рёбрами разрастается что-то искрящееся и счастливое, готовое заполнить меня всю.

Заниматься! С Артуром! Я!

Завизжать в припадке фанатского восторга мешает разве что охранник на пропускной. Вот! Вот что может сделать смелость, характер и удачно выигранное пари! А ведь прошло всего несколько дней с той самой прогулки!

— Морозова, не стой столбом, замёрзнешь, — насмешливый голос за спиной в два счёта разбивает все мои наивные мечты о белом платье и детишках с серыми глазами. — Ау, Морозова.

— До свидания, Илья Глебович, — холодно, не поворачиваясь, прощаюсь я и спешу выйти на улицу.

Блин! Вот только перед этим неплохо было бы натянуть хотя бы шапку! Ледяной порыв ветра распахивает полы пальто, путает волосы и в целом не вызывает ничего, кроме желания спрятаться в троллейбус. Ничего, ещё чуть-чуть, и моих накоплений хватит на что-нибудь скромное, маленькое, но бензиновое. И своё.

Повесив сумку на локоть, я быстрым движением натягиваю шапку и ищу перчатки в недрах сумки. И зайти бы для этого внутрь, но там Глебов, а его мне сегодня хватило за глаза. Как назло, именно сейчас сумка выпячивает всё своё бездонное нутро, где под руку попадается всё, что не надо. Гигиеническая помада, купленная в киоске по случаю утери нормальной. Ручка, которую я ищу уже две недели. Стикеры, которые покупались вообще-то домой и полгода назад.

В общем, всё, что угодно, кроме дурацких перчаток.

А ветер продолжает качать голые ветки деревьев и мою слабую психику. Которая уже на грани оттого, что пальцы начинают приобретать весёленький синеватый оттенок. И перестают нормально гнуться, что тоже не способствует поискам.

— Есть! — Наконец, найдена хоть одна и я судорожно натягиваю перчатку.

— Помочь?

Чтоб тебя!

Рефлексы срабатывают быстрее мозга и, резко развернувшись, я бью сумкой по обидчику. Угум, ещё бы он не был Глебовым, была бы вообще красота.

— Морозова, ты откуда такая дёрганная? — Естественно, сумку Илья Глебович ловит в нескольких сантиметрах от себя. Боком. И мы вместе наблюдаем за эпичным падением моих вещей. — М-да…

И, конечно, поверх разбросанных по крыльцу мелочей, красиво опускается вторая перчатка.

— Тридцать три несчастья? — со смехом в глазах интересуется Глебов перед тем, как присесть на корточки.

В четыре руки мы собираем мои скромные пожитки почти мгновенно.

— Исключительно рядом с вами, — раздражённо фыркаю в ответ, поднимаясь.

— И как с таким настроением ты будешь сдавать экзамен? — Когда вторая перчатка оказывается на руке, пальцы уже практически отмёрзли.

— Так же, как и четыре предыдущих, — буркнув, я собираюсь уйти, наконец, из универа, но Глебов удерживает за локоть.

— Пойдём, я тебя подвезу, — легко предлагает он, утягивая меня в сторону от дверей. — Ты же окоченела, Морозова.

— Думаете, на мотоцикле мне станет теплее? — огрызаюсь я, за последний час доведённая до ручки эмоциональными качелями. Спохватываюсь, конечно, меняя тон и выражение лица на более вежливые: — Спасибо, но я доеду сама.

— Чтобы ты знала, Морозова, байк — явление сезонное. — Тоном, почти как на лекции, только там я сижу, а не иду к парковке, ведомая посторонним мужиком.

— Даже если так, это не значит, что я с вами куда-то поеду! — И неважно, что слова приходится проговаривать медленно и чётко. Губы замёрзли не меньше рук.

— Не куда-то, а домой. — Тяжесть его вздоха какая-то с перебором, и не слишком соответствует смыслу фразы. Чем Глебову мой дом-то не угодил? Или так далеко ехать? — А вообще, у меня к тебе дело, так что можешь считать, что я тебя похитил.

— Не хочу я никаких дел.

Угу. Бурчать можно много, вот только, когда Глебов достаёт ключи, останавливаясь у новенького красного седана, я продолжаю стоять на месте. Ладно, пусть уже похищает. Пусть всё, что угодно, только дайте мне согреться!

Фары дважды мигают, и слышится щелчок дверей. Побуду немного плохой и беспринципной, садясь в относительно тёплое нутро машины, которая ещё пахнет автосалоном.

— Машенька, ты же добрая девочка и не сможешь бросить любимого преподавателя в беде, — насмешничает тем временем Глебов, заводя мотор.

А что, самые придирчивые когда-то у кого-то бывают в любимчиках?

— Я не настолько добрая.

Пальцы никак не согреются и, сняв перчатки, я кладу их на дефлектор.

— Спорим, что настолько? — Мои мучения обрываются Ильёй Глебовичем.

Тем, который забывает про руль, забирает, сжатые в кулаки, ладони себе и… Нет, моё сознание этого не выдержит! Зажмурившись, я боюсь самого худшего, но Глебов, взяв мои руки в свои, всего лишь согревает их дыханием.

Всего лишь, блин! Доводя меня до обморока и инфаркта одновременно. Чтоб вас всех! А чего, вообще, я боялась? Очередного поцелуя? Его нет, а, не смотрящий на меня, Глебов есть. И разом пересохшее горло есть. И желудок, от волнения скручивающийся в узел. И… да много чего есть, и всё это — лишнее.

Спасибо хоть за выключенный в салоне свет и позднее время, иначе местные сплетницы подавились бы ядом.

— Я не спорю, — заметно осипшим голосом отзываюсь я и напарываюсь на внимательный взгляд.

— Ты вроде Морозова, а за пять минут на улице умудрилась вконец простудиться!

Ага, простудилась. Лучше так, чем думать про перебои с дыханием, пульсом и всей мной. И про то, что Глебов сейчас почти также близко как тогда, прижимающий меня к стене своим телом.

— Я мерзлячка, — по-прежнему сипло просвещаю его на свой счёт.

— Проблема, — подняв на меня взгляд, признаётся Глебов. И вот вопрос, он тоже резко простыл или как я? — Ничего, я… куртку тебе куплю. Тёплую. — Как-то сердито выдохнув, он отпускает мои руки и резко отстраняется, уделив всё внимание машине. — Надень мои перчатки, они в бардачке.

— Я не…

— Ты мёрзнешь, Морозова, и можешь пропустить неделю из-за своих гордых выходок, — хмыкает Илья Глебович и выезжает, наконец, с парковки.

Пока перчатки находятся и пока надеваются, мы проезжаем три квартала и два светофора. Перчатки, кстати, оказываются действительно тёплыми, настолько, что ещё через два квартала мне становится жарко.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

И вроде едем себе спокойно, молчим, а чисто женская логика недовольна, требуя начать хоть какой-то разговор.

— Вам нужна помощь? — Иногда ненавижу себя за эту робкую интонацию, но что делать… некоторым не суждено стать вамп.

Илья Глебович молчит, и молчит долго.

— Нужна, — впервые совершенно серьёзно отвечает он. Или мне так кажется, потому что я не вижу его взгляд? — Но я передумал, забудь.

Не знаю что там такого страшного в его любопытстве, но моё тоже может основательно пострадать.

— А вдруг я смогу? А вы отказываетесь…

— Не сможешь, — резко перебивает он.

В смысле?!

— Откуда вам знать? — раздражённо выдохнув, я отворачиваюсь к окну. И возвращаюсь, почувствовав пристальный взгляд на затылке. — Что?

— Какие могут быть дела, Морозова, если ты меня боишься?

И вроде ничего не происходит, но атмосфера в салоне заметно меняется, становясь какой-то хищной. Такой же, как взгляд Глебова, путешествующий по моему лицу. Вот он касается лба, практически ощутимо переходит на скулы, заставив задержать дыхание. И спускается ниже, изучая мои губы так, что...

Гулко сглотнув, я боюсь пошевелиться. Непередаваемые ощущения. Неправильные, но непередаваемые, вот только чёрта с два я признаюсь в этом даже себе.

— Или нет?

Глебов вовсю пользуется красным сигналом светофора, но и он не бесконечен. В горле пересыхает, и я нервно облизываю губы.

— Я… Мне непривычно, но я не боюсь.

Точнее, боюсь, да не того.

— А привыкнуть не боишься? — хмыкнув, Илья Глебович возвращается к дороге, давая мне передышку.

Хуже всего, что я, действительно, хорошая и мне нравится помогать людям. Особенно, если я реально могу это сделать.

— Чем вам помочь?

— Притворись моей невестой на эти выходные.

Глава 6

Маша продолжает дружелюбно улыбаться и молчать. То ли шок, то ли прикидывает как меня повежливее послать. В принципе, я послал бы и сам, с удовольствием запланировав активное соблазнение этой девочки на конец сессии, но увы. Есть обстоятельства, которые выше желаний.

— Маш?

— Я… — она снова откашливается, а мне уже не смешно. Правда простыла? — Простите, Илья Глебович, но я не могу. Мне очень хочется вам помочь, и, если бы вы попросили о чём-то другом, о чём угодно… — Поосторожнее бы ты со словами, Машенька. — … у меня не получится. Я же вас совсем не знаю, да и не представляю как мы будем… всё вот это. Да и актриса из меня никакая, вы же видели, стоит мне попробовать притвориться и сразу всё валится из рук. Поверьте, вы не сможете никого убедить в том, что…

Она снова заговаривается, так искренне и наивно, что спасибо руль, ты не даёшь мне рыпнуться и снова сделать что-нибудь явно лишнее.

— Маш, Маша, успокойся. — Быстрый взгляд подтверждает, что она смотрит на меня, растерянно хлопая глазами. Так и рехнуться недолго, если постоянно сдерживать себя, как я. — Я всего лишь должен съездить к родителям, с которыми последний раз виделся лет пять назад и то мельком. Поверь, они знают меня хуже, чем ты. Гораздо хуже.

— С нашей деканом вы знакомы ещё дольше, но ей же такого не предлагаете… — Наконец, остановка, впереди только её ворота, и можно уделить всё внимание Морозовой.

— Ирина Алексеевна не в моём вкусе.

А то, что она всё ещё не прочь, хотя лет пять назад нашла себе мужа из аспирантов, Машеньке знать необязательно. Тем более, что фигуристая и знающая себе цену деканша мне никогда особо не нравилась.

— А кто в вашем?

Смешная, спрашивает, а у самой в глазах опаска. Серьёзно хочет услышать ответ?

— Я тебе как-нибудь потом расскажу.

Да, это обещание, и она снова краснеет, дёрганным движением нажимая на брелок. Лампа на воротах мгновенно загорается жёлтым и створки медленно, но верно начинают разъезжаться.

Долбанное ты множество!

Нет, это не приглашение. Нет, об этом Морозова даже не думала. Нет, я сказал!

Не говоря ни слова, ни жестом, ни взглядом не дав понять что творится в отмороженной голове, я плавно останавливаюсь у её подъезда. А что, ничего же такого — просто обещал подвезти и подвёз. С комфортом и чтобы не мёрзла.

Выйти вслед за ней кажется правильным поступком и, прислонившись к передней пассажирской двери, я жду, пока Маша скроется за дверью подъезда.

Но каждый следующий её шаг становится медленнее предыдущего.

— А почему?.. — резко разворачивается она. — Зачем вам фиктивная невеста на выходные?

Задумалась? Молодец, Машенька, думай. Хорошо думай и соглашайся, ты же добрая и отзывчивая девочка.

— Я обещал познакомить родителей с невестой, — поясняю с лёгкой улыбкой. — Они долго этого ждали и мне не хочется их огорчать, тем более, люди пожилые и со здоровьем у них всё непросто.

Себя огорчать тоже не хочется, как и соглашаться на отцовские условия.

— Так почему не привезти настоящую? Или…

Или, Машенька, или. Потому что эта тварь занималась сексом в моей квартире, на моей кровати, но меня там даже близко не было. Решил, кретин, увидеть любимую. Пришёл пораньше с работы. Хотел порадовать Даночку цветами, да эту стерву радовал уже кто-то другой.

— Мы недавно расстались.

Даже злиться толком не получается. К тому моменту мы выели друг другу не только сердце и душу, но и мозги. Жаль только, что обсуждать свадьбу это нам не мешало.

— Извините, я не хотела вас расстроить. — И снова эта растерянно закушенная губа. Спасибо, провидение, если бы не этот идиотский спор, меня бы здесь сейчас не было. Как и во всей жизни Маши Морозовой. — Но почему не сказать родителям правду? Мы же не в сериале! Это ведь ненормально, что вы, взрослый состоявшийся человек, придумываете какую-то… ерунду вместо того, чтобы просто всё рассказать!

— Потому что мои родители не читали воспитательных книжек, — хмыкаю я в ответ.

Прелесть, а не Маша! Особенно, когда верит в свою правоту. И когда, вот так поджав губы, яростно сверкает глазами. Интересно, ещё одна выходка испортит мою репутацию или там уже совсем всё плохо?

Потому что оторваться от неё невозможно. И унять зуд в ладонях тоже.

— Ну, раз вы всё так хорошо знаете, — повышает голос она, — то и разбирайтесь сами!

И столько обиды, столько непонимания в огромных глазах, которые точно станут моим личным фетишем, что хреновы заслоны разлетаются вдребезги, словно их не стояло. Сладкая моя девочка, где же тебе так не повезло, что высшие силы решили столкнуть тебя со мной?

Да и плевать!

Резко выдохнув, я удерживаю её, развернувшуюся было к подъезду, и утягиваю в объятие — моё любимое, позволяющее прижать дёрнувшуюся Машеньку максимально близко.

Мой самый аппетитный десерт. Такой, что руки с большим трудом сдерживаются от того, чтобы сползти ниже талии. Но нет, не с ней, не на улице, и не прислонившись спиной к двери машины.

Секунды Машиного ступора проходят очень быстро.

— Вы опять… — напряжённым шёпотом сообщает она, отклоняясь и ловя мой взгляд.

Вряд ли адекватный, скорее даже шальной на фоне всего этого безумия. Неудивительно, учитывая, что больше всего Машеньку, в данный конкретный момент, хочется нежно и аккуратно уложить в собственную постель, очень аккуратно стянуть эту её облегающую водолазку и также аккуратно довести до абсолютного предела.

Чтобы до срывающегося дыхания, жарких стонов и моего имени в её исполнении…

Тормози, идиота кусок! Девочка и так дрожит.

— Я опять, — признаю обречённо, даже не думая распускать руки или объятие. — Машенька, давай ты просто постоишь рядом, хорошо? Буквально пару минут и я вспомню, что я старый препод, которого ты боишься.

— Я не боюсь.

Ага, как же.

— Ты дрожишь, Маш, — я глубоко вдыхаю аромат какого-то цветочного шампуня. — Боишься меня и дрожишь, а я, великовозрастный кретин, просто не могу тебя отпустить, представляешь? — И заправить бы за маленькое ушко лезущий ей в глаза волос, но всё, что я себе позволяю — обнимать её и смотреть. — Обычно я как-то поадекватнее.

Угум, обычно. Звучит только не очень.

А ещё, несмотря на весь вот этот оргазмический восторг, становится не по себе. И тошно, потому что всё это выглядит как форменное насилие, причём нехорошее такое, отдающее пользованием положением. Оттого, что она не смотрит на меня, устремив взгляд куда-то мимо плеча, тоже хреново, и руки сжимаются уже в кулаки.

Хотел? Пожалуйста, получите-распишитесь. Девочка послушно стоит, напуганная до чёртиков, и явно ожидая то ли изнасилования, то ли ещё чего похуже.

Ага, двойки за экзамен.

— Прости, что напугал, — шумно выдохнув, я вижу как Маша вздрагивает, когда моё дыхание касается её щеки. И вцепляется мне в руку. Чтобы остановить?

Серьёзно, после такого разве что застрелиться. С отчётливым пониманием, что ты старый, лапающий студенток, козёл.

— Я… не боюсь.

Чёрта с два я в это поверил. Задержав дыхание, я разжимаю руки — ни разу в жизни это не стоило мне таких усилий, но хрупкая ладонь не отпускает.

Сладкая, да всё уже, всё. Старпёр понял, старпёр впечатлился.

Подняв взгляд, я собираюсь сказать что-то утешительно-извинительное, но тут встречаюсь с зелёными глазищами. Широко распахнутыми, затуманенными, с расширившимся зрачком, и ситуация мгновенно меняет полюса.

Ей… нравится?

Невероятное, сшибающее с ног озарение скручивает пах таким спазмом, что требуются несколько мгновений, чтобы снова научиться говорить.

— Радость моя, — с хриплым голосом, строго держа себя в руках, отстраняюсь я, — а теперь повтори, что ты сказала?..

Не знаю от чего она вздрагивает. От моей интонации? От вернувшихся на талию рук? Всё-таки от страха? Последнее очевиднее. А ещё мне очевидно, что от страха не краснеют, и дыхание учащается немного по-другому. То же, что происходит с ней, носит другое название — древнее, будоражащее и настолько естественное, что отзывается внутри долбящим по рёбрам сердцем и кровью, несущейся по венам со скоростью 150 км/ч.

— Вы ко мне пристаёте! — Справедливое обвинение, потому что так оно и есть. Маша не сдаётся даже самой себе и всё бы ничего, если бы сладкая девочка не опустила после этого заявления взгляд.

— Ма-аш?.. — почему-то шёпотом и рвано сглотнув слюну. — Машенька, посмотри на меня. Сделай приятно старому дряхлому…

— Вы не…

Всё, Машенька, приплыли.

Пользуясь её отзывчивостью, я сминаю сладкие губы поцелуем. Жадным, горящим не столько на губах, сколько глубже. И ниже. Одной ладонью зарываюсь в распущенные волосы, едва не рыча от удовольствия, а второй крепко прижимаю её к себе за талию.

Какая же она… а я… Об этом лучше подумаю позже.

Сильно позже, потому что её язык случайно касается моей нижней губы. И как бы всё, мой личный цифровой мир разбивается на нолики и единички. В том числе и потому, что девочка Маша оказывается талантливой ученицей, и инициативной, но все эти умные слова вспомнятся когда-нибудь позже. Сейчас же проще сдохнуть, чем прервать, разрывающий мозг в клочья, поцелуй.

То, как она поддаётся на каждое движение моего языка... То, как уже не я, она сама вжимается в моё тело… То, как меня прошивает, стоит ей пройтись нежными пальчиками по затылку… Вдруг оказывается, что кончиться от перевозбуждения очень даже можно. И кончить от одного только её поцелуя тоже.

Длинный протяжный стон я не столько слышу, сколько чувствую.

И может мне, слетевшему на хрен со всех катушек, кажется, но это отрезвляет больше всего остального.

Кретин, ты только что переживал, как бы она не замёрзла, а сейчас чуть не насилуешь прямо на улице?!

— Маш, Машенька, сладкая моя девочка… — лихорадочный шёпот ни хрена не похож на адекватность, — остановись.

Её глаза расфокусированы и затянуты желанием, а в моей голове один мат. Отборный, русский, трёхэтажный. Потому что долбанное усилие воли не срабатывает.

Губы снова касаются губ в глубоком откровенном поцелуе. В этот раз медленном, тягучем, и от этого даже худшем, чем предыдущий. Потому что руки подрагивают от адского напряжения, которое нужно мозгу, чтобы хоть как-то контролировать ситуацию, а не взять Машеньку прямо здесь.

Грёбанный ты случай!

В паху всё уже болит и, оторвав её от себя за плечи, держа на расстоянии вытянутых рук, я матерю собственную принципиальность. Да любой бы материл, видя то, что вижу я — красивую, молодую и заведённую студентку.

— Маш, всё.

Отголоски сознания возвращаются в её взгляд, но настолько медленно, что меня может и не хватить. Интересно, а торт у неё есть? Угу, на завтрак.

Кончай страдать фигнёй!

— Машенька, вернись ко мне, пока не поздно.

— Это как? — Хриплый голос проходит наждачкой по оголённым нервам и приходится крепко сжать челюсти. — Если поздно.

— Это так, что сегодня я от тебя не уеду. — Давай же, подайся вперёд, прижмись ко мне и завтра хрена с два ты вспомнишь про своего недовампира. — Хочешь?

И да, она почти даёт неправильный ответ. Почти, но вовремя вспоминает кто мы и где, и лицо покрывается красными пятнами.

— Я… я… — она испуганно заикается и, похоже, больше не сядет ко мне в машину. И взгляд обалденных глаз это только подтверждает.

— Ты — мой самый сладкий десерт. — Честно, но зря. Потому что слов у неё нет, одно желание сбежать на другой конец страны. — Маш, полетели со мной на выходные? Я…

Желание оправдаться захлёбывается совсем другим желанием. Неудивительно — её остужают неловкость и стыд, а меня… мне придётся терпеть до ледяного душа. И молиться, чтобы помог.

Тяжёлый вздох вырывается помимо воли.

— Маш, — отпустив, я протягиваю к ней руку и малость охреневаю, когда, после секундной задержки, она вкладывает в неё свою, — я обещаю к тебе не приставать. Для твоего спокойствия могу поклясться байком, если совру — вернёшься и отправишь его под пресс, но мне, правда, нужна твоя помощь. Сможешь потерпеть меня три дня?

— А не приставать это как только что? — глядя только на наши руки, спрашивает она.

— Не-ет, Машенька. — Меньше всего мне хочется её пугать, но в этом соврать я не могу. И не хочу. — Ещё одного такого «только что» моя психика не выдержит, и в следующий раз мы окажемся в одной постели, но… я буду держать себя в руках. — Стараться точно буду. — Зная, как ты меня… стесняешься, просто не дойду до следующего раза.

— Но как мне тогда изображать вашу… — тряхнув головой, она не может договорить.

Пф. Я после таких поцелуев вообще ничего не могу, только стоять и лишний раз не рыпаться.

— Мы всё решим… договоримся, пока будем добираться до места.

У неё снова мёрзнут руки, печально быстро для плюс трёх по Цельсию, и у меня есть способы её согреть, но обойдусь. Надо же, как пробило. До самого основания, и это чертовски странно, учитывая весь мой впечатляющий опыт.

Или отголоски первой любви сказываются?

— Просто скажи «да». — Меня отпускает ровно настолько, чтобы позже спокойно сесть за руль. — С остальным разберёмся по ходу.

Она думает, долго думает, недоверчивым, но внимательным взглядом осматривая меня с ног до головы. И шум в голове начинает возвращаться, как и кровь к совершенно лишним сейчас частям тела.

— Обещаете ничего не делать… без моего согласия?

Боже, дай мне сил, чтобы не укусить эту её прикушенную нижнюю губу. И хорошо, что Машины формулировки отвлекают своей интересной постановкой.

— Обещаю, — на выдохе, чтобы притянуть её ближе.

Даже не в объятие, а так, просто постоять рядом, держась за руки.

— Почему вы вдруг стали таким…

— Неадекватным? — фыркаю я.

Не та погода, не то место и, вообще, давно пора бы расстаться. Как пятиклассник, ей богу!

— Странным, — улыбается она краешком губ.

— Это не я, Морозова, — ради разнообразия возвращаюсь я в роль препода, — это ты…

— Неадекватная? — она весело вскидывается.

После всего этого не боится? Невероятная! Притом, что я боюсь — не сдержаться, воспользоваться, надавить…

— Фантастическая. — Ни капли веселья и прямой взгляд глаза в глаза.

Пауза затягивается, и Маша, тряхнув головой, переступает с ноги на ногу.

— Мне пора, Илья Глебович.

— Издеваешься?

Нет, серьёзно, какой на хрен Илья Глебович?!

— А где вы завтра будете? — Вдруг спохватывается она.

— Уже соскучилась? — Дикое, страшное непредсказуемостью желание понемногу, но отпускает, и можно попробовать пошутить.

— Надо же билеты покупать, а мне дать вам ответ, — словно неразумному ребёнку объясняет Маша.

Нет, с этим надо что-то делать, вот такая моя на неё реакция это что-то сумасшедшее. Приятное, возбуждающее, но ни разу не подходящее сорокалетнему мужику.

— Давай телефон.

— 8-953…

— Маш, свой телефон дай, — фыркаю весело, — в смысле аппарат сам.

Она достаёт из кармана гаджет предпоследней модели и, разблокировав, протягивает мне.

— А вам зачем?

— Запишу свой номер. — Действие занимает едва ли полминуты. — Если захочешь, позвонишь и скажешь, что решила. Если нет… — Найду номер в деканате и позвоню сам. — То больше беспокоить тебя я не буду.

Твёрдости в этом конкретном намерении не доверяю даже я сам, но голос звучит уверенно, и Маша успокаивается окончательно.

— До завтра? — Пора заканчивать вечер и валить уже домой. Хотя бы для того, чтобы долго стоять под ледяным душем.

Маша не отвечает, лишь неопределённо улыбается, забирает из моих рук свой телефон и да, скрывается за дверью подъезда.

— До завтра, — отвечаю сам себе и сажусь в машину.

Глава 7

Мне удаётся поужинать, поработать и даже принять душ, оставаясь собой — спокойной и умной Морозовой Марией Ивановной, двадцати трёх лет от роду. Воспитанной в атмосфере всеобщей любви и уважения, самой выбравшей специальность и университет. Тихой, скромной, не лезущей на рожон в силу не воспитания, но характера. Такой, как всегда.

Всегда.

До, заставляющего вскипеть мозг и всю меня, внимания Глебова. И если история с Артуром это тёплый, но ровный и греющий очаг, то вот это вот всё — проснувшийся вулкан, не думать о котором невозможно.

Хотя хочется не думать, потому что каждое мимолётное воспоминание стоит мне до боли закушенной губы, вот только к страху это имеет очень посредственное отношение. О чём, вообще, говорить, если, лёжа под тяжёлым одеялом, поставив на колени ноут, меня нервно потряхивает от Глебовского «в следующий раз мы окажемся в одной постели»?!

Со стоном я натягиваю одеяло на голову, опрокинув ноутбук.

Нет, девственницей меня не назвать. Лет в двадцать, когда уже было пора, мы с тогдашним моим полудругом-полупарнем взаимно решили перевести отношения на новый уровень. Лучше бы и дальше дружили… Потому что после пары таких попыток, по недоразумению названных сексом, мы и расстались. К взаимному, кстати, облегчению.

Но то, что исполняет Глебов носит какой-то запредельный уровень сексуальности! А ещё эта татуировка, которая не даёт мне покоя… Нет, забить на всё!

Негромкий дзынь, и экран телефона высвечивает сообщение от Артура.

Глупое сердце, застыв на мгновение, берёт знатный такой разбег, а губы сами собой растягиваются в счастливой улыбке. Вот! Вот тот, кто мне нужен — умный, воспитанный, сдержанный Артур Велисов. Мой ровесник по возрасту и уму, и моя влюблённость, у которой есть все шансы стать взаимной.

«Завтра всё в силе?»

Хорошо, что в мессенджере нет кивающего смайла, иначе я отправила бы их пару миллионов. Вместо этого за два сообщения мы договариваемся встретиться в библиотеке на второй паре, а его «До завтра» греет душу до тех пор, пока глаза, уставшие от ноутбука, не закрываются сами собой.

— Привет!

Увлекшись программированием, я не сразу замечаю подошедшего Артура, и легкий поцелуй в щёку вгоняет в краску.

— Привет, я тут…

Веду себя как пятиклассница, но тебе об этом знать необязательно.

— О, программирование делаешь? — на мгновение заглянув в ноутбук, выдаёт Артур. — И как?

— Так себе, — быстро захлопнув крышку, вздыхаю я. В основном от того, что терпеть не могу, когда кто-то смотрит мою недоделанную работу. Но это же Артур Велисов, ему можно. Наверное. — Поможешь?

— Без проблем. — Бросив сумку на стул, стоящий напротив, он берёт ещё один от соседнего стола и садится вплотную ко мне, раскрывая свой ноут и касаясь бедром моего бедра. — Смотри…

Смотреть приходится долго. И всё это время мурашки маршируют куда им вздумается, отвлекая от желания исправить две ошибки в прописанной им функции и ещё одну в тестовом модуле. Спокойно, хлопать глазами и улыбаться — вот всё, что от меня требуется! И если первые пятнадцать минут было нормально, то к концу часа устали даже ресницы.

— Ну, как? Стало понятнее? — после неудобной позы потянувшись так, что я чуть не закапываю слюной клавиатуру, подмигивает Артур.

— Не уверена, что поняла насчёт адреса и константы, — собрав мозги в кучу, вздыхаю в ответ. — Но я дома посмотрю ещё раз и пошарюсь по методичке. Спасибо, что помог! Так бы я осталась без зачёта.

— Да брось, не за что! — пожимает плечами он. — Красивая фотка! — Кивок Артура приходится на заставку рабочего стола, где я выгодно сижу на фоне моря.

— Спасибо. — Глупый совет из интернета сработал, надо же. Вот и повод для разговора. — Это мы с родителями отдыхали в Крыму прошлым летом.

Захлопнув крышку, я убираю ноут в сумку.

— С родителями? — поднимает бровь Артур. — Не с парнем?

Упс. Всё-таки идиотский был совет.

— Я в свободном поиске, не хочу пока серьёзных отношений.

Ну, да. Ты ври, да не завирайся.

— Не ожидал от тебя… — И снова этот оценивающий взгляд. Как хорошо, что я, наконец, решилась на линзы и кератин! И плевать, что глаза сушит аж до хруста. — А как же большая и чистая?

Освободив стол, мы вместе идём в сторону выхода.

— Ой, я тебя умоляю! — Ладно, вот эту насмешку стоит потренировать получше. — Кто-то ещё в это верит? Сказка же для детей, причём для детей очень доверчивых.

— Ого! — хмыкает Артур. — От кого угодно ожидал услышать это, но не от тебя… Осторожно!

Не успев совершенно ничего, я оказываюсь прижата к телу Артура Велисова, дёрнувшего меня на себя, чтобы спасти от особо ретивого студенческого коня. И это становится самым впечатляющим событием последнего года.

Чувствуя, как дрожит всё внутри, я поднимаю взгляд, встречаясь с самыми красивыми глазами универа. Всё, выносите готовенькую.

— Ты как? Не ударилась? — А когда в них же появляется беспокойство, это становится моим личным раем на Земле. — Ма-аша?

— Морозова, хватит обжиматься с Велисовым! — слышится саркастичное за спиной. — Сейчас пара начнётся, а второго опоздания я не прощу.

— Мы уже идём, Илья Глебович, — доброжелательно кивает Артур, а мне хочется прибить Глебова за то, что он разрушил такой момент. — Идём, Маш? — обращается он уже ко мне и, обернувшись, я не вижу никого за своей спиной.

— Идём.

Сегодня Глебов ведёт пару особенно жёстко, разделывая одну за другой студенческие самоуверенные головы. Не стесняется в выражениях и, в целом, явно недоволен так, как бывает нечасто.

— Ему что, баба с утра не дала?.. — Издевательский ржач сидящего за мной Драхана не добавляет настроения, но хотя бы удача со мной — на наш угол Глебов даже не смотрит.

— Да хрен его знает, — отзывается приятель Драхана. — Что, впервые за полгода что ли? Может так, проблемы какие?..

Чтоб тебя, проблемы!

Последние двенадцать часов напрочь вышибли из моей головы просьбу Глебова. Собственно, вместе с расписанием, ведь надо быть идиоткой, забыв, что Глебов красуется у нас в расписании сегодня третьей и четвёртой парой!

«А где вы завтра будете?»

Беззвучно передразнив саму себя, я дёргаюсь, натыкаясь на взгляд Ильи Глебовича, и утыкаюсь в ноутбук едва ли не носом.

— Записываем… — разносится по аудитории его негромкий, но резкий голос.

Блин, может у человека и правда проблемы? А эти идиоты только о бабах думать и способны… Вздохнув, я открываю мессенждер.

«Мам, привет! Вы на выходные чем заняты?»

А что было бы, брось жених незадолго до встречи с родителями меня любимую? Конечно, я бы призналась, даже если стыдно и обидно. А Глебов? А он — взрослый мужчина, стопроцентно из тех, кто физически не может признаться в собственном поражении. И вот такому взять и сказать престарелым родителям, что ничего не получилось? Что два, три, пять лет его жизни и их надежды на внуков можно выкинуть на помойку?

Наверное, ему это сложно, хотя может в чат просто вошла моя извечная жалость.

Из груди вырывается ещё один вздох, тяжелее первого.

Помочь ему? После вчера откровенно страшно. И было бы мне противно, неприятно или просто никак, разговор был бы другой. Совсем другой, но, в отличие от мозга, память мне не отшибло. Ту самую, которая прекрасно помнит, что вчера Глебов готов был меня отпустить, вот только… Как-то неуютно открывать в себе такие страсти в таком возрасте. Ладно бы ещё в пятнадцать или там в восемнадцать…

И снова вздох.

У Глебова же билеты вот-вот, к кому он ещё сможет обратиться? Он же не дурак, значит, понимает всю бредовость затеи и всё равно просит помочь. Вот так просто, из-за одного родительского огорчения? Хотя, может, у них и правда совсем всё плохо? Вроде как последняя воля блудному сыну…

— Морозова, на мне функции не написаны. — Насмешка отвлекает от бессознательного рассматривания преподавателя.

Интересно, а Артур будет ревновать, узнав, что я улетела с Ильёй Глебовичем?..

Звонок с пары звучит как-то неожиданно. Конечно, нормальные-то студенты не улетают в собственные фантазии. Тем более, что следующей парой окно, а после физкультура, на которую никто не ходит. То есть, по сути, весело гудя, весь поток с чистой совестью собирается домой.

Весь, кроме меня.

— Илья Глебович?

— Морозова, если вопросы не по лекции, то меня нет, — сунув планшет в сумку, он поднимает голову… и тяжело вздыхает, глядя на меня. — Что?

Последний студент выходит за дверь, но даже тогда я не решаюсь взять и вот так просто ему ответить, вместо этого изучая доску за его спиной.

— Маш, прекращай. — Что-то заставляет перевести внимание на Глебова и только потом доходит что. Тон. — Прекращай психовать и кусать губы, это нервирует… Говори уже что хотела и иди с миром, вон твои однокашники уже в восторге от того, что не увидят меня до следующей среды.

— В смысле среды? — хмурюсь я, вспоминая, что его пара стоит в понедельник последней. — Вы же говорили…

— Говорил, — впервые на моих глазах откровенно кривится он. — Планы изменились, мне придётся задержаться. — Взлохматив шевелюру, Илья Глебович устало смотрит на меня. — Что хотела-то, Маш? С вопросами к экзамену непонятно?

Вот таким, загруженным и уставшим, он кажется человеком больше, чем когда-либо, хотя решение я приняла и до этого.

— Я… я стану вашей невестой. Фиктивной, — добавляю поспешно, опустив взгляд на столешницу.

Тишина, не нарушаемая даже жужжанием техники, давит на уши, но глаза я не подниму ни за что в жизни. Сейчас точно нет, а вот потом придётся, потому что изображать невесту, не глядя на жениха, как-то странновато. И не очень удобно.

А Глебов всё ещё молчит и, плюнув на стеснительность, я встречаюсь с ним взглядом.

— Вы… скажете что-нибудь?

— Морозова, если меня не добьют эти выходные, это сделаешь ты, — низко отзывается Глебов, а я делаю вид, что вибрация внутри меня появилась от пришедшего на телефон сообщения. — Как ты вообще… С чего вдруг?

— Видимо, потому, что я всё ещё верю в сказки, — буркнув, я снова смотрю на столешницу, нервно сцепив пальцы, — и в то, что ближним надо помогать.

«И надеюсь, что Артур будет ревновать», — но это добавлять вообще необязательно.

— Хор-р-ошо, — Глебов смотрит так, что самое время поругать себя за отзывчивость. — Я не люблю оставаться в долгу, так что давай, жги.

— В каком смысле? — Ладно, иногда стеснительность может подождать.

— Чем мне отблагодарить тебя за эту неоценимую услугу? — приподняв бровь, Илья Глебович забывает про сборы. — Поработать репетитором?

Обойдя стол, он присаживается на него уже с моей стороны, заставляя сомневаться в собственной адекватности и способности принимать решения. Верные решения.

— Спасибо, не надо.

Репетитором? Нет, нет и нет, тем более, что я сама могу, если приспичит. И где он предполагает репетиторствовать? У меня?

— Что тогда, Маш? Чего ты хочешь?

Спорю на стипендию, именно таким голосом соблазняют змеи-искусители! Вот только мне повезло меньше — мой змей — мужик привлекательной наружности, о ни разу не платоническом интересе которого я в курсе. Кстати, стоило включить наш последний поцелуй в список аргументов «против» идеи с подставной невестой.

И хуже всего этого только желание, которое вертится на языке. Одно-единственное, но настолько не уместное, что хоть закапывайся, и оно прекрасно сбивает с мысли все остальные, более-менее приличные, варианты отблагодарения.

— Да ничего я не хочу! — Раздражённо вздёрнув подбородок, отзываюсь в ответ. — Банальное желание помочь, без условий и обмена. Или что, без благодарности вы не согласитесь?

— Соглашусь, Машенька, — голос становится ниже и глуше, и по моему позвоночнику толпой проходят мурашки, от копчика до чувствительного места на шее, — на всё соглашусь. И благодарность моя будет без-гра-нич-ной. — Глебов с улыбкой протягивает мне руку ладонью вверх.

Как тогда.

— А давайте без благодарности? — Кто там вчера обещал держаться?

— А давайте без давайте, — фыркает он и выразительно кивает на свою, висящую в воздухе, ладонь. — Боишься?

— Я?!

Зря, ой зря. И тон вызывающий зря, и ладонь в его руке тоже зря. Как легко меня взять на слабо!

А внутри всё вибрирует, ожидая, что Глебов потянет меня на себя, прижмёт к горячему телу, перехватит инициативу, но… Вместо моих идиотских фантазий, Илья Глебович всего лишь опускает руки, переплетая свои пальцы с моими.

— И сейчас не боишься? — Улыбка на его лице становится какая-то слишком мальчишеская.

— Да с чего вы взяли, что я вас боюсь?! — Как будто поводов мало!

— Потому что я старый дряхлый препод, который, пользуясь служебным положением, к тебе пристаёт, — смеётся Глебов, большим пальцем погладив мою ладонь. Нервные окончания в том месте разом деревенеют, отказываясь работать в таких условиях.

— Никакой вы не старый! — Особенно, по нашим реалиям. — И причём тут служебное положение? Можно подумать, вы мне «отлично» за поцелуи ставите!..

— А ты проверь…

Так, это я уже проходила!

— Спасибо, обойдусь, — выдернув руку, отказываюсь я поддаваться. — И вы обещали ничего такого… — Рука, взмахнув, неопределённо обводит аудиторию.

— Без твоего согласия, — прищурившись, напоминает Глебов, мгновенно вернув меня во вчерашний вечер, где не я — он просил остановиться.

Естественно, краснею, под его, всё более довольный взгляд.

— Скажите номер рейса, я запишу и куплю билет, — бурчу я, отвлекшись на поиски телефона в сумке.

— Не надо ничего покупать, всё готово. — Никогда бы не подумала, что можно так быстро переключиться с флирта на откровенно мрачный тон, но ему удаётся.

— Хорошо, — вздыхаю в ответ, — тогда скажите, сколько я вам за него должна.

— Машенька, — подняв взгляд, я встречаюсь с перекривившимся Глебовым,— давай договоримся.

Он берёт меня за плечи и, легко скользя, останавливается, только обхватив запястья. Какое счастье, что у меня сегодня длинный рукав!

— Во-первых, ты даже не думаешь переживать о деньгах. Стоп, Маш, я объясню! — перебивает Глебов. — Для родителей ты — моя невеста и мы вместе уже много лет, соответственно, обеспечиваю тебя тоже я. На самом же деле ты делаешь мне одолжение, не представляя его ценности, и не должна из-за этого ещё и тратиться.

— А во-вторых?

В общем-то, резонно, как бы не сопротивлялось моё эмансипированное самолюбие. Мама всегда говорила: «Моя зарплата это моя зарплата, а папина зарплата — это семейный бюджет», так что тут мозг срабатывает на опережение, блокируя все мои «я сама».

— А во-вторых, Машенька, — действительно тяжело вздыхает Глебов, — я куплю тебе чемодан валерьянки, потому что ты не представляешь, во что ввязалась…

Глава 8

Хмыкнув, я не отрываю от Маши подначивающего взгляда, зная, что она прекрасно его чувствует. Но нет, стойкая девочка Машенька Морозова продолжает смотреть в иллюминатор. И молчать.

Собственно, первый раз она напряглась, когда мы прошли мимо обоих терминалов, международного и внутрироссийского. Табличка «ВИП-терминал» заставила дрогнуть хрупкую ладонь, которую я не отпускал, стоило нам оставить машину на парковке. Проход через этот ВИП-терминал тоже потрепал Маше нервы, иначе бы она не молчала, дыша через раз — приобняв её на стойке регистрации, это я тоже ощутил очень хорошо. Рукав, самолёт, нечитаемый Машенькин взгляд и, выдернутая из моей руки, ладонь.

А, да, и молчание — прекрасные спутники шестичасового полёта.

— Поговорим? — Беспросветные серые облака ей явно приятнее всех моих разговоров. — Маш, не дуйся!

Убийственно-испепеляющий взгляд зелёных глаз заставляет вдохновлённо дёрнуться то, чему предстоит отдыхать ближайшие пять дней. Хотя бы часов двенадцать точно отдыхать.

— Морозова, имей совесть!..

— Шампанского, Илья Глебович? — Стюардесса, только-только с подиума в каком-нибудь Париже, склоняется надо мной всей своей белозубой улыбкой и смазливым личиком.

— Маш, хочешь шампанское?

Ноль реакции начинают тихо подбешивать.

— Девушка…

— Жанна, — нежно представляется стюардесса, под издевательский смешок некоторых особо обидчивых.

— Жанна, мы позовём, когда чего-нибудь захотим. — А теперь вали и не загораживай вид на мой десерт. — Так, Морозова, ты нарушаешь наш договор. Не очень честно с твоей стороны.

— М-м, — с интересом тянет она, переводя, наконец, на меня взгляд, — серьёзно, Илья Глебович? А вот об этом всём вы мне когда планировали рассказать? — Маша показательно обводит рукой салон бизнес джета.

— Сейчас и планировал. — Ладно, разговаривает, и слава богу, с остальным разберусь. — Маш, ну что я мог тебе сказать?

— Что вы внебрачный сын арабского шейха? — с издевкой интересуется она, раздражённо отворачиваясь к иллюминатору и не представляя как я близок к тому, чтобы перетянуть одну вредную девочку к себе на колени. От одной только мысли сводит всё, что только можно свести.

— Так, ладно, — выдохнув сквозь зубы, поднимаюсь я и заставляю подняться её.

— Что вы?!..

— Для начала «ты». — Утянув её на стоящий тут же двухместный диван, я сажусь рядом. — И никаких больше Глебовичей. Мы договорились?

— А уже не знаю, — сердито морща нос, Маша похоже на злого ежа, так и хочется погладить. — Мы не договаривались, что притворяться я буду перед семейкой миллиардеров!

— Ма-аш… — Снова ноль реакции. — Ну, хорошо. — Чистый кайф сидеть рядом с ней и иметь право взять за руку просто потому, что хочется. — Глебова — девичья фамилия моей матери, я сменил паспорт после того, как в двадцать разругался с отцом и уехал на другой конец страны.

Перевернув её ладонь, большим пальцем я провожу по линии жизни, засматриваясь на тонкую кожу, под которой отчётливо видны вены, но Маша ужом выскальзывает из хватки, сложив руки на коленях.

— Я внимательно слушаю, — отвлекает она меня от рассматривания её рук.

— А нечего слушать, — усмехнувшись, ловлю себя на мысли, каким восторгом захлебнулась бы Дана, узнав обо мне всю правду. И то, что Машеньку больше волнует мой обман, чем перелёт по стоимости двух её квартир, неожиданно греет душу. — В свидетельстве о рождении я Шестинский, отца зовут Глеб Ильич, маму Татьяна Михайловна. Родился 14 марта 1978 года в городе Усть-Илимск Иркутской области в семье инженера и учительницы.

Маша не верит, недовольно поджимает губы и хмурится.

— Это в Сибири такие большие пенсии? — Нервно запустив руку в волосы, она медленно выдыхает. — Послушайте, Илья Глебович… — спотыкается о мой взгляд, раздражённо прищуривается. — Вы… Рассказать что должна знать девушка, с которой живёшь пять лет?

— Три.

— Что? — сбивается она с настроя.

— А то, Машенька, что живём вместе мы с тобой последние три года, а знакомы четыре. — Прости, сладкая, но тем своим согласием ты развязала мне руки, которые сейчас очень сложно не распустить. — Согласись, соблазнять первокурсницу это как-то совсем перебор.

— Пусть три, это не отменяет главного — я должна знать о вас… тебе всё.

Хочешь? Узнаешь, тем более, что лететь нам ещё не меньше пяти часов. Многообещающих таких.

— Самое главное, что ты должна, — потянувшись, я снова захватываю её ладони, притягивая ближе к себе, — так это не дёргаться, Маш. Иначе наша конспирация покатится ко всем пустым множествам.

— Тогда рассказывай, Илья, и как можно подробнее.

Вау, вау, вау. Если Машенька так мстит, то я готов наслаждаться этим вечно. Потому что дерзко сверкающие огромные глаза, прогиб в пояснице и этот вот то ли злой, то ли многообещающий шёпот контузит меня от шеи до пояса. Так, что относительно рабочей остаётся только голова и… голова. Причём в нижней инициативы гораздо больше, чем в верхней.

С большим трудом прервав зрительный контакт, я встречаюсь взглядом с подготовленной Жанной, и та спешит к нам.

— Кофе.

Хочется добавить: «И чего-нибудь покрепче», но эта девочка пьянит и без допинга. Надеюсь, мама подготовит нам одну спальню, потому что выходные обещают быть очень весёлыми.

— Воду без газа, но с лимоном.

Кто бы знал, что робкая, стеснительная и неопытная Машенька так хорошо впишется в люксовый интерьер! Точно не я, когда сидел у неё на кухне и перебивал кофе совсем другие желания. Неплохой у Маши вышел спор, хоть ставка и заставляла всё ещё раздражённо скрежетать зубами.

Жанна оказывается оперативной и тихой, исчезнув так, словно её и не было.

В то время как Машенька, выпрямив спину, кажется, до хруста, как-то элегантно вытянув длинные ноги в обтягивающих джинсах, делает первый глоток своей воды. Видимо, кислой, потому что он получается слишком резким, но она не подаёт вида. Хотя, может, её просто нервирует мой полуадекватный взгляд…

— Каким образом инженер и учительница смогли позволить себе аренду частного самолёта? — Если бы не следил, не заметил бы, как дрогнула ладонь перед тем, как вернуть бокал на подставку.

— Не поверишь, насколько просто. — Так, пора заканчивать с рассматриванием. Особенно наедине, на высоте десяти тысячи метров. Перестав думать о Машиных руках, я продолжаю: — Отец был инженером-нефтяником, одним из тех, кто обнаружил Верхнечонское месторождение, и одним из первых, доставших себе лицензию на использование недр. Остальное стало делом техники, так что теперь у него небольшая, но вполне себе успешная нефтедобывающая компания. Уже лет тридцать.

— Техники?! Вы… ты серьёзно? — Широко распахнутые глазищи, приоткрытые губы… Так, сцепил руки и вспоминаешь об отце! Об отце, сказано, а не о вечернем тет-а-тете с Машенькой!

— Я серьёзно, Маш, начну тебя целовать за каждое новое выканье. — Классное наказание, мне нравится.

— Пф, — фыркает она, думая, что в безопасности, — а понятия абьюз и шантаж вам знакомы?

Местами, так что зря ты, Красная Шапочка, связалась с этим конкретным Серым Волком.

ПризнаЮсь, я мечтал об этом с позавчера, стоя под ледяным душем и уговаривая себя всеми возможными способами. Не помогло — ни тогда, ни сейчас.

Машенька даже пискнуть не успевает, как оказывается притянута к моей груди, а длинные ноги устраиваются поперёк моих колен. Удобно. Ещё один удар сердца и моя ладонь снова запутывается в шикарных светло-русых волосах, а вторая обхватывает тонкую талию. Цветочный аромат то ли шампуня, то ли парфюма мгновенно заполняет лёгкие и, парализованный всем этим спектром ощущений, я целую, наконец, Машеньку.

Без желания доказать свои несуществующие на неё права или заставить себя хотеть. Пусть последнее и неплохо, но все мысли выдувает на хрен, стоит коснуться её губ.

Не глубокий, практически невинный поцелуй один фиг замыкает меня от макушки до пальцев ног. Где-то там валяется предупреждение «Не влезай — убьёт», но какое там, если внезапная и безудержная тяга к этой девочке затянула меня по самое не хочу.

По её не хочу.

— Выкать ещё будем? — Отрезвленный последней мыслью, выныриваю я из слишком короткого поцелуя, дыша как после подводной стометровки.

Машу тоже пробивает, слабее, чем меня, но всё же… И она же, снова покрасневшая, но не сдавшаяся, окидывает меня нечитаемым взглядом, чтобы через несколько тяжёлых секунд подняться, прихватив ноут и свой бокал, и пересесть в, стоящее ко мне спиной, кресло. Гордо и молча.

Оставляя меня бултыхаться в болоте собственного кретинизма, в которое я радостно и с разбега прыгнул сам.

Десять минут молчим, двадцать, на исходе двадцать шестой минуты меня добивает и, встав, я ухожу к Жанне. Милой и отзывчивой Жанне, которая в секунду даёт мне всё, что нужно. Хотя на самом деле лучше бы дала по башке. С размаха. Чугунной сковородкой. Чтобы мозги встали на место, прекратив потакать разошедшемуся либидо.

Ага, легко винить всё на собственное достоинство, которое, на минуточку, всю жизнь подчинялось как раз мозгу. Сбоило, конечно, временами, но настолько редко, что пересчитать случаи хватит пальцев на одной руке. Гораздо сложнее признать, наконец, что Машенька для меня сейчас всё равно, что Абелевская премия — манит, воодушевляет и не даёт спокойно спать. И всё это до такой степени, что разгон от взрослого мужика до пубертатного недоросля занимает 0,3 секунды при одном только взгляде на эти обалденные глазищи.

Ещё минута и дело сделано. Поблагодарив Жанну, я сажусь в кресло напротив Маши, положив перед ней простой лист А4.

А Маша не смотрит, Маша работает, щурясь без очков и отгородившись от меня ноутбуком с узнаваемым логотипом погрызенного яблока. Не новым, гораздо старее, чем её, ещё недавно флагманский, телефон, но по-настоящему производительным. Помню я эту модель, один из самых лучших моих ноутов. Был, пока Дана, в пылу страсти трёхлетней давности, не смахнула его на керамогранит.

Мою весёлую полуулыбку Машенька тоже не видит. Да, виноват. Да, не сдержался. Да, обещал и не выполнил. Каюсь по всем фронтам и оправдываюсь разве что возрастом — нейронные связи-то давно уже не те.

И потянуть бы время полета, но на самом деле его всего ничего, учитывая предстоящий фронт работ. Рассказать ей и правда, надо многое, но о гораздо большем надо договориться. И желательно бы стоп-слово придумать, пока я настолько в себе… Нет, кидаться и насиловать не мой профиль, но… но клинит меня охрененно.

Может, подарить ей чугунную сковороду?

— Маш?

— Слушаю внимательно, — ровно отзываются мои персональные тридцать три несчастья, не отрывая от монитора умного взгляда. Который, сообразно печатающим пальчикам, так и шныряет туда-сюда, туда-сюда.

Всё так плохо, что она решила домашку сделать? В то время как я, старпёр придурочный, только о ней и думаю?

— Придумаем стоп-слово? — Зелёные глазища зло вскидываются поверх ноута, а губы сжимаются в тонкую линию. — Зато всё твоё внимание теперь моё. Давай мириться?

Посверлив меня пару секунд раздражённым взглядом, она возвращается к работе. Или всё-таки учёбе?

— Маш, — потянувшись, аккуратно захлопываю крышку ноутбука, чтобы не задеть тонкие пальчики, — я серьёзно.

— Вы… — осекается она, скривившись, потому что не хуже меня понимает, чем грозит это её выканье. — Ты каждый раз серьёзный, только почему-то после, а не до.

Мне в глаза Маша не смотрит, предпочитая изучать обивку кресла за моим плечом. Снова прикушенная губа даже такому кретину как я говорит о том, насколько ей некомфортно фамильярничать со своим преподом, но всё, что мне удаётся — тяжело сглотнуть ставшую вязкой слюну.

Становится настолько не смешно, что самое время задуматься о Виагре. Есть у неё антиподы? Так, чтобы с убийственно-противоположным действием.

— Держи. — Вместо всех возможных извинений, я кладу на ноут тот самый лист, который мне любезно нашла Жанна. — Это обещание.

Наши взгляды встречаются всего на мгновение, но этого хватает, чтобы с силой сжать челюсти.

Она нервничает, она теряется, она раскаивается в своём согласии из-за одного-единственного кретина, которому согласилась помочь просто по доброте душевной. И вот это осознание, от каких именно проблем меня спасёт Машино присутствие, долбит по темечку лучше всякой сковородки.

По мере прочтения, и так большие глаза, открываются всё шире. Нервно дёрнувшись, Маша возвращается к началу и перечитывает моё, в каком-то смысле, покаянное письмо.

— Мне ничего не нужно, — напряжённо хмурится она, ладонью сдвинув лист в мою сторону. — Это, вообще, тут не причём…

— Очень даже причём, Маш, — я накрываю её руку, останавливая, но она выдёргивает пальцы. — Для начала эта расписка — доказательство, что я тебя не обманываю и обманывать не хочу, — качаю я головой. — Обещал, не выполнил, рассчитался, так что учись водить. Или могу дать контакты подходящего пресса.

— Глупость какая-то, — тряхнув головой, Маша откидывается на спинку кресла. — Мне не сдался в… твой мотоцикл и это не гарантирует того, что в следующий раз…

Сладкая девочка Маша краснеет, не договорив, а меня кидает в кипящий котёл от одного простого осознания. Хотя нет, не может быть. Не в наше время! Или?..

В последний момент прикусив язык, я не задаю вопрос, который очень бы хотел. Даже если страшная догадка верна, то и хрен с ней. Значит, награда будет ещё слаще. И ценнее.

— Давай честно, Маш, — вздохнув, я кладу ногу на ногу, задевая её сапог носком ботинка, — я тебя хочу.

У неё дёргается уголок губ, но она молчит, не краснея только потому, что дальше некуда.

— Может, дело в том твоём споре, может, я просто спятил на старости лет, но факт остаётся фактом. Который ты должна знать, чтобы соотносить мои и свои действия с возможными последствиями.

— Звучит как угроза, — недовольно отзывается она, неуютно поёжившись.

— Это не угроза, Машенька, это факт. — Вздох вырывается помимо воли, в основном от невозможности в момент соблазнить одну конкретную девочку. Это не Дана со своим сексом на первом свидании! — Мне приятно на тебя смотреть, приятно касаться, приятно… — Так, это точно лишнее. — С большой долей вероятности нас поселят в одной спальне, и вряд ли мне удастся избежать срывов, несмотря на всё возрастное преимущество. Но!

Класс, она не смотрит на меня, а я не могу отвести взгляд от неё. Потрясающая несправедливость. Интересно только за какие грехи…

— Просто поверь, что тебе нечего бояться, дальше поцелуев дело не зайдёт в любом случае. Я не настолько озабоченный козёл, чтобы… — О этот саркастический взгляд с изогнутой бровью! Продолжаю со смешком: — Ладно, может и настолько, но тебя я не трону.

От мысленного: «Как это секса не будет?!», хочется взвыть, но я всё ещё помню про сковороду и отца. И Машу, которая всё это терпит просто так. Ладно, не просто так, «отлично» я ей всё равно поставлю, наплевав на всю свою принципиальность.

— Вы… — рассерженный фырк наводит на кошачьи мысли, а у меня и так голимый мартовский стояк. — Ты и так берегов не видишь.

Туше.

— Машенька, но тебе ведь нравится, — подаюсь вперёд, прищурившись. — Ты не мне, ты себе скажи, — перебиваю я её, набравшую было воздуха. — Или обжимания с Велисовым тебе предпочтительнее?

— Причём тут Артур?! — взмахивает она руками. Вообще, не причём, но бесит. — Какое тебе дело до моих отношений?!

— Знаешь, что я сейчас сделаю?..

Сначала укушу, а потом залижу эту её прикушенную губу. И снова слечу на хрен с катушек.

— Нет! — Не в значении «не знаю», и полыхающие сердитые зелёные глазища это только подтверждают.

Раздражённо выдохнув, откинувшись на спинку кресла и прикрыв глаза, я думаю. Много о чём, но в первую очередь о бездарно упущенной неделе. Нет, надо быть таким идиотом… Что мешало взять её в оборот ещё тогда, после спора? И не кретински сбегать, а продолжить такое перспективное знакомство с Машенькой Морозовой.

Остатки совести и здравый смысл — вот что.

— Ладно, с этим разобрались. — И всё равно бесит, несмотря на её правоту. — Я хочу — ты нет, допускаю и принимаю к сведению, но, Маш, это вообще не отменяет всего остального. Я буду тебя обнимать, целовать, держать за руку и исполнять прочий романтИк для достоверности роли.

А искрит-то как! Просто брызжет фейерверками, стоит нам встретиться взглядами. Пусть раздражёнными, но такого фонтанирования я у себя не припомню.

— Хорошо, для достоверности согласна, — свысока соглашается моя прелесть. Моя? Вот после выходных и посмотрим.

— А теперь, Маша, слушай, — тяжело вздыхаю я, начиная вторую часть Марлезонского балета, — и запоминай…

Глава 9

Посадка получается жёсткой, или просто я сжалась настолько, что дёргаюсь по любому поводу.

Дурочка Маша снова попалась на собственной доброте! Как тогда, когда, отрезав кусок колбасы, пошла кормить дворового пса, а потом ставила тридцать уколов в живот со слезами в три ручья.

Модель Жанна вещает что-то на тему «будем рады видеть вас ещё», а у меня от страха сводит желудок. Уже всё? Так быстро? Нам же лететь шесть часов, они что, все уже вышли?..

— Маш? — Глебов стоит рядом с моим креслом, глядя сверху вниз и протягивая ладонь. Жёсткую, сильную и горячую, как он сам, но сейчас это ладонь всё-таки больше друга, чем врага. — Идём?

Правильный выбор надо было делать там, в аудитории, где я согласилась. Сейчас — поздно.

— Идём. — Невеста? Будет вам невеста!

Нежная улыбка заставляет Глебова нахмуриться, а после лучезарно улыбнуться. Мне. Едва не икнув от такого счастья, я послушно переплетаю свои пальцы с его и иду следом к выходу из самолёта. Глебов спускается первым, помогая мне не слететь со слишком высоких ступеней, и осмотреться получается, только оказавшись на земле.

— Это аэропорт?

Две полосы, небольшой ангар и давящая стена леса по периметру.

— В каком-то смысле. — В отличие от меня Глебов без шапки, шарфа и перчаток. — По-другому в Ербогачен не добраться, только на самолёте, а потом ещё час на машине, поэтому впереди церквей и магазинов отец облагородил аэропорт.

Кивнув, я следую за Глебовым, позволяя ему вести, пока мне интереснее крутить головой по сторонам. Лес, лес, какие-то бочки, лес… В общем-то, ничего необычного, если бы огромные сосны и ёлки не производили неожиданно мрачного впечатления. Как в ужастиках.

Страх знакомства подотпускает, отвлечённый пейзажем, но ненадолго.

— Маш?

— М-м? — я фокусирую взгляд на Глебове. — Я засмотрелась, такой лес… угрожающий.

— Особенно, если не умеешь в нём ориентироваться, — мрачнеет он. И что за намёки? Очередные сюрпризы, которые вскроются в самый неподходящий момент? — Помочь?

С чем? Стоит посмотреть чуть дальше Глебова и находится какой-то совсем зверский джип чёрного цвета, я таких даже не видела ни разу. Подножка мне почти по пояс и я примериваюсь, как бы туда запрыгнуть.

— Я справлюсь.

Наверное. Если очень повезёт. Но проверить свою везучесть не успеваю — Глебов, поддержав за бёдра, фактически садит меня в джип.

— Я на пять минут, — сообщает он перед тем, как захлопнуть дверь, скрывая за тонировкой свою довольную физиономию.

Нет, это невозможно! Если все его воздушные признания и стёрлись под прессом той информации, которую требовалось усвоить и запомнить прямо в самолёте, то сейчас в хулиганском взгляде так и читается что-то типа: «Играй, ты же невеста!»

Ладно. В сущности, что от меня требуется? Молчать, улыбаться и не отходить от Глебова, подыгрывая всем его нежностям. Сложно? Сейчас, сидя в одиночестве просторного салона, вообще ни разу, а дальше… Дальше посмотрим.

Пять обещанных минут перерастают в пятнадцать и только тогда открывается дверь по ту сторону салона, а внутрь ловко запрыгивает Глебов, который временно Илья. Одна только необходимость называть его по имени даже про себя вводит в транс, но куда я теперь денусь…

— Не замёрзла? — Подтянув меня к себе под бок и обняв одной рукой, куда-то в висок интересуется он. Спасибо шапке, что я не чувствую движения его губ.

— Нет.

Если у нас ноябрь хоть и заканчивался, но был пока бесснежным и относительно тёплым, то, выйдя из самолёта, я очутилась в настоящей снежной сказке с ослепительно-белоснежными, даже в темноте, сугробами, объёмными шубами и замёрзшим, за пару минут на улице, носом.

— Едем, Илья Глебович?

— Александр Иванович, с каких пор я тебе Глебовичем-то стал? — смеясь, оглушает меня Глебов на одно ухо.

— Так, считай, не пятнадцать уж, чтобы Илюхой звать, — фыркает севший вперёд водитель, а меня подбрасывает от рёва заведённого двигателя. — С невестой-то познакомишь? А то удрал и поминай, как звали!..

— Знакомлю, — потянувшись, Глебов стягивает с меня шапку и удерживает за подбородок, мешая отвести взгляд, — Машенька моя… Морозова, — выдыхает он, едва не коснувшись моих губ своими.

Его глаза так близко, взгляд настолько искренний и нежный, что я теряюсь, засматриваюсь в голубые прожилки на его радужке.

— Уж не молодо, а всё равно зелено? — слышится смешок с водительского места. — Приятно познакомиться, Маша! Я Александр Иванович, водитель всего семейства Шестинских, хоть здесь особо никуда и не поездишь.

— И мне очень приятно. — Где-то там была злость и обида на Глебовские наглость и домогательства, в то время как здесь я сама едва не подаюсь навстречу, чтобы поцелуй стал действительно поцелуем.

Нет у меня ума. Не-ту.

— Молодё-ё-жь… — весело тянет Александр Иванович и прибавляет громкость у, льющейся из динамиков, музыки.

Я же могу сделать вид, что стесняюсь?

Отстранившись, я отворачиваюсь от Глебова, пряча нос в серо-белом мехе новой куртки. Он подготовился, без меня мне же купив «скромный» комплект зимней одежды — короткую куртку, пуховик до пят и тёмно-зелёный костюм типа горнолыжного. На бирки я демонстративно не смотрела и запретила себе всё это гуглить. Обойдусь как-нибудь без мук совести, тем более, что его выходки в самом начале полёта мгновенно всё это компенсировали.

— Страшно, Мор-р-озова? — всё ещё прижимая меня к своему боку, насмешливо интересуется Глебов. Исключительно тихо и мне на ухо, но так, что от прокатившейся по телу вибрации меня бросает в дрожь. — Серый волк зубами щёлк? — Он легко прикусывает мочку уха и от неожиданности меня прошивает горячей волной от макушки до кончиков пальцев на ногах.

Только от неожиданности! В жизни не признаюсь, что там львиная доля удовольствия, потому что это вообще за гранью.

— А вставная челюсть у волков бывает? — повернув к нему голову, надеюсь, что с нежной улыбкой спрашиваю я в ответ.

Где там моя храбрость? Или трусость? Или хоть что-нибудь, что спасёт меня от собственной на него реакции?!

— Может, и бывает, — насмешливо хмыкает Глебов, — только чем тогда я стану выгрызать твоё спокойствие у собственной семьи?

— Вы… — Рука на талии на мгновение сжимается сильнее. — Ты специально преувеличиваешь, чтобы я боялась! — Музыка долбит в колонки так, что можно говорить нормально.

— Маш, про чемодан валерьянки я не шутил. — Новый вздох шевелит волоски у моего виска. — Представь, как будет выглядеть наш приезд… Я не виделся с отцом лет пять и мои редкие визиты не назвать тёплыми. Ещё года четыре я кормлю его завтраками, а последние месяцев шесть почти не отвечаю на звонки. Приплюсуй к этому наш скандал двадцатилетней давности, мою показательную смену фамилии и крутой нрав отца.

— То есть просто не будет? — поёжившись, я тоже вздыхаю. Может, стоило всё-таки прихватить с собой воспитательных книжек?

— Для «просто» я не тащил бы такую мерзлячку на другой конец страны, — весело фыркает Глебов. А за окном уже глубокая ночь, только усугублённая тонированными стёклами. — Попробуй поспать, вряд ли нам так сразу дадут отдохнуть…

Поспать! Легко ему говорить, а мне как? Отодвинувшись от Глебова, я прижимаюсь щекой к холодному стеклу. Мама дорогая, во что я ввязалась?! А, главное, на фига мне это всё сдалось? В спасительницу давно не играла? Так на, играйся, пока либо нервный срыв не заработаешь, либо не окажешься в одной постели с собственным преподом.

Тяжело прикрыв глаза, я чувствую вибрацию в кармане.

«Привет! Как долетела? Или ещё летишь?»

Артур. Неожиданно, но приятно настолько, что, припорошенное страхом, волнение отступает под сильной тёплой волной признательности.

«Привет, долетела отлично, скоро буду на месте. Не ожидала от тебя…»

Раздражённо тряхнув головой, стираю последние четыре слова и отправляю сообщение, которое тут же становится прочитанным.

«И как там, в Сибирском отпуске?»

По легенде мне просто обалдеть как захотелось навестить родственников в Иркутске, эту же причину я озвучила старосте и в деканате, чтобы не иметь потом лишних проблем. Легко улыбнувшись, я снимаю вторую перчатку, удобнее беру телефон и погружаюсь в переписку с парнем своей мечты.

О том, что мы приехали, я узнаю только когда ремни вдавливаются в грудь, страхуя от того, чтобы не впечататься лбом в сиденье впереди. Так быстро? Но нет, часы показывают полтора часа дороги, а, значит, проблема во мне и в идиотской довольной улыбке на губах.

«Мне пора, потом напишу»

Подняв глаза, я встречаюсь взглядом с Глебовым. Недовольным, прищуренным и настолько многообещающим, что в горле разом пересыхает.

— Может, нас никто не встречает? — Отвлечься, срочно отвлечься, глядя на огромные массивные ворота перед нами. Но мгновение, и створки начинают разъезжаться в разные стороны. — О-о…

Может, на дворе и ночь, но не в этом, отдельно взятом, доме.

Широко открыв рот, я смотрю на ярко-освещённый деревянный трёхэтажный коттедж, больше напоминающий шале где-нибудь в Альпах, а не в далёком сибирском посёлке, пусть даже трижды городского типа. Прожекторы укрывают тёплым жёлтым светом каждый метр этого гиганта, только усиливая внушительность места.

— Это... — судорожный вздох оказывается неудачным и, подавившись воздухом, я надсадно откашливаюсь.

— Добро пожаловать, Маш. — Глебов кривится, это хорошо видно в свете, пробивающемся даже через тонированные окна. — В ад.

Водитель Александр Иванович сбавляет громкость почти до нуля, и в напряжённой тишине отчётливо слышен цокот шипованных шин по подъездной дороге. Раз, два, три… через восемь секунд джип плавно тормозит около крыльца, на котором нас уже ждут.

Что сделать? Что сказать? Надо было хоть фото у Глебова попросить! Как теперь определить кто из трёх мужчин Глеб Ильич?!

Как назло, надевать линзы перед полётом я побоялась, а очки лежат где-то в недрах сумки — не Глебова же мне было рассматривать…

Чувствуя, как от волнения надрываются лёгкие, пытаясь нормально вдохнуть, а желудок всё сильнее скручивается в узел, я как никогда чувствую себя на грани провала. Я так даже перед поступлением на бюджет не дёргалась!

— Маш. — Горячая ладонь сжимает мою ледяную. — Всё будет нормально. — Глебов смотрит только на меня, игнорируя ожидающих мужчин и водителя, открывшего дверь с моей стороны. — Ты мне веришь?

А у меня есть выбор?

Во что я ввязалась?!

— Д-да.

Больше, чем любому другому в этом доме точно. И я не дура, Глебов взял меня не только из-за недовольства родителей, а, значит, будет беречь для достижения своих, неизвестных мне, целей. Так и хочется добавить, что пока неизвестных, но влезать в его дела ещё глубже мне ни к чему.

Бросив последний взгляд на «жениха», я, щурясь из-за непривычно яркого света, подаю руку Александру Ивановичу и с его помощью спрыгиваю с подножки. Не проходит и мгновения, как моя ладонь снова в плену, а холод отступает, временно спасовавший перед по-настоящему горячим мужчиной.

Господи, что за бред в моей голове?!..

— Илья Глебович…

Похоже, его отца тут нет, и из груди вырывается облегчённый выдох, а изо рта облачко пара. Ещё бы, прыгнуть из привычного +3 в сибирские -20 это надо очень сильно любить мороз. Ну, или быть как я.

Самый высокий и крепкий из троих помогает Александру Ивановичу вытащить из багажника наши вещи — сумку Глебова и мои сумку и чемодан, ноутбук остаётся у меня. Слишком ценный груз для того, чтобы кому-то его доверить.

— Где отец?

Даже интонация у него меняется — привычный саркастичный преподаватель и непривычный Казанова-балагур вдруг исчезают, а рядом со мной оказывается жёсткий мужчина с правом распоряжаться. И хочется оценить этого нового и совсем чужого, но даже заглянуть в глаза теперь как-то неуютно.

Недолго, пока мою ладонь не сжимают сильнее. Желая ободрить?

— Глеб Ильич ждёт вас внутри. — Доброжелательно, но не льстиво улыбается второй мужчина, чуть младше Глебова, в тёмном костюме и галстуке. — Меня зовут Виктор Романович Добронравов, я заместитель и правая рука Глеба Ильича. Приятно, наконец, познакомиться, Глеб Ильич много о вас говорил.

— Рад, — лаконично отзывается Глебов, отпустив мою руку, чтобы обменяться рукопожатием, вот только ни фига он не рад. Это понимаю я, и это понимает Добронравов, но мы оба не подаём и вида.

— Прошу.

Глава 10

Добронравов, чьё имя-отчество напрочь стёрлись из моей памяти, отступает, жестом предлагая пройти в огромные стеклянные двустворчатые двери. Назначение третьего мужчины так и остаётся тайной, потому что Глебов берётся одной рукой за ручку, а второй снова находит мою ладонь. За последнее я чувствую острый приступ благодарности, потому что ноги врастают в крыльцо, отказываясь шагать самостоятельно.

Интересно, сколько у них уходит на одно отопление? Идиотская мысль вызывает нервный смешок, пока я рассматриваю панорамные двери, панорамные окна и, в целом, прилично так застеклённый дом.

Что-то типа ультрасовременного предбанника встречает нас тёплой волной воздуха, только подтверждая мои догадки. Серьёзно, с такими температурами счёт за поддержание в доме тепла должен быть астрономическим! Но какая разница человеку, который организовал себе не такую огромную, как у федеральных компаний, но всё же стабильную и приносящую запредельную, по моим меркам, прибыль от добычи нефти в отдельно взятом регионе.

Пока я выпадаю из реальности, Глебов уже утягивает меня дальше, во вторые двери.

Мама моя, сколько же здесь дерева!.. Дерева, зелени, стекла, ковров из шкур… Безумие какое-то!

— Илья Глебович, очень рады! Глеб Ильич ждёт вас в гостиной.

Улыбающаяся и очень приятная женщина немного за пятьдесят встречает нас и ждёт, явно собираясь забрать вещи. Блин, а снимать обувь надо или мы переместились в какой-то голливудский фильм?

— Здравствуйте, — едва слышно, но искренняя улыбка перепадает и мне.

— Маша, моя невеста, — вступает в диалог Глебов, приобняв меня за плечи.

Очень вовремя, меня уже знатно потряхивает от волнения, замешанного на откровенном ужасе.

— Здравствуйте, будьте как дома! — И это тоже искренне. Может, всё не так страшно, как расписывал Глебов? — Меня зовут Марина Евгеньевна, я экономка семьи Шестинских.

Экономка! Интересно, если я рухну тут в обморок, это избавит меня от знакомства с остальными хотя бы до завтра?

— Маш?.. — Голос Глебова выводит из оцепенения, и негнущимися пальцами я берусь за молнию.

Куртку он мне купил белоснежную и слава богу, что купил! В своём пуховичке из масс-маркета я бы замёрзла, только выйдя из самолёта. Это в нашем климате, где -20 держатся пару дней за всю зиму, он в самый раз, а тут… Тут Сибирь.

Тихий вжик обнажает новую проблему.

— Спасибо! — Куда делся мой голос? Откуда это едва слышное нечто?

Улыбнувшись, экономка, которая стараниями моей обморочной памяти тоже пока без имени, одной фразой решает обувные сложности.

— Мария, Татьяна Михайловна подготовила это для вас.

Передо мной на полу оказываются светлые короткие полусапожки с овчиной опушкой. Кажется, это называется чуни? Глупость, но от такой заботы меня подотпускает и, присев на скамью, сделанную как будто из цельного дерева, я разуваюсь.

— Илья Глебович?..

— Обойдусь, — хмыкает Глебов и подаёт мне руку.

Мда… Как-то не подумала я, что мы попадём с корабля на бал. Ничего катастрофического, но простые джинсы и свитер мало подходят для первой встречи невесты с родителями жениха. Хотя кто его знает что, вообще, подходит… Вечернее платье? Белый верх, чёрный низ? Что-то коктейльное? Проще забыть и не думать, чем ломать себе голову. Выбора-то всё равно нет.

И сколько, Глебов говорил, прошло лет? Пять с последнего визита? В любом случае, расположение комнат он явно не забыл, уверенно увлекая меня влево.

Ещё одни двери, уже деревянные и открытые настежь, но всё равно массивные и двустворчатые.

Желудок жалобно сжимается, а я оставляю на губах улыбку из серии «Я у мамы дурочка». Не сегодня мне проводить анализ — почти семь часов полёта, час езды, час ночи по нашему времени и четыре утра по их добивают и так перетрудившийся мозг. Но кого это волнует…

Особенно, когда передо мной оказывается огромная гостиная в том же стиле, что и остальной дом. А у камина в мой рост нас уже ждут.

— Добро пожаловать домой.

И снова паралич. И снова у меня.

— Илья!..

Красивая немолодая женщина в облегающем трикотажном платье и таких же, как на мне, тапках не ждёт приглашения. Сделав несколько шагов, она крепко обнимает Глебова, ради такого отпустившего мою ладонь. В светлых волосах умело замаскирована седина, ни одна морщина не выведена косметологом, а приятное лицо только ещё больше располагает к себе. Вот она, женщина, которая умеет стареть, и уже за одно это хочется ей аплодировать в век ботокса и прочей нано-косметологии.

— Как давно тебя не было!

Татьяна Михайловна достаёт сыну едва до плеча. Хрупкая и стройная для своего возраста, она мгновенно вызывает зависть. Не ту, которая злая и беспощадная, а ту, которая «Вот бы и мне так в шестьдесят четыре!»

— Мама.

Эти несколько секунд объятий говорят о том, что Глебова ждали. Как бы он каждый раз не сбегал отсюда, ждали, ждут и будут ждать.

— Простите! — Отпустив сына, Татьяна Михайловна аккуратно стирает выступившую в уголке глаза слезинку и улыбается уже мне. — Я слишком редко вижу Илью, чтобы сдерживаться. Меня зовут Татьяна Михайловна, я мама этого оболтуса. — Шагнув ко мне, она обнимает и меня. Легко, ненавязчиво, обдав терпким ароматом каких-то древесных духов.

— Очень приятно познакомиться! — Давай, Маша, твой выход. — Я Маша… Морозова… я… — Что дальше? Что дальше? Что дальше? Кажется, паника отражается в глазах, потому что Татьяна Михайловна улыбается ещё теплее, но, даже несмотря на это, выговорить «невеста» выше моих сил.

— Глеб, — оборачивается она к мужу, ободряюще приобняв меня за плечи, — познакомься с Машенькой!

Высокий седой и подтянутый мужчина в коричневых вельветовых джинсах и светлом пуловере переводит на меня тяжёлый жёсткий взгляд. И надо бы стерпеть, но я всё равно вздрагиваю, враз почувствовав себя жалкой и никчёмной. Объятие Татьяны Михайловны становится крепче, и вместе со мной она делает шаг вперёд.

— Рад, — коротко и вряд ли счастливо отзывается Глеб Ильич. Пусть многое без очков мне просто не рассмотреть, но глубокую горизонтальную морщину на лбу и две вертикальных между бровями не заметить невозможно.

Боже, да он вмиг нас раскусит!

— И мне очень приятно. — Должно быть если не радостно, то дружелюбно, но выходит слабый писк.

— Отец, мы бы хотели отдохнуть после перелёта, — в тон родителю сообщает Глебов и снова берёт мою ладонь, вырывая из материнских объятий и переплетая наши пальцы.

Фух! Пусть лучше соблазнительный, но знакомый Глебов, чем незнакомые и непонятные родственники.

— Конечно, Илюш! Ваша спальня уже готова. — Глебову достаётся новый увлажнённый взгляд и нежное прикосновение к щеке, а мне плевать даже на «ваша», лишь бы ускользнуть от холодного препарирующего взгляда.

Где обещанная валерьянка?!

— Я провожу. — Последний раз коснувшись его плеча, Татьяна Михайловна разворачивается к выходу из гостиной.

— Марина Евгеньевна сама с этим прекрасно справится… — звучит у неё за спиной тяжёлым намёком, лично меня придавливающим словно гранитной плитой. Тонн так в несколько.

До этого настолько тёплые родственные отношения я видела разве что в драматических сериалах.

— Я слишком давно не видела сына, чтобы упустить даже эти пару минут. — Жёстко отвечает Татьяна Михайловна мужу, не повернув головы.

Что тут, вообще, происходит? Это точно та женщина, которая только что обнимала меня как собственная мать?

— Идём, Машенька, я всё тебе покажу! — Точно та. Секундная вспышка никак не отражается на отношении ко мне и, взяв под руку, Татьяна Михайловна увлекает меня вперёд Глебова, объясняя, рассказывая и показывая…

— Ты знаешь, что ты чудо?

Подняв взгляд, я устало улыбаюсь Глебову, только что захлопнувшему дверь спальни за собственной матерью. Нашей спальни.

— Не смешно.

— А кто смеётся? — Глебов подходит ближе, присаживаясь передо мной на корточки. Стоило Татьяне Михайловне выйти, и я без сил осела на кровать. — Ты великолепно держалась.

Ага, потрясающе просто. Стоит вспомнить взгляд его отца и передёргивает.

— Можно я уже пойду спать? — спрашиваю со вздохом. — Или сегодня у нас есть ещё какие-то сверхважные дела?

— Ты устала, — качает головой Глебов. — Прости, я не подумал. — Широкие ладони лёгкой лаской проходят по моим ногам снизу вверх, и он поднимается. — Помочь с вещами?

— Н-нет, я сама.

Может, я и устала, но не настолько, чтобы не понимать, что он делает. И чтобы не реагировать тоже не настолько.

— Душ?

Чтоб тебя! Осознание накатывает волнами — общая спальня, общая кровать, общий душ. Мне уже страшно. И хуже всего, что актриса из меня по-прежнему не фонтан — Глебову прекрасно видны все мои метания. Пока душевные, которые от слова «душ».

— Я…

— Серьёзно думаешь, что я тебя изнасилую? — ни разу не обиженно хмыкает он в ответ на мой взгляд. — Маш, я чертовски устал, а это только начало. Может, перенесём твоё изнасилование дней на пять-семь?

Не люблю слова с корнем «насилие» и конкретно эти тоже не внушают оптимизма. Но мгновение, другое, и Глебов начинает тихо смеяться, одним этим стирая охватившее меня напряжение.

— Мария Ивановна, — официальным тоном начинает он, подходя, — обещаю, что вашей чести ни сегодня, ни в последующие дни ничего не угрожает. Ни с моей стороны, ни с любой другой. — Глебов подаёт руку и, приняв её, я встаю. — Только по твоему согласию, помнишь? — он с улыбкой склоняет голову набок, ловя мой взгляд.

— В самолёте… тебя это не смущало, — вздыхаю я, чувствую, как отпускает хотя бы этот страх. Может, слишком наивно, но я верю, что он не врёт. Мне — нет. — И в машине.

— А что было в машине? — насмешничает Глебов. — Мы были не одни, я вёл себя как жених. И даже слова не сказал на всю твою улыбательную переписку.

— Вообще-то, это не ваше дело! — раздражённо.

— Не моё, — соглашается он, — пока это «дело» не выходит за рамки наших отношений.

Глебов постоянно забывает добавить «фиктивных»!

— Не выйдет.

Настроение портится окончательно и, обойдя его, я иду к чемодану, который тоже не радует. Пусть я не звезда Пермякова, но и мне хватает ума понять, что вещи, которые я собрала для поездки к просто родителям, мало подходят для поездки к родителям-миллионерам. У меня даже платья ни одного с собой нет!

Раскрыв чемодан и тяжело вздохнув, я достаю очки и кейс со всем умывательным.

— Жалеешь? — Не вставая, я оборачиваюсь — Глебов стоит на том же месте и смотрит на меня нечитаемым взглядом.

— Нет, а стоит начать? — Жалеть о чём-то совершённом в принципе не в моих правилах. Выпрямившись, я делаю несколько шагов и замираю в дверях ванной. — И где моя обещанная валерьянка?

Глава 11

Валерьянки? Может сказать, что секс — лучший способ избавиться от стресса?

Хмыкнув в ответ на собственные мысли, я смотрю на Машу, стоящую в дверях ванной. Моей ванной. И вот это «моей» так хорошо накладывается на всё, что с ней связано, что одно удовольствие смотреть.

— Тебе жидкую или в таблетках?

— Такую, чтобы помогало, — качает она головой и закрывает за собой дверь. Естественно, на замок.

С улыбкой взъерошив волосы, я иду разбирать собственную сумку, не думая об одной, очень впечатляющей во всех смыслах, девушке. О том, что сейчас она, отделённая от меня только хилой дверью из массива, раздевается, чтобы… Усмехнувшись, я в минуту раскладываю вещи и, пока есть время, собираюсь разобрать отчётные долги, сев за ноут, но… Но.

Если по уму, то, что со мной сейчас творится — небывалая фантастика. Чтобы сидеть и даже опечатку не суметь исправить в собственном отчёте, это сильно. Настолько, что, хлопнув крышкой, я подхожу к окну.

За столько лет ничего не изменилось — даже недочитанный Гэтсби так и лежит на полке книжного шкафа, там, где я его оставил в последний раз. В остальном — типичная мужская спальня с минимумом мебели и максимумом тёмного дерева. Не большая и не маленькая, с широким, из-за особенностей дома, подоконником.

За окном — всё тот же двор, ничего не убыло и не прибыло, но в этом весь отец. Чтобы свернуть его с устаканенного ритма жизни нужно перевернуть мир, не меньше. И такой он во всём, кроме бизнеса, в котором отец рвёт даже не угрозы его благополучию — намёки на них.

И именно сюда я привёз добрую девочку Машу Морозову. Соврать, что только для отвлечения родителя? Да, первоначально эта цель считалась главной, но… Но. Стоит ли убеждать в этом самого себя, если вся перелётная усталость и напряжение от родственной встречи стирается из сознания, вытесняемая одним простым фактом.

Сегодня мы будем ночевать в одной спальне.

Не факт, что в одной постели, но для начала хватит и этого. Мне точно хватит, потому что спать с Машенькой это что-то совсем выносящее мозг. И это просто спать, а если…

Тряхнув головой, я возвращаю на место тяжёлую портьеру. И смеюсь над самим собой. Потому что из ванной слышны, приглушённые дверью, звуки льющейся воды, а у меня и до этого фантазия работала как надо. Хмыкнув, я проверяю второй комплект подушек/одеял, справедливо предполагая, что ночевать мне сегодня придётся на полу.

И да, я не против.

Во-первых, потому что вот так взять и заснуть рядом с ней — задача заранее провальная. Во-вторых, потому что издёрганная Машенька должна выспаться, а не бояться каждого шороха с моей половины кровати — способов потратить нервы ей хватит и без этого.

Снова сев за ноутбук, я вижу новое письмо во входящих. Всего лишь Женька с сообщением, что буря внезапно улеглась. Естественно! Я же здесь, а это волнует отца гораздо больше моих хилых, по его меркам, счетов.

Одно письмо тянет за собой другое, потом приходится лезть в отчёт, потом делать сверку студенческих работ со списком и поэтому, услышав звук открывшейся двери, я вскидываюсь. Но там оказывается всего лишь Машенька, про которую невозможно забыть. Теперь — точно нет.

— Я спать, — нервно прижимая к груди полотенце, сообщает она и мгновенно оказывается под одеялом.

Наверное, под одеялом, потому что взгляд всё ещё сверлит место, где совсем недавно стояли мои личные тридцать три несчастья. Вспомнив, что дышать тоже ещё пригодится, я глубоко вдыхаю, но какое там! На сетчатке теперь выжжена вся такая скромная Машенька в коротких шортах и футболке с то ли бараном, то ли ещё с какой-то животиной. И вроде ничего такого — ни кружева, ни вырезов, но…

— Я в душ.

Хрень собачья этот душ! Тёплые струи, бьющие по разгорячённому телу, не впечатляют, а холодные, вместо того, чтобы успокоить, наоборот усиливают приток к нервным окончаниям. Ко всем нервным окончаниям и, беззвучно выругавшись, я выключаю это издевательство над самим собой.

Оперевшись ладонями о края квадратной раковины, смотрю в запотевшее зеркало. Вот только вместо себя вижу Машеньку с идеальными ногами, идеальной фигурой и идеальным переживательным выражением лица. Долбанное ты множество! Не может быть, чтобы меня так зацепила эта её наивность!

Неискушённость? Тоже вряд ли, хотя чувствовать себя первооткрывателем чертовски приятно. Беспомощность? Будь она действительно такой, ни в жизнь бы не согласилась сюда лететь. Тогда что? И почему из-за этого что-то я смотрю в зеркало, а вижу, как снимаю с Машеньки эту её нежно-голубую пижаму?

Бесполезно.

Быстро почистив зубы, я только к концу процедуры задаю себе вопрос, а на хрена я сейчас побрился? Гладковыбритость отца впечатлила?

Ага, как же. Себе-то не ври… Вот только надеяться на что-то около сексуальное с моим десертом в главной роли ещё более по-кретински.

Со вздохом покачав головой, я быстро одеваюсь и выхожу. В спальне темно, все светильники выключены, а Маша лежит лицом к двери и не шевелится. Дышит хоть?

Не собираясь её ни пугать, ни нервировать, я молча беру одеяло с подушкой и бросаю на пол. Почти на пол — на тёмный ковёр с коротким жёстким ворсом, лежащий между окном и предполагаемо моей половиной кровати.

Говорят, на жёстком спать полезно, самое время проверить.

Или не проверить, потому что проходит минута, другая, а я всё также лежу, с закинутыми за голову руками, и бездумно пялюсь в потолок. И дело даже не в соблазнительном соседстве, у меня и без этого бывали проблемы со сном. А сейчас, перевозбуждённый длительным перелётом, встречей с отцом и Машиным великолепием, организм просто отказывается засыпать, требуя решить все проблемы разом.

Потянувшись за телефоном, на часах я вижу шесть утра по местному и обречённо выдыхаю, понимая, что сутки без сна — хреновые исходные для общения с отцом.

Но не имея другого выбора.

— Что вы делаете? — вдруг раздаётся надо мной, и я поднимаю взгляд вверх.

— Лежу.

Предельно честный ответ. Маша опирается на локти, и длинные светлые волосы, соскользнув с края кровати, кончиками чиркают по моему животу. Пресс напрягается без участия мозга, в паху всё сжимается, а Машенька продолжает, прищурившись, смотреть на меня.

Походу, одной прояснительной беседы о собственных реакциях было мало. Придётся повторить.

— Почему на полу?

Сладкая моя, ты издеваешься?!

— Потому что со мной ты не выспишься.

В темноте не видно, а жаль, потому что очень хочется посмотреть покраснела она или нет. Самое смешное, что никакого намёка в фразе не было — имелось в виду, что хорошая девочка Маша издёргается от соседства с плохим мной, но получилось как получилось.

И хрена с два я скажу, что такой смысл меня не устраивает.

Мда. Не зря я одевался, с таким разговорами — совсем не зря.

— Почему?

Секунда, другая, а приличный ответ на вопрос не находится. Потому что девочке, которая на раз пользуется тремя языками программирования со всеми паттернами, больше хочется не рассказывать почему, а показать. И вот вопрос, не имея никаких проблем с логикой, она спрашивает из-за того, что нервничает? Или и правда настолько наивная, что не понимает?

Или провоцирует?..

Угу, разбежался.

— Потому что я ворочаюсь, — хмыкаю в ответ.

Ну да, в принципе, это можно назвать и так. В тот самый момент, когда утром Машенька окажется в моих ни разу не безопасных объятиях.

— Я не могу спать, пока вы на полу, — тяжело вздохнув, сдаётся она. — Это ваша комната и ваша кровать…

— Пол тоже мой, — веселюсь я, — так что сплю, где хочу.

Минута молчания заканчивается её раздражённым выдохом.

— Ну и спите!

Машина светлая голова скрывается где-то за пределами видимости, а мне становится стыдно. Ай-ай-ай! Девочка переживала, уговаривала себя, решалась, а некоторые взяли и обломали все благородные порывы. И сразу появляется такое невыносимое желание присоединиться к собственной студентке, что сон пропадает раз и навсегда.

И собственный благородный порыв, у которого гораздо более веские причины, тоже пропадает.

Чтоб тебя!

На исходе четвёртой минуты я сдаюсь собственным желаниям. В конце концов, она сама предложила…

Легко поднявшись, я бросаю на кровать свои подушку и одеяло, вообще не веря, что это кого-то из нас спасёт. И всё это — не испытывая ни малейших угрызений совести. А добрая девочка Маша продолжает лежать спиной ко мне, никак не прокомментировав моё внедрение.

Осталось как-то свыкнуться с тем, что теперь моя бессонница приняла гораздо более приземлённые причины. Те же самые, по которым спать на животе будет неудобно.

И возникает очередной вопрос, исконно русский. Что с этим делать? Не спать пять суток? Откровенно паршивый вариант. Перед сном накачиваться так, чтобы сразу отрубаться? Вариант хреновее предыдущего уже потому, что не всех после алкоголя тянет спать. Лично меня будет ещё больше тянуть к Машеньке, и вряд ли на утро после она будет в восторге.

Да я и сам не буду, учитывая, что этой девочкой планирую наслаждаться долго — с чувством, с толком, с расстановкой. И трезвым. А та доза, которая меня вырубит, вряд ли понравится родителям. И если мнение отца ни хрена не волнует, то мама обойдётся без этого зрелища.

Внезапный и какой-то судорожный вздох с той стороны широкой кровати заставляет вздохнуть и меня.

— Маш?.. — Она приподнимает голову, а потом и поворачивается ко мне лицом вся такая обалденная в своей пижаме. — Не доводит совесть людей до добра, да?

Глядя на неё, с распущенными волосами, совсем домашнюю, положившую обе ладошки под щёку, я сдаюсь весь и сразу. Почему? Зачем? Да плевать! Какая разница, если, вместо того, что должно, дёргается уже сердце.

В комнате темно, но не настолько, чтобы не видеть выражение её лица.

— С чего вы взяли? — хмурится Маша.

Бесит меня это её выканье.

— Ладно, я не мог уснуть, но теперь ведь и ты не сможешь…

— Я и до этого не могла, — буркнув, она собирается отвернуться, но куда там…

Надо было на полу оставаться.

— Маш…

Сказать нечего, совсем. Но моя рука всё ещё удерживает её за талию. Пусть через толстое одеяло, но внутри от этого пожар почище Нотр-Дамского. И мышцы напрягаются уже не для того, чтобы обнять, а чтобы не прижать Машеньку ближе.

— Маш, а давай?..

— Нет, — твёрдо перебивает она, не пытаясь вырваться. Хотя не настолько и крепко я её держу — хотела бы, отвернулась.

— Что нет? — весело хмыкаю я, чувствуя непередаваемое удовольствие уже от того, что просто лежу с ней лицом к лицу.

— Всё нет, — иронизирует Маша.

Такими темпами, через пять дней со мной, она и до сарказма дойдёт.

— Сладкая, ты же так не уснёшь, — хмыкаю я, придвигаясь ближе, — и я не усну. И какой тогда смысл…

— Вы обещали ничего не делать без моего согласия! — раздражённо выдыхает она, упираясь ладонями мне в грудь.

И снова какой я молодец! Пижамные штаны и кофта с длинным рукавом спасают от форс-мажора и меня, и Машеньку.

— Вот сейчас я даже спрашивать не буду за кого ты меня принимаешь, — весело фыркаю в ответ. И одним ловким движением, под её испуганный вздох, разворачиваю Машеньку к себе спиной. — Ты устала, ты перенервничала и твой организм отказывается спать. Как и мой, но спать надо, Маш, потому что завтра будет ни черта не весело. И я предлагаю тебе простой и безобидный способ.

Придвинувшись вплотную, я прижимаю Машу к себе, обняв её максимально по-родственному — ровно посередине живота, не смещаясь ни в одну из сторон. Между нами — её футболка, её одеяло, моё одеяло и моя кофта. Машу это должно успокоить, даже если на меня не действует.

— Совсем безобидный? — после нескольких минут в напряжённо-застывшей позе, спрашивает она, выдыхая.

— Относительно, — фыркаю я ей в затылок, и Маша перекидывает волосы вперёд.

— Вообще не успокаивает.

Может, и нет, но ещё пара минут и Машеньке становится неудобно — её тело стремится принять более анатомическую форму, даже если сама она против. Рука оказывается под подушкой, корпус наклоняется вперёд, одна нога сгибается в колене.

— Для меня относительно, Маш. — Пару минут назад можно было сказать это в маленькое ушко, вызвав у хозяйки мурашки, но сейчас этот же финт вызовет у неё мысли о приставании. А значит обойдусь. — Для тебя вполне себе безобидно.

— Так не бывает, — широко зевнув, отзывается она.

Дыхание стремится стать более глубоким, а расшатанные нервы добивают её уставший организм.

— Бывает ещё и не так, — подозревая, что Маша на пути ко сну, в никуда хмыкаю я.

И готовлюсь к бессонной ночи, но вырубаюсь замертво почти сразу после неё.

Глава 12

Когда открываю глаза, голова уже тяжёлая, причём настолько, что напрочь отказывается отрываться от подушки. Со стоном перевернувшись на другой бок, я как-то подзабываю, что там должен быть Глебов, но его там и не оказывается.

Подушка лежит, второе одеяло аккуратно свёрнуто и оставлено на банкетке в изножье кровати. Как будто ничего не было.

Хотя, по сути, так и есть. И не знаю, что двигало Глебовым, но за вчерашнюю выходку с объятиями ему большая моя благодарность. Которой он, естественно, не услышит. Потому что заснуть вот так просто, даже без учёта его героического переселения на пол, оказалось невозможно. Никак.

Потянувшись за телефоном, я смотрю на время. Почти обед. И невеста, которая продрыхла половину дня. Прелестно…

Ещё десять минут уходит на ванную. Выйдя оттуда уже одетой, я бросаю сомневающийся взгляд на собственный чемодан. Занять Глебовский шкаф? С одной стороны, как-то стеснительно, неудобно и вообще не очень. С другой, порядков в доме я не знаю и, помимо экономки, здесь могут оказаться ещё и горничные, которые решат сделать это за меня.

И вот это будет в десятки раз неудобнее.

Тяжело вздохнув, я раскрываю чемодан на банкетке и молниеносно складываю одежду на свободную полку в шкафу. Фух. Конечно, Глебов не будет против, но делать это без его присутствия как-то… не так.

Дверь в спальню резко и широко открывается, являя мне, собственно, Глебова. Раздражённого настолько, что меня он замечает не сразу, только после того, как делает два шага в комнату. Зато когда замечает… Да, я понятия не имею в чём тут принято ходить дома, но джинсы и свободная кофта казались максимально нейтральным вариант.

Вот только я как-то не учла, что она у меня на одно плечо.

— Доброе утро.

— Добрый день, — осторожно отзываюсь я в ответ подходящему Глебову. Тоже, кстати, в джинсах и пуловере.

Скользнув взглядом по закатанному рукаву, я вспоминаю про татуировку. И дурацкое любопытство вылезает, предлагая попросить посмотреть. Угу, представляю, чем закончиться эта идея, особенно, после Глебовского «я тебя хочу».

— До обеда полчаса, я пришёл тебя будить.

— Ты поэтому не в настроении? — в последний момент исправляюсь я, понимая, что выбора нет. Стоит мне хоть один раз прилюдно ему «выкнуть» и у старшего Шестинского появится слишком много вопросов.

— Этим я как раз собирался своё настроение исправить, но ты встала без меня, — признаётся Глебов, взяв меня за руку и переплетая наши пальцы. — Тренировка, — с улыбкой кивает он на наши руки.

— Я так и подумала, — фыркаю в ответ. И вот вроде взрослый, а ведёт себя…

Требовательная вибрация разрывает наши взгляды, вот только отпускать меня Глебов не настроен.

— Да? — недовольно глядя на него из-за того, что пришлось правой рукой доставать телефон из левого заднего кармана, отвечаю я, не посмотрев, кто звонит.

— Привет! Не отвлекаю? — Услышав голос Артура, я дёргаюсь, но хватка Глебова становится железной. И улыбка тоже… впечатляет.

— Привет, нет, не особо. — Зато мой раздражённый прищур Глебова вообще не волнует.

И этот… вторая ладонь которого ложится на мою талию, притягивает меня вплотную. Пользуясь тем, что я не могу ничего! Обе руки заняты, а разговор я бы не прекратила даже если бы рядом оказался настоящий сибирский медведь, не то, что фиктивный жених.

— Как родственники? Соскучились? — тем временем живо интересуется Артур.

— Очень. — Вечернее знакомство было слишком показательным. — Встретили как родную.

И нет, я не обращаю внимания на то, что исполняет Глебов! Даже если он перекидывает волосы мне за спину. Даже если лёгкий поцелуй в шею заставляет покрыться мурашками меня всю. Даже если от того, как он прикусывает мочку уха, отказываются работать ноги.

Чтоб вас всех!

— Ну, классно, — радуется в это время Артур. Угу, очень! — Значит, не зря приехала.

— Очень не зря, — насмешливым шёпотом во второе ухо, отчего дурацкие мурашки идут на второй заход.

— И как там, совсем холодно?

Очень, блин! Особенно, когда Глебов, не отпуская руки, передислоцируется мне за спину, чтобы коснуться губами шеи и серией едва ощутимых поцелуев спуститься к основанию шеи. Но и на этом он не успокаивается, скользя губами по обнажённому плечу, ниже, до края кофты.

— По прилёту было -20, — чувствуя, как пересыхает в горле, отвечаю ему в ответ. — Артур, извини, меня зовут. Не могу сейчас говорить.

— Без проблем. Пиши, если вдруг что, — дружелюбно предлагает моя вечная влюблённость. Резко дёрнувшись, я разворачиваюсь к Глебову лицом.

— Я перезвоню тебе попозже, когда освобожусь, — отвечаю Артуру, глядя прямо в глаза фиктивному жениху, — ты не против?

— Звони, буду рад.

— Твоё «дело»? — насмешничает Глебов, стоит мне отвести телефон от уха.

— Без моего согласия? — Да, когда он вспоминает, что хочет меня, становится просто космос, но я здесь вообще не для этого.

— Маш, — Глебов забирает телефон из моей руки и бросает его на кровать, — вот тут согласие как раз не причём. — Я хочу возразить, но он снова слишком близко, сначала большим пальцем легко оглаживает подбородок, а потом снова съезжает на оголённое плечо. — Мы тренируемся, иначе ты все эти дни будешь краснеть, смущаться и меня избегать. Так себе поведение для невесты.

— Значит, тренируемся?

Зря, ой зря! Но вместо логики у меня сейчас кисель, причём злой кисель, который требует мести. Именно поэтому пальцы свободной руки легко касаются тыльной стороны его ладони. Крыльями бабочки оглаживают жёсткие костяшки, поднимаются до запястья.

Отвлекшись от занимательного зрелища, я вскидываю победный взгляд на Глебова, но какое там!.. Зря я это затеяла, но, может, так я смогу понять, что у него за тату?

Задержавшись на запястье, я останавливаюсь, пока не чувствую быстрый уверенный пульс в вене. Улыбнувшись сама себе, легко веду пальцами выше, чувствую, как напрягается мышца под моими прикосновениями. Вот и край светлого пуловера, из-под которого выглядывает тот злосчастный завиток.

Обхватив Глебовский локоть, я большим пальцем глажу часть, пока неизвестного мне, рисунка.

— Могу раздеться, — насмешливо предлагает Глебов на тон ниже, стоит мне приподнять рукав едва ли на миллиметр. — Или так далеко твоя тренировка не заходит?

Прикусив губу, поднимаю на него, сразу ставший смущённым, взгляд.

— Нас ждут на обед.

— Подождут, — совсем хрипло отзывается Глебов.

И я ничего не могу сделать, когда его большой палец вытягивает мою нижнюю губу из плена моих же зубов. И когда склоняется надо мной, прижимая ближе, тоже ничего не могу. И, когда его язык лаской проходит по моему собственному укусу, всё, что я могу — прикрыть глаза и сдержать волнующее «Ах!»

— Открой глазки, радость моя, — шёпотом мне в губы, и не послушаться нереально. — Мы же тренируемся, да, Маш?

В смысле это он так разрешение спрашивает?

Завороженная блеском льдистых, истинно-сибирских глаз, я уже мало что соображаю. Не мне играть в эти игры, и не сейчас.

Легко улыбнувшись, Глебов приподнимает край кофты, положив обжигающе-горячую ладонь мне на поясницу. Эта же ладонь поднимается выше, добираясь до края белья. Волнует ли это меня?

Ещё как! Но, увы, не в том смысле, в котором стоило бы. И не знаю, что при этом и куда у меня выделяется, но возмущения нет. Есть рваное дыхание, такое же, как у него. Есть желание податься ближе. Есть, наконец, волнующая дрожь, скручивающаяся тугим узлом где-то внизу и очень глубоко, когда Глебов вжимает меня в себя, не стесняясь демонстрировать своё собственное желание.

Гораздо более впечатляющее, чем у того моего парня.

И вот это всё находится так далеко от страха, как я от балерины! А на лице Глебова появляется такая улыбка, что последние зачатки моего робкого возмущения захлёбываются желанием вернуться во вчерашний вечер. И ни разу не для того, чтобы уснуть в обнимку.

Вцепившись ногтями в его предплечье, я просто жду, но этот… Слов нет, чтобы подобрать ему название.

— Нас ждут, Маш. — Вместо поцелуя — волнительный шёпот на ухо. — На обед.

Собственно, обед.

Специфический по всем фронтам. Потому что на столе дичь, и за столом, в общем-то, тоже. Но если первое понятно и логично, то мёртвая тишина, в честь приезда любимого и единственного сына, уже не очень.

Надежда, что вчера вот это всё мне показалось, не оправдывается, и сейчас я преувеличенно аккуратно насаживаю на вилку кусочек мяса.

— Машенька, — делает очередную попытку завести оживлённый разговор Татьяна Михайловна, — а где вы работаете?

То есть они совсем не в курсе, да? Я медленно поднимаю взгляд от тарелки и натягиваю на губы улыбку, сдерживаясь, чтобы не бросить взгляд на Глебова.

— Пока я только учусь, на очном. И иногда подрабатываю фрилансером, в основном делаю сайты и так, по мелочи.

— Учитесь? — И как бы улыбка на месте, а вот взгляд Татьяны Михайловны так и норовит съехать на сына.

Но она сдерживается, очень профессионально сдерживается, однако тишина после её вопроса снова становится какой-то напряжённой.

— Да, на пятом курсе «Информационной безопасности».

Мне сейчас показалось, или она и правда попыталась незаметно и с облегчением вздохнуть? Я что, даже на восемнадцать не выгляжу?

— А где вы познакомились с Ильёй?

— Мам, а сама как думаешь? — хмыкает Глебов, сидящий справа от меня, и накрывает мою ладонь своей.

Татьяна Михайловна переводит озадаченный взгляд с наших рук на лицо сына. Отложенные приборы негромко звякают по тарелке, а сама она кладёт подбородок на сцепленные пальцы рук. При этом Шестинский-старший продолжает тратить время обеда на толстую книгу в чёрном переплёте. В ней явно происходит что-то поинтереснее нашего разговора.

— А разве тебе можно?.. — она не договаривает, но всё понятно и так.

— Мне всё можно, — со смешком отвечает Глебов, — особенно, если сильно хочется. — Наклонившись к моему уху, он шёпотом добавляет: — Правда, ведь, Маш? Улыбайся, пока мама не подумала, что я тебя заставил.

И я улыбаюсь, пытаясь вообразить на месте Татьяны Михайловны собственную маму. Вот только моя мама — доктор психологических наук и проницательности в ней больше, чем во всех Шестинских вместе взятых. Стоит представить, что бы она сказала в ответ на этот цирк, становится плохо.

Представить Артура? С ним улыбка выходит слишком глупой, но, в принципе, умную я из себя строить и не планировала. Здесь точно нет.

— Маша, и как вам Илья в качестве преподавателя?

— Слишком требовательный. — А вот тут не вру. — Иногда жёсткий, но всегда справедливый.

— Весь в отца, — одобрительно качает головой Татьяна Михайловна.

Повернув голову к Глебову, я вижу, что его взгляд заледенел, хотя улыбка осталась всё той же. Да что у них такого стряслось, что откаты приходят до сих пор?!

— У вас очень красивый дом! — забыв про обед, который всё равно не лезет, я перевожу огонь на себя. — Столько натуральных материалов и такой невероятный дизайн!

— Да бросьте, Машенька, — притворно отмахивается Татьяна Михайловна, — какой дизайн! Расставила всё, как хотелось, вот и вышло что вышло.

— То есть вы сами обставляли такой большой дом? — ахаю я. И тоже не вру, потому что домина огромный, мне бы никакого терпения не хватило им заниматься.

— Сама, — потянувшись, она накрывает моё запястье своей ладонью. Морщинистой, с одним небольшим пигментным пятном, наполовину скрытым длинным рукавом, и с простым обручальным кольцом на пальце. — И мне очень приятно ваше восхищение! От мужчин ведь не дождёшься...

Не дождёшься, да. Поначалу, курсе так на втором с половиной, я всё время выпендривалась, писала сложные, но красивые и эстетичные алгоритмы, а вот этот, который справа, всё время качал головой и требовал упростить. «Минимум телодвижений, максимум пользы», — говорил он.

Кто бы тогда знал, что сейчас я буду сидеть, с двух сторон заключённая в Шестинских, как в кандалы…

— Я никогда не видела ничего подобного. — Врать, вообще, некрасиво. — А садом тоже занимаетесь вы?

— А ты успела посмотреть зимний сад? — удивляясь, Татьяна Михайловна сходу переходит на «ты», берёт свой бокал и делает глоток вина.

— У вас есть зимний сад?!

Такими темпами про главного злодея в этой сказке я могу и забыть, что, в принципе, неплохо. Потому что от внимания Глеба Ильича спокойную меня начинает мелко потряхивать.

— Илья, ты обязан показать его Машеньке! — непреклонно заявляет Татьяна Михайловна. — У вас как раз будет время до приёма…

— Мам!.. — недовольное Глебовское.

— Приёма?! — офигевшее моё.

— Приёма. — Жёсткий баритон прерывает наши переглядывания, и все взгляды в столовой скрещиваются на хозяине. Глеб Ильич демонстративно отвлекается от книги, кладёт между страниц закладку и с громким хлопком захлопывает толстенный том. — Илья, разве ты не успел просветить насчёт сегодняшнего вечера свою невесту?

Глава 13

Прикрыв на мгновение глаза, я всем корпусом поворачиваюсь к Глебову. Очень медленно, с трудом переваривая издевательское «невеста» от его отца. И как бы фиг с ним, не мне обижаться на пренебрежение, но что было бы, окажись здесь настоящая?

— Ма-аш, — настороженный взгляд, отброшенная салфетка, и ладонь, накрывшая мою.

— Да, любимый… — почти шипение, но я ведь добрая девочка. И воспитанная, поэтому не стану устраивать разборки с собственным преподом на глазах его же родителей.

И нет, совсем не стану!

— Отец, — злой прищур достаётся, собственно, его отцу, — не имел в виду приём. Просто встреча, на которую приедут несколько давних друзей семьи. В прошлые свои визиты я жил в гостинице, поэтому у них не было возможности встретиться.

— Приём, — вклинивается в его монолог саркастичный голос, — это собрание приглашённых в честь кого-нибудь или чего-нибудь.

И снова все взгляды прикованы к Шестинскому-старшему.

— Я не прав? — выразительно подняв бровь, интересуется он, отвечая на прямой взгляд сына.

Он что, толковый словарь во время обеда читает?! Мама, я уже скучаю по нашим весёлым семейным чаепитиям!

— Встреча — собрание, устраиваемое с целью знакомства с кем-нибудь, беседы, — не успокаивается Глеб Ильич и, бросив последний взгляд в открытую книгу, негромко хмыкает: — Сорок три официально приглашённых мало подходит под определение встречи.

Финиш.

А платья как не было, так и нет.

— Это твои официально приглашённые, — зло усмехается Глебов, откидываясь на спинку резного стула. — Тебе их и встречать, мы с Машей прекрасно проведём время в мамином зимнем саду.

Угу, а Машу спросят?

— Илья, — укор в голосе подавшейся вперёд матери, заставляют его скривиться. — Приедут Пироговы и Хмельницкие, они давно тебя не видели…

— Уверен, что без этого зрелища они спокойно проживут ещё лет десять-пятнадцать. — Глебова не смущает ни просьба Татьяны Михайловны, ни уверенный в своей правоте отец.

И вот сейчас Глеб Ильич явно выскажется, а дело закончится очередной руганью. Ожидаемо, но неуютно от слова совсем.

— А ты не хочешь, для начала, поинтересоваться мнением своей невесты? — ровно спрашивает Шестинский-старший, переводя все стрелки на меня.

И вот лучше бы ругались дальше, потому что всё семейство разом вспоминает о моём присутствии, а в том, как на мне скрещиваются взгляды сильных, но каких-то странных личностей, мало приятного.

— Прости, — винится Глебов и, кажется, искренне, — я не люблю все эти сборища, но, если ты хочешь, я познакомлю тебя со всем нашим ближним кругом.

Не хочет, вот вообще ни разу. Это вижу я, это не скрывает Глебов, не собираясь терпеть родительскую власть. А ещё я вижу, что он ждёт моего решения. И нет в его взгляде ни давления, ни намёка — то есть решаю, правда, я?

Моё решение предсказуемо до буквы.

— Я с удовольствием познакомлюсь с твоими близкими.

Потому что зимний сад это прекрасно, но не тогда, когда ради тебя внизу собирается полсотни людей. И когда разруливать всё это приходится Татьяне Михайловне, у которой и так вагон проблем.

— Вот и прекрасно! — радостно улыбается она. — Машенька, тебе нужна помощь, чтобы подготовиться к вечеру?

Надеюсь, я хотя бы не одна буду без бального платья?

— Не знаю, — вздыхая. — Я как-то не готовилась к тому, что мне предстоят официальные встречи.

— Не волнуйся так, ничего особенного, — отмахивается Татьяна Михайловна. — Просто приедут несколько близких друзей на ужин…

Сорок три человека?!

— И мой зам с невестой, — занимаясь собственной тарелкой, иронизирует Глеб Ильич, — и несколько партнёров с жёнами, и один конкурент…

— Глеб! — сердито восклицает Татьяна Михайловна. — Прекрати пугать девочку!

— Чем? — с насмешливым недоумением поднимает он взгляд. — Правдой? Мария, — Шестинский-старший впервые обращается ко мне по имени, и я невольно вздрагиваю, напоровшись на холодный взгляд таких же, как у Глебова, глаз, — я вас напугал?

— Н-нет, что вы. — Спасибо не икнула от страха!

— Вот видишь, — вежливо улыбаясь, переводит он взгляд на жену, — Мария взрослая самостоятельная девушка, невеста, и не боится правды, какой бы она не была. Правда, ведь, Мария?

А я что, я ничего. Сижу и понимаю, что фарс с нашей якобы помолвкой он раскусил, стоило нам вчера появиться в поле его зрения. Лицо обдаёт жаром, руки леденеют, в голове каша.

И сказать бы что-нибудь, тем более, что это не вопрос даже, а так, только намёк на него, но я продолжаю молча сидеть, смотреть отцу Глебова в переносицу и, стопроцентно, краснеть.

Это у них семейные особенности? Младший вызывает неконтролируемое желание, старший — неконтролируемый страх… С-семейка…

Но вот справа чувствуется движение и, не успеваю я осознать, что к чему, как Глебов берёт меня за руку, вытягивая из-за стола. Да, невежливо. Да, грубо. Да, скорее всего я буду извиняться за побег перед Татьяной Михайловной, но как же становится легче, стоит уйти из-под жёсткого взгляда!

Не говоря ни слова, мы идём к выходу и, уже переступив порог, я чувствую, что Глебов остановился.

— Ещё одна такая выходка, — полуобернувшись, сообщает он отцу, — и это будет мой последний день в этом доме.

Пока я хлопаю глазами, соединяя в своём воображении все ипостаси Глебова вот с этим холодным тоном, он выводит меня из гостиной.

— Хочешь посмотреть зимний сад? — весело интересуется он же, подойдя к лестнице.

Зимний сад я хотела. Гораздо больше, чем готовиться к вечеру и на этот самый вечер идти, поэтому и восхищалась сейчас тем, насколько уютной и контрастной оказалась эта часть дома.

Небольшая, но с шуршащим гравием под ногами. С влагой, приятно холодящей лицо, со смешанными сладкими цветочными ароматами, которыми искрится, залитый солнцем, зимний сад. Вот только моему провожатому нет дела до цветов. Потому что Глебов хмурится, отвечает невпопад и, в целом, находится где-то очень далеко, что, для разнообразия, даже неплохо.

Особенно, после нашего последнего тет-а-тета.

И, предоставленная сама себе, я брожу по саду, нежно касаясь то одного лепестка, то другого. Глубоко вдыхаю по-настоящему весенний запах и, в конце концов, сажусь на скамью недалеко от очередного панорамного окна. Для подумать.

Чем мне грозит эта поездка? Так, чтобы реально, а не мои фантазии?

Неприязнью Шестинского-старшего? Да, до жути неприятно, но не смертельно. А, учитывая, что в среду мы расстанемся навсегда, потерпеть вполне реально. Чем ещё? Вниманием Глебова?

Хмыкнув, я качаю головой.

Если уж взялась, называй вещи как есть. Не вниманием — сексом с Глебовым. От одного только слова дрожь пробегает от солнечного сплетения вниз, обдавая кипящей волной желудок и оставаясь жаром где-то в районе щиколоток. С опасным, сексуальным и безумно впечатляющим Глебовым, от которого горит не только внутри, снаружи тоже, и я прикладываю прохладные ладони к щекам.

Чем мне грозит секс с Глебовым?

Учитывая моё намерение уйти на дистант и влюблённость в Артура — только проблемами с собственной совестью. И, да, фантастически проведёнными выходными!

Чтоб тебя!

Гореть начинают даже уши, стоит представить очередную нашу тренировку. И любопытство только подстёгивает вот это всё, в чём от адекватности осталось — капля. Потому что я выспалась. Потому что ночевать в одной спальне нам ещё несколько ночей.

Потому что я, блин, хочу почувствовать то, о чём так распинаются все эти авторы любовных романов, когда небо в алмазах и сплошные фейерверки в глазах. И точно знаю, что в этот раз не разочаруюсь.

Кстати, о глазах…

Прикрыв веки и подвигав обе линзы туда-сюда, я быстро и часто моргаю, увлажняя радужку.

Кто бы знал, что это так проблемно! От линз глаза краснеют уже через час носки и сохнут так, что моргать хочется исключительно под душем. Отсутствие привычки? Может быть, врач предупреждала, но от этого не легче. Глаза — мой рабочий инструмент и в эти дни напрягаться им и напрягаться…

Хотя бы потому, что мне ещё как-то бы выкроить время для домашки, иначе к сессии придётся писать всё это ночами, а для ночи дел хватит и так. Ведь клиентов никто не отменял, а они ждать не любят, забывая, что, помимо работы, мне надо хотя бы спать. Но нет, стоит не ответить на сообщение в течение десяти-пятнадцати минут и начинается атака по всем фронтам. Всем, указанным на сайте, контактным фронтам.

Ладно, с работой разберусь потом, когда вернусь, а вот с приёмом… Собственно, со вчера платьев в моём гардеробе не прибыло и можно сообщить об этом Глебову, но… Отношения у них с отцом и так не фонтан, и Илья, который Глебович, ухватится за любой новый повод, чтобы добавить его в это болото неприязни. И чтобы никуда не идти.

Из вариантов есть ещё Татьяна Михайловна, но после того, как мы сбежали с обеда, так неловко, что нет, к ней я тоже не пойду. Что остаётся? Остаётся один-единственный вариант, взятый «на всякий случай», и собственные умения.

— Маш? — Из-за какого-то тропического фикуса выходит Глебов, на ходу убирая телефон в карман.

— Я здесь.

Выпрямившись, я смотрю, как он подходит ближе, как присаживается передо мной на корточки, как кладёт широкие ладони на мои колени.

— Самое время извиниться за то, что я тебя сюда притащил, — невесело хмыкает Глебов, не отрывая от меня серьёзного взгляда.

— Я сама притащилась, никто не тянул, — легко пожав плечами, я медленно, но уверенно убираю его руки и кладу ногу на ногу. Потому что да, нервирует.

Иронично вздёрнув бровь, Глебов поднимается и садится рядом, притягивая в объятие. Настолько не обязывающее что, расслабившись, я откидываюсь на него спиной, глубоко вздыхая.

— Не боишься привыкнуть? — насмешливый шёпот в самое ухо, и широкая ладонь, легко пробравшаяся под край кофты. Без намёка, ага.

— Мне тебе ещё два предмета сдавать, — фыркаю весело, не отрывая взгляда от розового пушистого цветка напротив, — это не способствует привыканию.

Тепло, светло и спокойно. Пожалуй, это место станет моим любимым в этом доме в ближайшие пять дней.

— Как одно связано с другим? — хмыкнув, Глебов трётся щекой о мою щёку. Редкая и колючая щетина царапает нежную кожу едва-едва.

Интересно. Вместо ответа я откидываю голову ему на плечо, ладонью коснувшись твёрдого подбородка. Пальцы скользят по резким линиям, то и дело натыкаясь на отдельные щетинки.

— Как часто ты бреешься?

Глебов чуть отстраняется, чтобы, повернув голову, посмотреть на меня. Хмыкает каким-то своим мыслям и, склонившись, своим любимым насмешливым шёпотом интересуется мне прямо в ухо:

— А ты, радость моя?

Смысл вопроса доходит не сразу, но, когда реакция, наконец, случается, я, задохнувшись от возмущения, вскакиваю. Недалеко, потому что на это Глебов и рассчитывает, перехватив меня почти мгновенно и полностью перетянув к себе на колени. Лицом к себе, причём перетянув. Так, что я дёргаюсь, осознав себя оседлавшей собственного препода.

Блеск.

— Отпусти, — прищуриваюсь раздражённо. Хорошо хоть под коленями подушки, а не твёрдое и деревянное сиденье.

— Машенька, а до меня ты имела дело с взрослыми дядями? — улыбается Глебов, не особо меня и удерживая.

— Регулярно, — едко отзываюсь в ответ, хотя он явно имеет в виду не работу.

— Ну да, ну да, — фыркнув, Глебов берёт мою руку и прижимает к своей щеке. Смущая прямым откровенным взглядом. — Каждый день, Маш. Иногда даже дважды, зависит от целей.

— И какая цель была у тебя вчера? — Ладно, поза оказывается не такой уж опасной и вполне себе удобной, поэтому я забираю ладонь и кладу обе на его предплечья. И поясняю в ответ на иронично поднятую бровь: — У меня от отца после бритья пахнет так же, как от тебя вчера после душа.

— Логика снова на высоте? — улыбается Глебов, прижимая меня к себе гораздо плотнее. И становится уже не так удобно, а щёки снова горят. — Знай, Машенька, что утром мужчина бреется для начальника, а вечером для женщины…

Жарко было и до этого, а сейчас становится совсем нестерпимо. Потому что его возбуждение действует и на меня, причём самым похабным образом. И я снова прикусываю губу, напрочь отказываясь устраиваться удобнее. И уже даже не из-за стеснения, а чтобы не провоцировать саму себя, ерзая по Глебову тем местом, где и так уже слишком горячо.

— Страшно, радость моя? — Резко выпрямляется он, крепко прижимая меня к себе, чтобы удержать от падения.

— Очень, — выдыхаю ему в губы, на мгновение приподнявшись, чтобы всё же устроиться удобнее. И от этого простого движения едва не ловлю звёздочки в глазах. Пусть не фейерверки, но уже впечатляет.

Ногти впиваются в его плечи и это самая наглядная демонстрация моей несдержанности.

— Маш, — это он так охрип, впечатлившись моими телодвижениями? — А можно я тебя поцелую?

От вопроса меня даже подотпускает слегка, разгоняя царящий в голове алый туман. Даже я, со всей своей неопытностью, понимаю, что вопрос вообще не в тему. Не тогда, когда ещё немного и соблазнять его начну уже я. Как умею.

— Что?

Собственно, мне даже усилий не надо прилагать, чтобы притвориться глупой.

— Не сейчас, Машенька. — Лёгкий поцелуй в уголок губ раздражает, ставшую до ужаса чувствительной, кожу. — Вечером поцелую.

— Побрившись? — чувствуя, как внутренняя вибрация переходит во внешнюю, потряхивая меня при каждом нашем микродвижении, спрашиваю я.

— Очень может быть, — хмыкает Глебов мне в шею, впечатляюще прихватив место поцелуя зубами. Заставляя меня сдавленно охнуть перед тем, как отстраниться. — Так да или нет?

Внимательный взгляд, пытливый, на удивление серьёзный, учитывая всё происходящее. И именно эта его основательность, после нескольких долгих минут гляделок, заставляет меня коротко кивнуть.

— Нет, Маш, так не работает, — покачав головой, с улыбкой заявляет Глебов. — Скажи мне…

— Да, — вырывается быстрее, чем я успеваю подумать и осознать, что именно ему разрешила…

Глава 14

Хренов приём. Тот самый, на который все притащились только ради того, чтобы оценить перспективы наследника и прикинуть придётся ли прогибаться под нового хозяина. Но саркастичные взгляды и лживо-радостные приветствия волнуют меня гораздо меньше Машеньки, которая около часа назад выгнала меня из спальни перед подготовкой к этому цирку. И меньше её недавнего «да».

Не собираясь прятать сытую полуулыбку, я делаю глоток.

Чистый виски, который не успел ещё разбавиться, тающим в бокале, льдом, обжигает пищевод. Почти обжигает, потому что воспоминания о Машеньке, которая в зимнем саду могла уйти, но не ушла, гораздо горячее. И веселее, ведь она сама не понимает, насколько меня хочет. Но девочке позволено, девочка наивная и неиспорченная, в отличие от меня, заметившего и желание прижаться ближе, и стремление устроиться так, чтобы оказаться сидящей на…

В этот раз глоток настоящий, не такой, чтобы просто пригубить.

И, пока вокруг снуют гости, разодетые в костюмы и вечерние платья, я чувствую насколько тесно становится в брюках. Сердцу тоже классно — оно бухает о рёбра так, что должно быть слышно на том конце страны, не то, что комнаты. А всё почему? А всё потому, что она сказала «да».

И хочется послать всех к чёрту скопом и по отдельности. Утащить Машу тоже хочется — в собственную берлогу, которая не отцовский дом, а квартира, купленная на кровные. И поцеловать, куда без этого...

Желание отвлечься на алкоголь перебивается совсем другим желанием, но это потом. Причём так потом, чтобы нежно, аккуратно, и вызвав кое у кого настойчивую потребность повторить.

Получится? Пф.

Вокруг всё тот же тихий звон бокалов, плавные беседы о бизнесе и политике, шорох вечерних платье, приглушённый блеск драгоценных камней. Ничего нового, и интересного тоже ничего.

Всё моё интересное сейчас в нашей общей спальне то ли одевается, то ли нервничает. И всё, что мне остаётся — ждать.

Бросив взгляд на наручные часы, я собираюсь допить содержимое бокала, но, мельком брошенный на лестницу, взгляд заставляет застыть, не донеся виски до рта.

А там, собственно, ничего такого. Всего лишь моя личная Машенька, на которую сейчас, уверен, пялятся все присутствующие. И уже за одно это схватить бы некоторых безмерно обалденных и слишком храбрых в охапку и вернуть в спальню. Для беседы, ага.

Но Машенька ничего не замечает, спускаясь с чуть смущённой улыбкой.

И по хрен на то, что сама походка у неё какая-то очень достойная. И на то, что её ладонь ни разу не смешно и вполне себе по-королевски скользит по перилам лестницы. И даже на то, что она единственная здесь не в платье.

Хотя, лучше бы это было оно…

Потому что в недрах своего чемодана это чудо откопало широкие и высокие, обхватывающие тонкую талию, тёмно-зелёные брюки и короткий топ того же цвета. Кружевной. Прозрачный. С рукавами, да, но какими-то кривыми, потому что плечи при этом почему-то всё равно обнажённые.

И это полный абзац.

Мне.

Потому что догадаться закрыть рот и, в целом, вернуться в себя, получается только когда Машенька уже стоит напротив, нервно прикусив губу. То есть моя прелесть в своей охренительности ещё и сомневается?

Резко сглотнув, я смотрю в глазища, ставшие ещё больше и зеленее. А это тоже ничего, это Машенька просто накрасилась.

С трудом торможу желание запретить косметику всю и разом.

Лёгкий румянец на светлой коже и нежно-розовые губы, которые за 0,3 секунды разгоняют фантазию с ничего до недавних разговоров о бритье. Идеальная даже без украшений шея и топ, который, к моему большому счастью, надет не на голое тело. Там просто подклад такой, бежевенький и напрочь сносящий мне крышу.

Потому что я не слышу никого и ничего, пока мне на плечо не опускается тяжёлая рука.

Поморщившись, хватку отца невозможно не узнать, я поворачиваюсь, попутно обнимая Машеньку за талию и прижимая к себе. Ещё раз слепну и глохну от того, что ладонь касается узкой полоски оголённой кожи, и только спустя несколько мгновений понимаю, что мне кого-то представляют.

— С Виктором Романовичем, моим замом, вы уже знакомы, — в своей обычной ироничной манере высказывается отец, — но я рад познакомить вас с его замечательной невестой.

Взгляд против воли следует за его словами. Сначала на грудь «замечательной», но не особо впечатлившей, потом выше, к кулону на простой цепочке в виде каратного друга в круглой оправе. К тонкой, грамотно тронутой загаром, шее. Пока, наконец, не останавливается на глазах.

Знакомых до грёбанной тошноты глазах.

— Познакомьтесь, мой сын и наследник Илья с невестой Марией. А это…

Дана.