317-й проследует в парк

Предисловие. От Автора.

Случалось ли вам наблюдать такую ситуацию: вы ожидаете автобуса, или троллейбуса на остановке. На жёлтой табличке, висящей на столбе, возле остановки указаны номера определённых маршрутов. И вдруг, проезжает мимо, троллейбус с номером маршрута, который здесь не должен проезжать. Он даже может остановиться на пару секунд, и не открыв дверей тронуться, продолжив движение дальше. Уверен, что вы, хоть раз в жизни наблюдали такую картину. …А если, спросить людей на остановке, – непременно ответят что-то из этого: – Заплутал, ротация, объезд из-за ремонта дороги, учебный… – Такие логичные доводы приведут девяносто девять и девять десятых процента обычных людей – обывателей. А теперь, скажите, – что вы запомнили из внешнего облика такого автобуса?.. – Что...? – Ничего особенного? – Как и десятки других таких же работающих на линии?.. Вот дак совпадение! А водитель? – Вы на него даже не обратили внимание, правильно? О внешности можно даже и не спрашивать. Хорошо еще что он там “вроде-бы” был.

Я хочу поделиться с вами некоторыми наблюдениями. Если вы присмотритесь внимательнее, вы непременно найдёте признаки, которые выдают такой транспорт и запоминаются. Например – табличка маршрута. Она может быть, а может её и не быть. Может быть номер маршрута один – а список улиц другой. На лобовом стекле одна табличка – а сбоку другая… И вот он медленно отъезжает от остановки, мигая поворотником, оставляя вас позади, вместе с другими ожидающими. Сегодня вы не стали его пассажиром... Куда же он направляется?.. Какого маршрута придерживается?.. Чьи правила выполняет?..

Сегодня я хочу рассказать вам одну историю… Историю о зелёном огоньке надежды, о любви, о радости её обретения и о взаимности… А реальная эта история или нет…, что ж…, пусть каждый решит для себя это сам.

Глава 1. Огонёк на Гражданском

Конец октября 1987 года в Ленинграде выдался особенно сырым и промозглым. Дождь, начавшийся ещё с утра, не утихал ни на минуту, превращая асфальт Гражданского проспекта в зеркальную поверхность, где отражались огни уличных фонарей и редкие фары проезжающих автомобилей. Воздух был пропитан запахом мокрой листвы — той особой, или скорее, осенней тоски, которая в эти годы витала над городом, словно предчувствуя грядущие перемены. Перестройка уже набирала обороты, но для простых людей вроде Анны Вересовой она пока означала лишь неопределённость: заводы сокращали штаты, цены росли, а надежды таяли, как лёд на Неве по весне.

Анна стояла на улице, у выхода из метро «Гражданский проспект», прижавшись спиной к холодной, облицованной плитками из белого мрамора стене. Ей было двадцать четыре, но в этот вечер она чувствовала себя старше на пару десятилетий. Её отец, Иван Петрович, бывший инженер ГИПХа, повесился две недели назад в их крошечной двухкомнатной коммунальной квартире на проспекте Науки. Потерял работу из-за каких-то интриг в профкоме — говорили, что он слишком принципиальный был, не умел подстраиваться под «новые веяния». Её мама, Клавдия Петровна, слегла с сердечным приступом сразу после похорон, и находилась в больнице, в бессознательном состоянии третью неделю. Анна осталась совсем одна разбираться с долгами, соседскими сплетнями и той страшной пустотой в груди, которая не давала дышать. Она работала библиотекарем в Государственной публичной библиотеке имени Салтыкова-Щедрина на Невском — сортировала пыльные тома, выдавала книги студентам, — но даже эта тихая гавань теперь казалась ей душной клеткой. Зачем жить дальше? Ради чего? Мысли о петле или о прыжке под электричку крутились в голове, как заезженная пластинка.

Вокруг сновали люди: припозднившиеся рабочие со стройплощадки Импульса спешили домой, студенты — заочники из Политеха тащили мокрые портфели, бабушки с авоськами «дефицита» обходили лужи. Никто не замечал Анну — худенькую девушку в сером пальто, с растрёпанными каштановыми волосами, прилипшими к лицу от дождя. Слёзы смешивались с каплями воды, и она не вытирала их. «Папа, почему ты не сказал ничего? — шептала она про себя. — Я бы помогла. Мы бы вместе...». Но, она знала — вместе уже не будет. Никогда.

Вдруг, сквозь шум дождя и гул 38 троллейбуса, отъезжавшего от остановки по Гражданскому проспекту, Анна заметила что-то необычное. У обочины, прямо напротив выхода из метро, между автобусной и троллейбусной остановками, невесть откуда появилась машина — жёлтая Волга ГАЗ-24 с чёрными шашечками на дверях и буквой «Т» в кружочке. Бортовой номер на переднем крыле — 317. Он был небрежно выведен краской по трафарету и еле читался под уличным фонарём. Откуда она взялась? Только что здесь было пусто — ни «сиплого» волговского звука мотора, ни всплеска лужи от шин, ни скрипящего звука асбестовых тормозных колодок.... Люди проходили мимо, и не замечали такси, словно это был не автомобиль, а лишь только её видение. Анна зажмурила глаза, и снова открыла, но Волга не исчезла. На лобовом стекле была прикреплена табличка «ЛПОПТТ № 3/1» — 312-00-22. Фары Волги вдруг мигнули — и зажегся зелёный огонёк. «Свободен».

Анна, сама не зная почему, машинально, не замечая дождя медленно пошла к автомобилю.

За рулём сидел молодой мужчина — лет двадцати семи, с тёмными волосами, аккуратно зачёсанными назад, и лёгкой щетиной на лице. Его глаза, холодного серого цвета, смотрели прямо на Анну. Он нагнулся и опустил стекло со стороны пассажира.

— Добрый вечер, — сказал он тихо, голос его был твёрдым, с лёгким ленинградским акцентом, когда слишком «правильно» выговаривают буквы. — Ты выглядишь так, будто мир кончился. Садись, Аня. Я знаю, куда тебе нужно.

Анна замерла. Откуда он знает её имя? Она никогда не видела этого человека — ни в библиотеке, ни в очереди за хлебом на Науки. Его лицо было красивым, и слегка усталым, с той загадочной улыбкой, что скрывает больше, нежели показывает. Волга манила теплом изнутри — через открытое окно виднелся потрёпанный салон с кожаными сиденьями и старым радиоприёмником, из которого доносились приглушённые помехи.

— Кто вы? — прошептала Анна, не двигаясь с места. Дождь усилился, барабаня по крыше машины. — Откуда вы знаете моё имя? Я.. я не вызывала такси.

Он усмехнулся уголком рта, но в его глазах мелькнула тень сочувствия.

— Меня зовут Алексей. Алекс, если хочешь. Или... триста семнадцатый. Называй как хочешь. Видишь, огонёк зелёный? Это значит, что машина ждёт именно тебя. Не всех она замечает. Только тех, кто на краю. Ты на краю, Аня? После того, что случилось с отцом и мамой...

Сердце Анны сжалось. Откуда он знает? Похороны отца были скромными — только она, мама, и пара соседей, вызвавшихся помочь. Хоронили на Северном кладбище. Никто не афишировал самоубийство. А мама в больнице — она так и не пришла в сознание, и не могла кому-то рассказать.

— Вы... вы следили за мной? — её голос дрожал, в нём не было злости, было только отчаяние. — Оставьте меня в покое. Я не поеду никуда.

Алексей наклонился ближе, не выходя из машины, опёршись на пассажирское сиденье. Его руки были в кожаных перчатках. Анна заметила, как на приборной панели качнулся букетик цветов, сплетённый из медицинских трубочек от капельниц.

— Никто не следит… Аня… Машина знает. Она появляется там, где боль слишком сильна. У метро, на мостах, в парках... Ты ведь думаешь о конце, правда? О том, чтобы шагнуть под колёса или... ну, ты знаешь. Но есть другой путь. Последний рейс. Туда, где ты была счастлива. Без возврата. Садись, и я отвезу. Бесплатно. Только скажи, когда и куда.

Анна оглянулась. Толпа вокруг текла, как река, — люди спешили в свои квартиры в панельных домах на Гражданке, к семьям, к ужину из картошки и сосисок. Никто не смотрел на жёлтую Волгу. Словно машины не существует, а она разговаривает сама с собой. В голове Анны крутились воспоминания: папа, читающий ей сказки в детстве; мама, пекущая пироги на Новый год; и та пустота, в которой теперь она осталась одна. Может, это сон? Или галлюцинация от горя?

— Почему я? — спросила она, делая шаг ближе. Дождь стекал по её воротнику, но она не чувствовала холода.

— Потому что ты готова, — ответил Алексей мягко. — И потому что... иногда, даже в такой час, есть огонёк. Зелёный. Садись, Аня. Не бойся.

Что-то в его голосе — теплое, почти родное — сломило её сомнения. Анна открыла дверцу, села на переднее сиденье, и захлопнула дверь. Салон был тёплым, как будто мотор работал часами, сменами, без отдыха. Легкий запах бензина и кожи обволакивал, успокаивал. Алексей кивнул, протянул руку и откинул козырёк над лобовым стеклом. На нём была табличка: «В парк».

Глава 2. Последний рейс

Волга мягко тронулась с места, развернулась на перекрестке Гражданского с Киришской улицей. Постояла на светофоре, перед проспектом Просвещения. Повернула налево и медленно поехала по «Просвету». Её старый мотор урчал ровно, спокойно, слегка вибрируя. Дождь всё ещё барабанил по крыше, но внутри салона он казался каким-то далёким, приглушённым, словно это были звуки из другого мира. Анна откинулась на кожаное сиденье, и смотрела на разноцветные огоньки, переливающиеся в капельках дождя на лобовом стекле. Фары Волги прорезали вечернюю мглу, освещая мокрый асфальт проспекта Просвещения, встречаясь с отражениями лучей от ртутных ламп придорожных фонарей.

Алексей свернул налево, на Светлановский проспект. Он вел машину уверенно и спокойно, как и положено опытному таксисту. Его руки в тонких кожаных перчатках лежали на руле, а в салоне витал лёгкий запах одеколона «Шипр» и чего-то металлического, как от старых монет. Анна все еще сомневалась в реальности происходящего. Она оглядела салон перед собой. На приборной панели тускло светились индикаторы: стрелка спидометра ползла вверх до 40 километров в час, бензобак показывал полный, таксометр был выключен. Радиоприёмник "ВЭФ" на торпеде был включён совсем тихо, и из него доносились знакомые аккорды — группа "Машина времени" пела "Поворот", ту самую песню, которая в эти годы звучала из каждого окна: "Мы себе давали слово не сходить с пути прямого…"

— Удобно? — спросил Алексей, сдвинув заслонку отопителя в среднее положение, и не отрывая глаз от дороги. Теперь они свернули на проспект Луначарского, проезжая мимо серых девятиэтажных панельных домов. В окнах мелькали силуэты семей за ужином — кто-то жарил котлеты, кто-то смотрел программу "Время" по телевизору "Рубин".

Анна кивнула, хотела было что-то сказать, но слова застряли в горле. Она всё ещё не верила, что села в эту машину. "Что я делаю? — думала она. — Это же безумие. Он знает моё имя, знает про отца... Может, он из КГБ? Или просто обыкновенный маньяк?" Но в его присутствии страх отступал, сменяясь странным покоем. Она украдкой взглянула на него: профиль чёткий, как у актёра из польского фильма, глаза сосредоточенные, но с искоркой тепла.

— Ты сказал... последний рейс, — наконец выдавила она, сжимая руки на коленях. Её пальто было мокрым, и вода капала на коврик под ногами. — Что это значит? Куда мы едем?

Алексей улыбнулся уголком рта, переключая передачу. Машина пересекла проспект Культуры, разделявший спальные районы — проехала мимо 122 медсанчасти, снизив скорость, где лежала Анина мама. Аня беззвучно заплакала.

— Это значит, Аня, что поездка в один конец. Нет возврата. Я отвезу тебя туда, где ты была по-настоящему счастлива. В любое время, любое место из твоего прошлого. Но только туда, где счастье было настоящим — не фальшивым, не придуманным. И там ты останешься. Навсегда. Без боли, без воспоминаний о том, что было после. Это... подарок. Для тех, кто больше не может.

Анна моргнула, пытаясь осмыслить. "В прошлое? Это шутка? Или он наркоман?" Но Волга ехала ровно, и в её моторе было что-то гипнотическое, успокаивающее. Они миновали станцию метро "Озерки", где люди выходили из метро, и направлялись к остановкам на Выборгском шоссе, которое вело на север, в пригороды — Парголово и Сертолово. Алексей поехал прямо, по проспекту Энгельса, в сторону метро «Чёрная речка».

— Как... как это возможно? — прошептала она. — Время? Машина времени? Это же из фантастики, как у Стругацких. Ты шутишь надо мной? Ты просто узнал, что я работаю в библиотеке, и решил разыграть меня? — Это жестоко!

Алексей покачал головой, включая дворники — дождь усилился, превращая дорогу в реку.

— Не шучу. Эта Волга — не простая. Она появляется только для тех, кто на грани. Кто думает о конце, как ты сегодня у метро. Никто другой её не видит. Правила простые: садишься, выбираешь момент счастья, и я везу. Но только один раз. И без багажа — ни вещей, ни привязанностей. Ты едешь туда, где была счастлива, и остаёшься там навсегда, но уже без будущего, без воспоминаний и без того, что сломало тебя потом.

— Подумай хорошо, Аня. — Не торопись.

Анна уставилась в окно, и долго о чем-то думала молча. Они уже почти выехали за город по Приморскому шоссе, подъезжая к Лахте. Справа простирался Лахтинский разлив, слева — темнели воды Финского залива. Вдали светились огни Сестрорецка. Воздух стал свежим, морским. "Счастье... Когда я была счастлива? — думала она. — Нет уж, не в библиотеке, сортируя пыльные фолианты. Не в коммунальной квартире с руганью соседей алкашей каждый вечер. Не после школы, за уроками, когда сидела за задачками по математике и геометрии… Воспоминание всплыло внезапно, яркое, как вспышка: лето 1978 года. Ей пятнадцать, пионерский лагерь "Ласточка" недалеко от Смолячково. Тот день на пляже, когда она впервые поцеловалась с мальчиком по имени Серёжа — простым парнем из Москвы, с веснушками и гитарой. Солнце, волны, вкус земляники на губах. Никаких забот, только чистая радость.

— 15 июля 1978 года, — сказала она вдруг, сама удивляясь своей уверенности. Голос прозвучал твёрдо, без сомнений. — Пионерский лагерь "Ласточка", за Зеленогорском. Берег Финского залива. Тот день... когда я впервые почувствовала себя живой. Поцелуй на пляже. Никаких мыслей о будущем. Только лето, море и.. свобода.

Алексей кивнул, не удивляясь — словно ждал именно этого.

— Хорошо. Держись. Мы едем туда.

Он нажал кнопки на таксометре, выставив нужные цифры. Что-то переключил и повернул большую ручку. Механизм громко щелкнул несколько раз, и начал тикать. Алексей свернул влево на 39 километре, и Волга продолжила путь по Приморскому шоссе вдоль залива. Подъехав к Репино, дорога сузилась. Деревья смыкались над ней, как туннель, опавшие желтые листья шуршали под колёсами. Радио продолжало играть, звучала песня "Алло" Расторгуева. Анна почувствовала, как напряжение спадает. Она повернулась к Алексею.

— А ты? — спросила она тихо. — Ты всегда водишь эту машину? Откуда ты? Расскажи о себе. Ты... не кажешься обычным таксистом.

Он глубоко задумался, глядя на дорогу, проезжая Комарово. Вдали показались огни Зеленогорска.

— Я? — Было видно, как Алексей вдруг смутился от этого вопроса. Ему задавали его впервые. Он, немного помедлив ответил: — Вообще, понимаешь, … — мне не положено…

— Я был как ты. Пассажиром. В 1981-м. Потерял невесту — на Невском, под машиной. Хотел уйти сам. Волга появилась возле меня на Литейном мосту. Предыдущий водитель отвёз меня в моё счастливое прошлое — 1975-й, студенческие годы в Политехе. Но... я… я не остался… Не смог. За отказ я обязан был заплатить цену. — Стать водителем вместо него. Теперь это моя ноша. Возить других.

Анна смотрела на него, и в её груди словно что-то проснулось — жалость? Интерес? Его глаза в свете фар встречных автомобилей казались глубокими, и таинственными.

— Это... грустно. Ты одинокий?

— Все мы одинокие в этой жизни, Аня. Но иногда... огонёк зелёный зажигается.

Она улыбнулась — впервые за годы, по-настоящему. Уголки губ дрогнули, и остатки слёз, сорвавшись с подбородка упали на её колени. Машина замедлилась, повернув налево, проезжая мост через Чёрную речку, на выезде из Серово. Впереди, было Молодёжное, а за ним, почти сразу Смолячково. Время заканчивалось, как и дорога, ведущая в прошлое.

Глава 3. Счастливое лето 78-го

Волга замедлила ход и, качнувшись, притормозила тихо скрипнув тормозами. Таксометр зажужжал и защелкал, на циферблате выскочило 15.07.1978. Вдруг мир вокруг изменился — как будто кто-то переключил плёнку в старом диапроекторе. Дождливая осенняя ночь 1987 года растворилась в ярком солнечном свете июля 1978-го. Шум мотора стих, и вместо мокрого асфальта Приморского шоссе под колёсами зашуршал песок узкой тропинки, ведущей к пляжу. Воздух наполнился запахами лета: «морской» водой Финского залива, свежескошенной травой, дымом от костра и лёгким ароматом сосен, что росли вдоль берега. Пионерский лагерь "Ласточка" в Смолячково — раскинулся перед ними: деревянные корпуса с красными флажками, развевающимися на ветру, волейбольная площадка, где дети в пионерских галстуках гоняли мяч, и длинный песчаный пляж, уходящий в искрящуюся воду залива. Вдали, за волнами, виднелись силуэты парусных лодок.

Анна вздрогнула словно от щекотки, чувствуя, как тело меняется. Она вышла из машины, и её ноги, теперь в лёгких сандалиях вместо осенних ботинок, утонули в тёплом песке. Ей было пятнадцать — худенькая девчонка с косичками, в белой блузке и синей юбке пионерской формы, с красным галстуком на шее. Но внутри она всё ещё оставалась собой: двадцать четыре года, с воспоминаниями о потерянном отце, о парализованной матери, о пустой квартире на проспекте Науки, о боли, что привела её в эту жёлтую Волгу. "Это сон? — подумала она. — Или правда?" Солнце пекло кожу, волны накатывались на песчаный берег, и где-то вдалеке звучала пионерская песня: "Взвейтесь кострами, синие ночи..." Дети бегали по пляжу — мальчишки в шортах строили замки из песка, девчонки плели венки из ромашек, а вожатые в белых рубашках с мегафонами репетировали линейку к родительскому дню.

Алексей остался в машине, опустив стекло и заглушив мотор. Волга стояла в тени сосен, незаметная для всех, кроме них — как и в 1987-м. Он смотрел на Анну. Если бы его глаза, не были скрыты за тёмными очками, в них можно было бы увидеть промелькнувшую тень чего-то нового, непривычного, тревожного. "Она не изменилась, — подумал он. — Что-то определённо пошло не так. Не так как обычно. Есть правило: тело подстраивается под время, душа уходит. Но её душа, как будто осталась." Он не выходил из машины — таковы были правила. Их нельзя нарушать. Водитель не вмешивается, не касается ни настоящего, ни прошлого пассажира. Только везёт и оставляет.

Анна огляделась, и сердце сжалось от ностальгии. Вот он, тот день — 15 июля 1978 года. Она увидела себя маленькую: пятнадцатилетнюю Аню, бегущую по пляжу с подругами. Та Аня хохотала, её косички развевались, а в руках был самодельный букет из ромашек. Рядом — Серёжа, московский мальчик с веснушками и гитарой за спиной. Они только что выиграли в "Зарницу" — пионерскую игру с флагами и ориентированием в лесу. Теперь они шли к воде, держась за руки втайне от вожатых. "Как просто всё было, — подумала Анна, подходя ближе, но оставаясь в тени. — Нет долгов, нет потерь. Только солнце, море и первый поцелуй."

Она присела на песок, наблюдая. Маленькая Аня и Серёжа остановились у кромки воды. Волны ласкали их ноги, оставляя пену на песке. Серёжа что-то шептал, и Аня — та, прошлая — краснела, улыбаясь. Затем он наклонился, и их губы встретились — короткий, неловкий поцелуй, полный детской невинности. В воздухе витал запах водорослей и йода, а над заливом кричали чайки. Анна почувствовала, как слёзы наворачиваются на глаза — не от грусти, а от чистой радости. "Это было настоящее", — подумала она. — Без фальши.

Но чем дольше она смотрела, тем сильнее её тянуло назад — к Алексею, к жёлтой Волге. Она оглянулась: машина всё еще стояла неподалёку, её жёлтый кузов блестел на солнце, шашечки и бортовой номер 317 чернели на дверях. Алексей сидел неподвижно, но его пальцы барабанили по рулю — признак волнения, которого он старался не показывать. Волнение скрыть не получалось…

— Аня! — позвал он тихо, чтобы не привлекать внимания пионеров. Голос его был неуверенным, как будто он боролся с собой. — Время... Ты должна остаться. Это твой момент. Иди к ним. Забудь всё, что до и все что после. Как только ты подойдешь к самой себе, транзит закончится.

Анна встала, отряхивая песок с юбки. Её пятнадцатилетнее тело было лёгким, полным энергии, но сердце кричало: — "Нет!"

Она подошла к машине, открыла дверцу и села обратно на переднее сиденье. Тело начало меняться — косички расплелись в растрёпанные волосы, форма превратилась в серое мокрое пальто 1987-го. Солнце за окном всё ещё сияло, но теперь оно казалось блёклым, как воспоминание.

— Я не хочу, — сказала она, глядя на Алексея. Её глаза блестели, но теперь от решимости. — Не хочу оставаться там. Это прошлое... оно красивое, но пустое. Без тебя. Я видела себя — счастливую девчонку. Но та девчонка не знает, что ждёт впереди. А я знаю. И я выбираю настоящее. С тобой.

Алексей снял очки, и Анна увидела в его глазах смятение — впервые за их короткое знакомство. Его лицо, сделалось суровым, слегка дрогнуло. "Она не понимает, — подумал он. — Это правило. Никто не возвращается. Но... её образ… её глаза. Такие же как у его Маши — в 1981-м." Сердце, которое годами билось ровно, как мотор Волги, вдруг забилось чаще, — и это тоже было "не по правилам".

— Аня, ты не можешь, — прошептал он, сжимая руль. — Правила... Машина не для этого. Если ты вернёшься со мной, они заметят. Силы, что управляют этим. Это не шутки. Ты останешься здесь, будешь всегда молодой, счастливой — без боли, без потери отца и матери, без всего того, что сломало тебя.

Она взяла его руку — и сжала. Его рука была тёплой, живой.

— А ты? — спросила она мягко. — Ты везёшь людей в счастье, но сам в ловушке. Сколько лет ты так? Шесть? Семь? Я видела, как ты смотришь на меня — не как на пассажира. Я чувствую то же. Давай нарушим правила. Вместе. Отвези меня обратно, в 1987-й. Мы найдём выход.

Алексей смотрел на пляж: маленькая Аня и Серёжа всё ещё стояли у воды, смеясь. Ветер принёс в открытое окно запах костра — в лагере жарили картошку на ужин. Радио в машине, которое молчало до этого момента, вдруг ожило, заиграв песню "Кино" — "Группа крови", хотя в 1978-м эта группа ещё не существовала. Помехи? Знак?

— Ты уверена? — спросил он наконец, голос его дрожал. — Это может быть конец. Для нас обоих. Я не сообщу ИМ что везу тебя назад! — Это будет не просто отказ. Это грубое нарушение с моей стороны. — Обман! Никто никогда не забирал пассажира назад, не сообщив об этом ИМ.

— Уверена, — ответила Анна, улыбаясь — той самой улыбкой, что расцвела на пляже девять лет назад. — Лучше конец с тобой, чем вечность без тебя.

Алексей кивнул, заводя мотор. Волга заурчала, и мир вокруг начал медленно, едва заметно таять и выцветать.

В сердце Алексея, в этот момент что-то изменилось: впервые за много лет оно билось не по правилам, а по-настоящему.

Глава 4. Нарушение табу

Алексей повернул ручки таксометра, установив нужную дату. Таксометр щёлкнул, и его механизм ожил звонким, и знакомым тиканьем — но на этот раз в нём звучала новая, тревожная нота, как будто таксометр сопротивлялся. Анна сидела рядом, всё ещё с песчинками 1978 года на ладонях и запахом лета в волосах. Её тело уже полностью вернулось к облику 24-летней женщины: серое пальто, мокрые от недавнего дождя пряди каштановых волос, дрожащие пальцы.

— Поехали, — сказала она твёрдо, кладя руку на его предплечье. — Обратно. В мою ночь, в наше время.

Он выжал сцепление, включил первую передачу. Волга медленно тронулась по песчаной тропинке прочь от пляжа лагеря «Ласточка». Сосны вдоль лесной дороги Смолячково смыкались над машиной, закрывая солнце. В зеркале заднего вида Анна ещё видела маленькую себя и Серёжу — они стояли у воды, держась за руки и махали кому-то невидимому. Потом изображение начало плыть, как старая киноплёнка, на которой появилась плесень.

Сначала всё шло как обычно: мир за стёклами начал растворяться в сером тумане, цвета блекли, солнечный свет 15 июля 1978 года тускнел, уступая место октябрьской ночи 1987-го. Но в тот миг, когда Волга полностью пересекла невидимую черту между временами, произошло нечто, чего раньше никогда не случалось.

Небо над Смолячково — вдруг, словно, раскололось. Над соснами и дачными домиками вспыхнула странная зарница. Не молния — молнии мечутся по небу зигзагами, эта же была идеально круглой, ослепительно-белой, с фиолетовым ореолом, как разрыв в материи реальности. Она не озарила землю, а будто высветила сам воздух, сделав его густым и тяжёлым. Вспышка длилась всего секунды две, но за это время всё вокруг замерло: волны Финского залива остановились в верхней точке, чайки зависли в воздухе, даже дым из печных труб в посёлке застыл столбом.

В салоне машины радио «ВЭФ», которое до этого молчало, внезапно разразилось помехами. Динамик захрипел, заскрежетал, и из него доносился поток звуков — каких-то странных обрывков. Множество голосов, говорящих одновременно на каком-то языке, который не был известен ни Анне, ни Алексею. Низкие, вибрирующие, словно пропущенные через металлическую трубу, эти голоса — произносили слова, которые невозможно было разобрать. Смысл этих голосов каким-то непостижимым образом, проникал прямо в сознание Алексея: «...нарушение зафиксировано… водитель 317… пассажир возвращён… не доложено… санкция… возврат в парк… немедленный отзыв…»

Радио выдавало этот хор примерно десять секунд, потом резко умолкло, оставив только ровный белый шум.

Алексей резко нажал на тормоз. Волга встала посреди узкой лесной дороги между Молодёжным и Серово. Теперь вокруг была уже глубокая ночь 1987 года — дождь снова барабанил по крыше, фары освещали мокрый асфальт и жёлтые листья на обочине. Летний запах исчез, сменившись привычным осенним ароматом печного угля, мокрой хвои и холодного прелого леса.

— Они заметили, — прошептал Алексей, не отпуская руль. Его лицо стало бледным, на висках выступил пот. — Впервые за двадцать лет с тех пор, как существует эта Волга. «Зарница» в небе— это их сигнал. Голоса... Никто из нас, водителей никогда не слышал их так отчётливо.

Анна смотрела на него широко раскрытыми глазами. Сердце колотилось так сильно, что она чувствовала, что оно вот-вот «выпрыгнет» у неё из груди.

— Кто «они»? О чём ты говоришь? Это… как предупреждение?

Алексей кивнул, вытирая лицо рукавом куртки.

— Силы свыше. Те, кто создал это такси и… управляет его работой. Я точно не знаю, кто они. Может, что-то древнее, связанное с городом. Может, просто правила какой-то иной реальности. До сих пор у меня всё было чётко: везёшь — оставляешь — возвращаешься пустым. Случаи возвращения были, но никто не забирал пассажира обратно, не доложив им об этом. Это табу. Абсолютное.

Он повернулся к ней. В свете приборной панели его глаза казались почти чёрными.

— Аня… ты понимаешь, что я только что сделал? Я нарушил договор. Теперь они будут искать нас. Машина больше не невидимая. Она оставила след.

Анна молча взяла его руку. Пальцы Алексея были ледяными.

— Я не жалею, — сказала она тихо, и уверенно. — Ты мог оставить меня там, на пляже, счастливой и пустой. Но ты выбрал меня. Настоящую меня. Даже если это конец… я впервые за много лет чувствую, что живу. Не существую, а живу. С тобой.

Алексей долго смотрел на неё. Потом, впервые за все годы службы, он позволил себе то, что не позволял никогда: поднёс её руку к губам и осторожно её поцеловал. Жест был коротким, почти робким, но в нём было всё — и благодарность, и страх, и то новое, незнакомое тепло в груди, которое он считал давно умершим.

— Я тоже… начинаю чувствовать, — признался он едва слышно. — Шесть лет я возил людей в их прошлое и каждый раз возвращался пустым. А сейчас… когда ты сказала «с тобой», что-то внутри сдвинулось. Как будто моё сердце наконец-то заработало не по принуждению.

Радио снова щёлкнуло — один раз, коротко, как сухой выстрел. На этот раз голос был один, мужской, усталый, и говорил нормально, по-русски:

— 317-й, возвращайтесь в парк. Немедленно.

Алексей выключил приёмник.

— Они уже близко, — сказал он. — Надо ехать. Только не в парк. Куда угодно, только не туда. Пока мы внутри Ленинградской области, они могут нас достать. Надо вырваться за пределы.

Анна кивнула, не отпуская его руку.

— Тогда поехали. Ко мне домой, на Науки. А потом — решим, куда бежать вместе.

Волга снова тронулась. Дождь немного стих. В зеркале заднего вида, далеко за поворотом дороги на Серово, ещё мерцало слабое фиолетовое свечение — зарница медленно угасала, но не исчезала совсем. Словно кто-то оставил маяк.

Глава 5. Цветы на обочине

Волга неслась по мокрому асфальту Приморского шоссе обратно в Ленинград, в холодной октябрьской ночи 1987 года. Дождь снова усилился. Сосны Зеленогорска остались позади, а впереди уже маячили огни Сестрорецка — тихого курортного городка с деревянными дачами, и современными домами, где летом, в санаториях, отдыхали партийные работники, а осенью царила размеренная жизнь прибрежного города, обдуваемого свежим Балтийским ветром. Машина ехала ровно, но теперь в её движениях чувствовалась напряжённость: подвеска поскрипывала на выбоинах, а мотор урчал с лёгким надрывом, словно Волга знала о совершённом нарушении и разделяла всю его тяжесть, совместно с водителем.

Алексей вёл молча, сжимая руль так, что костяшки пальцев побелели. Фиолетовое свечение зарницы всё ещё висело в зеркале — слабое, угасающее, но упрямое напоминание о нарушении. Анна сидела рядом, глядя в окно. Капли дождя струились по стеклу, рисуя хаотичные узоры. Её сердце билось часто, но не от страха, а от чего-то нового, тёплого, что расцветало внутри. "Он забрал меня, — думала она. — Нарушил правила ради меня. Кто он? Почему я чувствую себя такой... живой?" Запах машины — смесь бензина, старой кожи и его одеколона "Шипр" — обволакивал, успокаивал её. Радио молчало, и в тишине салона она слышала дыхание Алексея — ровное, и немного учащённое, как у человека, который давно не позволял себе эмоций.

Они миновали Лисий Нос, где редкие уличные фонари отбрасывали жёлтый свет на пустые тротуары, и выехали на широкий участок Приморского шоссе, ведущее обратно в Ленинград. Слева чернели Сестрорецкие болота, а справа — просторы Финского залива. Вдали уже виднелись очертания Ленинграда: заводские трубы с красными огоньками на верхушках, и двенадцатиэтажные панельки спальных районов Коменданя.

— Куда потом? — спросила Анна тихо, поворачиваясь к нему. Её голос эхом отразился в салоне. — По Московскому? В Москву?

Алексей кивнул, не отрывая глаз от дороги. Они проезжали мимо метро Чёрная речка.

— Да. В Москву. Сначала нужно переждать. Если мы рванем сейчас — они нас встретят на выезде из города. Но... Аня, ты должна понять. Это не шутка. Силы... они не простят. Я видел, что бывает с теми водителями, которые пытались сбежать. Они исчезали. Навсегда... Вместе с машинами, которые распадались на мелкие жёлтые «конфетти». Такие как из новогодних хлопушек, знаешь? А через год, на тех местах, где они исчезали, по обочине вырастали цветы.

— Цветы? — переспросила она, нахмурившись. Её пальцы невольно сжали подол пальто.

Алексей вздохнул, переключая передачу — Волга набирала скорость по проспекту Энгельса, обходя редкие грузовики с номерами из Карелии.

— Да. Жёлтые. Маленькие, как одуванчики или лютики, но не они. По обочинам, где исчезают водители-беглецы, не успев покинуть область. Никто не знает почему они вырастают. Может, это предупреждение для других водителей. Или... это просто остаток от тех, кто исчез. Ещё я слышал истории от старого диспетчера в таксопарке. Дядя Витя — он единственный, кто видит 317-ю и другие наши машины, кроме пассажиров. Я всегда относился скептически к его "байкам". Однажды, он рассказал нечто похожее на то, что произошло сегодня с нами. В 50-х годах была похожая история. Волга предыдущей модели ГАЗ-21. Водитель нарушил — влюбился в девушку, как... ну, ты понимаешь. Они исчезли на трассе под Тосно. Разлетелись на тысячи кружочков "конфетти" вдоль дороги, от Саблино до самого Тосно. Не успели… А на следующий год там выросли цветы. Много маленьких жёлтеньких цветочков...

Анна молчала, глядя на него. Она не могла оторваться. Его профиль в свете встречных фар казался красивым, мужественным. "Он рассказывает, чтобы предупредить, — подумала она. — Но ничего уже нельзя изменить. Я уже влюблена. С того момента, когда он назвал моё имя у метро."

— Расскажи о себе подробнее, Алекс, — попросила она мягко. — Ты сказал, что был пассажиром. Что случилось? Почему ты... здесь?

Он молчал.

Они уже проехали Удельный парк и Поклонную гору. Волга повернула направо на Северный проспект, обходя проспект Непокорённых и Гражданский проспект, чтобы избежать патрулей ГАИ.

— Ладно, — сказал он наконец. Голос его стал тише, было заметно что воспоминания причиняли ему боль. — Это было в 1981-м. Я работал инженером на ЛОМО — Ленинградском оптико-механическом объединении, на Васильевском острове. Делал объективы для телескопов. Жизнь была... нормальной. У меня была невеста, Маша. Мы встречались два года, планировали свадьбу. Она работала учительницей в школе на Петроградской стороне. В тот день, 12 июня, она переходила Невский у Гостиного двора. Машина — чёрная "Волга" из гаража обкома — сбила её насмерть. Водитель был пьян, но его отмазали. "Несчастный случай". Я.. сломался. Не мог жить. Стоял на Литейном мосту ночью, смотрел на Неву — чёрную, как бездна. Хотел прыгнуть.

Анна затаила дыхание. Они проезжали мимо Сосновки — огромного лесопарка в черте города. Алексей припарковался у обочины, чтобы немного отдохнуть.

— И тогда появилась Волга? — спросила она.

— Да. Эта самая. 317-я. Предыдущий водитель — старик по имени Григорий — подъехал, также как я к тебе сегодня. Сказал: "Садись, парень. Я знаю, куда тебе нужно". Я выбрал 1975-й — студенческие годы в Политехе, на Политехнической улице. Тот день, когда мы с Машей впервые встретились на концерте "Аквариума" в подпольном клубе на Фонтанке. Счастье чистое, без примесей. Он отвёз меня туда. Я вышел... увидел нас молодых, смеющихся. Но... не смог остаться. Вернулся в машину. Сказал: "Не то". Григорий улыбнулся облегчённо: "Тогда ты следующий". Он включил приёмник, радостно доложил, и мгновенно исчез… А я сел за руль. С тех пор — вечный шофёр. Везу других в их прошлое. Спасаю, как могу. Но сам в ловушке. Пока кто-нибудь также не откажется.

Шесть лет. Ни дня отдыха. Машина появляется, когда кто-то на краю — у метро, на мостах, в парках. Как ты у "Гражданского проспекта" сегодня.

Его голос дрогнул на последнем слове. Анна почувствовала, как слёзы наворачиваются. "Он потерял всё, как я, — подумала она. — Но не сломался. Пожертвовал собой и стал спасателем для других."

— Алекс... — прошептала она, придвигаясь ближе. Её руки обняли его за широкие плечи — Почему ты не доложил?

— Потому что…

— Потому что…, — Я тебя люблю!..

Они слились в поцелуе.

— Ты не в ловушке. Не один. Я здесь. И я., влюблена в тебя. С того момента, как ты опустил стекло. Твои глаза, голос... Ты дал мне надежду, когда её не было.

Он взглянул на неё — быстро, но в этом взгляде было всё: удивление, решимость, страх, любовь...

Алексей, выжал сцепление, включил первую передачу и поехал дальше.

Волга продолжила движение по Северному проспекту, повернула на Тихорецкий, приближаясь к проспекту Науки. По левой стороне возвышались знакомые панельные девятиэтажные дома, где-то не спали и в окнах горел свет, на сырых балконах сушилось бельё.

— Аня... ты не понимаешь. Мне нельзя любить. Правила... — Я помогаю людям… Система создана помогать бескорыстно, и те, кто оступился, чуть не совершив глупость — призваны служить благому делу.

— К чёрту правила! — воскликнула она, и в её голосе зазвенела решимость. — Ты уже нарушил их ради меня. Тогда я поеду с тобой куда угодно. Только не в прошлое. В будущее. Вместе. Мы найдём выход из этой ловушки. — Там, в "Ласточке", ты говорил, что тело остается в прошлом, а душа "отделяется"… Куда девается душа? Тебе об этом "они" не сказали? Это так называется "служить благому делу"? …И расплачиваться душами? Ты не находишь это странным?..

Алексей впервые задумался об этом. Он замедлил машину и остановился у обочины — напротив башни ЦНИИ РТК. Алексей, словно пробуждался от чего-то. Он брался руками за своё лицо, за волосы, встряхивал головой. Дождь стихал, оставляя лужи, в которых отражались ночные огни. Затем он повернулся к ней, и взял за руки.

— Хорошо, — сказал он тихо. — Вместе. Завтра... утром мы уедем. За пределы области. Это должно разорвать связь. Самая сильная связь — вечером и ночью. Утром бежать безопаснее всего.

Они еще раз обнялись, поцеловав друг друга.

— Назови место куда тебя отвезти. — пошутил Алексей.

— Домой! — Проспект Науки, дом четырнадцать, корпус один, — улыбаясь, с лёгким ленинградским акцентом — когда слишком «правильно» выговаривают буквы, продиктовала свой адрес Аня, передразнивая Алексея.

Алексей, улыбаясь, кивнул Ане, протянул руку и привычным движением откинул козырёк над лобовым стеклом. На нём была табличка: «В парк». Машина тронулась.

Глава 6. Последняя ночь на Науки

Они проехали мимо метро "Академическая", Аня показала на магазин справа — А это универсам "Выборгский" — мы с мамой из окна смотрим, когда колбасу привозят — если стоят очереди, то, значит, колбасу привезли —"Докторскую". И идем тоже стоять в очереди. Аня, по дороге, показывала и рассказывала Алексею все, о чем знала, в своём районе.

Волга въехала во двор дома 14 по проспекту Науки, когда дождь наконец-то стих, оставив после себя лишь лужи на асфальте и запах прелой листвы. Уличные фонари отбрасывали оранжевый свет на панельную девятиэтажку, на первом этаже которой располагался магазин "Детский мир". Где-то в далеке слышался стук колес ночного трамвая — осуществлялась ротация составов между кольцом на Пискаревке и депо на Гражданском.

Алексей вёл машину осторожно, объезжая выбоины во дворе. Они свернули за трансформаторную будку и гаражи — он дернул рычаг стояночного тормоза и заглушил мотор. Волгу было незаметно за гаражами. Здесь никто не заметит жёлтую машину с шашечками.

— Здесь должно быть безопасно? — прошептала Анна, выйдя из машины и оглядываясь, прикрыла тихо дверь. Две комнаты её коммунальной квартиры выходили во двор. А окно кухни на проспект Науки.

Алексей щелкнул тумблер массы, и вышел из машины. Он также запер дверцу — хотя знал, что эти предосторожности абсолютно излишни. Волга не нуждалась в замках, и секретках; она "оживала" только когда он садился за руль.

— Пока да, безопасно. Трансформаторная будка излучает сильные электромагнитные волны — машина для них становится невидимой. Они, хоть и ищут, но найти не смогут в городе — там, где много людей — сигнал слабее. За пределами города, людей меньше — будет опасно.

Они подошли к парадной. Анна обняла его — первый раз. Его губы нашли её, и поцелуй был горячим и страстным.

— Я в первый раз за шесть лет вышел в городе. Мне разрешалось выходить только в парке — сказал Алексей. — Я словно вернулся домой…

Они вошли в парадную — тёмную, с облупившейся краской на стенах и запахом кошек. Лифт не работал, как обычно. Они поднялись пешком по лестнице, ступая тихо, чтобы не разбудить соседскую собаку с этажа. Анна открыла дверь ключом, с брелоком в виде кораблика, — сувенир из детства. В квартире было тепло: батареи топили хорошо, воздух был пропитан ароматом чая с мятой и пылью от книг на полках в коридоре. Комната побольше, с ковром на стене, диваном-книжкой и чёрно-белым телевизором "Рекорд" — служила раньше спальней родителей Анны. А комната поменьше была её. Третья комната принадлежала соседям.

Анна провела Алексея в свою комнатку, включила торшер. Мягкий жёлтый свет осветил обстановку, отбрасывая тени на плакаты с видами Невского и стопки книг из Публички: Толстой, Достоевский, Замятин, Кафка. Она сняла мокрое пальто, повесила на вешалку у батареи, и повернулась к Алексею. Он стоял у окна, глядя во двор, где Волга пряталась в темноте.

— Расслабься, садись, — сказала она тихо, указывая на диван. — Я заварю чай. Или... хочешь, кефиру?

Алексей улыбнулся — первой настоящей, расслабленной улыбкой за вечер.

— Чай, горячий, подойдёт. Не хочу холодный кефир.

Пока Анна хлопотала на маленькой кухне, с газовой плитой "Брест" и холодильником "Минск", в котором стоял только кефир, упаковка яиц и колбаса, — Алексей сел, на диван. Он посмотрел на свои руки. Они были сильными, с мозолями от руля. Пальцы слегка дрожали. "Что я наделал? — думал он. Передышка только временная. Мы в опасности." Воспоминания о голосах из радио, и зарнице жгли его изнутри.

Анна вернулась с двумя кружками — простыми, фаянсовыми, с голубой надписью "Ленинград" — и села рядом. Чай был горячим, с сушёными корками лимона, из запасов матери. Она придвинулась ближе, их плечи соприкоснулись.

— Алекс... спасибо, что забрал меня, — начала она, глядя в его глаза. — Там, на пляже, я видела счастье. Но оно было... детским. Без глубины. А с тобой... я чувствую что-то настоящее. Как будто впервые в жизни.

Он поставил кружку на столик — старый, лакированный, с журналом "Наука и Жизнь" за август, лежавшим сверху — и взял её руку. Их пальцы переплелись.

— Аня... я должен был оставить тебя там. Мне казалось это правильно. Безопасно. Но когда ты сказала "с тобой"... я не смог. Шесть лет я был мёртв внутри. Вёз людей в их прошлое, видел их улыбки — и возвращался пустым, во всех смыслах. А ты... ты разбудила во мне что-то. Я влюблён в тебя. С той минуты, как увидел у метро. Твои глаза, были полные боли, но с искрой. Я люблю тебя.

Слова повисли в воздухе. Анна замерла, потом наклонилась и поцеловала его — медленно, нежно, с привкусом чая. Поцелуй длился долго, их руки обвили друг друга, и мир сузился до этой комнаты, до биения сердец.

— Я тоже люблю тебя, — прошептала она, прижимаясь к нему. Её щёки горели. — Как в книгах, которые я читала в библиотеке. Но лучше. Натуральнее.

Алексей обнял её крепче, но в глазах мелькнула грусть.

— Если мы останемся вместе... они нас уничтожат. Силы, что управляют системой такси. Я это чувствую. Знаю. Голоса в радио... они не простят. Они никого никогда не прощали…

Анна слегка отстранилась, глядя серьёзно.

— Давай бросим машину, и уедем на поезде! — предложила она.

— Не выйдет. Я связан с Волгой. А она со мной. Стоит мне отдалиться от неё хотя-бы на пятьсот метров, моё сердце начинает работать с перебоями, как старый мотор. И я начинаю терять сознание. Они это предусмотрели.

— Может отправимся в будущее? Как у Стругацких в книге — предложила Анна. — Если машина может возить в прошлое, значит и в будущее отвезёт?

— Нет, Волга перемещается только между прошлым и настоящим. — только такой у неё маршрут. — ответил Алексей.

— Тогда уедем, как можно дальше. Как мы решили тогда — по дороге из "Ласточки" — На юг, за пределы области. В Москву, или дальше — в Крым, к морю. Там, где нет их влияния. Только мы вдвоём. Машина довезёт?

Он задумался, глядя в окно. Во дворе ветер шевелил листья, и где-то завыла сирена — может, милиция, может, "скорая".

— Может. Дядя Витя говорил: — мотор в этих Волгах особый. Если жать изо всех сил, можно вырваться. Чем ближе к краю области — тем сильнее "силы", и слабее Волга. Если прорываться — то по Московскому шоссе — оно самое ровное и скоростное. А там — Любань, Трубников бор, Бабино... и уже граница — Новгородская область. Там, Волга должна стать обычной машиной. А мы — обычными, свободными людьми.

Анна кивнула, прижимаясь к нему.

— Тогда завтра. Утром.

— Ты будешь что-нибудь отсюда забирать? — спросил Алексей.

— Нет… Только тебя! — Ответила Аня, и поцеловала его в голову.

Они легли на диван напротив друг друга — лицом к лицу. И их глаза вдруг увидели отражение той тихой бури, что бушевала внутри каждого.

Алексей протянул руку, и его пальцы, теплые и чуть дрожащие, скользнули по ее щеке, словно лаская лепесток розы. Анна прикрыла глаза, чувствуя, как его дыхание, ровное и глубокое, смешивается с ее собственным. Она потянулась ближе, и их тела встретились в объятии, полным той нежности, что рождается из долгого ожидания. Его губы коснулись ее лба, затем спустились ниже, к виску, к шее, где пульс бился в унисон с сердцем.

Анна обвила его руками, ощущая под ладонями ритм его движений – сильный, уверенный. В этом единении не было слов; только шелест простыни и тихие вздохи, вырвавшиеся из ее губ, когда он прижимал ее к себе. Их движения были танцем теней на стене в свете от торшера– медленные, гармоничные, полные доверия. Она чувствовала, как его тепло проникает в каждую клеточку ее существа, растворяя границы между ними, превращая два тела в одно целое.

Казалось, время остановилось в час этой близости, где страсть переплелась с любовью, словно корни старого дуба. Анна открыла глаза и увидела в его взгляде бесконечность – обещание вечности в этом мгновении. Они заснули, сплетенные, как ветви, под покровом ночи, храня в сердцах эхо той нежности, что связала их навсегда…

Глава 7. Подготовка к побегу

Анна открыла глаза первой, чувствуя тепло тела Алексея рядом. Они спали на узком диване в её комнате, обнявшись, под одеялом с "цветочным" узором. Его дыхание было ровным, но она заметила, как во сне он хмурился. На столе стояла недопитая кружка чая.

Она осторожно пошевелилась, не желая будить Алексея сразу. "Сегодня мы должны стать свободными — подумала она, глядя на его лицо — красивое, с лёгкой щетиной и морщинками у глаз от усталости. — Мы помчимся так быстро, как только сможем." Она наклонилась и нежно поцеловала его в щёку. Алексей открыл глаза и улыбнулся, притягивая её ближе.

— Доброе утро, Аня, — прошептал он, голос ещё хриплый от сна. — Ты... настоящая. Не сон.

— Доброе, Алекс, — ответила она, прижимаясь. — Мы вместе. И это главное.

Они полежали так ещё минуту, слушая, как соседи возятся на кухне, готовя овсянку на воде, и собираясь на работу. Звук ложки о кастрюлю эхом отдавался в тишине. Анна не хотела, пересекаться с ними. Наконец соседи ушли на работу, закрыв дверь.

Алексей сел, потирая виски. В голове крутились планы: машина ждала во дворе, но для долгой поездки её нужно подготовить. Бензин, масло, присадки для форсирования двигателя — Машина старая, и без доработки она не выдержит гонки с силами свыше.

— Мне нужно подготовить машину, — сказал он, вставая и надевая куртку — потрёпанную, кожаную, пахнущую бензином. — Заправить, проверить. У меня есть старый знакомый, механик. Он поможет с присадками. Для скорости. Мы не можем ехать медленно — иначе с нами может случиться то же, что с предыдущими беглецами.

Анна кивнула, вставая следом.

— Подожди, я приготовлю тебе что-нибудь поесть. Она накинула халат — синий, с вышитыми котятами — и пошла на кухню.

Аня разбила несколько яиц и приготовила яичницу, с кусочками старой колбасы. Алексей быстро позавтракал, и засобирался уходить. Вдруг он о чем-то задумался, и стал проверять свои карманы. Деньги — за эти годы он забыл, что это такое. Зарплата водителям "последнего рейса" не полагалась, это было "служение". Все что ему требовалось — бензин и пищу он получал в таксопарке. Он вздохнул, глядя на Анну.

— Аня... у меня нет денег на бензин и присадки — нужно купить. Я...

Она не дала договорить. Подошла к серванту — старому, полированному, с хрустальными бокалами внутри — и достала из тайника пачку денег, завёрнутых в носовой платок — сбережения на чёрный день, последние после похорон отца. Около двухсот — хватит на бензин и присадки.

— Возьми, — сказала она, вкладывая пачку в его руку. — Это наши. Вместе.

Алексей хотел отказаться, но понял: гордость сейчас не уместна.

— Спасибо. Я постараюсь вернуться быстро. Жди меня. И.. если что-то странное — беги и спускайся в метро. Там они слабее.

Он вышел во двор. Волга стояла за гаражами. Алексей завёл двигатель — он заурчал ровно, но с лёгкой вибрацией, напоминая о возрасте. Он выехал на Гражданский, затем свернул на Блюхера, направляясь к проспекту Энергетиков — промышленному району на правом берегу Невы, где располагались заводы, автомастерские и склады. Дорога заняла около получаса. Утро было оживлённым — люди спешили на работу.

Проспект Энергетиков был типичным для промышленной зоны: серые бетонные заборы, открытый авторынок, нелегальные развалы деталей к автомобилям, кооперативы с дефицитными польскими запчастями, запах выхлопных газов и металла в воздухе. Старый знакомый Алексея — механик по имени Сергей Иванович, или просто Серёга, — работал в небольшом кооперативе "Авторемонт", одном из первых в перестроечном Ленинграде. Это была мастерская в старом ангаре, заставленном разобранными "Жигулями" и "Москвичами", с ямами для ремонта и полками, забитыми запчастями — от карбюраторов до шин "Белшина".

Алексей припарковал Волгу у железных, ржавых ворот, — с табличкой "КООП Авторемонт'". Серёга — коренастый мужчина лет пятидесяти, с седой бородой, в промасленном комбинезоне и кепке — вышел навстречу, вытирая руки тряпкой.

— Алекс? Ты что ли!? Давно не виделись! Где пропадал!? — прогремел он басом, хлопая по плечу. — Ты что в таксисты заделался? Волга-то, смотрю уставшая, годы берут своё. Чего у них лучше не нашлось для тебя ласточки?

— Серёга, привет!

— Волга, самая лучшая, Серёг! — Только чуть помочь ей надо.

— "Эт мы могём!" — пробасил Серёга.

Они обнялись — старые друзья с тех времён, когда Алексей и Сергей ещё работали на ЛОМО. Потом Сергей ушёл с завода и устроился сюда, на Энергетиков, в кооператив. Серёга не знал о тайне 317-ой.

Да, мне её нужно подготовить к дальней дороге. Бензин заправить — полный бак. И нужны твои хвалёные присадки для форсирования двигателя. Чтобы мотор не умер раньше времени на высоких оборотах. И выносливости добавить — масло, фильтры, может, свечи новые.

Серёга присвистнул, осматривая Волгу.

— Лёх, ты чо на гонки на ней собрался что ли!? Ладно, разберёмся. Заводи в ангар.

— На гонки… — тихо ответил Алексей, садясь за руль.

Он заехали внутрь просторного помещения с бетонным полом, заляпанным маслом. Ртутные лампы ДРЛ светили под потолком холодным белым светом. В углу гудел компрессор, а на верстаке лежали инструменты: гаечные ключи, отвёртки, манометры. Серёга открыл капот Волги, осматривая двигатель — старый, но ухоженный, с карбюратором "Вебер" и доработанным распределителем зажигания.

— Мотор в порядке, механики в твоём таксопарке не зря свой хлеб едят, но для скорости — добавим присадки. У меня есть тетраэтилсвинец — старый запас, из военных. Поднимет октан до 95-го. Главное, чтобы головка блока не прогорела. Так что смотри, долго не "наваливай". И масло синтетическое, залью импортное, из Финляндии контрабандой достаём. Фильтры все поменяем — масляный, воздушный и топливный. Свечи — иридиевые, новые, с завода в Энгельсе. Выдержит 160 км/ч без проблем. Если гонки серьёзные — у меня в загашнике есть движок — спецверсия от КГБ-шных Волг.

— Что за движок? — спросил с интересом Алексей.

— Все Волги госбезопасности комплектуются спецверсией движка — V8. Пять с половиной литров объема. 195 лошадиных сил. Мощь!

— А скорость какая? — спросил Алексей с беспокойством.

— 185 километров в час! — с гордостью пробасил Сергей. — оставишь свою ласточку, управлюсь за три дня.

— Нет у меня трех дней, Серёг. — Алексей погрустнел.

— Да… Вижу серьёзную гонку ты затеял! — вдруг задумчиво сказал Сергей

Пока Серёга работал — сливал старое масло, заливал новое, добавлял присадки в бак и сыпал что-то в двигатель, — они разговаривали. Алексей сидел на ящике, глядя, как механик орудует.

— Как жизнь – то, Серёга? Кооператив крутится?

— А то! Перестройка в разгаре — золотое время. Люди машины чинят, а не ждут от государства подачек. Только менты часто шастают, проверяют. А ты? С ЛОМО тоже гляжу свалил, таксуешь теперь? Девушка есть? Может к нам, механиком? — Сергей сыпал вопросами.

Алексей усмехнулся, в его глазах мелькнула грустная тень, которую Сергей заметил.

— Есть. Аня. Из-за неё и еду. Долгая история. Нужно уехать срочно.

Серёга кивнул, не вдаваясь в детали — он знал, у Алексея всегда были свои секреты.

— Понял. Тогда ещё давление в шинах приведу в норму — для устойчивости. И радиатор проверим, чтоб не закипел.

Работа заняла два часа: Волга преобразилась — мотор урчал тише, мощнее, готовый к бегу. Алексей расплатился частью денег Анны, обнялся с Серёгой на прощание.

— Спасибо, друг. Если что — не поминай лихом.

— Удачи, Алекс. И береги себя и свою Аню.

Алексей выехал на проспект Энергетиков, направляясь обратно — повернул налево, на Блюхера. Когда он пересёк Пискаревский проспект, то заметил в зеркале заднего вида нечто странное.

Сзади, в потоке машин, катилась чёрная тень — не машина, а именно её тень, — без формы, без фар, без звука. Она скользила по асфальту, как пятно разлитой нефти, держась на расстоянии, метрах в ста от него, и не отставала. Она двигалась по встречной полосе, но в попутном с ним направлении. Встречные автомобили проходили сквозь неё, не разъезжаясь. Алексей почувствовал холод в спине — это они. Силы свыше. Уже здесь.

— Чёрт... — прошептал он, вдавливая педаль газа в пол. Волга рванула вперёд, мотор взревел зверем благодаря Серёгиным присадкам. Тень ускорилась, но не догнала — пока.

Алексей знал, сейчас возвращаться за Анной опасно. Нужно покружить по людным местам, — там, где связь с силами теряется, чтобы запутать след. Он сделал несколько кругов между тремя вокзалами. Когда он убедился, что слежки нет, он повернул на Кондратьевский проспект и помчался к проспекту Науки, понимая: времени уже почти нет. Вечерело рано, нужно забирать Аню и бежать. Немедленно.

Глава 8. Прощание с городом

Алексей гнал по Гражданскому проспекту. Вот уже и метро "Академическая". Он повернул направо, на проспект Науки. Вот и двор Анны появился впереди — знакомый панельный дом, гаражи и трансформаторная будка. Волга остановилась с лёгким визгом тормозов на вчерашнем месте, и Алексей выскочил из машины, не глуша двигатель.

Анна ждала у окна — она увидела его через запотевшее стекло комнаты. Сердце сжалось: его лицо было бледным, глаза лихорадочно блестели. Она выбежала в подъезд, накинув пальто на плечи, с рюкзаком в руках — внутри лежали пара тёплых свитеров, бутерброды с колбасой "Любительская" и папин термос с налитым в него горячим чаем.

— Алекс! — крикнула она, обнимая его на пороге. — Что случилось? Что ты так долго? Ты дрожишь.

Он отстранился слегка, оглядываясь на улицу — тень давно исчезла, но он как будто чувствовал её присутствие.

— Слежка, Аня. Я видел чёрную тень автомобиля без фар. Следовала за мной от Энергетиков. Это они. Силы. Я кружил по городу, чтобы запутать их. Времени мало — нужно ехать сейчас. Собирайся, бери только необходимое. Мы не вернёмся.

— Я всё взяла, я готова ехать прямо сейчас — страх в её глазах смешался с решимостью.

Через минуту они уже сидели в Волге. Анна на переднем сиденье, рюкзак на коленях, Алексей за рулём. Машина тронулась мягко, выезжая из двора на проспект Науки. Они направились на юг, к Московскому шоссе — главной артерии, соединявшей Ленинград и Москву.

— Расскажи подробнее, — попросила Анна тихо, беря его руку — холодную, напряжённую. — Что это была за тень?

Алексей вздохнул, переключая передачу — Волга набирала скорость, обходя троллейбус № 31.

— Это была не совсем машина... Будто тьма в виде машины. Скользит по дороге, без света, без шума. По встречной, сквозь другие машины. Я почувствовал её, когда свернул на Блюхера с Энергетиков. Ускорился — она тоже. Они всегда следуют. Это их первый отличительный знак. Сначала они "тянут" нас назад, в "парк". Если это у них не срабатывает... — мы исчезаем, как те водители из историй дяди Вити.

Анна сжала его пальцы крепче.

— Мы не исчезнем. Мы вырвемся. Вместе.

Они выехали на Свердловскую набережную — широкую магистраль вдоль Невы, справа виднелся Смольный собор, отражаясь бликами в чёрной и неспокойной воде. Слева — фирменный универмаг "Юбилей" со свадебными платьями на витринах, тут же, рядом ЗАГС. Аня вздохнула. Фонарные столбы стояли ровным строем, их жёлтый свет пробивался сквозь редкую листву лип, отбрасывая тени на асфальт. Радио "ВЭФ" в машине, которое молчало всю дорогу, вдруг ожило — сначала тихо, потом громче. Помехи: шипение, треск, как будто кто-то настраивал волну. Сквозь шум прорывались обрывки голосов — те же, что вчера: "...возврат... 317-й.. санкция... обнаружена…"

Анна вздрогнула.

Алексей переключил диапазон.

— Это они? — прошептала Аня.

Алексей кивнул, ускоряясь — спидометр показывал 80 км/ч, — на 20 выше разрешённых шестидесяти.

— Да. Пытаются связаться. Не слушай. Держись.

Набережная закончилась, они проехали по Володарскому мосту, через Невский путепровод, и очутились на проспекте Славы — прямой дороге через жилые кварталы Московского района, с новыми домами и Комсомольским парком слева, где стояла разная строительная техника, и возвышались кучи земли. Вечер уже сгущался, небо темнело, Алексей включил фары. Вдруг сзади завыла сирена — синий проблесковый маячок ГАИ. "Жигули 13-я", прижалась сзади, мигая фарами.

Алексей чертыхнулся, сбавляя скорость и съезжая на обочину у перекрёстка с Бухарестской. "Превысил, — подумал он. — Торопился… слишком быстро."

Инспектор — коренастый мужчина средних лет, в форменной куртке с погонами, фуражке и с жезлом в руке — обошел Волгу, вынул блокнот из нагрудного кармана и записал номер: 7927ЛЕВ. Затем подошёл к окну, постучав костяшкой пальца по стеклу.

— Документы, гражданин. Превышение скорости — 85 в зоне 60. И такси... почему без пассажиров, и выключен "свободен"?

Алексей опустил стекло, протягивая права и техпаспорт, с печатями таксопарка.

— Товарищ инспектор, спешу. Обижаете, пассажирка со мной — вот она. Автомобиль приписан к таксопарку номер 3, филиал 1, на Учительской улице, дом 18. Всё в порядке.

Инспектор нахмурился, почесывая жезлом в затылке. Его глаза — холодные, подозрительные — задержались на Анне.

— Пассажирка? А выглядит как подруга. И машина… что за номер такой "317" на крыле? — Проследуйте за мной в отделение. Проверим.

Анна не выдержала — слёзы навернулись на глаза, голос дрожал.

— Пожалуйста, отпустите нас! Мы не сделали ничего плохого. Он не виноват, это я попросила ехать быстрее. У нас... срочное дело.

Инспектор грубо усмехнулся, махнув жезлом.

— Срочное? У всех срочное. А правила для всех. Не лезьте, гражданка. Я с водителем разговариваю.

Анна заплакала по-настоящему — слёзы текли по её щекам. "Мы не уедем, — подумала она в панике. — Они нас заберут." Она полезла в карман, доставая оставшиеся деньги — смятые десятки и пятёрки, около ста рублей, что отдал ей сегодня Алексей.

— Возьмите, пожалуйста, — прошептала она, протягивая инспектору. — Это всё, что у нас есть. Отпустите. Нам нужно ехать.

Инспектор помедлил, глядя на деньги. Взял пачку, сунул в фуражку, и его лицо смягчилось.

— Ладно. Счастливого пути. Но в следующий раз — не отпущу. И не превышайте.

Он махнул жезлом, отходя к своей машине, и уехал, мигая маячком.

Алексей завёл мотор, трогаясь с места. Анна плакала тихо, уткнувшись в его плечо.

— Прости, Алекс... Я не хотела. Но он... он бы нас задержал.

Алексей обнял её правой рукой.

— Всё хорошо, Аня. Ты спасла нас. Деньги — ерунда. Главное — мы едем. Держись. Я люблю тебя.

Вечер сгустился окончательно — фонари зажглись вдоль проспекта Славы, отбрасывая золотистый свет на покрытые жёлтой листвой тротуары. Они проехали мимо метро "Купчино" и свернули на Витебский проспект — прямую дорогу к выезду из города. Впереди — Московское шоссе, прямая в их будущее, полная надежды и страха.

Глава 9. Московское шоссе

Волга мчалась по Московскому шоссе, оставляя позади огни Ленинграда, которые постепенно таяли в зеркале заднего вида, как далёкие воспоминания. Уже стемнело окончательно — вечер 31 октября перешёл в ночь, опускался лёгкий туман и пошла морось. Она оседала на лобовом стекле мелкими каплями, дворники ритмично работали. Шоссе "M10" — тянулось вперёд прямой линией. Слева и справа темнели поля и редкие лесополосы. Грузовики везли товары в город, а огни проезжающих легковых автомобилей освещали обочину. М10 была довольно оживленной трассой даже ночью, становясь царством огней от встречных фар, проезжавших по ней автомобилей.

Алексей старался не нагружать мотор раньше времени, и держал "крейсерскую" скорость — спидометр дрожал на отметке 100 километров в час. Мотор, форсированный присадками от Серёги, чувствовал себя превосходно. Благодаря новым свечам и маслу, двигатель работал ровно, но Алексей чувствовал, как машина напрягается, словно живое существо, борющееся с невидимым врагом. Анна сидела рядом, прижавшись к его плечу. Её тепло было единственным, что удерживало Алексея от паники. "Мы вырвемся, — думал он. — Только бы границу области пересечь. Там нет их власти."

Они только что проехали Московскую Славянку — небольшой посёлок на шоссе, с деревянными домами, освещёнными тусклыми фонарями, и окружённый колхозными полями. Кое где, на обочинах, стояли легковые автомобили, и тёмные силуэты людей собирали остатки картошки и капусты с колхозных полей. В посёлке мелькнули огни кафе "Дорожное". Возле него стояли грузовики с полуприцепами "СовТрансАвто".

— Алекс, смотри, как тихо здесь, — прошептала она, пытаясь разрядить напряжение. Её голос был мягким, но в нём сквозила тревога. — Я, в детстве я ездила с отцом в Пушкин на электричке. Осенью там всегда пахло опавшими листьями и дымом от костров. А теперь... мы бежим от всего этого.

Алексей кивнул, не отрывая глаз от дороги. Фары Волги прорезали тьму, освещая белые линии прерывистой разметки и редкие дорожные знаки — "Москва 650 км", "Тосно 30 км". Слева, виднелись огни города Тосно.

— Да, тихо, — ответил он, взяв её руку. Ладонь Анны была тёплой, чуть влажной от волнения. — Тишина слишком подозрительная. Они близко. Я чувствую. Во мне как будто что-то сопротивляется. Словно тянет назад.

Анна повернулась к нему, её каштановые волосы растрепались от ветра из приоткрытого окна, а глаза блестели в свете приборной панели.

— Расскажи мне что-нибудь. О нас. О том, что будет, когда мы уедем. Куда мы сходим в Москве? Или поедем дальше, в Крым? Я читала в библиотеке о Ялте — море, горы, пальмы. Мы могли бы жить там, найти работу. Ты — таксистом, я — в библиотеке или школе. Без этих тревожных воспоминаний, без прошлого.

Алексей улыбнулся — мысль о будущем, пусть и призрачном, согревала его душу.

— Хорошо. Представь: мы в Ялте, лето 1988-го. Ты в лёгком платье, гуляешь по набережной, ешь мороженое "Пломбир". Я развожу людей, куда они пожелают — в кафе, рестораны, санатории у моря… Прихожу домой к тебе. Вечерами сидим на балконе, смотрим на Чёрное море, слушаем цикад... Только мы вдвоём.

Анна засмеялась тихо, прижимаясь ближе.

— Звучит как сказка. Но я верю. Мы заслужили. После всего... после всего что с нами произошло. Это наш шанс.

Они проехали Саблино. Шоссе здесь немного расширялось, появилась третья — реверсивная полоса, и встречные машины, в основном грузовики с прицепами проносились мимо с гулом. Но за Тосно, следующим городом на их пути, началось странное. Как только Волга миновала указатель "Тосно", реальность словно искривилась.

У первой встречной машины — старого "Москвича" с номерами из Новгорода, внезапно погасли — не мигнули, а просто угасли фары, когда они с ним поравнялись. Водитель "Москвича" посигналил в панике, но через секунду фары зажглись снова, когда Волга удалилась. Анна вздрогнула, впившись пальцами в руку Алексея.

— Что это было? — прошептала она, оглядываясь назад. Тьма сзади казалась гуще.

Алексей стиснул зубы, ускоряясь — спидометр подскочил к 110.

— Они. Силы. Тянут энергию. Не смотри назад.

Следующая машина — грузовик "МАЗ" с прицепом — то же самое: фары погасли при приближении Волги, и водитель начал притормаживать, прижимаясь к обочине. Затем "Жигули", "Запорожец" — у всех фары гасли, как будто Волга 317 высасывала их свет.

— Алекс, мне страшно, — призналась Анна, её голос дрожал. — Это как в книге, в библиотеке я читала рассказы Элвина Шварца.

Он сжал её руку сильнее, чувствуя, как её пульс бьётся в унисон с его.

— Держись за меня. Мы прорвёмся. Это их уловки — пугают, чтобы мы остановились. Но мы не остановимся.

В этот момент радио "ВЭФ" на торпеде включилось само — без помех и шумов музыки. Динамик заговорил ровным, механическим голосом, повторяя одну фразу снова и снова, как заевшая пластинка: "Вернись в парк. Вернись в парк. Вернись в парк." Голос был нейтральным, без эмоций, но в нём слышалась угроза — словно эхо из другого мира.

Анна потянулась выключить, но Алексей остановил её.

— Не трогай. Пусть говорит. Это значит, мы близко к свободе. Они нервничают. Нам это на руку.

Она кивнула, но слёзы блеснули в глазах. "Что, если мы не успеем? — подумала она. — Что, если тень догонит?" Но уверенный голос Алексея придал ей силы.

Они мчались дальше, мимо полей, миновав Тосно. Шоссе немного повернуло, Волга держала дорогу, а фары встречных машин продолжали гаснуть — один за другим. Впереди ждала Любань, а за ней — свобода.

Глава 10. Только вперёд

Они проехали Любань. Там, за деревней Бабино, была белая стела "Новгородская область". Для Алексея и Анны эта стела была не просто отметкой на карте: это был рубеж — знак свободы, за которым, должна начаться их новая счастливая жизнь.

— Алекс, смотри, "Трубников бор", мы почти у границы, — прошептала Анна, поднимая голову и глядя в окно. Потоки дождя струились по стеклу, размывая редкие огни придорожных изб. — Ещё немного, и мы свободны.

Алексей взглянул в зеркало заднего вида. Там, во тьме, за ними катились чёрные тени, стая теней. Они скользили по шоссе, набирая скорость, отставая всего на километр. "Они здесь", — подумал он. Он не стал говорить Анне.

— В Москве... найдём квартиру, на первое время, — ответил он, стараясь звучать уверенно, но голос выдал напряжение. У меня там друг детства живет — Паша. Временно поживем у него. — Ты будешь работать в большой библиотеке, как в Ленинграде. А я — механиком в гараже, ремонтировать "Волги" устроюсь в кооператив. Вечерами гулять, в кино ходить будем, есть пирожные в "Метрополе". А еще мы поженимся! — Ты слышишь? — Поженимся! — Аня, ты выйдешь за меня?!

Анна кивнула — Да! — сказала она, прижимаясь ближе, и вдруг почувствовала, как машина вздрогнула — лёгкий толчок, как будто мотор запнулся. Она оглянулась назад, и сердце сжалось: в зеркале тени приближались, их чёрные силуэты пульсировали, поглощая свет от редких встречных фар.

— Алекс... они близко, — прошептала она, голос дрожал. — Что делать?

Он напряжённо молчал, не отрываясь от дороги. Они проезжали деревню Трубников Бор — крошечное поселение у шоссе, с десятком изб, окружённых лесом. Здесь не было фонарей, только луна пробивалась сквозь облака, освещая мокрые крыши. Деревня спала.

— Держись, Аня, — сказал Алексей, вдавливая педаль газа. Волга рванула вперёд, мотор заревел громче, спидометр подскочил к 140 километрам в час. Асфальт под колёсами вибрировал, дождь хлестал по крыше. Тени сзади тоже ускорились, их чёрные формы растягивались, пытаясь дотянуться до Волги.

— Быстрее Алёша! — крикнула Анна, оборачиваясь. Её глаза расширились от ужаса: Волга начала меняться. Крышка багажника стала тускнеть, и с неё начали отслаиваться мелкие жёлтые частички, как крошечные осенние листочки. Они сотнями чешуек отлетали от дверей, от крыши и искрясь кружились в воздухе за машиной. "Неужели это конец..., — подумала она. — Машина исчезает. Мы исчезаем."

Алексей тоже увидел это в зеркале — жёлтые частички, разлетающиеся от Волги. Задней части автомобиля уже почти не стало.

— Вижу, — прошептал он, голос был полон боли и решимости. Он взглянул на спидометр — 160 километров в час, предел для старой машины. Мотор ревел, встречный ветер свистел, шоссе неслось навстречу.

Анна повернулась к нему, слёзы текли по щекам, а в глазах была любовь — чистая, несломленная.

— Не отпускай, — шепнула она, сжимая его руку.

— Никогда! — ответил Алексей.

Он наклонился, не отпуская руль, и их губы встретились в поцелуе — страстном, отчаянном, полным всего того, что они так и не успели сказать друг другу.

В этот миг 317-я стала словно невесомой, казалось, будто бы она парит над дорогой не касаясь асфальта. Колёса, сиденья, руль, зелёный фонарь, Алексей и Аня в поцелуе — всё распадалось на миллионы жёлтеньких кружочков, словно бумажное конфетти из новогодней хлопушки. Мотор в последний раз взревел, будто побежденный в неравном бою зверь. А затем стих, превратившись в облако искрящихся конфетти. Они переливались, трепетали и вспыхивали в свете фар яркими каскадами — крошечные, лёгкие, танцующие в осенней темноте. Потоки воздуха от проезжающих фур подхватывали их, кружили в вихрях, поднимая высоко-высоко над дорогой и медленно опускали в придорожные канавы. Некоторые кружочки падали на асфальт, скользили по лужам, другие оседали на обочине, цепляясь за траву и кусты. Казалось это сама любовь, нарушившая правила, превратилась в вечный танец, разлетающийся миллионами искр, чтобы осесть на земле, став навечно свободной, и напоминать о тех, кто по-настоящему понял, что значит любить.

Послесловие

— Оля, смотри, — сказал Андрей, указывая вперёд. — Что это? Цветы?

Вдоль обочины, по обеим сторонам шоссе, росли тысячи маленьких жёлтых цветочков — крошечные, нежные, как миниатюрные солнышки, разбросанные по траве. Они тянулись от Трубникова Бора до самого Бабино — то большими скоплениями, то маленькими. Их жёлтые лепестки сияли ярко в весеннем солнце 1988-го. Ветер шевелил их, создавая волны золотого света, и воздух наполнялся лёгким, сладковатым ароматом, перебивающим запах выхлопных газов от проезжающих машин.

— Красиво-то как, — прошептала Ольга, прижимая руку к груди. Её глаза заблестели — в этом зрелище было что-то трогательное, почти мистическое, как будто природа решила подарить миру чудо посреди обыденности. — Никогда такого не видела. Словно кто-то специально посадил.

Андрей остановил Жигули на обочине, заглушил мотор. Тишина окутала их — только шелест ветра в листве и далёкий гул грузовика где-то впереди. Они вышли из машины, разминая ноги. Маша выскочила первой, её глазки загорелись от восторга.

— Цветочки, ух-ты! Жёлтенькие! — пискнула она, хлопая в ладоши. — Мама, можно сорвать?

Ольга кивнула, улыбаясь, и Маша бросилась к обочине, срывая цветы маленькими ручками. Она собирала букетик — полный детской радости. Андрей стоял рядом, обнимая жену за плечи, и смотрел на эту золотую реку, тянущуюся вдаль.

— Наверное, из фуры семена рассыпались, — предположил он задумчиво, почёсывая щёку. — Какая-то машина везла цветы или землю, и ветер разнёс. Или... может, это знак? Весна, штука такая — полна сюрпризов. — рассмеялся Андрей, прижимая к себе Ольгу.

Но в его голосе проскользнула нотка неуверенности, как будто эти цветы скрывали тайну, слишком красивую, чтобы быть случайной. Ольга прижалась к нему, и обняла.

— Красиво, но так странно, — прошептала она. — Словно кто-то оставил след. Для нас? Или для всех?

Они постояли ещё минуту, любуясь: солнце играло на лепестках, делая их золотыми, а ветер нёс аромат дальше, к деревне Бабино. Маша подбежала, протягивая букетик — жёлтые соцветия качались в её кулачке, как крошечные звёзды.

— Для тебя, мама! — сказала она гордо.

Они сели обратно в машину, мотор завелся, и Жигули тронулись, оставляя место их стоянки позади. Ольга взглянула на дочку в зеркало заднего вида и заметила букетик в её руках.

— Маша, солнышко, выкинь его, пожалуйста, — сказала она мягко, но с ноткой беспокойства. — Он грязный от машин, от пыли шоссе. Может, там выхлопы, вредно.

Маша надула губки, но послушалась. Она опустила стекло задней дверцы, высунула ручку с букетом. Ветер раскачивал цветы, развевая маленькие лепестки — жёлтые кружочки, на крошечных стебельках. Они трепетали, словно живые, в потоке воздуха, удерживаемые в маленьких пальчиках девочки. Маша разжала ладошку — и букетик полетел, закружившись в вихре, разлетаясь на отдельные цветочки, и сливаясь с тысячами других таких-же. Маша стояла на коленках на заднем сидении и смотрела назад. Для неё это было — как прощание с чудом, которое нельзя удержать, но которое оставляет след в детской памяти навсегда.

Семья уехала дальше, к даче, а жёлтые цветочки продолжали цвести, напоминая о любви, что однажды нарушила правила и растворилась в ночи…