3. Команда №17. Часть вторая. Послы.

Глава 1. Том Армавилл.

Восточный ветер дул третий день подряд.

В воздухе явственно чувствовалось приближение грозы. Серые рваные облака отбрасывали мрачные тени на побуревшие холмы. Ниже, у подножия холмов, лежали бескрайние пастбища, усеянные редкими валунами. Дальше, у самого горизонта, темнел Великий лес — старый, нехоженый, из тех, что стояли на этой земле ещё до того, как первый человек поднял здесь первый камень крепостной стены.

Замок возвышался над всем этим на скалистом отроге — приземистый, тёмный от старости, сложенный из того же серого камня, что и горы вокруг, будто вырос из них сам, а не был построен руками людей. Флаги на его башнях развевались на ветру.

На крепостной стене стоял Том Армавилл. Высокий, широкоплечий мужчина с тяжёлым, обветренным лицом. Густые тёмные волосы, уже тронутые сединой, падали до плеч и почти всегда были растрёпаны ветром. Такую же густую бороду он носил коротко подстриженной, и из-за неё лицо казалось ещё суровее.

Его сын Бобб стоял рядом.

Мальчику было тринадцать лет. Но держался он прямо, как учил его отец, и старался смотреть вдаль, не щурясь от ветра.

— Запомни этот день, — сказал Том. — Однажды это место станет твоим, и ты будешь стоять здесь вместе со своим сыном.

Мальчик нахмурился.

Том провёл ладонью по камню стены.

— Всё исчезает, Бобб. Люди, дома, королевства. От наших предков остались только могилы, имена в книгах да эти стены. Но пока мы стоим здесь, они ещё не исчезли окончательно.

Он говорил негромко. Ветер уносил слова, и Боббу приходилось слушать внимательно.

— На юге этого не понимают. Там живут так, словно сегодняшний день будет длиться вечно. Строят дворцы из белого камня, сажают сады, пьют вино, спорят о моде и называют старые обычаи пережитками прошлого. Им кажется, что прошлое умерло. Но прошлое не умирает. Оно просто ждёт.

Бобб внимательно смотрел на отца.

Он уже слышал это раньше. Не именно эти слова, конечно, но общий смысл был ему знаком. Отец говорил о прошлом часто. Иногда за ужином, иногда во время прогулок, иногда, когда они ехали верхом, а однажды рассказывал о прошлом почти час, пока они рубили дрова. Бобб тогда успел закончить свою работу, помочь конюху, пообедать и вернуться, а отец всё ещё находился примерно там же, где начал. В принципе, если задуматься, отец говорил постоянно.

Тем не менее Бобб слушал.

— Отец, это правда, что Зимнезамок раньше был независимым королевством? — осторожно спросил он.

Том вздохнул и устремил взгляд вперёд, словно наблюдая за призраками прошлого.

— Правда. Здесь правили свои короли, здесь чеканили свои монеты, здесь действовали свои законы, и ни один человек не мог приказать нам, как жить. — Том тяжело вздохнул. — Но много лет назад завоеватель пришёл с армией и осадил Зимнезамок.

Он сделал паузу.

Бобб терпеливо ждал.

— Крепость держалась долго. Люди ждали помощи, но она не пришла. Потом закончились припасы. Сначала хлеб, потом мясо, потом всё остальное. И когда в городе больше нечего было есть, начался голод. Люди стали убивать друг друга и есть мёртвых. Когда ворота открылись, завоевателю уже почти не с кем было воевать.

Бобб немного помолчал, а потом робко спросил:

— Но осада длилась неделю.

— Самую долгую неделю в истории Зимнезамка, сын.

Бобб ещё немного подумал.

— А припасы?

— Их было мало. — Том снова посмотрел вдаль. — На неделю.

Бобб кивнул, словно услышал что-то очень важное.

Несколько секунд они стояли молча.

Том снова повернулся к сыну, на этот раз понизив голос, будто собирался поделиться чем-то, что говорить полагается не каждый день.

— И запомни ещё одно, Бобб. В Великий лес не ходят. Никогда. Что бы тебе ни казалось, что бы ты там ни услышал.

— А что там? — тут же спросил Бобб.

— Дикари, — коротко ответил Том. — И то, что хуже дикарей.

— А что хуже дикарей?

Том промолчал, глядя на тёмную полосу леса у горизонта. Тяжело вздохнул, даже в его суровое сердце не позволяло открыть всю страшную правду о Великом лесе.

— ЭЙ, НАВЕРХУ! ЗДРАСЬТЕ!

Крик долетел снизу — звонкий, совершенно неуместный на фоне серого камня и серого неба. Бобб вздрогнул и обернулся.

У подножия холма, там, где извилистая, разбитая дорога сворачивала к воротам замка, показались пятеро путников.

Том Армавилл пригляделся.

Пятеро внизу дружно замахали руками, а самый большой и высокий из них ещё и высоко поднял штандарт с гербом.

Том присмотрелся и разглядел королевскую лилию государства Валенс.

Несколько секунд он просто смотрел вниз, будто пытался понять, откуда в его суровом, немом, продуваемом всеми ветрами пейзаже вообще взялся звук, отдалённо напоминающий дружелюбие.

Бобб тоже смотрел вниз.

— Это послы? — спросил он.

— Очевидно.

Пятеро внизу тем временем подошли ближе к воротам, и теперь их можно было разглядеть намного лучше.

Впереди шагал долговязый молодой человек с длинным носом. За ним шёл огромный светловолосый детина, чьи плечи, казалось, были предназначены для того, чтобы удерживать на себе целое королевство; невысокий мужчина, деловито поправлявший воротник рубашки; девушка шла чуть в стороне, придирчиво разглядывая крепостную стену с выражением человека, привыкшего оценивать имущество, а уже потом — людей; и позади всех, слегка пошатываясь, но не теряя общего направления движения, брёл потрёпанный бродяга, уже приложившийся к фляге, судя по цвету лица, — не в первый раз за утро.

— Северо-запад приветствует вас, — наконец отозвался Том, вложив в это слово ровно столько тепла, сколько позволяли традиции северо-запада.

Бобб тут же высунулся из-за отцовского плеча.

— Здравствуйте! — радостно повторил он, помахав в ответ обеими руками сразу, отчего чуть не выронил игрушечный меч, который до этого сурово сжимал на манер отцовского.

Том покосился на сына — коротко, но выразительно, — и Бобб мгновенно вернул руку на эфес меча и вновь придал лицу должное выражение — суровости и достоинства.

— Мы посланники славного королевства Валенс, — объявил долговязый, поднимая руку в приветственном жесте. — Направлены по распоряжению канцлера Лидо для установления дипломатических отношений с королевством Пердь. Меня зовут Иолин. Это Оливка, Бравад, Крольд и граф Аллен.

Бродяга рыгнул и неуклюже поклонился.

Том несколько секунд молча разглядывал их сверху.

— Валенс, — повторил он, будто пробуя слово на вкус и находя его чрезмерно южным, слишком простым, слишком удобным для произношения. — Далеко же вы забрались.

— Да вроде не очень, — смутился Иолин. — Пешком полдня пути. Даже лошади не понадобились.

— Жарковато сегодня, тридцать два градуса, — сказал Крольд.

— Скоро похолодает, — сурово вымолвил Том.

Пот медленно стекал по его виску, оставляя тёмный след на воротнике мехового плаща, но Том с достоинством сделал вид, что не замечает этого — вот уже почти два часа подряд, с того самого момента, как он поднялся на стену.

Бобб тут же кивнул с видом человека, полностью разделяющего эту метеорологическую позицию.

Иолин с сомнением взглянул на небо, где лениво ползли два серых облачка.

— А вы уверены?

— Скоро, — повторил Том.

Иолин решил больше ничего не уточнять.

Том ещё немного постоял, глядя на пятерых с высоты стены, затем медленно вздохнул, в очередной раз за утро, и махнул рукой страже.

— Впустить, — распорядился он. — Здесь, на северо-западе, мы чтим традиции гостеприимства.

Стражники у ворот, разморенные полуденной жарой, налегли на тяжёлый воротной механизм. Цепи заскрежетали, где-то в глубине стены глухо застонал противовес, и ворота с тяжёлым, протяжным скрипом поползли в стороны.

Пятёрка послов шагнула внутрь двора, где их уже ожидала целая процессия слуг, выстроившихся в два ровных ряда. Все как один в тёмно-серых одеждах и с одинаково суровыми лицами, явно позаимствованными у хозяина замка.

Двор оказался просторным, вымощенным серым булыжником, густо поросшим мхом. Он лежал между камнями неровными зелёными островками, тянулся по стенам и обвивал основания арок. Местами мох выглядел настолько ровным и свежим, что Оливка даже остановилась и подозрительно посмотрела на него.

— Они что? Его выращивают? — спросила она.

— Может быть, — ответил Иолин.

Оливка носком сапога осторожно потрогала один из зелёных островков.

— Он искусственный! — зашипела она.

— Молчи! Мы дипломаты и должны вести себя дипломатически. — тихо отчитал её Крольд.

По периметру двора тянулись хозяйственные постройки: конюшня, из которой доносилось недовольное фырканье лошадей, кузница, откуда время от времени раздавался мерный звон молота.

У колодца две служанки замерли с вёдрами в руках, разглядывая гостей с тем откровенным, ничем не прикрытым любопытством, какое обычно позволяют себе люди, давно не видевшие в своих краях ничего нового. Конюх бросил поводья прямо на землю и присоединился к ним.

Том спустился со стены неспешным, размеренным шагом, будто каждая ступенька заслуживала отдельного философского осмысления.

Рядом с ним, стараясь попадать в тот же ритм и явно испытывая при этом определённые трудности, спускался Бобб.

— Приветствую вас в Зимнезамке дома Армавиллов. Я Том Армавилл, — произнёс он, остановившись перед гостями и слегка склонив голову — ровно настолько, насколько того требовал этикет.

Освежающий ветер остался за стенами замка, и послы сразу почувствовали жар от нагретого камня.

Раскрасневшийся Бравад вытирал рукавом пот. Крольд и Оливка вырывали друг у друга веер. Граф Аллен на несколько секунд перестал прикладываться к фляге и просто смотрел на неё с сожалением. Иолин промокнул платком лоб.

— Добро пожаловать на северо-запад, послы Валенса. — торжественно произнёс Том Армавилл.

Бравад и граф переглянулись. Оливка одержала победу в битве за веер и теперь обмахивала сначала себя, затем, после короткого размышления, Иолина.

— Позвольте представить мою супругу, леди Линессу.

Вперёд вышла пышная симпатичная женщина и натянуто улыбнулась.

Крольд тут же склонился в поклоне, настолько глубоком, что чуть не треснулся головой о землю, а стоявший позади него Бравад из чистой предосторожности отступил на полшага назад, будто опасаясь, что Крольд в порыве куртуазности может рухнуть окончательно и его придётся ловить.

Оливка, увлечённая обмахиванием, коротко кивнула. Бравад и Иолин поклонились, а граф Аллен приложился к руке леди Линессы немного дольше положенного.

— Мадам, — хрипло пророкотал он.

Линесса, явно польщённая таким вниманием, хихикнула и подмигнула графу.

Том, видимо, слишком поглощённый размышлениями о севере, этого не заметил и сделал приглашающий жест в сторону главного входа, но путь гостям тут же преградил слуга — старик с длинной седой бородой, державший на вытянутых руках деревянный поднос, на котором лежал маленький колокольчик.

— Каждый гость должен трижды позвонить в колокольчик и произнести вслух, чем он готов пожертвовать ради дружбы с домом Армавиллов, — с достоинством пояснил Том.

Крольд, недолго думая, шагнул к подносу и с энтузиазмом дёрнул колокольчик.

— Древняя корона короля Арнольда, — великодушно сказал он.

Старик поднял глаза, а Том нахмурился.

— Где она?

— Она проклята, — совершенно спокойно ответил Крольд.

Оливка подошла к колокольчику, посмотрела на Тома, затем на Крольда.

— Крольд, — сказала она и позвонила в колокольчик.

Слуга недоумевающе посмотрел на неё.

Граф Аллен подошёл следующим, звякнул колокольчиком трижды, с тяжёлым вздохом вытащил из-за пазухи небольшую серебряную фляжку. За ней — вторую, чуть больше, потом полез в сумку и одну за другой начал выставлять на поднос бутылки. Из внутреннего кармана извлеклась плоская фляга, из другого — ещё одна.

Слуга терпеливо удерживал тяжелеющий поднос.

Леди Линесса наблюдала за этим с возрастающим интересом.

— Это всё он носит с собой? — спросила она у Оливки.

— Не всё, — ответила Оливка. — Большую часть он уже выпил.

Граф нагнулся и вытащил из правого сапога бутылку, а из левого — две плоские фляги.

Слуга посмотрел на него.

— Всё?

Аллен задумался, сунул руку за ворот рубахи и достал ещё одну маленькую бутылку.

— Теперь всё.

Слуга несколько секунд молча смотрел на поднос.

— Если он ещё что-нибудь достанет, — тихо сказала Линесса, накручивая прядь волос на палец, — я хочу посмотреть, откуда.

Граф Аллен услышал её, повернулся к ней и едва заметно улыбнулся.

Линесса улыбнулась в ответ и опустила глаза.

Иолин некоторое время молча разглядывал колокольчик.

— А если пожертвовать чем-то нематериальным? — уточнил он. — Например, временем?

— Временем? — переспросил слуга, явно впервые столкнувшись с подобной постановкой вопроса.

— Годом жизни. В общем зачёте.

— Полагаю, можно, — выдавил слуга.

Иолин удовлетворённо позвонил в колокольчик трижды и с достоинством объявил:

— Год моей жизни. Когда мне исполнится 92.

Бравад же не размышлял вовсе, а просто снял с могучей шеи медаль и положил её на весь запас выпивки графа.

Слуга дрогнул, но удержал поднос и предложил пройти вперёд кивком и полуулыбкой.

Том Армавилл шёл впереди, широко расправив плечи и придерживая на груди тяжёлый меховой плащ. Рядом с ним двигались Линесса и Бобб.

Бобб старательно держал такое же суровое выражение лица, как отец, хотя время от времени украдкой поглядывал на замок и на слуг, провожавших их взглядом.

Вот другой вариант — совсем новая тема эскалации вместо табуретки, но структура та же: бытовая мелочь → нарастающий абсурд → отрыв от повода.

— А зачем вообще нужны все эти традиции? — спросил Бравад. — Вот колокольчик этот. Почему нельзя было просто сказать «здравствуйте»?

— Потому что традиция делает приветствие торжественным, — объяснил Иолин. — Если бы всё делали просто, люди бы быстро привыкли и перестали это ценить.

— А если традиция глупая?

— Тем более нельзя её отменять, — сказал Крольд. — Вот у нас была семейная традиция, если гость на пороге чихнёт, хозяин обязан трижды сказать «Будь здрав» и подать ему солёный огурец. Понятия не имею зачем. Но если не подать — считается, что беду в дом впустил.

— И что бывает, если не подать? — деловито уточнила Оливка.

— Ничего не бывает, — признал Крольд. — Просто если через месяц корова захромает, все сразу вспоминают: а, ну да, огурец же не дали.

— То есть огурец ни при чём, — сказал Иолин, — но виноват всё равно будет он.

— Именно поэтому его и дают всегда, — назидательно подтвердил Крольд.

Бобб, слушавший разговор с нарастающим интересом, обернулся.

— А если гость чихнёт два раза подряд?

— Тогда два огурца, — не задумываясь ответил Крольд.

— А если у хозяина всего один остался?

— Тогда хозяин в беде, — мрачно сказал Крольд. — Придётся резать пополам, а это уже считается оскорблением, потому что половина огурца — это как бы намёк, что ты гостю не рад целиком.

— А если гость вообще не чихал, — подал голос Бравад, — а просто громко засмеялся, это тоже огурец?

Крольд задумался — на этот раз по-настоящему.

— Формально нет. Но лично я всегда на всякий случай даю. Мало ли как оно потом аукнется.

— То есть ты просто раздаёшь огурцы всем подряд, — уточнил Аллен.

— Я осторожный человек, — с достоинством ответил Крольд.

Иолин потёр переносицу.

— Погодите. То есть у вас в семье целая система защиты от неудачи держится на овоще?

— Так все традиции держатся, — пожал плечами Крольд.

Бравад, всё это время добросовестно пытавшийся уследить за разговором, наконец поднял палец с видом человека, окончательно во всём разобравшегося.

— Традиции! — заключил он торжественно, явно решив, что этим словом можно смело подытожить разговор, о сути которого сам он давно перестал иметь чёткое представление.

В обеденный зал они вошли через высокие двустворчатые двери, обитые потемневшим железом. Он оказался не слишком просторным. Узкие окна пропускали немного света, и от этого каменные стены казались почти чёрными. Между окнами висели старые гобелены с изображениями битв, охоты и каких-то людей, которые, судя по их лицам, никогда в жизни не улыбались.

Вдоль стен стояли тяжёлые деревянные столы и лавки. На стене напротив входа висели мечи, щиты и рога огромных зверей, добытых предками Армавиллов. Над камином был вырезан герб дома, а под ним — девиз дома: «Скоро похолодает».

В очаге горел огонь. Рядом с ним стояли железные жаровни с углями, из-за чего температура в обеденном зале приближалась к температуре парилки.

Бравад медленно посмотрел на горящий очаг, потом на жаровни, потом на меховой плащ Тома и вытер пот со лба.

Посреди зала находился длинный стол, накрытый тёмной скатертью. На нём уже стояли тяжёлые глиняные тарелки, деревянные миски, кувшины с водой и блюда с простой северной едой: тёмный хлеб, варёные корнеплоды, солёная рыба и густая похлёбка.

Том остановился во главе стола.

— Прошу отобедать с нами, — сказал он.

Линесса села рядом с ним.

Бобб занял место по другую сторону.

Послы переглянулись.

— А почему так темно? — тихо спросил Бравад.

— Это не темно, — ответил Бобб. — Это север. Солнце здесь не балует людей.

Когда Том отвернулся к слуге, Крольд наклонился к Иолину:

— Он сказал «север».

— Я слышал, — так же тихо ответил Иолин.

— Но мы на юге. Валенс на севере, а Пердь южнее.

Оливка придвинулась ближе.

— Может, имеет в виду север своего королевства? — предположила она.

Бравад, сидевший напротив, тоже понизил голос:

— А может, здесь вообще север считается югом?

Он указал на карту континента, висевшую на стене. Брови Иолина медленно поползли вверх.

— У них карта перевёрнута! — шепнул он.

— Тогда всё сходится. Для них мы действительно с юга, — подытожила Оливка.

Том снова повернулся к ним.

— На севере мы особенно ценим гостеприимство.

Пятеро одновременно посмотрели на него.

— Вот опять, — захихикал Крольд.

— Север, — подтвердил Иолин.

Линесса взяла кубок.

— Если вам интересно, — сказала она, — у Тома есть ещё несколько слов. Например, «традиция», «предки», «холод» и «юг».

Том положил ладони на стол и посмотрел на гостей.

— Испокон веков род Армавиллов стоял на страже границы. Здесь, на северо-западе, мы не любим спешки. Любое решение должно быть обдумано, взвешено и рассмотрено со всех сторон. Если на юге человек может решить вопрос за один день, здесь мы сначала собираемся с мыслями, обсуждаем его с семьёй, советуемся с соседями, вспоминаем, как подобные вопросы решали наши деды, и только потом принимаем решение. Иногда на это уходит несколько месяцев. Иногда год. Но зато, когда решение принято, мы уже точно знаем, что оно было принято не зря.

Том сделал паузу.

Линесса спокойно отпила вина и, всё ещё держа кубок у рта, добавила:

— Иногда два года.

Том посмотрел на неё.

— В сложных вопросах, Линесса.

Том снова повернулся к послам.

— Символ нашего дома — улитка.

Он с достоинством кивнул на щит, висевший над камином, на котором была вырезана улитка в меховом плаще.

Бравад долго рассматривал его.

— В мехах?

— Да, — ответил Том.

— Зачем?

— Чтобы не мёрзла.

Линесса прикрыла глаза.

— Вот это, — сказала она, — и есть вся философия нашего дома.

Том продолжил:

— Мудрое животное...

— Но ведь улитка не... — прервал его Иолин, но тут же осёкся.

— Мудрое животное, которое никогда не делает лишних движений. Ползёт только тогда, когда действительно необходимо ползти. Ещё у улитки есть рожки. Зачем они ей, я не знаю. Но раз природа их дала, значит, для чего-то они нужны. Умное животное не задаёт лишних вопросов.

Иолин снова открыл рот, чтобы, по всей видимости, поведать, зачем нужны рожки улитке, но Том продолжал всё с той же размеренностью:

— И самое главное: улитка никогда не спорит. Она просто уползает. Поэтому в долгосрочной перспективе спорить с улиткой бессмысленно. Она всё равно будет двигаться в своём направлении, а ты рано или поздно устанешь стоять рядом и доказывать ей, что она неправа.

Воцарилась тишина, прерываемая треском дров в очаге.

Крольд едва заметно покосился на остальных. Иолин опустил глаза в тарелку, а граф закашлялся. Оливка прикрыла лицо веером, хотя плечи её дрожали от смеха.

Бравад очень серьёзно посмотрел на герб.

— А у нас в деревне была одна улитка, — сказал он наконец. — Она жила у нас три года. Мы её звали Степанида. Хотя потом оказалось, что она вообще-то мальчик. Но переименовывать не стали, ей, кажется, было всё равно.

— Улитки всепрощающи, — кивнул Том, явно довольный ходом беседы.

— При том, что она тоже никогда не спорила, — рассказывал Бравад. — Просто лежала. Иногда по три дня на одном месте, мы уже думали, она приросла.

— Она и правда мудрое было животное, — заметил Том с явным одобрением.

— Ну не то чтобы мудрое, — честно уточнил Бравад. — Один раз она заползла прямо в кузницу, и мы полдня спорили, сама она туда пошла или её кто-то отнёс из вредности. Так и не выяснили.

— И чем всё закончилось? — спросил Иолин.

— Плохо закончилось, — вздохнул Бравад. — Её съела курица.

— Причём не абы какая курица, — Бравад, судя по всему, окончательно вошёл во вкус собственного рассказа, — а та самая, которую мы держали специально для того, чтобы она отпугивала лис от того самого места, где лежала улитка.

Повисла долгая пауза.

— То есть вы завели курицу, чтобы защищать улитку, — медленно подытожил Аллен, — а курица улитку съела.

Том, слушавший всё это с неослабевающим вниманием, медленно кивнул своим мыслям.

— Это многое говорит о преимуществах терпения, — заключил он с абсолютной убеждённостью человека, только что услышавшего притчу и извлёкшего из неё именно ту мораль, которую заранее рассчитывал найти.

— Ну что же, расскажите, как поживает Валенс? — спросила леди Линесса.

— В целом Валенс чувствует себя хорошо, — ответил Иолин. — Канцлер Лидо просил передать вам привет и заверить, что заинтересован в добрых отношениях с королевством Пердь. Правда, неделю назад, перед нашим отъездом, произошла небольшая неприятность с новым фонтаном на центральной площади.

— Какая? — спросил Бобб.

— Там поставили четыре каменных льва. Очень красивые. Каждый должен был извергать воду из пасти, но у одного что-то пошло не так. Вода у него идёт не изо рта, а снизу, — спокойно объяснил Иолин. — Прямо между задними лапами.

— Это неловко, — сказал Том.

Он немного помолчал, а затем, словно вспомнив о гостеприимстве, спросил:

— А дорога? Вы нормально добрались?

— Нормально, — сказала Оливка, сложив веер. — Только Крольд умер.

Том поднял глаза и внимательно посмотрел на Крольда, кусавшего хлеб как ни в чём не бывало.

— Что? — переспросил Армавилл.

— На границе, — пояснил Бравад. — Он забрался на стену и упал.

— Зачем? — спросил Том.

— Я хотел покричать «Я король мира», — сказал Крольд.

— А потом вспомнил, что боится высоты, и свалился со стены, — продолжил Иолин. — Упал на камни и умер.

Том непонимающе нахмурился.

— Да, — согласился Крольд. — Очень было больно.

— А потом пришла женщина в красном, — добавила Оливка. — Высокая, с длинными рыжими волосами. На шее у неё висел большой красный камень, который почему-то светился даже в темноте.

— Она сказала, что знает, как его вернуть, — продолжил Иолин. — А потом просто подошла к нему, положила руку на грудь и велела всем отойти.

— И он встал, — сказала Оливка.

Крольд кивнул.

— А потом сказала, что Бравад — воин света.

Бравад и без того красный от жары ещё раз залился краской.

— Это было обидно, ведь я Бравад, а не Света. — грустно сказал он.

За столом на несколько секунд снова стало тихо.

— Хорошо. Значит, добрались вы благополучно, — немного растерянно сказал Том.

Линесса, до этого молча слушавшая разговор, вдруг обратилась к графу Аллену:

— А вы, должно быть, устали с дороги? — спросила она с улыбкой и чуть наклонила голову. — Вам, наверное, непривычно после Валенса.

— После Валенса мне многое непривычно, — ответил граф, задержав на ней взгляд чуть дольше, чем требовалось. — Но теперь я начинаю думать, что дорога была не такой уж тяжёлой.

Линесса улыбнулась шире.

Том тем временем уже снова начал что-то рассказывать послам о старой кухонной традиции.

Оливка наклонилась к Иолину.

— Она ему изменяет прямо у него под носом?

— Я думаю, пока только планирует, — ответил Иолин.

Слуги двигались вдоль стола, разливая по кубкам тёмное, почти чёрное вино и раскладывая по тарелкам яства.

Послы с некоторым сомнением воззрились на содержимое своих тарелок.

— Что это? Макароны? — тихо спросила Оливка, ткнув вилкой в серовато-коричневую массу, слабо подрагивавшую при каждом прикосновении, будто ещё сохраняла некоторые остаточные признаки жизни.

— Овечьи трахеи в собственном жиру, — с гордостью пояснил Том. — Традиционное блюдо северо-запада.

Бравад с готовностью зачерпнул полную ложку и отправил в рот, после чего застыл с выражением человека, который где-то на середине пути принял неверное решение, но уже не может его отменить, не уронив при этом достоинства перед хозяевами дома.

Он медленно прожевал.

— Вкусно, — мужественно сказал он, не переставая жевать с явным усилием. Его глаза слегка заслезились.

Слуга, стоявший позади его стула, при этих словах позволил себе едва заметную горделивую улыбку.

— Пердь славится своей кухней, — гордо сказал Том.

На стол торжественно поставили блюдо, в котором можно было опознать только копыта.

Оливка посмотрела на него, а потом на Линессу.

— Не спрашивайте, — пожала плечами она. — Я вегетарианка.

Том Армавилл, словно почувствовав, что настал подходящий момент, поднял кубок.

— На северо-западе, — сказал он, — люди привыкли к смерти.

Линесса тихо вздохнула.

— Началось.

— Мы не боимся её, потому что уважаем холод, а холод учит уважать всё остальное. Здесь, среди этих суровых скал... — продолжил Том.

Линесса слегка наклонилась к своему бокалу и, глядя ровно перед собой, с самым невинным выражением лица тихо произнесла так, что услышать это мог только тот, кто сидел рядом:

— ...здесь среди этих суровых скал один человек уже двадцать минут рассказывает про холод, хотя на улице плюс тридцать два.

Граф Аллен, сидевший как раз по соседству, издал сдавленный смешок, который тут же попытался выдать за кашель, для убедительности несколько раз хлопнув себя по груди кулаком.

Линесса бросила на него короткий, но очень одобрительный взгляд.

Том, ничего не заметивший, продолжал невозмутимо вещать:

— ...ибо только холод по-настоящему закаляет характер, а южные земли, боюсь, этого никогда не поймут, ведь у них там, я слышал, даже зимой можно ходить без плаща...

Слуга, разливавший вино, на этих словах слегка помедлил у кубка графа Аллена, будто и сам заинтересовался географическими откровениями хозяина.

Крольд тем временем отгонял назойливую, разморенную жарой муху, которая кружила над его тарелкой.

— Вообще-то мы в одной климатической зоне, — начал он и получил пинок по ноге от Оливки.

— Замолчи, — прошептала она. — А то нас заставят это есть.

Крольд с ужасом посмотрел на копыта.

Том прочистил горло и постучал костяшкой пальца по столу, требуя внимания.

Слуги вдоль стены мгновенно подобрались, будто этот жест был для них не менее значим, чем звук боевого рога.

— Раз уж вы прибыли как послы, — начал он, — вам следует знать положение дел в королевстве Пердь. Дабы не вступить по незнанию в... неудобство.

— Мы уже вступили в неудобство, — ответил Бравад. — Оливка в коровье неудобство, а Иолин в овечье.

Том либо не услышал, либо предпочёл не услышать и, откинувшись на высокую спинку своего резного кресла, продолжил с размеренным, неторопливым тоном:

— Король, прозванный в народе Рогоносным, — начал он, — при смерти вот уже, по разным подсчётам, от одиннадцати до четырнадцати лет.

Иолин слегка поднял бровь.

— Почему Рогоносный?

— Это северо-запад, — назидательно пояснил Том, будто это всё объясняло.

Иолин недоумевающе нахмурился, а Линесса поставила кубок.

— Не пытайтесь найти связь, — шепнула она.

— Я и не...

— Пытались.

Иолин замолчал.

— А кто наследует? — деловито спросил Крольд, уже доставший из-за пазухи маленький блокнотик и что-то в нём черкавший — судя по всему, список потенциально полезных знакомств, аккуратно разделённый на две колонки, одна из которых была подписана «полезные», а вторая — «богатые».

Том снова вздохнул.

— Принц.

— И как зовут принца?

— Королева Вилора — иноземка и, хоть и чтит традиции северо-запада, но имя выбрала в традициях своей страны.

Том тяжело вздохнул.

— Принц.

— И какое имя? — переспросил Крольд.

— Принц Принц.

Крольд медленно опустил перо.

— Принц-принц и зовут его?

— Принц.

Бравад посмотрел сначала на Тома, потом на Линессу, словно надеясь, что кто-нибудь объяснит ему происходящее.

— Принц-принц — Принц?

— Да. И мы все были против, — поджав губы, ответила Линесса.

Послы медленно закивали, изображая полное понимание.

— Хороший мальчик? — спросил Иолин.

— Нет! — хором ответили Армавиллы.

Том продолжил:

— Принц — настоящее отродье, — прищурив глаза, сказал он. — Отвратительный избалованный мальчишка.

— Он очень любит говорить, что он будущий король, — добавил Бобб, сидевший до этого молча. — Особенно если ему нужно объяснить, почему он не должен делать то, что попросили.

— У короля есть и первая жена, — продолжил Том. — Леди Эллеана. Женщина суровая, хотя для нас, северян, просто женщина.

— И их дочь, — добавила Линесса, впервые вставив реплику без всякой иронии в голосе, — Дианта. Хотя она требует называть себя Гворк.

— Гворк? — не понял Бравад.

Крольд кивнул и сделал пометку в блокноте.

— Очень запутанно, — буркнул он.

— Она считает, что имя Дианта навязано ей, — объяснила Линесса.

— Не так давно на трон претендовала дочь свергнутого короля Авантаила, — добавил Том после паузы. — У неё был дракон.

— Был кто? — тут же насторожился Иолин.

— Дракон. Погиб недавно. При загадочных обстоятельствах.

Том выразительно посмотрел на команду.

Пять лиц одновременно приобрели выражение совершенной невинности.

— Надо же! — всплеснул руками граф.

Крольд даже сложил руки на груди с видом оскорблённой добродетели.

Оливка схватила из блюда копыто и принялась его грызть, пока Иолин и Бравад изображали увлечённый разговор о гобеленах.

Линесса, повернувшись к графу Аллену, спросила:

— А ваша жена скоро приедет?

Вопрос прозвучал совершенно невинно, но Линесса при этом чуть заметно улыбнулась и задержала на нём взгляд дольше, чем требовалось для обычной вежливости.

Граф Аллен медленно поставил кубок на стол и помрачнел, но очень театрально и с искрой в глазах.

— Я давно один, миледи, — пророкотал он, и прозвучало это совсем не трагически.

— Правда? — в её голосе появилось поддельное удивление и явная радость. — А я почему-то решила, что у такого человека, как вы, непременно должна быть жена.

Граф посмотрел на неё, придавая лицу самое скорбное выражение.

— Я одинок, миледи, так давно, — он совсем уж театрально вздохнул.

Иолин и Оливка переглянулись.

— А может, выйдем прогуляемся во двор? — заорали они хором.

Линесса едва заметно улыбнулась.

— Конечно.

Том нахмурился.

— Но как же основное блюдо? Пирог с овечьими мозгами!

— Да мы не голодны, — рассеянно сказал Иолин.

— Да, — подхватил Крольд, — по дороге в Короле Бургеров поели.

К полудню жара стала почти невыносимой.

Солнце стояло высоко в зените, раскалённые камни Зимнезамка отдавали накопленное тепло, а воздух над булыжной мостовой дрожал. Даже лошади в конюшне перестали фыркать и стояли в тени, лениво отмахиваясь хвостами от мух.

Том Армавилл, однако, по-прежнему был в меховом плаще.

Густой тёмный мех доходил ему почти до пят, воротник закрывал шею, а под ним была надета ещё и плотная шерстяная туника.

По лицу Тома крупными каплями стекал пот, борода намокла, волосы прилипли ко лбу, но он сохранял прежнее выражение сурового спокойствия.

Рядом с ним стоял Бобб.

На мальчике был такой же меховой плащ, хотя тот был ему великоват.

Линесса шла рядом с гостями. Она была единственной из всех, кто позволил себе снять верхнюю накидку.

— Как вам погода, граф? — спросила она.

Аллен улыбнулся и осмотрел её фигуру.

— Я крепкий мужчина, миледи.

— Я заметила, — ответила леди Линесса и осмотрела его фигуру в ответ.

Том продолжал идти, не обращая внимания на разговор.

— Пердь — земля непростая, — рассказывал он, медленно проходя вдоль стены. — Здесь человек с детства привыкает рассчитывать только на себя. Зима у нас суровая, весна короткая, лето непредсказуемое.

Бобб согласно кивнул и незаметно расстегнул верхнюю застёжку плаща.

Том тут же посмотрел на него с укоризной.

— Бобб.

Мальчик замер.

— Скоро похолодает.

Бобб покорно застегнулся.

Они продолжили путь.

Том показывал гостям хозяйственные постройки, оружейную башню и старый колодец — и на каждом объекте находил повод для очередного торжественного отступления.

— Этот колодец выкопал мой прадед, — начал он, останавливаясь у покосившегося каменного кольца. — Семь дней копал, а на пятый сказал: «Вода есть везде, где верит в неё копающий».

— И нашёл воду? — спросил Бравад.

— Нет, — признал Том. — Наняли колодезников, те нашли за два часа в трёх метрах левее. Но фраза осталась. Вырезали над очагом.

У оружейной башни Том с гордостью указал на единственный проржавевший меч.

— Прапрадед носил его всю жизнь. Не снимал даже во сне.

— В скольких битвах он побывал? — спросил Бравад.

— Ни в одной. Он был кузнецом. Просто гордился, что сам себе выковал.

Оливка обмахивалась веером уже без всякого толку — духота копилась во дворе так же неспешно и неотвратимо, как истории Тома о предках.

Они остановились у небольшой каменной площадки, откуда открывался вид на пастбища и, чуть дальше, на тёмную кромку Великого леса.

Том положил руку на край стены.

— Посмотрите.

Все с интересом посмотрели туда, где действительно открывался по-настоящему красивый вид. На холмах мирно паслись овцы, набегавший ветерок качал кроны деревьев, птицы взмывали в небо, сбивались в стаи и танцевали воздушный танец.

— А что там, за лесом? — не удержался Иолин, разглядывая тёмную полосу деревьев на горизонте.

— Ничего, — коротко ответил Том.

— Совсем ничего?

— Дикари, — так же коротко повторил он, будто это было исчерпывающим ответом. — Мы туда не ходим.

— А вы сами там были? — спросила Оливка.

Том помолчал чуть дольше, чем требовалось для простого ответа «нет».

— Всё это однажды станет прошлым, — произнёс он, не отрывая взгляда от горизонта, явно предпочитая вернуться на знакомую почву.

Линесса улыбнулась гостям, а потом очень тихо зашептала:

— Он сейчас скажет, что всё исчезает.

— Всё исчезает, — сказал Том.

— А потом, — продолжила Линесса, — скажет, что прошлое не умирает.

— Прошлое не умирает, — подтвердил Том.

После обеда Том лично проводил команду до ворот.

По пути он ещё дважды успел упомянуть похолодание и один раз — величие северо-запада применительно к устройству отхожих мест, что Крольд счёл излишним, но обсуждать не стал.

Пока Том продолжал рассуждать о традициях, Линесса за его спиной медленно провела ладонью поперёк горла.

Затем задумалась, будто этого было недостаточно, накинула на шею воображаемую петлю и повисла на ней, закрыв глаза.

Линесса открыла глаза, сняла с шеи воображаемую верёвку, выпрямилась и, немного подумав, изобразила, как приставляет к виску пистолет и спускает курок.

После этого она убрала воображаемый пистолет, вынула несуществующий меч и с выражением полной обречённости провела им себе поперёк живота и изобразила вываливающиеся внутренности.

Том тем временем совершенно невозмутимо продолжал:

— ...потому что только человек, который помнит прошлое, способен правильно смотреть в будущее.

Послы старательно делали вид, что слушают Тома, а не смотрят на пантомиму у него за спиной.

— Королевский замок в той стороне, — сказал Армавилл, махнув рукой в сторону невысокого холма, за которым виднелись шпили, поблёскивающие в лучах солнца золотом, до странности неуместным на фоне общей суровости пейзажа. — Ровно один километр.

Иолин прищурился, глядя на расстояние.

— Мы думали, придётся ехать несколько дней.

— Здесь, на северо-западе, — с достоинством пояснил Том, — расстояния измеряются не милями, а тем, сколько времени требуется, чтобы преодолеть внутреннее нежелание навещать соседей.

Глава 2. Королевский замок.

Королевский замок возвышался на невысоком холме, окружённом каменной стеной. Несколько башен с узкими окнами поднимались над крепостными зубцами, а над главными воротами развевались знамёна королевства. На самом высоком из них был изображён герб Перди — золотая корона над двумя скрещёнными мечами.

С первого взгляда замок производил впечатление вполне достойной королевской резиденции: каменные стены, башни, ворота, герб, знамёна — всё было именно так, как и полагалось замку, в котором жил король.

Правда, по мере приближения становились заметны некоторые странные детали.

Одна из башен была слегка наклонена в сторону, хотя, судя по всему, уже давно и никого особенно не беспокоила. Над крепостной стеной сушилось бельё, развешанное на длинной верёвке от одной башни до другой.

Перед воротами их уже ожидала торжественная процессия.

Впереди стояли шестеро стражников в одинаковых тёмно-зелёных плащах и начищенных до блеска шлемах. За ними расположились слуги, придворные и несколько человек, которых Иолин не смог сразу отнести ни к одной из известных ему придворных должностей. В центре стоял высокий худой мужчина в длинной парадной одежде, расшитой золотыми нитями, и держал в руках свиток.

Когда послы подошли на положенное расстояние, мужчина сделал шаг вперёд, развернул свиток и торжественно произнёс:

— От имени его королевского величества, государя Перди, хранителя древних земель, защитника северо-западных рубежей и законного повелителя всех земель от Великого леса до реки.

— У них точно перевёрнута карта, — очень тихо сказала Оливка.

Церемониймейстер ненадолго заглянул в свиток и, сделав паузу, поднял голову.

— Приветствую послов славного королевства Валенс на земле Перди.

Пять послов остановились.

Иолин слегка поклонился.

— Благодарим за оказанную нам честь.

— Ваше прибытие имеет огромное значение для наших двух великих государств, — продолжил церемониймейстер. — Пусть же эта встреча станет началом новой эпохи дружбы, взаимного уважения и процветания.

Где-то за стеной громко закричала курица.

Церемониймейстер сделал вид, что ничего не произошло.

— Пусть наши народы...

За забором справа от ворот показался мужчина в одних трусах и резиновых сапогах. Он тащил лопату, остановился, прислонился к ней и закурил, с любопытством разглядывая гостей.

— ...сблизятся, несмотря на расстояния, различия и границы, — продолжал церемониймейстер.

Мужчина за забором сплюнул в траву, затянулся и снова взялся за лопату.

— Сегодня перед нами открываются новые возможности для укрепления мира, развития торговли и установления прочных связей между нашими королевствами.

Из-за соседнего забора появилась пожилая женщина в цветастом платье и с большим плетёным лукошком.

Она некоторое время слушала церемонию, потом подошла ближе.

— Молодые люди, кабачки будете брать?

Церемониймейстер замер.

— Что? — Оливка посмотрела на женщину.

— Кабачки. Хорошие. Сама вырастила. Могу бесплатно отдать, у меня их столько уродилось, что уже девать некуда.

— Спасибо, — вежливо ответил Иолин, — но мы...

Крольд заинтересованно посмотрел на лукошко.

— Прям за так?

— Конечно.

Женщина протянула ему самый большой кабачок.

— Тогда я тоже возьму, — сказала Оливка.

— И мне один! — закричал Бравад.

Церемониймейстер сделал глубокий вдох.

— От имени королевского двора Перди приветствую вас в нашей столице. Прошу следовать за мной, — произнёс он с достоинством.

Внутренний двор королевского замка оказался куда оживлённее двора Армавиллов. Здесь постоянно кто-то проходил, что-то тащил, куда-то спешил, перекрикивался через весь двор или просто стоял посреди дороги, мешая остальным.

Слуги сновали туда-сюда с корзинами яблок, несколько человек разгружали телеги у хозяйственной пристройки, а на верхней галерее музыкант настраивал лютню. Двое пажей увлечённо гонялись друг за другом вокруг небольшого фонтана, пока не были замечены проходившим мимо стражником и не разбежались в разные стороны с виноватым видом.

— Очень королевская жизнь, — пробормотал Крольд.

У одной из хозяйственных построек пожилой мужчина сидел на перевёрнутом ведре и чистил картошку. Рядом с ним стояла деревянная телега, доверху нагруженная сеном. На стене над телегой висел небольшой позолоченный щит с гербом Перди.

Наконец послов провели через высокие двери в тронный зал.

В полумраке пахло супом и рассолом, похоже, на кухне кто-то делал заготовки; слышалось мерное тиканье часов и кудахтанье кур со двора. Высокие узкие окна пропускали внутрь косые полосы света, в которых плавала мельчайшая пыль, а по стенам тянулись гобелены с изображениями триумфов давно почивших королей.

В отличие от сдержанных охотничьих сцен у Армавиллов, здесь всё было гораздо ярче: багряные плащи, золотые короны, зелёные знамёна, алые знамёна, десятки вооружённых воинов и неизменно прекрасные короли, победоносно попирающие поверженных врагов.

Приглядевшись, Иолин заметил, что на двух гобеленах лица победивших монархов были грубовато перешиты поверх кого-то другого.

На замысловато сконструированном троне восседала королева Вилора.

Он был огромным, покрытым резными коронами, мечами и звериными головами. Подлокотники расходились так широко, что Вилора едва доставала до них руками. Спинка уходила назад под странным углом, а из неё во все стороны торчали резные украшения: короны упирались в плечи, головы львов нависали над руками.

Вилора сидела совершенно неподвижно, положив одну руку на подлокотник трона, и осматривала послов.

Её взгляд задержался на Браваде, затем скользнул по Крольду и графу Аллену. Присмотревшись к Оливке, она брезгливо поморщилась и наконец остановилась на Иолине.

— Вы уже видели Армавилла? — низким, хриплым и очень властным голосом начала она. — Том Армавилл. Боги, какой же он смешной. Сидит в меху. Тогда как истинные северяне легко переносят холод.

Послы переглянулись.

— Они считают, что сейчас холодно, — пояснила Оливка.

Королева поднялась с трона, сначала высвободив локоть из-за резной головы льва, затем переставив ногу, застрявшую между двумя широкими подножиями, и только после этого наконец сошла с возвышения.

— Валенс, — протянула она, разглядывая пятерых с ленивым интересом кошки, которой принесли новую игрушку. — Как... интересно. Что думаете, советник?

Рядом с троном, чуть в стороне, стоял высокий полный человек в тёмных одеждах, с бегающим взглядом.

— Советник Альварис, — представился он, слегка поклонившись. — Рад приветствовать. Хотя, признаться, не уверен, рад ли я на самом деле, или это лишь производит впечатление радости, а истинные мои чувства принадлежат совершенно другой стороне.

Крольд посмотрел на него с искренним уважением.

— Это было очень честно и очень непонятно одновременно.

— Именно так я и живу, — со вздохом согласился Альварис.

Дверь в зал снова открылась, и вошёл юноша. На нём была огромная чёрная рубашка, широкие чёрные штаны и такие же чёрные сапоги. Длинные тёмные волосы падали ему на лицо, почти полностью закрывая глаза. В одной руке он держал несколько писем, а на плече у него сидел почтовый голубь.

Все пятеро послов посмотрели на него, и каждому почему-то показалось, что он кого-то им смутно напоминает. Только никто не мог сразу понять, кого именно.

— Принц, — сказала Вилора. — Поздоровайся с послами.

Принц даже не посмотрел на гостей. Подошёл к окну, открыл его и выпустил голубя.

— Ага.

— Они приехали из Валенса.

— И что?

— Будь вежлив.

Принц тяжело вздохнул.

— Здравствуйте.

— Принц, — снова сказала Вилора.

— Я поздоровался, — раздражённо сказал он, достал из кармана ещё одну бумажку и принялся что-то быстро писать.

Королева немного нахмурила прекрасный лоб.

— С кем ты переписываешься?

Принц посмотрел на неё сквозь волосы.

— С людьми.

— С какими людьми?

— С друзьями, мааам, — протянул Принц уже с таким выражением, будто этот разговор окончательно испортил ему день.

Вилора довольно улыбнулась.

— У него сейчас сложный возраст.

— У меня нормальный возраст, — буркнул Принц.

Он взял со стола кусок сыра, сунул его в рот и, не переставая писать, вышел из зала.

Вилора с гордостью посмотрела на послов.

— Я много слышала о вашей стране, однако же мы не хуже! — Она постучала указательным пальцем по виску. — Прошлым летом у нас в казне не хватило серебра на новые монеты, так мы просто старые перечеканили — на аверсе теперь мой профиль поверх профиля Гровкала, немного неровно легло, зато видно, какая эпоха древнее, а какая новее, прямо на одной монете. У вас в Валенсе такого не увидишь, там всё новое чеканят.

— А? — не понял Бравад.

Королева приняла это как комплимент и довольно улыбнулась.

— У нас образование только для знати, — продолжала она с гордостью. — Всего один преподаватель на весь университет, зато он преподаёт сразу всё — и историю, и астрономию, и фехтование. Настоящая цельность знания, не то что у вас — по профессору на предмет, раздробленно как-то.

Иолин нахмурился.

— Но это...

— Гениально, — прервала его королева. — Библиотека у нас небольшая, — сказала она задумчиво, — всего семь книг. Зато мы знаем их наизусть, все до единой, от первой буквы до последней, и это, согласитесь, куда глубже, чем читать по одному разу тысячи разных.

Она взяла одно со стола.

— Вот даже яблоки — кислое, маленькое и червивое. Зато червяк тоже местный.

Послы снова переглянулись.

— Природа, — с гордостью сказала Вилора. — В Валенсе, небось, червей специально выводят. А у нас они сами заводятся.

Она положила яблоко обратно.

— У каждого королевства есть свои достоинства. Валенс красивый, богатый и образованный. А Пердь — настоящая. — Вилора подняла подбородок. — И это гораздо важнее.

За спиной Иолина послышался шорох одежды. Каким-то образом советник Альварис оказался позади группы послов.

— Ах, дорогие гости, — пропел он, прижимая руки к груди с той приторной елейностью, которая заставляет собеседников невольно проверить карманы. — Как я рад, как я безмерно рад видеть вас в добром здравии после дороги. Позвольте, позвольте, я лично провожу вас на небольшую прогулку — здешние сады поистине славятся на весь континент.

Крольд тут же встрепенулся, заслышав слово «славятся».

— На весь континент? — переспросил он с внезапно загоревшимся интересом.

— О да, — подтвердил Альварис, уже увлекая их за собой мягкими, почти скользящими шагами. — Впрочем, возможно, я преувеличиваю. А возможно, и преуменьшаю. Со мной такое бывает.

Он провёл их через узкую боковую дверь, вниз по короткой каменной лестнице, и вывел во внутренний двор, огороженный невысокой кирпичной стеной.

Послы остановились.

Взору предстали три аккуратные грядки картофеля, тщательно прополотые и подвязанные колышками, и — чуть поодаль, у самой стены — два раскидистых куста репейника, на которых красовались лиловые шапки соцветий, вокруг которых деловито жужжали пчёлы.

Некоторое время все молчали.

— Это... — начал Бравад.

— Сады, — торжественно подтвердил Альварис, обводя рукой всю композицию, будто представлял придворным королевскую сокровищницу. — Личная гордость Её Величества.

Иолин медленно моргнул, переводя взгляд с картофельных грядок на репейник и обратно, будто надеялся, что при повторном осмотре обнаружится что-то ещё — хотя бы клумба.

— А розы? — осторожно уточнил Крольд. — Ну, знаете, для сада обычно...

— Розы, — со вздохом произнёс Альварис, — капризны, требовательны и, что хуже всего, совершенно нелояльны к климату. Картофель же, — он благоговейно указал на грядку, — просто растёт. В этом, если позволите, есть определённая философия.

— А лопухи? — уточнила Оливка, разглядывая репейник с нескрываемым удивлением.

— Лопухи, — Альварис слегка прищурился, будто подбирал слова особо тщательно, — цветут. Разве это не главное, чего мы все ждём от сада?

Граф Аллен, до этого молча наблюдавший за происходящим, наклонился и с видом дегустатора осторожно потрогал один из лиловых соцветий пальцем.

— Колется, — заметил он.

— Настоящая красота, — назидательно ответил Альварис, — всегда причиняет страдание.

Иолин, успевший тем временем достать блокнот, деловито что-то в нём черкал.

— Вы непременно должны осмотреть наше королевство, — сказал Альварис, расправляя плечи. — Пердь славится гостеприимством, древними традициями и удивительным спокойствием. Здесь прекрасная природа, плодородные земли, честные люди и, конечно, Великий лес.

Он на мгновение понизил голос.

— В лес я, однако, настоятельно не советую ходить. Там обитают кровожадные дикари.

Он неспешно повёл их вдоль грядок, останавливаясь то у одной, то у другой, будто демонстрировал не три ряда картофеля, а анфиладу дворцовых залов.

— Кстати, — произнёс он, — раз уж мы заговорили о щедрости стола — сегодня вечером вас ждёт особый ужин. К нам прибывает герцог Мертвен с сыном.

Иолин тут же поднял голову от блокнота.

— Герцог Мертвен известен своим богатством даже в Валенсе.

— Да, это он, — с готовностью подтвердил Альварис, и в его голосе на мгновение промелькнуло нечто, весьма похожее на искреннее благоговение. — Герцог, однако же, приятен и прост в общении. Хотя я могу раскрыть некоторые тайны.

— Мы не будем слушать, — отрезал Бравад. — Канцлер Лидо прислал нас дипломатничать.

— Нет такого слова! — сказал Крольд. — Послы не этим занимаются!

— Ну, тогда мы посылаем, — рассудил Бравад.

— Мы не посылаем и не дипломатничаем! — прервал его Иолин.

— А что мы вообще делаем тогда? — возмутилась Оливка.

Граф, который до этого созерцал кусты репейника, отвлёкся и многозначительно вздохнул.

— Дипломатическая работа, — произнёс он наконец, — заключается прежде всего в том, чтобы никогда не делать того, что от тебя ожидают.

— Например?

— Если тебя пригласили на переговоры, ты не должен сразу соглашаться на переговоры. Иначе они решат, что тебе больше нечем заняться. Если тебе предлагают сесть, нужно немного постоять.

Оливка задумалась.

— И что дальше?

— Дальше нужно выяснить, чего хочет другая сторона.

— А если они сами не знают?

— Это даже лучше. Тогда можно решить, что они что-то скрывают.

Крольд заинтересованно посмотрел на него.

— А если они действительно что-то скрывают?

— Тогда нужно сделать вид, что ты уже всё знаешь. Главное — не уточнять, что именно. Иначе они поймут, что ты ничего не знаешь.

— Очень разумно, — признал Крольд.

Аллен кивнул и хитро улыбнулся.

— Вообще, хорошая дипломатия строится на трёх вещах: ничего не обещать, ничего не отрицать и никогда не оставаться в комнате, где тебя могут попросить объяснить предыдущие два пункта.

Альварис слушал послов со скучающим видом. Он остановился у последней грядки, сложил руки за спиной и обвёл сады прощальным, почти сентиментальным взглядом.

— Что ж, — произнёс он, — не смею больше задерживать. Полагаю, вам стоит отдохнуть перед ужином. Герцог Мертвен не из тех, кто ценит зевающих собеседников.

Слуга — молчаливый, сутулый мужчина с ключами на поясе, звенящими при каждом шаге, — провёл послов по узкой винтовой лестнице, затем через галерею, увешанную портретами родственников королевы, и наконец остановился у неприметной двери в самом конце коридора.

— Ваши покои, — объявил он, толкнув дверь и посторонившись.

Комната оказалась маленькой, с низким потолком и — единственной на всех — кроватью посреди помещения, огромной, с балдахином, но одной.

— Так, — деловито начал Крольд, — предлагаю решить вопрос честно: кто последний раз мылся, тот и спит у стены, подальше от остальных.

— Это нелогично, — тут же возразил Иолин. — По этой логике у стены должен спать тот, кто мылся первым, чтобы к утру запах равномерно распределился на всех.

— Кто вообще придумывает такие правила? — фыркнула Оливка. — Кровать по старшинству. Я самая старшая по опыту улицы, значит, мне середина.

— Опыт улицы — не возраст, — заметил Граф Аллен.

— Зато он весомее, — отрезала Оливка.

— Тогда я по знатности рода, — тут же вставил Крольд. — У меня, между прочим, предки были почти дворянами.

— Почти — не считается, — сказал Иолин.

— У тебя тоже почти, ты сам говорил.

— Моё «почти» документально зафиксировано.

Бравад, до этого молча слушавший спор, со вздохом опустился прямо на пол у изножья кровати.

— Я, наверное, тут лягу, — сказал он. — Чтобы вы не переживали.

— Вот видите, — тут же воспользовался моментом Крольд, — Бравад решил по-мужски. Значит, у меня освобождается место с краю.

— Никто тебе ничего не освобождал, — тут же вскинулась Оливка.

Спор грозил затянуться, но тут Граф Аллен, до этого молча сидевший на подоконнике, философски заметил:

— А знаете, что забавно? Мы спорим за угол одной кровати в замке, где, судя по коврам, в последний раз убирались во времена прошлого короля.

— О, точно, — тут же оживился Иолин, мгновенно забыв про распределение мест. — Вы заметили эти ковры? Там же узор наполовину вытерт.

— А вы обратили внимание на их одежду? — подхватил Крольд. — У королевы платье с заплаткой на подоле. У королевы! С заплаткой!

— Может, это такая мода, — предположил Бравад.

— Это не мода, Бравад, это бедность, — отрезал Иолин. — Просто здесь настолько привыкли выдавать нищету за особенность, что уже сами в это поверили.

— А эти их празднества, — продолжила Оливка, — вы видели расписание на стене у входа? «Праздник урожая репы». Целый праздник. Репе.

— У Валенсе репу даже скотине не всегда дают, — осуждающе рыкнул граф.

— А архитектура, — не унимался Иолин, — вы заметили, что половина окон в этом замке — фальшивые? Просто нарисованные на стене, чтобы казалось, будто света больше.

— Это грустно даже по меркам Перди, — согласился Крольд.

— Здесь вообще всё как будто снаружи одно, а внутри совсем другое, — подытожила Оливка.

Слуга за это время не произнёс ни слова. Он стоял у двери всё с тем же выражением лица, с каким слушают долгий разговор на незнакомом языке, — сначала вежливо-терпеливым, затем медленно застывающим, а к концу тирады про фальшивые окна — откровенно ошарашенным, будто пятеро гостей у него на глазах методично, деталь за деталью, разобрали на запчасти всё королевство, в котором он прослужил не один десяток лет.

— Ужин, — выдавил он наконец, слегка охрипшим голосом, — через час.

— Хорошо, — нисколько не смутившись, ответил Крольд. — Мы будем.

Слуга вышел, притворив за собой дверь чуть более поспешно, чем того требовал придворный этикет.

Не успел он скрыться за дверью, как послы, забыв про кровать и разбор пердийского быта, дружно бросились к своим мешкам.

— Так, — деловито объявил Крольд, разворачивая свёрток с камзолом цвета бордо, изрядно помятым после недель в дорожном мешке, — сегодня выходим при полном параде. Пусть здесь видят, как выглядят настоящие валенсийцы.

Камзол, впрочем, оказался украшен золочёными пуговицами, из которых три отсутствовали, а на их месте красовались наспех пришитые обычные, деревянные, явно снятые с чьих-то штанов.

— У меня, между прочим, есть отдельный костюм на такие случаи, — с достоинством сообщил Иолин, извлекая из мешка тёмно-синий сюртук с серебряной вышивкой на воротнике. Она местами вытерлась, а оставшаяся была неровными проплешинами, отдалённо напоминающими карту неизвестного континента.

— Купил на распродаже, но выглядит так, будто стоил в три раза дороже, — гордо добавил он, поворачиваясь к зеркалу так, чтобы проплешины оказались в тени.

— Главное, чтобы швы не разошлись, как в прошлый раз, — заметила Оливка, натягивая через голову зелёное платье с корсетом, который она тут же принялась деловито затягивать сама. Платье было явно перешито из чего-то другого — на подоле отчётливо проступал более тёмный оттенок ткани там, где заканчивалась старая юбка и начиналась новая надставка.

— Это было один раз, — оскорблённо отозвался Иолин.

— На пиру в честь победы на турнире. При всех.

Граф Аллен, уже успевший облачиться в потёртый камзол с золочёными пуговицами, придирчиво оглядел себя в мутном зеркале, висевшем в углу комнаты. Один рукав камзола был чуть короче другого — судя по всему, результат давнего пожара, — но граф расправил плечи с такой уверенностью, что асимметрия сразу стала казаться то ли дизайнерской задумкой, то ли делом принципа.

— Представляю их лица, — протянул он, поправляя манжету, из-под которой торчала нитка. — Мы войдём, а они будут стоять в своих застиранных нарядах с заплатками и думать, что к ним спустились боги.

— Особенно на фоне королевы, — хмыкнул Крольд, застёгивая камзол снизу вверх и краснея всякий раз, когда очередь доходила до деревянной пуговицы. — Она рядом с нами будет смотреться как прачка, которую случайно пустили на приём.

— А герцог этот, — подхватил Иолин, критически разглядывая собственное отражение и поправляя воротник так, чтобы прикрыть особенно крупную проплешину в вышивке, — небось, явится в своём лучшем наряде, а лучший наряд у него — это, наверное, чуть менее рваный вариант обычного.

— Могу поспорить, — со знанием дела заявила Оливка, вплетая в волосы тонкую ленту, конец которой был неровно обрезан ножом и растрепался бахромой, — что на нём будет что-то богатое, но линялое. У бедных богачей всегда так — сама ткань хорошая, а цвет уже сто раз выцвел.

Иолин, критически оглядев всю компанию — Крольда с деревянными пуговицами, Оливку с обрезанной ножом лентой, графа с разновеликими рукавами, Бравада, чей жилет угрожающе трещал при каждом движении, — удовлетворённо кивнул, судя по всему, полностью упустив из виду собственную вышивку-карту.

— Мы будем выглядеть так, будто это мы тут королевская семья, а они — делегация из какого-то захолустья, которую пригласили из вежливости.

— Собственно, примерно так оно и есть, — заметил Граф Аллен, в последний раз одёргивая камзол, отчего короткий рукав задрался ещё выше.

— Главное, — подытожил Крольд, распахивая дверь с видом человека, готового выйти на сцену перед восхищённой публикой, — чтобы никто из них не разрыдался от зависти прямо за столом. Это было бы неловко для всех.

Он шагнул за порог первым, гордо расправив плечи, — и тут же зацепился деревянной пуговицей за дверную ручку, отчего вся компания, гуськом следовавшая за ним, вынуждена была остановиться и терпеливо ждать, пока он, чертыхаясь вполголоса, отцепится.

Глава 2. Королевский замок.

Обеденный зал королевского замка, куда послов проводили, оказался просторнее, чем зал у Армавиллов, но выглядел от этого не богаче — длинный стол был накрыт разномастной посудой, серебряные кубки соседствовали с глиняными кружками, а в центре, на почётном месте, красовалось единственное блюдо с варёной картошкой, количество которой не внушало оптимизма человеку, привыкшему к плотным ужинам.

Во главе стола, на возвышении, восседала королева Вилора, а по правую руку от неё — Принц, успевший, судя по всему, отправить ещё пару писем прямо за столом, потому что рядом с его тарелкой лежал голубиный помёт.

Послы расселись по указанным скрипучим стульям.

— Ну, — произнесла Вилора после затянувшейся паузы, обводя присутствующих взглядом, в котором вежливость заметно граничила со скукой, — как вам наш замок?

— Очень... уютный, — осторожно ответил Иолин.

— Уютный, — повторила Вилора, и в её голосе впервые за вечер прорезалось нечто похожее на живой интерес. — А знаете, что самое уютное в этом замке? Что ему сорок лет без малого, и ни один архитектор к нему даже не притрагивался? У вас в Валенсе, поди, на каждый чих комиссия нужна, а в Перди просто строят сами, без бумажек и разрешений. У вас бы за это сразу оштрафовали, а у нас — по-хозяйски. Чертежей тоже не было: прадед короля пальцем показывал: тут стена, тут окно, а что не достроил — так и стоит. Три лестницы в никуда, коридор прямо в стену упирается. И пусть. У вас там всё выверено, по нормам, зато без души. А у нас — сами решаем, как строить, и никакой инспектор нам не указ.

— Это действительно впечатляет, — вежливо согласился Граф Аллен.

Принц, до этого молча ковырявший вилкой в тарелке, тихо фыркнул, не поднимая головы.

— Что-то смешное? — тут же обратилась к нему Вилора.

— Ты каждому гостю рассказываешь про это, — буркнул Принц. — Уже теряю счёт.

— Потому что это интересно, — с достоинством возразила Вилора. — Не всем дано ценить детали.

Принц закатил глаза.

— У вас, наверное, красивая природа в Валенсе, — снова заговорила королева, обращаясь уже к послам. — Реки там, поля...

— Есть немного, — согласился Граф Аллен.

— У нас тоже есть река, — сообщила Вилора уже не без гордости. — Хотя летом она обычно пересыхает, зато весной так разливается, что топит два ближайших сарая, и это стало уже своего рода местной традицией — все ставки делают, какой сарай утонет раньше.

— Азартно, — заметил Крольд с явным одобрением.

— Ещё как, — подтвердила Вилора. — В прошлом году я лично выиграла три золотых, поставив на сарай пастуха Дормута. Он всегда тонет первым, у него фундамент кривой.

Бравад тем временем не сводил взгляда с блюда с картошкой, стоявшего почти в центре стола, — куда более скудного, чем то, что он успел заметить у Армавиллов, — и, судя по тому, как настойчиво он поглядывал то на блюдо, то на слугу у стены, явно подсчитывал в уме, хватит ли порции хотя бы на два полноценных захода.

— Да вы угощайтесь, — великодушно махнула рукой Вилора, даже не взглянув в его сторону.

Бравад тут же с облегчением потянулся к блюду, но не успел донести вилку до картофелины, как двери зала с грохотом распахнулись.

— ГЕРЦОГ МЕРТВЕН! — провозгласил глашатай таким тоном, будто объявлял о прибытии небольшой армии.

В зал ввалился невысокий, кряжистый мужчина в бархатном камзоле цвета переспелой сливы, с массивной золотой цепью на шее — толщиной едва ли не в палец, — и несколькими перстнями на пальцах, каждый крупнее предыдущего. Камзол был расстёгнут почти до середины груди, открывая взгляду ещё одну золотую цепь потоньше, а походка герцога напоминала походку человека, привыкшего входить в помещения так, будто он уже заранее выкупил в них всё пространство.

— Ну, здарова, — провозгласил он на весь зал, широко раскинув руки, — то есть, пардоньте, приветствую дорогих гостей!

За ним следовал его сын, державший в руках большое блюдо, накрытое сверху цветастой тканью, из-под которой доносился явственный запах жареной курицы.

— А это, — герцог хлопнул сына по плечу с такой силой, что тот едва не выронил ношу, — мой Мирраен принёс, чисто, для уважения. Потому что нормальные люди в гости с пустыми руками не приходят, да, королева?

Он подмигнул Вилоре с фамильярностью, явно неуместной по отношению к монаршей особе, и уселся за стол, не дожидаясь приглашения, придвинув к себе кубок и одним махом осушив половину его содержимого.

— Курочка домашняя, — с гордостью объявил он, пока Мирраен водружал блюдо в центр стола, — не то что эта ваша картошка постная. У меня свои курятники, между прочим!

Мирраен, водрузив блюдо, уселся напротив Оливки и оценивающе осмотрел её.

— Блюдо и салфетка от Эрмекс, между прочим, — заявил он.

— Ну что, — герцог, уже успевший наполнить кубок по новой, обвёл стол хозяйским взглядом, — рассказывайте, как оно там у вас, в Валенсе. Небось, тоска смертная? У нас вот раньше было весело, да, Вилора?

— Раньше было по-всякому, — согласилась королева, но тут же оживилась. — Хотя знаете, что было по-настоящему весело? Тот год, когда сгорела западная башня. Конечно, никто не пострадал, но пламя было такое красивое, что мы всей семьёй два часа смотрели, забыв, что вообще-то надо бы потушить.

— Мы тогда чуть без крыла восточного не остались, — вставил Принц, неожиданно подавая голос.

— Зато какое было зрелище, — мечтательно протянула Вилора. — Я потом три недели всем рассказывала.

— Ты и сейчас рассказываешь, — буркнул Принц.

— Потому что это лучшая история этого замка, — с достоинством парировала Вилора.

— Да брось, — снова влез герцог, явно недовольный тем, что тема ушла не в его сторону, — я тебе рассказывал, как мы с покойным бароном Гервасием спор заключили? Кто быстрее на трёх быках до соседнего герцогства доскачет?

— Рассказывал, — коротко подтвердила Вилора.

— А как я выиграл, помнишь?

— Помню.

— Потому что я его быка накануне подпоил, — герцог довольно расхохотался, хлопнув себя по колену. — До сих пор говорю, это была моя лучшая комбинация. Никто не подкопался!

Крольд, не удержавшись, тут же подался вперёд с профессиональным интересом.

— А как вы это провернули?

— Секрет фирмы, — герцог многозначительно подмигнул. — Но скажу так: если у тебя есть бочонок хорошего вина и никто не следит за конюшней ночью, возможности безграничны.

Мирраен, развалившийся на стуле, снисходительно посмотрел в сторону Иолина.

— У нас конюшню охраняет частная военная компания. Между прочим.

Иолин кивнул.

— Я в молодости вообще о-го-го был, поураганили мы с пацанами, — продолжил герцог, входя во вкус. — Однажды на спор всю ярмарку котлов в соседнем герцогстве скупил. Целиком!

— И зачем вам столько всего было? — не удержалась Оливка.

— А затем, — с достоинством ответил герцог, — что раз я сказал, что куплю, значит, куплю. Слово моё мужское.

Принц, до этого молча ковырявший вилкой в тарелке, тихо, но отчётливо буркнул себе под нос:

— Опять эта история про котлы.

— Молодёжь, — герцог покачал головой с притворным сожалением. — Ничего их не впечатляет уже.

— У нас в Валенсе про такое обычно молчат, — заметил Граф Аллен, невозмутимо разливая себе вино из собственной фляги.

— Так то в Валенсе, — с готовностью откликнулась Вилора. — У вас там всё чинно, культурно. А у нас — искренне. Вот, к примеру, у нас даже слуги не притворяются, что им интересно слушать пятый раз одну и ту же историю про быков, — она демонстративно кивнула на слугу у стены, чьё лицо и правда выражало полнейшее, ничем не прикрытое равнодушие. — Это ли не честность?

— Это скорее усталость, — тихо заметил Принц.

— Не перебивай мать, — отозвалась Вилора, не отрываясь от мысли. — У нас в Перди никто не притворяется. Даже когда лучше бы притворился, — добавила она, покосившись на герцога, продолжавшего громко хрустеть куриной ножкой.

Именно в этот момент двери зала снова открылись, на этот раз без торжественного объявления, тихо и буднично.

Вошедший мужчина был высок, широкоплеч и прям, с немного усталым взглядом прекрасных синих глаз. За спиной у него развевался алый плащ.

Крольд, поднёсший было ко рту очередной кусок курицы, замер с открытым ртом, а затем издал сдавленный, полузадушенный звук, будто подавился.

— Это... — прошептал он, медленно опуская вилку, — сэр Кевилл?

За столом воцарилась полная, оглушительная тишина.

— Не может быть, — выдохнул Бравад. — Он же должен быть в Валенсе.

Крольд тем временем медленно, дюйм за дюймом, отодвигался вместе со стулом подальше от центра стола.

— Крольд, — тихо позвал его Иолин, — ты чего так побледнел?

— Ничего, — сдавленно отозвался Крольд, не отрывая взгляда от вошедшего гвардейца, который тем временем направился прямиком к трону. — Просто... воспоминания.

— Какие ещё воспоминания? — с любопытством переспросил герцог.

— Помните вечеринку в «Золотом павлине» в честь победы на турнире? — Крольд обречённо вздохнул. — Я тогда, честно говоря, изрядно перебрал.

— Мы все изрядно перебрали, — пожал плечами Иолин. — И что такого?

— Да, но помните, что в какой-то момент мне показалось совершенно логичным решением снова надеть свадебное платье.

— Ты предложил станцевать в нём на столе, — напомнил Бравад.

— А Оливка всех убеждала, что умеет дышать под водой, — добавил граф.

Герцог, вклинившийся в их перешёптывания, одобрительно захохотал, но тут же требовательно махнул рукой.

— Так, а платье-то тут при чём?

— А помните, что сэр Эдгар в тот вечер тоже был не совсем трезв, — продолжил Крольд, понижая голос. — Он увидел меня в платье — и снова решил, что я гулящая Энн. А поскольку формально мы все женаты, он счёл своим супружеским долгом лично проводить жену в покои. На руках. Он нёс меня через два коридора и одну лестницу, пел серенаду про «верную жену, дождавшуюся мужа с турнира».

— И чем закончилось? — с неподдельным интересом подался вперёд герцог.

— Тем, что он споткнулся о порог, уронил меня прямо с лестницы, пробормотал «любовь моя» — и уснул, — Крольд обхватил голову руками. — А теперь, я вижу его.

Он с ужасом покосился в сторону трона, где мужчина как раз закончил доклад и начал разворачиваться обратно к залу.

— Сэр Эдмунд Кевилл, — коротко представила его Вилора. — Моя личная гвардия.

— Эдмунд? — переспросил Иолин, нахмурившись, всё ещё пытаясь осмыслить услышанное. — Не Эдгар?

— Его брат, — со скукой уточнила Вилора. — Старший. Я так понимаю, Эдмунд мало рассказывал о семье.

Крольд издал протяжный, полный облегчения выдох.

— Брат, — повторил он слабым голосом. — Слава богам.

После ужина, когда герцог, Мирраен и захмелевшая свита разошлись по своим делам, Альварис деликатно предложил послам прогуляться перед сном — «для лучшего пищеварения», хотя послы уже успели усвоить, что любое предложение прогулки в этом замке чаще всего означало желание убрать их подальше от чужих ушей.

Сад — тот же самый, с картофельными грядками и репейником, — в сумерках выглядел не менее уныло, чем при свете дня, разве что пчёлы сменились редкими светлячками.

— Знаете, — задумчиво протянул Бравад, — а вдруг он такой же добрый, как сэр Эдгар?

— Может быть, — с сомнением отозвался Иолин.

— Кстати, — как бы между прочим заметил Альварис, продолжая неспешно идти вдоль грядок, — вам, наверное, показался несколько... своеобразным наш принц.

— Немного, — осторожно согласился Иолин.

— Подростковый возраст, — с пониманием произнёс Альварис. — В этом возрасте молодые люди вообще становятся удивительно похожи на самих себя и ещё больше похожи на своих родителей.

Крольд покосился на него.

— А на кого он похож?

Альварис сделал вид, что задумался.

— Это зависит от того, с какой стороны смотреть. — Он прошёл ещё несколько шагов, затем всё-таки не выдержал. — Просто иногда мне кажется, что принц удивительно похож на одного человека, которого вы уже видели.

Советник некоторое время молчал, разглядывая картофельную грядку, а послы переглянулись, и их лица наконец озарились радостным узнаванием.

— У сэра Кевилла волосы короче, — хихикая, сказал Крольд.

— Плаща, конечно, нет пока, — изображая конфуз, заметил граф.

Альварис тем временем продолжал идти, явно наслаждаясь тем, как быстро разговор перерос в сплетни.

— Но я могу ошибаться, разумеется. В конце концов, люди иногда бывают похожи друг на друга. Бывает, что даже очень.

Бравад стоял с открытым ртом, а потом выпалил:

— А королева знает?

Несколько секунд все молчали.

Иолин нахмурился и сложил руки на груди.

— А зачем вы всё это нам рассказываете?

Альварис пожал плечами.

— Потому что знаю. А если я что-нибудь знаю, мне потом очень трудно держать это при себе.

— Конечно. Но и я не железный! К тому же, — добавил он через несколько шагов, — если у человека есть тайна, это ещё не значит, что он хочет, чтобы её не узнали все остальные.

— Нет, это работает наоборот!

Ответить он не успел, потому что впереди, там, где дорожка сворачивала за угол каменной ограды, неслышно возникла тёмная фигура — тот самый сэр Эдмунд.

— Прогуливаетесь, — произнёс он ровным голосом. — Как это мило.

— Да, мы просто... — начал было Иолин, но осёкся, встретившись с ним взглядом.

— Позвольте избавить вас от лишних предположений, — произнёс сэр Эдмунд. — Мой брат, насколько я его помню, всегда отличался определённой мягкостью. Слабостью, я бы даже сказал.

Он выдержал паузу, обводя взглядом каждого из послов.

— Я — не он.

— Здесь, в этом замке, — продолжил он, — интересы Её Величества и её сына защищаю я, и защищаю их так, как считаю нужным. Без сантиментов и без малейшей склонности прощать что-либо дважды.

— Мы здесь исключительно посылаем и дипломатничаем, — осторожно произнёс Иолин.

Сэр Эдмунд нахмурился, пытаясь понять услышанное.

— Разумеется, — вымолвил он наконец. — Но раз уж вы здесь, среди моих людей и рядом с моей королевой, то знайте — я начеку.

Он развернулся так же бесшумно, как и появился, растворившись в темноте сада.

— Ладно, — первым нарушил тишину Граф Аллен, — думаю, версия про мягкий характер отменяется.

Послы поискали Альвариса, который уже успел скрыться куда-то.

— Идёмте уже, — наконец сказал Крольд. — Я хочу спать.

Они вошли в замок и почти сразу поняли, что не знают, куда идти.

Вечером дворец выглядел совсем иначе, чем днём. Редкие свечи только сильнее подчёркивали непроглядный мрак коридоров.

— Мы сюда заходили? — спросил Бравад.

— Нет, — уверенно ответил Крольд.

Они пошли дальше, петляя по коридорам, пока Крольд не свернул за очередной угол и не заметил узкую лестницу, ведущую наверх, к неприметной двери, из-под которой пробивалась полоска ночного воздуха.

— Тут выход куда-то, — сообщил он. — Может, это короткий путь к нашей комнате?

Дверь вывела их на широкий каменный балкон, тянувшийся, судя по всему, вдоль всего верхнего этажа замка, — открытый небу, заставленный при этом самым неожиданным образом.

У самой стены стоял старый велосипед без переднего колеса. Рядом — несколько свёрнутых ковров, деревянная стремянка и ряд банок, часть из которых была пуста, а на нескольких красовались бумажки с надписями.

Оливка взяла одну.

— Огурцы.

Бравад взял другую.

— Варенье.

— Поставь, — сказал Иолин. — Мы не знаем, сколько ему лет.

Дальше обнаружились старые лыжи, санки, сложенный деревянный стол и большая картонная коробка с торчащими из неё пустыми бутылками. За коробкой — старый чемодан, детский стульчик, свёрнутая верёвка и деревянная рама без картины. В самом углу балкона, у перил, стояла засохшая ёлка в ведре, странно смотревшаяся на фоне открытого ночного неба.

— А это зачем? — спросил Бравад.

— Праздник, — сказал Крольд. — Новый год.

— Но она же засохла.

— Поэтому и вынесли сюда.

Балкон тянулся дальше, сворачивая за угол башни, и именно оттуда до них донеслись голоса — приглушённые, но вполне различимые в тишине ночного воздуха. Иолин мгновенно вскинул руку, призывая всех к тишине, и вся компания на цыпочках придвинулась ближе, укрывшись за грудой старой мебели.

— ...если он умрёт, — доносился голос, безошибочно узнаваемый как голос советника Альвариса, — то у нас останется меньше времени, чем я рассчитывал.

— У нас и так его немного, — ответил второй голос — низкий, незнакомый, с лёгкой хрипотцой.

— Тем важнее, чтобы никто не узнал раньше срока, — продолжил Альварис. — Ни королева. Ни Мертвен. И уж тем более не эти... валенсийцы.

— А документ? — снова спросил незнакомый голос. — Он в надёжном месте?

— В самом надёжном, какое только можно придумать, — самодовольно отозвался Альварис. — Там, где никому даже в голову не придёт искать. В монастыре.

Бравад, напряжённо вслушивавшийся, неосторожно переступил с ноги на ногу, и под его сапогом громко хрустнула деревянная прищепка, невесть как оказавшаяся среди хлама.

Голоса за углом мгновенно смолкли.

— Что это было? — резко спросил незнакомый голос.

Альварис, помолчав мгновение, с явным облегчением выдохнул:

— Голуби, — уверенно заключил он. — Развелось их на этом балконе, спасу нет. Давно хотели застеклить, но денег нет.

— Ладно, — с сомнением отозвался собеседник. — Так вот, документ...

Послы синхронно выдохнули, а Иолин одними губами показал Бра́ваду большой палец, призывая впредь смотреть, куда наступает.

— Документ хранится там, где ему никто не помешает, — продолжил Альварис. — Пока, во всяком случае.

— А если...

Договорить незнакомцу не дал внезапный грохот — Граф Аллен, попытавшийся переместиться чуть в сторону, задел старую стремянку, и та с оглушительным лязгом рухнула на каменный пол балкона.

— Опять голуби? — с явным раздражением уточнил незнакомый голос.

— Голуби так не грохочут, — резонно заметил Альварис.

Последовала долгая, зловещая пауза.

— Кошка, — наконец решил Альварис. — На балконе завелась кошка. Крупная. Гоняется за голубями.

Незнакомец издал короткий, скептический смешок, но развивать тему не стал.

— Так вот, документ, — вернулся он к прерванной мысли.

Именно в этот момент нос Оливки, до этого героически терпевшей щекотку от накопившейся среди хлама пыли, не выдержал, и она оглушительно чихнула.

На этот раз тишина была особенно долгой.

— Это точно не голуби, — с абсолютной уверенностью произнёс незнакомый голос.

— Это, — после короткой заминки нашёлся Альварис, — ветер. Здесь особая роза ветров, знаете ли, звуки иногда получаются самые причудливые.

— Чихающий ветер, — недоверчиво повторил собеседник.

— Замок старый, — со вздохом пояснил Альварис. — Здесь и не такое случается.

Собеседник, судя по всему, решил не спорить.

— Ладно. Так что с документом?

— Он останется там, где есть, до тех пор, пока король не умрёт официально, — терпеливо повторил Альварис. — После этого мы его достанем, и тогда начнётся самое интересное.

— А если раньше кто-то до него доберётся?

— Не доберётся, — с прежней самоуверенностью отрезал Альварис. — Никто, кроме меня, не знает, где именно он спрятан. Даже королева.

Голоса стихли, а следом послышались удаляющиеся шаги.

Шаги Альвариса постепенно растворились в ночи, и некоторое время послы ещё стояли за грудой старой мебели, не решаясь выйти из своего укрытия.

— Только никому не говорите, что мы тут были, — сказал Крольд. — Особенно Альварису.

Обратная дорога заняла на удивление немного времени, и вскоре они уже стояли перед своей дверью.

Крольд взялся за ручку, но открыть не успел.

Из соседнего коридора появился советник, идущий спокойно, с руками за спиной, будто случайно встретил их после совершенно обычной прогулки.

— Как хорошо, что вы наконец нашли свою комнату, — сказал он.

— Мы и сами очень рады, — осторожно отозвался Крольд.

— Надеюсь, вечер прошёл приятно.

— В целом да, — ответил Граф Аллен. — Особенно ужин.

— Хотя под конец стало немного интереснее, — добавила Оливка.

— Правда? — слегка приподнял брови Альварис.

— Мы случайно забрели на балкон, — радостно сообщил Бравад. — Там очень много старых вещей. Велосипед, например. Без колеса.

— Очень ценный предмет, — невозмутимо отозвался Альварис, хотя Крольд заметил, что после каждого нового упоминания его лицо становилось чуть внимательнее.

— А ещё, — сказал Бравад, — мы слышали ваш разговор.

Альварис замолчал.

— Что именно вы слышали? — спросил он наконец.

— Достаточно, — ответил Иолин, — но недостаточно, чтобы понять, что именно.

Советник некоторое время смотрел на него, потом перевёл взгляд на остальных.

— И вы решили дождаться меня здесь, чтобы я вам всё рассказал? — в его голосе теплилась надежда.

— Нет, — сказал Крольд. — Мы вообще-то спать собирались.

— Очень жаль, — Альварис разочарованно хмыкнул. — Тогда, полагаю, мне следует вас ненадолго задержать.

В комнате с одной кроватью послы немного постояли, обсуждая, можно ли устроиться на полу, но пол оказался каменным, холодным и совершенно не предназначенным для сна. В конце концов решили, что кровать всё-таки лучше.

Первым лёг Крольд, стараясь занять как можно меньше места. Следом пристроился Иолин, затем Бравад, который своим присутствием практически вытеснил первых двоих к краю, после чего улёгся Граф Аллен. Оливка просто взобралась наверх и легла поперёк четырёх тел.

— У меня нога падает, — разнылся Крольд.

— Ты её держи на весу, — сказала Оливка.

— Если кто-нибудь ещё пошевелится, мы все окажемся на полу, — предупредил Граф Аллен.

После этого несколько секунд никто не двигался, и наконец все затихли.

Глава 3. Королева Эллеана.

Всю ночь шёл дождь. Узкие дорожки, которые накануне ещё можно было назвать садовыми, размокли и местами исчезли под лужами. С крыш стекали тонкие струйки воды, с каменных стен капало, а между плитами во дворе собралась коричневая жижа.

Послы вышли из замка и почти сразу начали увязать в ней по щиколотку.

Крольд сделал несколько шагов, после чего остановился и с недоверием посмотрел себе под ноги. Его сапоги уже были заляпаны грязью почти до самого голенища.

— Нет, — произнёс он наконец с таким выражением, будто только что обнаружил серьёзное нарушение международного права. — Так не пойдёт.

Оливка, шедшая впереди, обернулась.

— Что именно не пойдёт?

— Всё это. — Крольд обвёл рукой двор. — Посмотрите на меня. Я весь в грязи.

— Мы все в грязи, — пожав плечами, заметил Иолин.

— Но я посол.

Он произнёс это совершенно серьёзно, словно только что назвал обстоятельство, которое должно было решить проблему раз и навсегда.

Граф Аллен оглядел его, затем посмотрел на собственные сапоги.

— И что?

— Как это «и что»? — Крольд даже обиделся. — Посол не может ходить по такой дороге. У нас дипломатическая миссия, между прочим. Мы представляем Валенс.

Бравад тем временем сделал ещё несколько шагов, провалился одной ногой почти по щиколотку и с некоторым удивлением посмотрел на неё.

— А мне кажется, ничего страшного. Напоминает мои родные Лягушачьи топи.

— Тебе легко говорить, — капризно сказал Крольд. — Ты деревенщина, а я привык к другому.

— К чему ты успел привыкнуть? — спросил Аллен. — Ты по дороге справлял нужду под кустом и перепутал лопух с крапивой!

Крольд раздражённо развёл руками.

— Мы послы. В этом и заключается наше преимущество: когда к тебе относятся недостаточно уважительно, ты можешь демонстративно обидеться и уйти. Так ведут себя дипломаты!

Они всё-таки пошли.

Крольд всю дорогу выбирал, куда поставить ногу, и при каждом особенно глубоком провале в грязь издавал тихий возмущённый звук. Через несколько минут он уже перестал пытаться сохранить сапоги чистыми и просто шёл, высоко поднимая полы камзола.

По обе стороны дороги постепенно просыпалось королевство. Из низких домов выходили люди, вытаскивали на улицу вёдра, таскали дрова и корзины. Несколько крестьян молча стояли у покосившегося забора и смотрели на размытый участок дороги, словно надеялись, что он сам каким-нибудь образом восстановится.

На площади уже открывались лавки. Торговец яблоками раскладывал свой товар прямо на перевёрнутой бочке, время от времени протирая рукавом одно и то же большое зелёное яблоко. Рядом старуха продавала яйца.

Они свернули на другую улицу, и граф Аллен вдруг остановился.

— Постойте. Я этот мост знаю.

Перед ними действительно был небольшой деревянный мостик через узкий ручей. Он заметно покосился набок, несколько досок почернели от времени, а перила держались на верёвке, привязанной к столбу.

Оливка посмотрела на него, потом на графа.

— Но это же временный мост. Ты уверен?

— Конечно. Когда я был ребёнком, мы с отцом уже ходили по нему. Тогда он был новым.

Крольд оглядел мостик с недоверием.

— Не может быть. Он сейчас развалится.

— Именно поэтому я его и помню, — сказал Аллен. — Отец тогда сказал, что его поставили временно, пока не построят каменный. Двадцать три года назад.

Они некоторое время молча разглядывали мостик, словно пытались понять, действительно ли перед ними сооружение, которое простояло здесь столько лет.

Аллен вдруг наклонился и заглянул между досок.

— А вот здесь я кое-что спрятал.

Он присел, просунул руку в щель между настилом и краем моста и вытащил маленькую стеклянную бутылочку, покрытую грязью.

Оливка уставилась на неё.

— Ты что, спрятал здесь бутылку?

Аллен вытер бутылочку рукавом и довольно улыбнулся.

— Не просто бутылку.

— Что это? — спросил Иолин.

Граф посмотрел на бутылочку с неожиданной нежностью.

— Папаша подарил мне её, когда мне было девять. Сказал, что я настоящий мужчина и уже должен иметь собственные запасы.

На несколько секунд все замолчали.

— В девять лет? — переспросил Иолин.

Аллен ещё раз посмотрел на маленькую бутылочку и улыбнулся.

— Я поздно начал.

Из-за угла выехала телега, настолько забитая мешками, что кучер почти не выглядывал из-за них. Колёса с чавканьем прошли по луже и окатили Крольда грязной водой.

Несколько секунд он молча смотрел на собственный камзол.

— Я дипломатический представитель Валенса, — произнёс он с глубокой обидой. — Я хочу, чтобы это было зафиксировано.

Из-за поворота показался сэр Эдмунд Кевилл на воронном жеребце.

Он подъехал к ним и несколько секунд молча смотрел на пятерых.

— Что вы делаете?

— Гуляем, — ответил Крольд.

— И что вы вынюхиваете? Вчера ночью вы оказались в закрытой части замка. Сегодня с утра ходите по городу и расспрашиваете людей.

— Никого мы не расспрашивали, — обиделся Иолин. — И откуда вам известно, где мы были вчера вечером?

Сэр Кевилл поджал губы и откинул чёрную прядь со лба.

— Альварис сказал, что вы подслушивали его тайные переговоры. Он вообще ничего не может скрыть.

— Мы послы Валенса, — напомнил Крольд. — Нам положено ходить.

— А я вас предупреждаю, — сказал гвардеец. — Не лезьте туда, куда вас не просят. В Перди любопытство плохо заканчивается, как это было с конюхом Якимом.

Эдмунд ещё раз оглядел их и развернул лошадь.

Пятеро молча смотрели ему вслед, пока всадник не скрылся за поворотом. Оливка ещё несколько секунд ждала, потом убедилась, что он точно не вернётся, показала ему вслед сразу два неприличных жеста и высунула язык.

— Бебебе!

— Строит из себя крутого, а отбери у него коня? Кто он? — подхватил Бравад.

— Он нас боится, — кивнул Иолин.

Аллен нахмурился.

— Предлагаю называть его Злым сэром Кевиллом. Чтобы не путать с мужем Крольда, — предложил он.

— Я согласен, — пискнул тот. — Очень неприятный персонаж.

Он ещё раз убедился, что злой сэр Кевилл точно скрылся из виду, расправил плечи и мстительно произнёс:

— Считаю, что мы не должны оставлять это без последствий.

— О! — оживилась Оливка. — Ты хочешь его подстричь?

— Почему? — осёкся Крольд. — Почему подстричь?

— Это хорошая идея на самом деле, — одобрил Иолин.

— Месть должна быть такой, чтобы Эдмунд не понял, что это месть, — прорычал граф. — Была у нас одна история — одного моряка упекли в тюрьму по ложному доносу, так вот те, кто это сделал, так боялись, что он отомстит им, что сами разорились и наложили на себя руки.

— В чём мораль?! — завизжала Оливка.

— Ой, вы замышляете месть? — послышался елейный голос Альвариса у них за спиной. — Расскажете?

Послы раздражённо посмотрели на него.

— Нет, — ответил Иолин. — Вы всё разболтаете. И вообще мы идём к королеве Эллеане.

Альварис заметно сник. Улыбка исчезла с его лица, плечи опустились, и он несколько секунд смотрел на них с таким выражением, будто его только что совершенно незаслуженно лишили места за праздничным столом. Потом вздохнул и отвёл взгляд.

— Она в доме Горнека. Работает.

«Работает» Альварис произнёс с лёгким пренебрежением.

— Кто такой Горнек и почему королева работает? — спросил Иолин.

— Наш кузнец, а она продаёт его дом.

Послы с трудом нашли дом кузнеца Горнека. Он стоял в самом конце улицы, накренившись так сильно, что казалось, ещё немного — и его придётся ставить обратно. Рядом темнел старый кузнечный навес, под которым висели ржавые клещи, обломанный молот и несколько подков, давно потерявших всякую надежду снова оказаться на лошади.

На воротах висела свежая табличка: «ПРОДАЁТСЯ».

Ниже, маленькими буквами, кто-то приписал: «ТОРГ УМЕСТЕН».

У крыльца их встретила женщина лет сорока в хорошем переднике. Под мышкой у неё была папка. Она быстро оглядела пятерых, поправила волосы и, уже открывая калитку, спросила:

— Вы по поводу дома?

— Нет, — начал Иолин. — То есть да. Но не совсем.

Женщина кивнула, переложила папку под другую руку и распахнула калитку шире.

— Проходите, смотрите. Дом очень удачный.

— Мы вообще-то послы Валенса, — пояснил Крольд.

Женщина на секунду остановилась, прижала папку к груди и внимательно посмотрела на него.

— Валенса?

— Да. Нас отправили сюда по дипломатическому делу.

Женщина так и застыла с полуоткрытым ртом.

— Простите, — сказал наконец Иолин, решив, что дальше тянуть неловко, — мы вообще-то не по поводу дома пришли. Мы ищем королеву Эллеану.

Женщина медленно опустила папку.

— Я и есть Эллеана, — сказала она, и в голосе её впервые за весь разговор не было ни капли риэлторской бодрости. — А вы, значит, всё-таки не по поводу дома.

— Нет, — признался Крольд, слегка сконфуженно пряча руки за спину, которыми он минуту назад ощупывал печь. — Мы послы Валенса. Пришли просто познакомиться. И заодно передать вам привет от канцлера Лидо.

При этом имени Эллеана вдруг залилась краской — так стремительно и густо, что Бравад невольно посмотрел на неё с тем же беспокойством, с каким недавно смотрел на подозрительную крышу.

— От... Лидо, — повторила она, зачем-то поправляя и без того аккуратно уложенные волосы. — Как он. Как он поживает.

— Поживает, — уклончиво сказал Иолин, чувствуя, что за этим простым вопросом скрывается что-то, о чём его никто не предупредил.

Эллеана отвела взгляд, поглядела на свою папку так, будто впервые её видела, и сказала уже гораздо тише, обращаясь как будто не столько к послам, сколько к самой себе:

— Мы с канцлером Лидо когда-то были... очень знакомы. Очень близко. — Она снова покраснела, на этот раз до самых ушей, и торопливо добавила: — Это было очень давно.

Крольд, у которого чутьё на скандальные подробности работало лучше, чем у кого-либо в отряде, тут же подался вперёд.

— Очень знакомы — это насколько знакомы?

— Это неважно, — сказала Эллеана слишком быстро для человека, которому действительно неважно. — А пойдёмте ко мне. У меня чай есть и печенье.

Дом Эллеаны оказался маленьким, но опрятным настолько, что на его фоне дом Горнека выглядел почти неприлично — белёные стены без единой трещины, аккуратно подрезанные кусты смородины вдоль дорожки, а на подоконнике снаружи стояли три горшка с геранью, явно пережившие не одну зиму под заботливой рукой.

Внутри дом оказался ещё интереснее. Всё в нём было слишком аккуратно. На полке стояла небольшая серебряная чаша с королевским клеймом, доверху наполненная сушёными яблоками.

На комоде лежала связка ключей, перевязанная красной лентой, а рядом — несколько свёрнутых грамот. Верхняя была исписана таким количеством печатей, что Иолин невольно задержал на ней взгляд.

— Это что? — спросил он.

Эллеана обернулась.

— А, это старое. Не обращайте внимания.

Она взяла грамоту с комода и без всякого смущения засунула её под стопку рекламных листовок о продаже домов.

— Королевские бумаги?

— Да. Остались со старых времён.

Крольд посмотрел на спрятанную грамоту, потом на Эллеану и почему-то сразу проникся к ней ещё большей симпатией.

Королева усадила всех пятерых за круглый стол, разлила чай из пузатого чайника с отбитым носиком.

— Мёд будете? Свой, с пасеки соседа.

Бравад кивнул с такой готовностью, что чуть не опрокинул стул, и банка мёда тут же перекочевала персонально к нему.

Эллеана, сложив руки на коленях, поглядела в окно и начала рассказывать — легко, весело, с той скоростью, с какой обычно говорят люди, слишком долго прожившие в одиночестве и наконец дорвавшиеся до благодарных слушателей.

— Я не всегда была бывшей женой короля, продающей дома кузнецов. Я родилась дочерью короля Ардогара. Прежнего правителя Перди. Отец отправил меня учиться в Валенс — считал, такое образование дочери не помешает. Там я и познакомилась с Лидо. Ах, каким он тогда был — юным, амбициозным, и, поверите ли, ужасно смешливым. Мы гуляли по ночному городу, он мне стихи читал, плохие совершенно, но кто в его годы пишет хорошие.

— Очень романтично, — вежливо вставил Иолин.

— Романтично — не то слово, — подхватила Эллеана, не сбавляя темпа. — Мы даже тайком от всех сбежали как-то на неделю в горы, к какому-то знакомому пастуху, жили в его хижине, готовили сами, представляете — я, принцесса, сама варила похлёбку из репы. Лидо клялся, что заберёт меня в Валенс насовсем, как только унаследует должность отца.

— Как мило, — сказала Оливка чуть менее уверенно.

— Мило, конечно! — подхватила Эллеана, не сбавляя темпа. — Мы же тайком встречались, знаете, урывками, где придётся — то в саду за беседкой, то в библиотеке, один раз чуть на дежурного стражника не напоролись, еле успели... — она внезапно спохватилась, поправила скатерть, будто это могло что-то исправить, и рассмеялась своим же воспоминаниям. — Ну, в общем, успели.

— А потом на Пердь напал злой колдун, и его победил Гровкал, — Эллеана легко взмахнула рукой, будто отгоняла муху, а не рассказывала о крушении собственной юности. — Отец меня за него и выдал, буквально в считанные недели. Хотя, знаете, первая брачная ночь была катастрофой полнейшей — Гровкал так нервничал, что уснул прямо в сапогах, а я всю ночь читала письма от Лидо при свече, у меня их целый сундук был, всё под матрасом прятала.

Крольд, до этого расслабленно кивавший, слегка выпрямился.

— Под матрасом, — повторил он машинально.

— Именно! — обрадовалась Эллеана его вниманию и продолжила ещё живее. — Гровкал даже не заметил, бедняга, он вообще был не особо наблюдательный. А Лидо в письмах такое писал, что я до сих пор краснею, вспоминая. Один раз описал целую страницу, что будет делать со мной, если я приеду. Так прекрасно.

— Действительно прекрасно, — выдавил Иолин, уже без прежней уверенности в голосе.

— Ой, а варенье будете? Тоже соседское, из крыжовника, — вдруг спохватилась Эллеана, подвигая розетку к Бравадy, который тут же с готовностью потянулся за ложкой, ничуть не растеряв аппетита в отличие от остальных. — А через два месяца Дианта родилась. Представляете, я и платье подвенечное разносить не успела, а уже пелёнки. Роды такие лёгкие были, врачи говорили — редкость просто, будто девочка сама торопилась появиться.

Она рассмеялась собственным словам и отпила чаю, не заметив, что вся пятёрка за столом одновременно застыла с чашками на полпути ко рту.

Крольд медленно повернул голову к Иолину. Тот, не поворачиваясь, чуть заметно кивнул.

— А знаете, что забавно, — щебетала Эллеана дальше, размешивая мёд в чае и явно не собираясь останавливаться, — у Дианты глаза серо-зелёные, ни на меня, ни на Гровкала не похожи. Все спрашивали, в кого. Я говорила — в бабку. Хотя у бабки, если честно, глаза были карие, но кто там будет проверять.

Оливка под столом наступила Бравадy на ногу, и тот, всё это время сосредоточенно намазывавший второй кусок хлеба вареньем, вопросительно на неё посмотрел, явно не понимая, чем заслужил.

— А ещё Лидо мне сон один рассказывал в письмах, — не унималась Эллеана, — про то, как мы вдвоём где-то на юге живём, у моря, и он каждое утро мне на завтрак приносит инжир, представляете, целую корзину, а потом...

— Может, ещё чаю? — почти отчаянно перебил её Иолин, хватаясь за чайник как за спасательный круг.

— Ой, конечно, — с готовностью согласилась Эллеана, ничуть не заметив паники в его голосе, и, разливая чай по новой, тут же продолжила с прежней скоростью: — Так вот, про инжир. Он писал, что будет каждое утро...

Крольд сидел абсолютно неподвижно, с чашкой, замершей у самого рта, и выражением лица человека, узнавшего слишком многое и слишком быстро.

Аллен же беззвучно, одними губами, считал что-то по пальцам и, дойдя до девятого, замер, глядя прямо перед собой остекленевшим взглядом.

Оливка, до этого требовавшая подробностей с нескрываемым энтузиазмом, теперь тихо отодвинула от себя чашку, будто дальнейшее чаепитие могло принести ей ещё больше информации, чем она была готова унести с собой.

Один только Бравад продолжал невозмутимо жевать хлеб с вареньем, единственный за столом, кого пикантные подробности личной жизни бывшей королевы, судя по всему, ничуть не отвлекали от главного.

— А с Гровкалом у меня не сложилось, через два года развелись, но он алименты платил, — подытожила Эллеана, наконец подходя, судя по всему, к какому-то естественному завершению рассказа, хотя ни один из слушателей уже не мог сказать точно, в какой момент разговор перестал быть милой светской беседой, — я всегда говорю: любовь, она такая, знаете, непредсказуемая штука.

За столом стояла оглушительная тишина, прерываемая только звуком, с каким Бравад намазывал вареньем уже третий кусок хлеба.

— Очень... непредсказуемая, — выдавил наконец Иолин голосом человека, отчаянно пытающегося вспомнить, с чего вообще начался этот разговор.

Дверь скрипнула, и в комнату, не постучавшись, вошла невысокая девушка с решительным выражением лица и стопкой каких-то листовок под мышкой.

— Мама, у тебя есть ещё та краска, красная, я брошюры… — начала она с порога и тут же осеклась, увидев за столом пятерых незнакомцев, дружно повернувших к ней головы с одинаковым выражением людей, только что услышавших нечто, чего им категорически не следовало слышать.

Она несколько секунд молча оглядывала гостей, потом их выражения лиц, потом снова гостей — и медленно кивнула сама себе, будто уже поставила диагноз всей комнате.

— Так. Я чувствую очень плотную энергетику.

— Дианта, — с явным облегчением сказала Эллеана. — Познакомься, это послы Валенса. А это моя дочь. Хотя она просит называть её Гворк.

— Мама, — терпеливо, как будто не в первый раз, произнесла Дианта, — я же просила не называть меня дочерью. Это ролевая проекция, которую ты на меня накладываешь с рождения. Я — Гворк. Отдельная личность.

— Приятно познакомиться, Гворк, — быстро сказал Иолин, надеясь, что смена темы отвлечёт её от остальных.

Гворк перевела взгляд на него, прищурилась, будто считывала что-то невидимое над его головой.

— Ты сейчас специально заговорил первым, чтобы контролировать ситуацию.

— Я просто поздоровался.

Она отложила листовки на край стола и продолжала методично изучать взглядом всю пятёрку, задержавшись подольше на Крольде, который под этим взглядом заметно сжался.

— А вы вообще все очень зажатые. Групповая тревожность. Кто-то из вас недавно пережил стыд.

— Никто ничего не пережил, — быстро вставил Крольд голосом человека, только что переживающего стыд.

— Отрицание — тоже стадия, — понимающе кивнула Гворк.

Эллеана, ничего не замечая, поднялась налить дочери чаю.

— Садись, солнышко, я как раз послам про молодость свою рассказывала.

— Мама, «солнышко» — это инфантилизирующее обращение, из-за которого я не могу сепарироваться, но ладно, — Гворк со вздохом села, забрала чашку и повернулась к гостям с видом человека, приступающего к сеансу. — Так, о ты чём рассказывала?

— Про Валенс рассказывала, про учёбу, — беспечно пояснила Эллеана. — Ну и вообще про молодость.

— Про молодость, — повторила Гворк, внимательно рассматривая пятерых гостей, которые немедленно и слаженно уткнулись в свои чашки.

Чаепитие закончилось вежливыми расспросами про погоду в Валенсе и одним неловким моментом, когда Гворк внезапно спросила у Бравада, не испытывает ли он «созависимость с группой», на что тот честно ответил, что болел ветрянкой в детстве, — и тема, к счастью, сама собой увяла.

Наконец послы поднялись, поблагодарили за чай, ещё раз похвалили варенье из крыжовника и вышли на улицу, где моросил мелкий дождь.

Глава 3. Королева Эллеана.

Некоторое время они шли молча.

Очень долго, по меркам их обычных прогулок.

Дождь почти закончился, но с крыш всё ещё падали редкие тяжёлые капли. Крольд осторожно обходил лужи, хотя после сегодняшнего утра это уже не имело никакого смысла. Оливка несколько раз оглядывалась на дом Эллеаны, пока тот наконец не скрылся за соседними крышами.

Бравад шёл последним и доедал оставшееся печенье, которое Эллеана сунула ему с собой уже у калитки. Он жевал задумчиво, словно пытался одновременно переварить и печенье, и услышанное за столом.

Граф Аллен смотрел прямо перед собой.

Иолин шёл, засунув руки в рукава, и время от времени хмурился. Было совершенно очевидно, что он пытается выстроить в голове события последних нескольких часов в какой-то порядок, но порядок упорно не складывался.

Крольд первым нарушил молчание.

— Так, — сказал наконец Крольд, когда дом Эллеаны скрылся за поворотом. — Значит, король — ненастоящий король, а получил королевство при разводе, кроме того, он ненастоящий отец наследницы, наследница — дочь канцлера соседнего государства, ещё он не настоящий отец наследника — наследник — сын злого сэра Кевилла.

— Но она Эллеана очень приятная женщина, — похвалил Бравад.

— Очень, — согласился Крольд.

— И как у неё уютно! — воскликнула Оливка.

— Согласен. Сразу ощущается королевская кровь, — добавил Иолин.

Они снова замолчали, пытаясь, судя по лицам, как-то уложить в голове объём полученной за одно утро информации.

И в этой тишине совершенно неожиданно, будто соткавшись из воздуха прямо у них за спинами, раздался знакомый елейный голос:

— Гуляли?

Все пятеро подпрыгнули одновременно. Крольд от неожиданности чуть не сел в лужу.

— Альварис! — возмутился Иолин. — Как вы это делаете?

— Что делаю? — невинно осведомился советник, оказавшийся стоящим прямо позади них, хотя секунду назад там точно никого не было.

— Появляетесь. Из ниоткуда. Постоянно.

— Профессиональный навык, — скромно ответил Альварис.

Советник сложил руки в широкие рукава и заговорщически понизил голос — хотя понижать его было особо некуда, он и без того говорил почти шёпотом.

— А я, между прочим, всю прошлую ночь провёл на крайне деликатных переговорах. Совершенно секретных. Насчёт документа, — продолжил Альварис. — Очень важного документа. Очень.

Послы переглянулись.

— Стойте, — сказал Крольд. — Вы нам только что сказали, о чём были ваши секретные переговоры.

— Разумеется, нет, — обиделся Альварис. — Я лишь намекнул.

— Вы буквально произнесли слова «документ» и «важный» в одном предложении.

Иолин потёр переносицу.

— Вы хоть один секрет в своей жизни сохранили?

Альварис задумался — судя по продолжительности паузы, всерьёз.

— Технически, нет, — признался он наконец. — Но зато я всегда узнаю все чужие.

Оливка тем временем уже забыла возмутиться и вместо этого прищурилась с самым живым интересом.

— А что за документ?

— О, — оживился Альварис, явно обрадованный сменой тона на заинтересованный, — очень старый документ. Времён ещё короля Ардогара, между прочим. О правах наследования престола, — он сделал драматическую паузу, — включая женскую линию.

Все пятеро одновременно равнодушно вздохнули.

— Женскую линию, — медленно повторил Иолин.

— Именно, — подтвердил Альварис с видом человека, только что вручившего дорогой подарок и ожидающего благодарности. — Расскажете мне теперь, чем вы так впечатлены у Эллеаны?

— Нет, — хором ответили все пятеро.

— Ну раз не расскажете, — философски заметил Альварис, — тогда пойдёмте, я вам покажу кое-что взамен. Раз уж вы всё равно не интересуетесь престолонаследием.

— Куда? — с подозрением спросила Оливка.

— В храм.

— Какой храм?

— Северных богов, — сказал Альварис таким тоном, будто это всё объясняло.

Выяснилось, что храм северных богов Перди располагался в перестроенном амбаре на окраине города и снаружи ничем от обычного амбара не отличался, если не считать двух покосившихся деревянных столбов у входа, на которых кто-то давно и явно не слишком умело вырезал лица — предположительно, богов, хотя один из них по случайному стечению обстоятельств резьбы вышел с явно выраженным поросячьим пятачком.

— Это Хорн, бог зимы и суровости, — с благоговением пояснил Альварис, указывая на столб с пятачком.

— Он что, свинья? — уточнил Бравад.

— Резчик был не очень трезв, когда работал, — уклончиво ответил советник. — Но дух передан верно.

Внутри было темно, сыро и пахло сеном, что окончательно выдавало амбарное происхождение здания, а в центре, на небольшом возвышении, стоял идол ростом с человека, вырезанный из целого бревна, с приколоченными к плечам оленьими рогами такого внушительного размера, что казалось, будто идол вот-вот опрокинется вперёд под их весом.

Рядом с ним стояли несколько свечей, вставленных в старые бутылки. Одна бутылка была из-под уксуса, на другой ещё сохранилась часть винной этикетки. У дальней стены лежала куча соломы, а под потолком виднелась свежая тёмная полоса от протекающей крыши.

В дальнем конце амбара возвышалось что-то вроде алтаря, накрытого выцветшей синей тканью.

Альварис торжественно обошёл его и дёрнул за край ткани.

Под ней оказался вырезанный из цельного куска дерева рогатый идол.

Он был почти в человеческий рост, с длинным туловищем, короткими ногами и огромной головой, из которой во все стороны торчали оленьи рога. Лицо бога мастер вырезал суровым и вытянутым, с глубоко посаженными глазами и длинным носом. На груди грубо обозначили какие-то узоры, а в одной руке идол держал деревянный топор.

— А это, — торжественно объявил Альварис, — сам Ледогор, верховный бог севера, покровитель холода, стойкости и, — он на секунду замялся, явно подбирая формулировку, — престолонаследия по мужской линии.

— А по женской? — тут же спросила Оливка.

— По женской линии у него есть жена, богиня Метелица, — сказал Альварис. — Она вон там, в чулане.

— В чулане?

— На реставрации, — с достоинством пояснил советник. — Ей моль рога попортила.

По дороге к храму, а затем и внутри него, Альварис ни на секунду не умолкал, то и дело понижая голос до заговорщического шёпота и оглядываясь по сторонам, будто их могли подслушать даже деревянные идолы.

— Между прочим, — сообщил он, перегнувшись поближе к Иолину, — герцог Мертвен вовсе не так богат, как всем рассказывает. У него всего три курятника, я это лично видел.

— Мы уже знаем, — сказал Иолин.

Альварис слегка сник, но тут же оживился снова.

— А вот чего вы точно не знаете — королева Вилора приказала перекрасить весь восточный флигель, потому что ей приснился плохой сон про синий цвет. Тайна государственной важности.

— Это не тайна, это её каприз, — заметил Аллен.

— Каприз государственной важности, — не сдался Альварис. — А сэр Эдмунд, между прочим, каждое утро тайно упражняется с мечом в одиночестве, хотя всем говорит, что не любит тренировки.

— А вот что действительно тайна — принц Принц пишет письма не только друзьям. Одно из них было адресовано в Валенс.

Тут все пятеро наконец слегка притормозили.

— Кому именно в Валенс? — спросил Крольд.

Альварис расплылся в довольной улыбке человека, который наконец нащупал нужную интонацию для настоящего секрета.

— Вот этого я вам не скажу.

— Вы же нам только что сказали половину, — возмутился Иолин.

— Это разные вещи, — снова повторил советник свою любимую фразу и, обойдя идола Ледогора кругом, остановился и смотрел на послов маслянисто блестящими от счастья глазами.

Снаружи послышался нарастающий гул голосов, скрип колёс и характерное позвякивание парадной упряжи, а через мгновение массивная дверь амбара-храма распахнулась настежь, впустив внутрь целую процессию.

Первой вошла королева Вилора в сопровождении двух фрейлин, за ней, отдуваясь и на ходу отряхивая от грязи сапоги, — герцог Мертвен, а следом, чуть отставая и явно предпочитая держаться в тени отца, — Мирраен. Замыкали шествие Том Армавилл, торжественно и совершенно неуместно для крытого помещения державший в руке меч на манер церемониального жезла, и Линесса, ведущая за руку зевающего Бобба.

— Дневная служба, — трагическим шёпотом произнёс Альварис.

Вилора, войдя, окинула помещение царственным взглядом, задержалась им на пятерых послах, столпившихся у идола Ледогора с одинаково растерянными лицами, и слегка приподняла бровь.

— Ах, и послы здесь. Прониклись местной духовностью?

— Прониклись, — быстро подтвердил Крольд, для убедительности сложив руки перед грудью в жесте, отдалённо напоминающем что-то религиозное.

Герцог Мертвен, тем временем протиснувшись мимо всех к самому идолу, посмотрел на рога Ледогора долгим оценивающим взглядом человека, привыкшего мысленно прикидывать стоимость всего, на что падает его взор.

— Утречко, послы! — поприветствовал он.

Том Армавилл тем временем торжественно опустился на одно колено перед идолом, всё ещё держа меч остриём вверх, и произнёс густым, специально пониженным для торжественности голосом:

— Ледогор, суровый владыка холодов, прими нашу дань уважения в этот день, как принимали его наши предки, и как будут принимать его наши потомки, ибо холод вечен, а слава предков...

Линесса за его спиной задержалась взглядом на Аллене и прикусила нижнюю губу.

Вилора, дождавшись, пока Том поднимется с колена, обратила своё царственное внимание обратно на послов, всё ещё стоявших неестественно близко друг к другу и к нише со свёртком, будто пытаясь заслонить её собственными телами.

— А что это вы так столпились у стены? — с лёгким подозрением спросила она.

— Молимся, — хором ответили все пятеро.

К идолу вышел невысокий сутулый человек в грубой рясе, перепоясанной верёвкой, с всклокоченной бородой, в которую, судя по всему, уже давно никто не заглядывал с расчёской, и с глазами того особенного лихорадочного блеска, который бывает у людей, полностью уверенных в собственной правоте и не обременённых сомнениями по этому поводу.

— ПРИШЛИ, — возвестил преподобный Евстахий таким голосом, что Бобби подпрыгнул на месте, а одна из фрейлин Вилоры уронила молитвенник. — Пришли внимать слову Ледогора!

— Здравствуйте, преподобный, — вежливо сказала Вилора тоном человека, произносящего эту фразу уже далеко не в первый раз и без особого энтузиазма.

Евстахий не обратил на приветствие никакого внимания, взошёл на возвышение рядом с идолом, воздел руки к потолку амбара, откуда тут же посыпалась труха, и начал вещать с той особенной интонацией, что переходит от бормотания к крику совершенно без предупреждения.

— Холод грядёт! Как и всегда! Ибо так заповедал Ледогор ещё во времена, когда горы были юны, а реки текли вспять!

— Реки никогда не текли вспять, — тихо заметил Иолин.

— ТЕКЛИ! — рявкнул Евстахий, немедленно расслышав шёпот с противоположного конца амбара, хотя минуту назад, казалось, не замечал ничего вокруг. — Ты споришь с богами, мальчик?! А кто дал тебе право спорить?! Ледогор дал тебе рот, чтобы молчать, а не чтобы спорить!

— Тогда зачем вообще рот... — начал было Бравад, но Оливка предусмотрительно наступила ему на ногу.

Евстахий тем временем, явно не нуждаясь в дальнейших поводах, снова воздел руки и продолжил, всё больше повышая голос.

— А знаете ли вы, кто должен править этой землёй?! Знаете?! НЕ короли! Не герцоги! Не какие-то там послы! — тут он обвиняюще ткнул пальцем в сторону пятёрки, которая дружно попятилась. — Короли приходят и уходят! Династии рушатся! А церковь — ВЕЧНА! Как холод! Как рога Ледогора!

— Простите, — осторожно вставила Вилора, — но мой муж всё же король...

— ВРЕМЕННО! — перебил её Евстахий с таким восторгом, будто произносил не оскорбление в адрес правящего монарха, а комплимент. — Все короли временны! А я, недостойный слуга Ледогора, есть глас ВЕЧНОГО! И потому власть должна принадлежать не тронному залу, но храму! Не короне, но рясе! Не скипетру, но, — он сделал драматическую паузу, явно подбирая подходящий по торжественности предмет, и в итоге поднял с алтаря сильно погрызенную мышами оленью кость, — но вот этой священной берцовой кости древнего лося Гормана Первого!

Герцог Мертвен уважительно присвистнул.

— Хорошая кость.

— СВЯЩЕННАЯ кость, — поправил его Евстахий, прижимая находку к груди с нежностью, какую обычно приберегают для младенцев.

Том Армавилл, всё ещё стоявший с мечом наперевес, неуверенно кашлянул.

— А что, эм, конкретно вы предлагаете? Чтобы вы правили?

— Я?! — Евстахий на мгновение опешил, будто вопрос застал его врасплох, а затем снова взвился с прежним пылом. — Я — лишь ГОЛОС! Скромный, недостойный голос! Но да, полагаю, придётся, раз уж боги настаивают, взять на себя это тяжкое бремя и, так и быть, воссесть на...

— На трон? — подсказал Крольд.

— На трон, — подтвердил Евстахий уже гораздо более деловым и заметно менее лихорадочным тоном, тут же прервав пророческий экстаз ради практического уточнения. — С костью. Кость обязательно рядом со мной, на подушечке.

Пока преподобный Евстахий, полностью удовлетворённый собственным пророческим выступлением, спустился с возвышения и принялся любовно протирать рукавом рясы священную берцовую кость, а Вилора вполголоса что-то втолковывала фрейлинам насчёт того, что на следующую службу стоит приходить попозже и желательно когда она заканчивается, Альварис воспользовался всеобщим замешательством и тихонько потянул Иолина за рукав в сторону, подальше от идола и лишних ушей.

— Так вот, — прошептал он, наклонившись так близко, что Иолин почувствовал запах ладана, въевшийся, судя по всему, в саму личность советника. — Насчёт документа.

— Мы знаем, — устало вздохнул Крольд.

— Но не знаете, где её найти, — туманно ответил Альварис. На его лице отразилось сложное чувство внутренней борьбы. — Ладно! Монастырь летописцев стоит на холме за рекой, тридцать минут пути отсюда, если не сворачивать поболтать с крестьянами.

— А что они там, эти летописцы, вообще делают? — без особого энтузиазма спросил Аллен, явно поддерживая разговор больше из вежливости.

— Летописят, — коротко ответил Альварис. — И хранят документы. Уже лет триста. Все важные бумаги королевства в итоге оседают у них — девать их особо некуда, а сжечь рука не поднимается, всё-таки история.

— И документ ваш там, — уточнил Иолин без явного интереса, скорее констатируя факт, чем спрашивая.

— Именно там, — подтвердил Альварис. — Причём, по слухам, монахи его специально заперли в самом дальнем и неудобном хранилище, куда лет пятьдесят никто не забредал по доброй воле.

— Как грустно, — без всякого сожаления заметил Крольд.

— Хотя знаете, что в этом монастыре ещё есть? — вдруг сказал Альварис тоном человека, приберегавшего козырь напоследок. — Помимо документа.

— Не особо, — равнодушно отозвалась Оливка.

— Рукопись, — Альварис понизил голос, — местного автора. Знаете, писал такой цикл — «Песнь воды и земли», ну, вы наверняка слышали, все же слышали.

До этого момента разговор о монастыре не вызывал у послов ничего, кроме вежливого терпения. Иолин слушал Альвариса, потому что привык выслушивать собеседника до конца, Крольд время от времени бросал на советника подозрительные взгляды, Оливка рассматривала собственные ногти, а Бравад уже начал с интересом разглядывать деревянного идола.

Слово «престолонаследие» не произвело на них того впечатления, на которое явно рассчитывал Альварис, но стоило ему произнести название рукописи, как всё изменилось.

Крольд перестал смотреть по сторонам.

Оливка медленно опустила руку, а Иолин поднял голову. Аллен впервые за всё время перестал выглядеть человеком, который пришёл сюда исключительно из вежливости.

Даже Бравад перестал жевать.

Альварис заметил эту перемену и расплылся в довольной улыбке.

— Стоп, — медленно произнёс Крольд. — У них тоже есть «Песнь воды и земли»?

— Автор пердянец, — с гордостью подтвердил Альварис, явно довольный произведённым эффектом. — И там, между прочим, хранится его последняя книга. Неизданная. Георг Мартинваль ее дописал очень давно и отдал монахам на сохранение, а сам потешается над фанатами.

— Дописал, — эхом повторил Иолин, у которого равнодушие как рукой сняло.

— И её их не читал? — уточнила Оливка, уже подавшись вперёд всем телом.

— Формально монахи читали, — сказал Альварис. — Но они дали обет не разглашать содержание никому, кто не является членом их ордена. Так что фактически — нет, никто.

— Мы идём в монастырь, — тут же объявил Крольд с той решимостью, какой не было в его голосе ещё минуту назад.

— Прямо сейчас, — поддержал Бравад, уже поднимаясь с места, хотя явно не до конца улавливал, из-за чего именно вспыхнул такой энтузиазм.

— А документ ваш не заберем, даже если найдём, — добавил Аллен, явно рассматривая эту часть похода уже как второстепенную формальность.

Решение было принято так быстро, что даже Альварис на мгновение растерялся

Ещё минуту назад пятеро человек стояли в храме, явно мечтая только о том, чтобы поскорее выбраться отсюда. Теперь они уже одновременно двинулись к выходу.

Плотной группой они выскочили из храма, а Бравад, которому так и не объяснили, почему две ненаписанные книги внезапно оказались важнее государственного документа, просто последовал за всеми.

Альварис остался возле идола один. Он посмотрел им вслед, а потом на Ледогора.

— Вот ведь люди, — тихо сказал он.

И пошёл следом.

Атмосфера за ужином была плотной и даже немного душной, то ли от дождя, то ли от странно прошедшего дня.

Преподобный Евстахий уселся на почётное место рядом с Вилорой, немедленно отодвинул поданную тарелку в сторону и потребовал вместо неё поставить перед собой завёрнутую в тряпицу кость, которую водрузил на отдельную салфетку, словно почётного гостя.

Злой сэр Кевилл, сидевший чуть поодаль, весь ужин молчал, лишь изредка меряя послов тем же холодным, оценивающим взглядом, каким давеча провожал их у моста.

Оливка несколько раз ловила его взгляд. Сначала она просто смотрела в ответ, затем стала рассматривать его волосы.

Кевилл этого не замечал. Он был слишком занят собственными мыслями и время от времени поглядывал на послов с тем же выражением, с каким человек смотрит на подозрительную собаку, решая, укусит она или нет.

Крольд, чувствуя себя неуютно, попытался разрядить обстановку неловкой шуткой про размытые дороги, злой сэр Кевилл ответил — тихо, ровно, не повышая голоса ни на полтона, отчего сказанное прозвучало ещё весомее, чем если бы он кричал.

— Забавно, что вы столько времени проводите, гуляя по городу и заводя знакомства. — Он отпил вина, не сводя взгляда с Крольда. — На вашем месте я бы задумался, всем ли в этом королевстве нравится, когда чужаки суют нос в старые дела.

За столом стало заметно тише.

— Мы просто вежливы, — сказал Иолин, стараясь, чтобы голос прозвучал спокойно.

— Вежливость, — медленно повторил Эдмунд, — вещь хорошая. До тех пор, пока не переходит в любопытство. А любопытство в Перди, — он слегка улыбнулся одними уголками губ, что было куда неприятнее любой открытой угрозы, — иногда плохо заканчивается.

Повисла тишина, в которой было отчётливо слышно, как Бравад со звоном опустил ложку.

— Это что, было предупреждение? — тихо спросил он у Оливки.

— Это было очень похоже на предупреждение, — так же тихо подтвердила та.

Вилора, уловив перемену в настроении застолья, поспешно вклинилась с каким-то замечанием про завтрашнюю погоду.

Послы старательно кивали в нужных местах, но весь оставшийся вечер украдкой косились то на гвардейца, невозмутимо продолжавшего ужинать, то на преподобного Евстахия, который в этот момент как раз громогласно втолковывал герцогу Мертвену, что кость лучше видит будущее, чем любой придворный астролог, а потому именно её мнение следует спрашивать перед любым важным решением в королевстве.

Они с радостью отправились в свои покои. Дверь комнаты захлопнулась, и все пятеро, не сговариваясь, одновременно рухнули кто на кровать, кто на сундук, с видом людей, только что отбывших трудовую повинность под видом светского ужина.

— Знаете, — начал Крольд, снимая галстук с таким рвением, словно сдергивал петлю с шеи, — а Вилора мне сегодня категорически не понравилась.

— Она весь ужин так смотрела, — подхватила Оливка, — будто мы едим неправильно.

— А эта её манера рассуждать про «аутентичную пердийскую скромность», — продолжал Крольд, распаляясь, — то есть, простите, вы живёте в замке, который больше похож на дачу, но при этом смотрите на нас так, будто у нас в Валенсе слишком много мостовых.

— А Евстахий! — тут же перескочила Оливка, явно почувствовав, что разговор набирает нужный ритм. — Эта его кость! На салфетке! Рядом с ним!

— «Кость не ест, кость присутствует», — передразнил Аллен, довольно похоже воспроизведя интонацию преподобного, отчего Иолин фыркнул в кружку.

— Ужасный человек, — подытожил Крольд. — Просто ужасный. И насквозь фальшивый — да кто вообще верит, что берцовая кость лося видит будущее?

— А вот Эллеана, — вдруг сказала Оливка совсем другим тоном, мягким и почти умилённым, — Эллеана — золото.

Все немедленно закивали с той внезапной единодушной теплотой, какая обычно возникает после долгого перемывания костей общим врагам.

— Настоящая, — подтвердил Иолин. — Простая. Без всей этой пердийской спеси.

— Испекла нам печенья, — добавил Бравад.

— Вот именно! Сама! Своими руками! А Вилора небось даже чайник не подержит.

— Эллеане надо вернуть трон, — вдруг твёрдо заявил Крольд, будто озвучивая давно назревшее и совершенно очевидное решение. — Ей, а не Гровкалу этому недоделанному, и уж тем более не кости на подушечке.

— Полностью согласен, — кивнул Иолин с внезапно проснувшейся государственной серьёзностью. — А завтра сходим в монастырь за рукописью?

— Да почему ты вообще спрашиваешь!

— Увидим, что там и как.

Оливка вдруг замолчала.

Она сидела на краю сундука, задумчиво глядя куда-то в стену, и несколько секунд молчала так сосредоточенно, что остальные постепенно тоже обратили на неё внимание.

— А знаете, что мне ещё сегодня покоя не даёт?

— Что? — насторожился Иолин.

— Злой сэр Кевилл. «Любопытство в Перди плохо заканчивается», — процитировала она с пугающей точностью.

Она встала и подошла к своей сумке. Несколько секунд перебирала вещи, после чего достала портновские ножницы.

Она провела пальцем по лезвию и задумчиво посмотрела на него, будто оценивала качество инструмента.

Иолин медленно поднялся с кровати.

— Оливка.

— Что?

— Ты что-то задумала?

Оливка улыбнулась.

— Дайте мне полчаса.

— Полчаса на что? — переспросил Крольд, невольно отодвигаясь чуть дальше от двери.

Оливка не ответила. Она уже была за дверью, и в коридоре ещё несколько секунд было слышно её удаляющиеся, на редкость лёгкие для человека, вооружённого ножницами, шаги.

Глава 4. Монастырь.

Ранним утром королевский замок наполнился воплем, полным ужаса и ярости.

Оливка, лежащая поперёк четырёх послов, улыбнулась, не открывая глаз.

По замку прокатился второй крик, и через секунду он повторился, уже ближе, а следом послышался топот бегущих ног.

— Доброе утро, — с улыбкой сказала Оливка.

Крольд приподнялся на локте.

— Кто орёт?

— Скорее всего, злой сэр Кевилл, — зевнул Аллен. — У него похожий тембр.

Дверь распахнулась без стука. На пороге стоял сэр Эдмунд Кевилл — но какой-то другой Эдмунд, не тот, что вчера цедил угрозы за ужином ровным голосом. Теперь он стоял с совершенно круглыми глазами, одна рука судорожно сжимала дверной косяк, а вторая — собственную голову. Вместо черных блестящих локонов теперь была катастрофа.

Левая сторона головы была подстрижена относительно ровно — если считать ровной стрижку, сделанную явно впопыхах и в темноте. Правая же представляла собой акт вандализма: клочья волос торчали в разные стороны неравномерными пучками, местами до самой кожи, местами длиной в палец, а на затылке красовалась проплешина настолько идеально круглая, что могла бы служить учебным пособием по геометрии.

Несколько секунд в комнате царила тишина, прерываемая только тяжёлым дыханием злого сэра Кевилла.

— Кто, — произнёс он наконец голосом, в котором ярость боролась с отчаянием и явно проигрывала, — кто это сделал?

Иолин медленно сел на кровати, старательно избегая смотреть в сторону Оливки.

— Мы всю ночь спали, — сказал он с максимально убедительной сонливостью, на какую был способен.

— ВСЮ НОЧЬ?

— Да, — подтвердила Оливка, садясь и потягиваясь с видом человека, у которого нет и не может быть никакого отношения к произошедшему.

Эдмунд издал звук, отдалённо напоминающий рычание раненого зверя, развернулся на каблуках и, не сказав больше ни слова, вышел и так громко хлопнул дверью, что с потолка комнаты посыпалась тонкая струйка пыли, а с балкона снаружи, судя по звуку, что-то опрокинулось.

Несколько секунд после этого все пятеро молчали.

— Ты правда его подстригла! — с восхищением не то спросил, не то констатировал Иолин.

— Немного, — уточнила Оливка. — Он проснулся в середине процесса.

Крольд посмотрел на неё с выражением, в котором смешались испуг и глубокое, почти благоговейное уважение. А граф даже присвистнул.

— Это было необходимой мерой возмездия, — с жутковатым ледяным спокойствием ответила Оливка. — К тому же теперь он будет ходить и думать, что где-то там, рядом, есть кто-то, кто способен подобраться к нему во сне. Это не менее ужасно его новой прически.

Сборы заняли на удивление немного времени, учитывая, что все пятеро одновременно старались как можно скорее покинуть замок.

К завтраку никто не спустился; вместо этого Крольд предложил считать спешный выход «дипломатическим визитом в монастырь», что формально было правдой и позволяло уйти, не привлекая внимания.

У ворот замка их правда задержал старик, предлагавший кабачки бесплатно. Крольд и Оливка выбрали самые большие.

Дорога к монастырю и вправду заняла полчаса. И весь путь прошёл в обсуждении неизданных книг Георга Мартинваля.

— Я просто говорю, — с жаром доказывал Крольд, — что Арки поступили как последние идиоты, когда всем было очевидно, что Анистеры годами готовили переворот.

— Это была честь, Крольд, — возразил Иолин. — Не все меряют жизнь исключительно выгодой.

Оливка, шагавшая чуть позади, громко фыркнула.

— Вы оба неправы. Настоящий герой саги — это Арри, дочка лорда Арка. Она единственная поняла, что систему не изменить изнутри, и просто решила перебить всех, кто был в списке.

— Список этот, кстати, идиотский, — заметил Аллен. — Она годами таскала с собой имена людей, которых собиралась убить, вместо того чтобы просто, ну, не знаю, довериться профессионалам.

— Профессионалам вроде кого? — вскинулась Оливка.

— Вроде Гончей. Он вообще, на секундочку, единственный персонаж, который открыто говорит, что всё это фиглярство с честью и тронами — чушь собачья, и оказывается прав в итоге.

Бравад, до этого молча шагавший позади всех с видом человека, честно пытающегося уследить за разговором, наконец решился подать голос.

— А кто такие вообще эти Анистеры?

Все трое одновременно обернулись к нему.

— Ты не читал книгу? — ошарашено спросил Крольд.

— Не смог, — покраснел Бравад. — Просто там слишком много имён. Я их всех путаю.

— Анистеры — золотые волосы, — терпеливо начал объяснять Иолин. — Богатые. У них ещё сестра с братом... в общем, они очень общаются.

— Арки, — вступила Оливка. — Честные, мрачные, все умирают один за другим самым обидным способом.

Крольд фыркнул, выражая презрение.

— Ещё есть Ейнерис, у неё три ядерные бомбы, — терпеливо рассказывал он. — Это что-то вроде трёх драконов.

Бравад даже остановился с открытым ртом.

Монастырь показался в тумане: серое, приземистое здание, вросшее в скалу. Мрачностью не уступал замку Армавиллов, но без единого флага, без единого украшения — просто камень, сложенный друг на друга, будто архитектор был категорически против любых излишеств, включая радость.

У ворот их встретил монах — совсем молодой, безбородый, в грубой серой рясе. Он молча оглядел пятерых с головы до ног и, не сказав ни слова, махнул рукой следовать за собой.

— Мы по поводу рукописи, — тихо заметил Иолин.

Монах остановился, обернулся и приложил палец к губам с той характерной, почти оскорблённой строгостью, с какой шикают на шумных детей в читальном зале.

— Мы просто спросить хотели, — тихо сказала Оливка.

Монах покачал головой — коротко, неодобрительно — и снова махнул рукой в сторону двери впереди.

Внутри было темно, прохладно и пахло воском и старой бумагой. Узкие коридоры уходили в стороны, каждый заставлен полками от пола до потолка, а на полках теснились свитки, папки, стопки пергамента, перевязанные бечёвкой.

Довёл он их до небольшой комнаты, где за конторкой сидел старик, поднявший глаза при их появлении с той же смесью усталости и лёгкого раздражения, какую демонстрируют люди, работающие с посетителями слишком много лет подряд.

— Мы ищем рукопись, — начал Иолин. — Местного автора. Про Анистеров и Арков.

Старик посмотрел на него долгим взглядом, полез в ящик стола, достал оттуда потрёпанную амбарную книгу, послюнявил палец и принялся листать её с раздражающей неспешностью.

— Как оформлен запрос? — спросил он наконец, не поднимая головы.

— Простите? — не понял Иолин.

— Устный запрос не принимается, — старик постучал пальцем по амбарной книге. — Нужна заявка. В двух экземплярах. С указанием цели.

— Цель — узнать, чем всё закончится, — тут же честно сказал Бравад.

— Такая формулировка не подходит, — старик даже не поднял глаз. — «Чем всё закончится» — это не цель, это любопытство. У нас любопытство в отдельную графу не выносится.

— А как тогда правильно сформулировать? — спросила Оливка.

— «В научных и просветительских целях», — терпеливо, будто не в первый раз, подсказал старик. — Так все пишут.

— Хорошо, в научных и просветительских, — с готовностью согласился Крольд.

Старик поджал губы, снял со спинки стула вязаную шаль и накинул себе на плечи.

— Третий подвал. Западное крыло, — сказал он, кутаясь. — Спросите Брата-Хранителя.

Послы немного побродили по коридорам, потом снова побродили и поняли, что заблудились.

— Западное крыло — налево, — произнёс голос откуда-то сверху, с одной из лестниц, приставленных к стеллажам.

Все пятеро задрали головы.

На верхней ступени лестницы, держа в руках свечу и охапку свитков, стоял монах — сгорбленный, с редкими седыми волосами, торчащими из-под капюшона, и лицом, изборождённым морщинами.

— Вы, должно быть, Брат-Хранитель? — спросил Иолин.

— Я Брат Симплициан, — с достоинством представился монах. — Хранитель — там. — Он махнул рукой в темноту, где ряды стеллажей, казалось, уходили в бесконечность.

— А вы можете дать нам рукопись Георга Мартинвалля? — с надеждой спросила Оливка.

— Могу, — кивнул монах. — Но сперва вам придётся получить разрешение Хранителя. Таков порядок. Я всего лишь смотритель. Решения о выдаче документов принимает он, и только он.

— А где его найти? — спросил Бравад.

— Обычно в читальном зале четвёртого уровня. Хотя в это время дня он может быть на молитве, на трапезе, в переписной комнате или в личных покоях, размышляя над очередной ересью, которую надлежит осудить.

— Над ересью? — насторожился Иолин.

— У нас в последнее время неспокойно: дикари из Великого леса, умирающий по разным подсчётам, от одиннадцати до четырнадцати лет король. — Брат Симплициан понизил голос, хотя здесь их никто не мог слышать, кроме мышей. — А ещё пропала книга.

— Какая книга?

— Об этом, — монах приложил палец к губам, что было довольно неожиданно после всей его словоохотливости, — говорить запрещено.

— Но вы только что сказали, что о ней рассказали, — заметил Крольд.

— Но не всё, — уточнил Брат Симплициан.

Он поднял свечу повыше, осветив длинный, теряющийся в темноте проход между стеллажами.

— Идёмте. Я провожу вас до лестницы наверх, а дальше вы уже сами. Хранителя нельзя не узнать — он единственный, кто носит очки с двумя стёклами разной толщины. Одним глазом видит слишком хорошо, вторым — почти ничего, и по этой причине предпочитает смотреть на собеседника, слегка склонив голову набок, что многих поначалу пугает.

Читальный зал четвёртого уровня оказался единственным по-настоящему светлым помещением во всём монастыре — высокие узкие окна пропускали внутрь косые столбы дневного света, в которых плавала мельчайшая книжная пыль, а посередине, за огромным дубовым столом, заваленным свитками, сидел человек, точно подходящий под описание.

Он действительно смотрел на вошедших, слегка склонив голову набок — левый глаз за толстым, будто увеличивающим стеклом, казался неестественно большим, правый за тонким стеклом — почти нормальным, отчего всё лицо производило впечатление постоянной, неразрешимой внутренней асимметрии. На его столе стояла табличка брат Оптатий.

— Посетители, — произнёс он тихим, но отчётливым голосом, не поднимаясь с места. — Редкость в наших стенах. Особенно пятеро сразу.

— Мы послы Валенса, — начал Иолин. — Альварис сказал, что труд Георга Мартинваля здесь. Вы бы не могли его нам показать?

— Могу, — сказал брат Оптатий, обречённо откладывая перо.

Он поднялся из-за стола, вышел на середину зала, сцепил руки за спиной, слегка ссутулился и, понизив голос до масляного, вкрадчивого полушёпота, заговорил уже не своим тоном:

— Ах, дорогие гости, как я рад, как я безмерно рад видеть вас в добром здравии... хотя, возможно, я преувеличиваю. А возможно, преуменьшаю. Со мной такое бывает.

Все пятеро одновременно застыли.

— Простите, — осторожно перебил Иолин, — мы просили показать не Альвариса, а рукопись.

Хранитель, явно вошедший во вкус, сделал несколько мелких скользящих шажков в сторону, будто демонстрируя воображаемым гостям грядки, и заговорщически прижал ладонь к груди.

— Между прочим, — доверительно сообщил он неведомо кому, — герцог Мертвен вовсе не так богат, как рассказывает...

— Стойте, — оживилась Оливка, — а откуда вы вообще знаете, что он это говорит?

Хранитель распрямился, поправил очки и посмотрел на неё совершенно обычным, немного усталым взглядом.

— Он заходит сюда время от времени, — пояснил брат Оптатий уже собственным голосом. — Якобы по делам архива. На самом деле — чтобы кому-нибудь что-нибудь неаккуратно проболтать и понаблюдать за реакцией. Идёмте. Но сперва позвольте узнать: зачем вам рукопись?

Все пятеро на мгновение переглянулись.

— В научных и просветительских целях, — сказал Иолин.

— В научных и просветительских целях, — медленно повторил Хранитель, глядя на него одним увеличенным глазом с явным недоверием. — Обычно Георга Мартинвалля читают, чтобы узнать, чем всё закончится.

Он еще некоторое время молчал, разглядывая пятёрку разнокалиберными глазами.

— Существует правило, — сказал он наконец. — Документы такого рода выдаются только по письменному разрешению настоятеля. А настоятель, — он сделал паузу, — сейчас пребывает в затворничестве по случаю пропажи одной книги, о которой я не вправе с вами говорить.

— Нам уже сказали, что о ней нельзя говорить, — признался Бравад.

— Значит, вы уже понимаете серьёзность ситуации, — кивнул Хранитель.

— А что за книга-то? — не выдержала Оливка.

Хранитель смерил её долгим взглядом.

— Сборник анекдотов про улитку, — сказал он тихо.

На несколько секунд повисла тишина.

— Про улитку? — переспросил Иолин.

— Про улитку в меховом плаще, если быть точным, — уточнил брат Оптатий. — Некий безымянный монах пятьдесят лет назад решил, что это невероятно смешно, и записал восемьдесят три анекдота на эту тему.

— И что было дальше? — заинтересовался Аллен.

— Как гласит официальная версия, монахи пытались сжечь книгу, — с достоинством подтвердил Хранитель. — Неофициально считается, что её стащил брат Гораций, который был большим ценителем юмора и плохим хранителем. За чтением книги он умер от смеха. С тех пор в этих стенах неспокойно: каждый вечер кто-нибудь клянётся, что слышал хихиканье из-за стены библиотеки.

— Анекдоты настолько смешные? — спросил Иолин.

— Смертоносно. Мы пытались сжечь книгу. — Хранитель развёл руками с видом человека, констатирующего факт мироздания, — но книга уползла.

Крольд издал странный сдавленный звук.

— Книга? Уползла?

— Да, ведь она же про улиток. — ответил брат Оптатий тоном, который объяснял всё.

Он повёл их дальше, вглубь монастыря, по коридору, который с каждым шагом становился всё уже, а свечи на стенах — всё реже.

— Монастырь строил тот же архитектор, что строил королевский замок Валенса, — на ходу пояснял Хранитель.

Все пятеро одновременно остановились.

— Тот самый? — переспросил Иолин.

— Тот самый, — кивнул Хранитель, ничуть не удивившись, что послы уже знакомы с его творчеством. — Монастырь строился раньше замка, так что, по всей видимости, это здесь он только начинал набивать руку.

Дальше путь и правда пошёл труднообъяснимый.

Коридор, которым их вёл Хранитель, внезапно сузился настолько, что пришлось идти боком, — а через десяток шагов так же внезапно расширился в зал с потолком неправдоподобной высоты, терявшимся где-то в темноте, будто архитектор в какой-то момент решил, что раз уж не может определиться с масштабом, лучше вообще перестать об этом думать.

— Осторожно, тут ступенька, — сказал Хранитель, не уточняя, вверх она или вниз. Ступенька вела вниз, и Бравад, не ожидавший этого, приземлился на полкорпуса ниже, чем рассчитывал, с глухим стуком, эхом разошедшимся по всему залу.

— Здесь всегда так? — спросил он, поднимаясь.

— Ступенька одна такая на весь монастырь, — успокоил Хранитель. — Архитектор объяснял это тем, что человек должен «время от времени терять почву под ногами в прямом смысле, чтобы не терять её в переносном».

Следующий отрезок пути шёл через галерею с окнами, расположенными не в стенах, а почему-то в полу, — так что, проходя мимо, можно было заглянуть вниз и увидеть тускло освещённый зал этажом ниже, где несколько монахов молча переписывали что-то за длинным столом, ни разу не подняв головы, будто давно привыкли к тому, что сверху за ними иногда наблюдают случайные прохожие сквозь дыры в потолке собственного кабинета.

— А зачем окна в полу? — прошептала Оливка, аккуратно переступая через одно из них.

— Чтобы свет проникал этажом ниже, — пояснил Хранитель. — В теории. На практике свет туда не проникает, потому что мы сейчас находимся ниже уровня земли, и окна ведут в другую тёмную комнату, а не наружу. Но замысел был хороший.

За галереей обнаружилась дверь, за которой наконец показался слабый свет — тёплый, ровный, совершенно не похожий на пляшущее пламя свечей, — и коридор, впервые за всё это время, пошёл прямо, без единого поворота, будто здесь у архитектора наконец кончились идеи или, что более вероятно, закончилось терпение у тех, кто строил.

— Пришли, — сказал Хранитель. — Дальше — покои настоятеля.

Комната за прямым коридором оказалась почти обескураживающе нормальной после всего пройденного — квадратная, с высоким потолком. У дальней стены, за столом, заваленным свитками не менее внушительно, чем у брата Оптатия, сидел старик в тёмной рясе, куда более богато расшитой, чем у прочих монахов.

Настоятель поднял голову не сразу — сначала он методично дописал строку. Потом оглядел пятерых внимательным, изучающим взглядом.

— Валенсийские послы, — сказал он утвердительно, не спрашивая. — Наслышан. Вас прислал Альварис, полагаю?

— Он самый, — подтвердил Иолин.

Он сложил руки на столе, всем видом показывая, что переходит от вежливого обмена репликами к делу.

— Итак. Что вам нужно?

— Рукопись, — устало сказал Иолин. — «Песнь воды и земли».

Настоятель кивнул, будто ничего иного и не ожидал услышать, и произнёс:

— Третий подвал, западное крыло, стеллаж между разделом о рыболовных податях и разделом о еретических ересях. Или, возможно, стеллаж между разделом о еретических ересях и разделом о дренаже монастырских уборных. Точно не вспомню.

— Но нас уже отправляли в третий подвал, — застонал Крольд. — Оттуда нас отправили к хранителю. Хранитель отправил к вам.

— И вот он я, — торжественно развёл руками настоятель.

— Это же бессмысленный круг, — не выдержала Оливка.

— Не бессмысленный, — поправил настоятель. — Воспитательный. Кто ищет книгу без должного упорства, тот, как правило, не заслуживает её прочитать. А кто находит сам — тот, по крайней мере, будет знать, где искать в следующий раз, и не станет каждые несколько лет заново беспокоить настоятеля по пустякам.

Обратный путь до третьего подвала занял значительно дольше, чем путь оттуда, — во-первых, потому что галерею с окнами в полу пришлось обходить стороной по общему молчаливому согласию, во-вторых, потому что лестница, ведущая, по их собственным воспоминаниям, вниз, на этот раз почему-то вела на тот же самый этаж, с которого они начали спускаться, а в-третьих, потому что Крольд дважды был твёрдо уверен, что узнаёт коридор, и оба раза ошибался.

Нужный стеллаж — между разделом о рыболовных податях и разделом, судя по всему, всё же о еретических ересях, — нашёлся почти случайно, когда Бравад, устав идти, просто сел на ближайший ящик отдохнуть и, подняв голову, обнаружил, что сидит ровно напротив искомой полки.

Полка, впрочем, оказалась куда более разношёрстной, чем можно было ожидать от собрания государственных актов многовековой давности.

— Это точно тот раздел? — с сомнением спросил Иолин, доставая первую попавшуюся книгу.

Она называлась «Полный свод примет о том, как по форме овечьего помёта узнать намерения богов» и была снабжена многочисленными пометками на полях, сделанными, судя по всему, тремя разными почерками в разные века, — причём один из комментаторов явно спорил с другим прямо на полях, приписывая короткое злое «чушь» напротив особенно смелых утверждений.

— Наверное, где-то рядом, — предположил Крольд, снимая следующий том.

Следующий том оказался ещё более неожиданным — тонкая тетрадь в потрёпанном переплёте, на обложке которой чьей-то нетвёрдой рукой было выведено: «Мои мысли о короле Пипине Кривоногом. Личное». Внутри обнаружился длинный, страстный, местами почти истерический разбор политических решений упомянутого короля, испещрённый восклицательными знаками и одной фразой, повторённой на полях не менее дюжины раз: «а я предупреждал!».

— Кто-то явно не смог пережить это лично, — заметил Аллен, листая страницы.

Оливка тем временем обнаружила потрёпанный свиток без названия, развернула его — и оказалось, что это подробный пересказ какого-то давнего судебного процесса о краже коровы, снабжённый настолько восторженными комментариями неизвестного монаха-переписчика («Гениальная защита! Свидетель посрамлён!»), что более походил не на юридический документ, а на восторженный отчёт болельщика.

— Это вообще нормально? — спросила она.

— Наверное, для Перди нормально, — рассеянно ответил Иолин, — тут в скобках приписка. «(см. также случай с гулящим Вивьеном)».

Граф Аллен, до этого молча разглядывавший корешки соседних книг, замер.

— Гулящий Вивьен?

— Тут так написано. А что?

— Троюродная прабабка моя, — начал Аллен особым, слегка отстранённым тоном, — в молодости была женщиной одинокой, но при деньгах. И вот однажды, проезжая через город, встретила на улице парня по имени Вивьен — он, скажем так, промышлял определённого рода услугами и весьма открыто.

— Так, — заинтересовалась Оливка, откладывая книгу.

— Прабабка, — продолжал Аллен с явным удовольствием от собственной истории, — предложила ему сделку: неделю притворяться её сэром на всех приёмах, за это она щедро заплатит. Одела его в лучшие наряды, возила в карете, представляла всем как знатную особу из дальнего герцогства.

— И что, никто не заподозрил? — спросил Иолин.

— Поначалу подозревали, — признал Аллен. — Он то и дело забывал, как держать вилку, а один раз попытался расплатиться с лакеем за поднесённое вино известным способом.

— А потом? — не выдержал Бравад.

— А потом, разумеется, она в него влюбилась, — Аллен произнёс это с той торжественностью, какая полагается неизбежной развязке любой хорошей истории. — И он в неё. Только вот в самый разгар всего этого счастья явилась подружка, с которой прабабка, собственно, и поспорила на всю эту авантюру, — и раскрыла перед всем городом, кем Вивьен был на самом деле.

— И чем закончилось? — спросил Крольд, который успел удобно устроиться на лавочке.

— Скандалом, разумеется, — сказал Аллен. — Вивьен в слезах убежал, прабабка бросилась следом через весь город, на глазах у всей приличной публики взобралась к нему прямо на балкон — хотя балкон принадлежал совершенно постороннему дому, и хозяева долго потом жаловались, — и там, стоя внизу, во весь голос произнесла речь о том, что ей плевать на его прошлое.

— Прямо целую речь? — уточнил Иолин.

— Целую, — с гордостью подтвердил Аллен. — По семейным преданиям, весьма пространную. И Вивьен согласился выйти за неё замуж.

— Это очень трогательно, — признала Оливка. — Хотя звучит подозрительно похоже на какую-то известную историю.

— Именно, — Аллен постучал пальцем по раскрытому тому в руках Иолина, где всё ещё торчала сноска на сноску. — Точь-в-точь как в этой книге про Пипина Кривоногого — кто-то у кого-то, видимо, всё время ворует сюжеты. Подозреваю, все истории на континенте в итоге сводятся к трём-четырём вариантам, просто имена меняются.

— Или, — задумчиво сказал Крольд, — все богачи на свете рано или поздно влюбляются в гулящих мужчин на балконах чужих домов, потому что фантазия у них так же скудна, как и совесть.

Проплутав между стеллажом с книгами, в которых были собраны все ругательства в отношении короля Фенрига восьмого, и полками с предвыборными брошюрами «Единенная Пердь», послы окончательно осознали, что заблудились.

— Мы точно уже здесь были, — сказал Крольд, останавливаясь у стеллажа с книгой про пчеловодческие налоги.

— Мы здесь были двадцать минут назад, — уточнил Иолин, — или мы здесь были пять минут назад, во второй раз, после того как ты сказал, что узнаёшь другую книгу?

Оливка тем временем свернула в проход, показавшийся ей многообещающим, и через несколько шагов упёрлась в стену.

Из-за ближайшего стеллажа медленно, будто нехотя, выплыл полупрозрачный силуэт мужчины в старомодном плаще, с линейкой за поясом и свитком чертежей под мышкой.

Глава 4. Монастырь.

Все пятеро одновременно замерли.

— О нет, — сказал Крольд.

— Это вы! — обрадовался призрак с той совершенно неуместной, искренней теплотой, какую проявляют люди, случайно встретившие старых знакомых там, где встретить их совершенно не рассчитывали. — Команда №17! Вот так встреча!

— Теперь мы послы! — важно поправил Крольд.

— А я знаю, и ещё соскучился, — продолжал призрак, пристраиваясь рядом и явно намереваясь сопровождать, независимо от того, хотели ли этого послы. — Кстати, а вы в курсе, что творится у вас в Валенсе?

— И что творится? — против воли заинтересовался Иолин.

— Ой, — оживился призрак, явно обрадованный тем, что наконец нашёл благодарного слушателя, — канцлер Лидо всю неделю ходит сам не свой. Заперся у себя в кабинете, никого не принимает, велел все письма из Перди сразу нести ему лично, даже не распечатывая при секретаре, представляете? А один раз, я сам видел, стоял у окна и смотрел куда-то на юг с таким лицом, будто у него там что-то потерялось.

Крольд и Иолин переглянулись.

— А ещё, — призрак понизил голос, явно наслаждаясь ролью главного осведомителя королевства, — фонтан со львом так и не починили, зато поставили рядом табличку «Технические работы», хотя никаких работ никто не ведёт. И знаете, что забавно — туда теперь специально ходят посмотреть, стало местной достопримечательностью. Люди фотографируются, ну, то есть заказывают у художников свои портреты на этом фоне.

— А про нас что-нибудь говорят? — не удержалась Оливка.

Призрак радостно всплеснул полупрозрачными руками.

— Ещё как говорят! У вас там теперь чуть ли не баллады слагают, я лично слышал две версии, в одной у Бравад в схватке с драконом семь голов срубает, хотя дракон был, насколько я помню, вообще один и с одной головой.

— Мне нравится эта версия больше, — довольно заметил Бравад.

— Адриан Блэквудпул и сэр Кевилл стали друзьями.

— Потрясающе, — медленно сказал Иолин.

— Именно! — обрадовался призрак, что его наконец слушают с должным вниманием. — Видимо, общее горе сближает. Насколько я понимаю, они теперь вместе горюют по поводу того, что оба дважды женились на вас, — призрак кивнул в сторону Крольда, — и организовали что-то вроде клуба.

— Клуба? — переспросила Оливка с нарастающим ужасом.

— Клуба ненавистников Оливки, — с явным удовольствием подтвердил призрак. — У них даже, кажется, есть отдельный стол в таверне, зарезервированный. Собираются, пьют, придумывают планы мести, вместе с главным распорядителем.

Оливка нахмурилась.

— Почему они ненавидят меня? А не Крольда?

— Чего не знаю, того не знаю, но Адриан, говорят, заказал чучело, очень похожее на вас, и то носит к нему цветы, то проклинает. В общем у него сложные отношения.

Оливка открыла рот, чтобы высказаться, но её прервал граф.

— Рукопись, — тихо напомнил Аллен, останавливаясь перед знакомым уже стеллажом. — Вот же она.

— Нашли, — с явным разочарованием подтвердил призрак. — Ну что ж. Тогда я, пожалуй, пойду. Хотя, знаете, если я вам понадоблюсь — я тут неподалёку, только позовите.

— Обязательно, — соврал Крольд с максимально убедительной интонацией.

Призрак просиял и растворился в темноте между стеллажами.

За книгами они обнаружили стопку листов, перевязанную красной лентой.

— Вот, — благоговейно сказал Иолин, взяв рукопись с полки обеими руками, как снимают нечто гораздо более ценное, чем просто бумага. — Кажется, это она.

Иолин прижал её обеими руками, как спящее дитя.

— Она у меня, — прошептал он благоговейно, не сводя с рукописи глаз.

— Дай подержать, — тут же потребовал Крольд, протягивая руки.

— Нет, — отрезал Иолин, отступая на шаг и разворачиваясь плечом, будто защищая от нападения. — Я первый взял.

— Мы вообще-то все её искали, — возмутилась Оливка.

Иолин, не обращая внимания на препирательства, опустился на ближайший ящик, аккуратно устроил папку на коленях и принялся развязывать ленту с такой торжественной медлительностью, что Оливка не выдержала и требовательно навалилась ему на плечо, заглядывая через голову.

— Быстрее, — прошипела она.

— Я не буду торопиться, — с достоинством ответил Иолин. — Такие вещи нельзя открывать быстро.

— Можно, — заверила Оливка. — Просто дёргаешь за узел и всё.

— Ты дёргаешь за узел, потому что тебе плевать на процесс, — обвиняюще заметил Крольд, впрочем, тут же сам подавшись вперёд и практически улёгшись Иолину на второе плечо.

— А там есть посвящение? — граф даже отставил флягу.

— «Тем, кто ждал», — прошептал со слезами Иолин, крепче сжимая папку, будто кто-то мог её вырвать.

— Это про нас, — выдохнула Оливка, прижимая руку к груди.

Иолин, всё ещё держа стопку с той же нежностью, с какой держат нечто живое, вдруг резко отстранился от Крольда, который слишком настойчиво пытался заглянуть через его плечо.

— Будем читать вечером! Зажжём все свечи! — повелительно объявил граф к всеобщему недовольству. — Так мы окажем уважение!

Бравад, оставшийся не у дел, поскучал немного, поболтал ногой, повертел головой по сторонам — и наконец, от нечего делать, принялся разглядывать пол у себя под ногами.

Там, в щели между нижней полкой и стеной, торчал уголок какой-то книги — тонкой, потрёпанной, явно куда менее внушительной, чем драгоценная рукопись.

Он наклонился, подцепил находку двумя пальцами и вытащил на свет.

Обложка была старая, засаленная, с полустёртыми, но ещё разборчивыми буквами:

«Восемьдесят три поучительные истории про улитку в меховом плаще».

— Ребята, — сказал он с той же беззаботностью, с какой сообщал бы, что нашёл забавный камень, — я тут тоже кое-что нашёл. Книжку. Про улитку.

— Про какую ещё улитку? — рассеянно спросил Иолин, всё ещё поглаживая рукопись. — Ах, та смертоносная книга?

— Не может быть, — прошептал Крольд.

— Та самая. Которая уползла из костра? — спросила Оливка.

— Она не уползла из костра, — заметил Иолин, — она, судя по всему, всё это время преспокойно лежала в третьем подвале, засунутая под полку, будто её кто-то намеренно спрятал так, чтобы никто специально не искал.

Аллен взял книгу у Бравада и осторожно её приоткрыл — страницы были пожелтевшими, но целыми, а поля испещрены пометками уже знакомым почерком, тем самым, что спорил на полях с другими комментаторами об овечьем помете.

— Тут подпись, — сказал он, вглядываясь в последнюю страницу. — «Брат Гораций».

Повисла новая, ещё более многозначительная тишина.

— Тот, который умер от смеха, — тихо напомнил Иолин.

— Или, — так же тихо предположил Крольд, — тот, который так хорошо спрятал книгу, что решил хотя бы напоследок сам её дочитать.

Бравад, всё ещё сидевший на полу после падения, посмотрел на книгу с совершенно детским восторгом.

— Ну что, — спросил он, — читаем?

Оливка раскрыла книгу прямо там, в коридоре, не дожидаясь, пока найдётся более подходящее место, и остальные тут же сгрудились вокруг.

— Анекдот первый, — торжественно объявила она и зачитала вслух:

— «Улитку в меховом плаще сбивает телега. Приезжает стражник, спрашивает у свидетеля-улитки: что случилось? Та отвечает: не знаю, всё было слишком быстро».

Повисла пауза.

— И это всё? — спросил Крольд.

— Это всё.

— Из-за этого кто-то умер?

— Подожди, — сказал Иолин, забирая у неё книгу и перелистывая на следующую страницу. — Анекдот второй. «Гонки улиток в меховых плащах. Одна обгоняет другую и кричит: ну и черепаха!»

Он поднял глаза от страницы.

— Это тот же анекдот.

— Не тот же, — возразил Бравад. — Там телега, а тут гонки.

— Это один и тот же анекдот, — терпеливо повторил Иолин, — просто переставлены декорации. Суть одна: улитка слишком медленная, чтобы понять, что происходит что-то смешное или страшное.

Он полистал дальше.

— Анекдот третий. «Улитку в меховом плаще избивают две черепахи. Стражник спрашивает: можете их описать? Отвечает: нет, всё случилось слишком быстро».

— Опять то же самое! — воскликнул Крольд.

— Анекдот четвёртый, — упрямо продолжал Иолин, перелистывая. — «Улитка в меховом плаще заходит в трактир. Трактирщик говорит: мы улиток не обслуживаем, — и выкидывает её за дверь. Через полгода раздаётся стук, улитка просовывает голову и говорит: и за что вы так со мной?»

Крольд забрал у него книгу, начал листать сам, всё быстрее и быстрее, пробегая глазами по страницам, и с каждой новой ощутимо мрачнел.

— Пятый — про улитку и свадебную процессию, которая проносится мимо, пока она успевает поднять голову. Шестой — про улитку, которую роняют с крыши, и она понимает, что упала, только на следующий день. Седьмой... — он замолчал, зачем-то пролистал сразу вперёд, на середину книги. — Сороковой. Тоже самое. Пятьдесят пятый. То же самое, просто вместо стражника — трактирщик. Семидесятый...

Он захлопнул книгу.

— Это восемьдесят три раза одна и та же шутка, — сказал он голосом человека, у которого только что рухнула вера в человечество. — Просто с разными обстоятельствами. Телега, гонки, черепахи, трактир, свадьба, крыша. Одна и та же мысль восемьдесят три раза подряд.

— Тем не менее, — Оливка решительно отобрала книгу обратно и прижала её к груди, — я её всё равно забираю. Есть в этом какое-то извращённое очарование.

Договорить она не успела — потому что голоса впереди, за поворотом, звучавшие всё это время приглушённым, неразборчивым фоном, вдруг стали отчётливее, и один из них, безошибочно узнаваемый, произнёс что-то про «документ» и «нельзя, чтобы узнали».

Все пятеро одновременно замерли, не сговариваясь, прижавшись к ближайшему стеллажу.

— ...три барона, — донёсся до них голос Альвариса, приглушённый расстоянием, но безошибочно узнаваемый. — Три, вы представляете? Одни и те же курятники.

— Если это всплывёт, — ответил второй голос, низкий и незнакомый, — герцог разорится за месяц.

— В том и смысл, — с явным удовольствием отозвался Альварис.

— А Мирраен?

— Мирраену без отцовских денег ни один трон не светит, сколько бы девиц ему ни сватали.

Крольд, до этого напряжённо вслушивавшийся, неосторожно качнулся вперёд, чтобы разобрать получше, и локтем задел стоявшую рядом метлу, которая с грохотом опрокинулась на каменный пол.

Голоса за поворотом мгновенно смолкли.

— Что это было? — резко спросил незнакомец.

— Крысы, — после короткой заминки уверенно ответил Альварис. — Крупные. Библиотечные. Питаются в основном корешками книг.

Собеседник, судя по звуку, не слишком поверил, но и спорить не стал.

— Так вот, о курятниках, — продолжил Альварис.

Оливка, всё ещё прижимавшая к груди книгу, попыталась переступить на месте, чтобы устроиться удобнее, и её локоть врезался прямо в рёбра Иолину, который от неожиданности охнул чуть громче, чем следовало.

— Опять крысы? — с подозрением уточнил незнакомец.

— Крупные крысы, — с достоинством подтвердил Альварис. — В этом подвале, признаться, целая крысиная популяция, размерами местами превосходящая некоторых мелких дворян.

— Крысы не охают, — заметил собеседник.

— Эта охает, — не растерялся Альварис. — Особенная крыса. С характером.

Бравад, стоявший последним и явно не до конца понимавший, почему нужно так стараться сохранять тишину, наклонился к Аллену, чтобы шёпотом спросить, о ком вообще речь, но не рассчитал расстояние и стукнулся лбом о соседнюю полку, отчего с неё с шуршанием съехал целый свиток.

— Это точно не крысы, — с абсолютной уверенностью произнёс незнакомый голос.

— Сквозняк, — тут же нашёлся Альварис. — Здесь особая циркуляция воздуха, знаете ли, из-за расположения вентиляционных ходов свитки иногда сами съезжают с полок. Замок старый.

Пауза за поворотом явно затягивалась — судя по всему, собеседник взвешивал, стоит ли продолжать делать вид, что верит.

— Идёмте отсюда, — сказал он наконец. — Мне не нравится этот подвал.

— Совершенно разумное решение, — с готовностью согласился Альварис, и шаги начали удаляться, унося с собой остаток разговора куда-то за пределы слышимости.

Пятеро выждали ещё добрых полминуты после того, как всё стихло, прежде чем кто-либо осмелился выдохнуть.

За спинами раздался до боли знакомый елейный голос, возникший настолько внезапно, что Бравад подпрыгнул и уронил из рук книгу с анекдотами.

— Ооооо, — протянул Альварис с той особенной, тягучей радостью человека, поймавшего кого-то с поличным, — вы подслушивали?

Все пятеро развернулись одновременно, с одинаково застывшими лицами людей, застигнутых на месте преступления и мучительно соображающих, стоит ли ещё пытаться отпираться.

— Мы не подслушивали, — быстро сказал Иолин. — Мы просто... стояли здесь. Тихо. По независящим от нас причинам.

— Конечно, — покладисто согласился Альварис, явно ни на секунду в это не поверив. — И, разумеется, ничего не слышали.

— Совершенно ничего, — подтвердил Крольд с таким энтузиазмом, что это прозвучало значительно менее убедительно, чем он рассчитывал.

— Даже про курятники? — уточнил Альварис с невиннейшим видом.

Повисла короткая, выразительная пауза. Альварис довольно улыбнулся, явно наслаждаясь моментом.

— Знаете, — сказал он, сцепив руки за спиной и слегка покачиваясь на пятках, — я начинаю подозревать, что это судьба. Куда бы я ни пошёл поговорить о чём-нибудь действительно важном, вы оказываетесь поблизости. Балкон. Теперь подвал. В следующий раз, наверное, застану вас у себя под кроватью.

— Мы бы туда не поместились, — заметил Бравад совершенно серьёзно.

— Утешительно, — кивнул Альварис. — Хотя, признаться, — он окинул взглядом всю пятёрку, задержавшись на книге, которую Оливка поспешно попыталась спрятать за спину, — меня сейчас куда больше интересует, что у вас там за литература.

— Ничего, — быстро сказала Оливка.

— Сборник примет по овечьему помёту, — тут же вставил Иолин.

— Он не такой толстый, — заметил Альварис, прищурившись.

— Это очень краткое издание, — не растерялся Иолин.

Альварис перевёл взгляд с одного лица на другое — медленно, с удовольствием, как человек, разворачивающий подарок, заранее зная, что внутри окажется что-то интересное.

— Что ж, — сказал он наконец, — полагаю, у каждого в этом монастыре свои маленькие тайны. Даже у пятерых валенсийских послов, стоящих в тёмном подвале с краденой литературой в руках.

Дорога обратно до замка заняла остаток дня, и Альварис — вопреки всем ожиданиям — не отстал от них ни на шаг, увязавшись следом с той же непринуждённостью, с какой обычно навязывался в любую прогулку.

— Так вы всё-таки не расскажете, что слышали? — на пробу спросил он в третий раз с тех пор, как они вышли из монастырских ворот.

Послы переглянулись и, уже не в силах скрывать радость, почти хором признались, что нашли рукопись Георга Мартинваля.

— Это потрясающе, — елейно восхитился Альварис. — Тогда я и сам вам кое-что расскажу. Знаете, что интересно — герцог Мертвен, оказывается...

— Мы правда не хотим это знать, — быстро перебил его Иолин.

— Хотите, — уверенно возразил Альварис. — Просто пока сами не осознали.

— Нет! Не хотим! — хором возразили послы.

Солнце клонилось к закату, окрашивая дорогу в тёплые рыжеватые тона, и грязь, за день успевшая слегка подсохнуть, хотя Крольд всё равно шёл с прежней осторожностью, будто не доверял ей ни на секунду.

— А вы вообще откуда шли к монастырю? — спросил вдруг Бравад, до этого молча размышлявший о чём-то своём. — Мы вас там не видели, пока не подслушали.

— У меня свои тропы, — туманно ответил Альварис. — Годы практики. И путь по прямой.

— Годы практики в подслушивании или в том, чтобы вас подслушивали? — уточнил Аллен.

— И то, и другое взаимосвязано теснее, чем вы думаете, — со вздохом заметил Альварис. — Жду вас на ужин. Сегодня будет картошка.

— Мы уже поняли, — вздохнул в ответ Бравад.

В замке их уже ждали.

Послы уложили перевязанную рукопись на стол и, уходя, с нежностью оглядывались на неё.

В столовой уже сидела Вилора с кислым выражением лица, а на столе стояла большая миска с картошкой в мундире и кувшин молока.

Бравад сел первым и сразу взял себе три штуки.

— Хорошая картошка, — сказал он после первого куска.

— Конечно, — с гордостью ответила королева Вилора. — В Перди картошка особенная. Здесь земля особенная. Воздух особенный. Люди особенные. Поэтому и картошка особенная.

Она обвела взглядом стол, словно ожидала, что остальные тоже немедленно оценят глубину ответа.

Оливка покрутила картофелину в руке.

— А если её посадить в Валенсе?

Вилора посмотрела на неё с искренним недоумением.

— Она уже не будет пердянской.

— А если обратно привезти?

— Тогда будет.

Дверь в зал открылась, и на пороге появился сэр Эдмунд Кевилл. Он выглядел совершенно иначе, чем утром, волосы по-прежнему не улучшились ни на волосок, но теперь в его лице не было ни растерянности, ни ярости, зато появилось странное торжествующее выражение.

Он остановился у двери, оглядел сидевших за столом и медленно и кровожадно улыбнулся.

— Добрый вечер, — ядовито произнёс он и направился к столу.

Крольд посмотрел на Иолина, потом на Бравада и наконец на Аллена, который продолжал есть картошку с таким видом, будто происходящее его совершенно не касалось.

— Мне это не нравится, — пророкотал граф.

— Мне тоже, — согласился Крольд.

— А мне нравится, — сказал Бравад. — У него лицо какое-то хорошее, счастливое.

— В том и дело, друг мой, — настороженно заметил Иолин.

Оливка медленно положила вилку.

— Он что-то натворил, — в ужасе быстро прошептала она. — Я чувствую!

Эдмунд уселся за стол напротив неё.

— Ваши чувства вас не обманывают, — злобно ответил он.

Что-то в его лице, в этой слишком довольной улыбке и в спокойствии, с которым он сидел за столом, заставило послов резко подняться.

Никто ничего не сказал. Все пятеро почти одновременно вышли из зала и направились к своим покоям с таким выражением, будто каждый из них внезапно понял что произошло нечто настолько ужасное.

Злой сэр Кевилл проводил их взглядом и довольно откинулся на спинку стула.

Послы добежали до своих покоев за минуту.

Дверь распахнулась от одного удара, и все пятеро ввалились в комнату почти одновременно, будто надеялись успеть предотвратить то, что, судя по всему, уже случилось.

На столе, там, где Иолин собственноручно оставил рукопись, аккуратно перевязанную лентой, теперь лежала горстка пепла, среди которого торчало несколько обгоревших по краям, скукожившихся страниц — тех немногих, что не успели прогореть до конца.

Иолин остановился на пороге и замер.

Он не двигался. Не моргал. Стоял так неподвижно, что казалось, будто он сам на несколько секунд перестал существовать, оставив вместо себя только оболочку, застывшую в дверном проёме с приоткрытым ртом.

Оливка первой пришла в движение — стремительно, яростно, будто кто-то в неё вселился. Она в два шага пересекла комнату, схватила со стола обугленный край страницы, поднесла его к глазам, тут же отшвырнула в сторону и издала звук, средний между рычанием и криком, от которого где-то в коридоре испуганно вздрогнуло пламя факела.

— Я его убью, — прошипела она голосом, не предвещавшим ничего хорошего. — Я его лично убью. Голыми руками. Я найду способ.

Граф достал бутылку вина, с самым трагическим видом откупорил её и осушил до дна за три глотка, затем повторил это со второй бутылкой и принялся откупоривать третью.

Крольд молча дошёл до середины комнаты, посмотрел на пепел, потом на обгоревшие листы, а потом, без единого слова, медленно опустился на пол, скрестив ноги, и заплакал — громко, навзрыд, с той полной, безудержной искренностью, с какой рыдают дети, потерявшие любимую игрушку.

— Она была наша, — всхлипывал он, обхватив себя руками. — Мы её ещё даже не прочитали. Мы даже не узнали, доживёт ли Гончая. Теперь мы никогда не узнаем, — простонал он. — Никогда. Это было единственное в моей жизни, чего я по-настоящему ждал, и его сожгли, сожгли просто так, из злобы, без всякого уважения к литературе!

Бравад, единственный из всех сохранивший способность двигаться целенаправленно, бросился к столу, принялся торопливо перебирать обгоревшие страницы, пытаясь найти хоть одну, где сохранилось бы что-то читаемое.

— Погодите, — сказал он с внезапной надеждой в голосе, — вот тут, смотрите, кусок уцелел!

Он схватил обугленный по краям листок и, явно рассчитывая всех утешить, принялся читать вслух дрожащим, но воодушевлённым голосом:

— «...и в этот момент меч пронзил его насквозь, и он понял, что все эти годы...»

Крольд взвыл ещё громче.

— НЕТ! — закричал он. — Не говори дальше, я не готов узнать это вот так, из обрывка, без контекста!

— Я просто хотел показать, что кое-что сохранилось, — растерянно оправдался Бравад, поспешно опуская листок.

— Мы даже похоронить её толком не сможем, — прошептал Крольд. — Придётся развеивать пепел!

Бравад, окончательно отчаявшись найти нужные слова, присел на корточки рядом с Крольдом и неуверенно похлопал его по плечу.

— Ну, — сказал он тихо, — зато знаешь что? У меня есть книжка про улитку в меховом плаще.

Крольд посмотрел на него долгим, полным муки взглядом.

— Мне не нужна улитка, Бравад, — простонал он. — Мне нужен Гончая.

Он начал страшно и надрывно рыдать.

Прошло, наверное, не меньше часа, прежде чем в комнате наконец воцарилось хоть что-то отдалённо напоминающее тишину — Крольд, охрипший от крика, теперь просто сидел, привалившись спиной к кровати, и время от времени всхлипывал уже скорее по инерции, чем по-настоящему.

Оливка мрачно ходила из угла в угол, бормоча себе под нос что-то про справедливость и голые руки.

Бравад давно оставил попытки утешать и молча жевал припасённый с ужина кусок хлеба, поглядывая на друзей с безмятежным сочувствием, а Аллен так и остался сидеть у стола, время от времени прикладываясь к бутылке, и не произнося почти ни слова.

Иолин же всё это время сидел неподвижно на краю кровати, глядя в одну точку — туда, где на столе всё ещё лежала горстка пепла, к которой никто так и не решился прикоснуться.

Он не участвовал в общем горе так же бурно, как остальные — не рыдал, не грозился расправой. Он просто молчал, и в этом молчании было что-то более страшное, чем в криках.

Наконец, когда за окном уже стемнело окончательно, он поднялся, подошёл к своему дорожному мешку и принялся в нём рыться с методичной сосредоточенностью.

— Ты что делаешь? — всхлипывая, спросил Крольд, не поднимая головы.

Иолин извлёк из глубины мешка несколько маленьких стеклянных пузырьков с тёмной, поблёскивающей жидкостью.

Оливка перестала мерить шагами комнату.

— Это что, чернила?

Крольд, всё ещё всхлипывая, вдруг замер и медленно поднял голову.

— Иолин, — едва ворочая языком, произнёс Аллен, впервые за весь вечер подняв взгляд от фляги, — у тебя сейчас лицо, как у человека, который вот-вот сделает что-то, о чём мы потом будем долго жалеть.

— Не будем, — сказал Иолин, уже направляясь к двери с той же целеустремлённостью, с какой Оливка когда-то уходила с ножницами.

Дверь закрылась, и в коридоре ещё несколько секунд было слышно его удаляющиеся, неожиданно быстрые для человека, с несколькими пузырьками чернил, шаги.

Глава 5. Зима.

Утро встретило их всех по-разному, и, пожалуй, впервые за весь визит компания представляла собой зрелище, которое даже Альварис, доведись ему это увидеть, вряд ли рискнул бы прокомментировать вслух.

Крольд явился к столу с опухшим, покрасневшим лицом, потому что всю ночь он продолжал плакать, лишь изредка прерываясь на короткие периоды беспамятства. Веки его набрякли настолько, что глаза превратились в узкие щёлочки, а голос, когда он попытался поздороваться, вышел хриплым и надтреснутым, как у человека, три дня подряд читавшего надгробные речи.

Граф Аллен тоже не ложился. От него на весь стол разило вином, движения были замедленными и неточными, а один раз, пытаясь взять со стола ложку, он с первой попытки промахнулся мимо неё на добрых полметра.

Оливка сидела прямо, неестественно прямо, сцепив руки на коленях с такой силой, что костяшки побелели, и время от времени медленно поворачивала голову в сторону двери — очевидно, проверяя, не появился ли уже кто-то, кому предстояло поплатиться.

Бравад же, единственный из всех сохранивший вчерашнюю невозмутимость в полном объёме, с большим удовольствием уплетал уже вторую порцию картофеля, фаршированного картофелем.

— Очень вкусно, — искренне сообщил он Вилоре.

— Конечно, — с достоинством отозвалась королева. — У нас картошка особенная. Мы её варим долго. Иногда с вечера.

Иолин же вызывал у остальных наибольшую тревогу — именно потому, что выглядел совершенно нормально. Он сидел спокойно, аккуратно намазывал на кусок хлеба то подозрительное, что можно было назвать маслом, и время от времени слегка улыбался чему-то своему — тихо, почти незаметно, особенной хитрой улыбкой.

— Ты какой-то подозрительно бодрый, — просипел Крольд, покосившись на него сквозь опухшие веки.

— Хорошо спал, — коротко ответил Иолин, не отрываясь от хлеба.

— Ты вообще не ложился, — напомнил Аллен, — я слышал, как ты вернулся под утро.

— Значит, хорошо не ложился, — невозмутимо уточнил Иолин.

На столе перед ними стоял чайник с настолько бледным чаем, что больше напоминал тёплую воду, слегка тронутую цветом.

— Хороший чай, — на правах единственного оптимиста за столом заметил Бравад.

— Экономный, — со вздохом поправила Оливка, глядя на просвечивающееся сквозь жидкость дно чашки.

Вилора не упустила случая с достоинством пояснить:

— У нас чай особенный. Мы его завариваем один раз, а потом оставляем заварку на следующий день. А потом на следующий, обычно её хватает на неделю.

— А потом? — не удержалась Оливка, чей голос звучал хрипло и опасно.

— А потом просто горячую воду пьём, — невозмутимо ответила Вилора. — Тоже полезно.

Крольд, до этого сидевший неподвижно, вдруг всхлипнул — тихо, коротко, будто мысль о чём-то напомнила ему о вчерашнем горе, — и уронил голову на руки.

Не успел он поднять голову от стола, как двери зала распахнулись с жизнерадостным грохотом, и на пороге возник герцог Мертвен, облачённый в тёмно-синий камзол с тремя широкими полосами — белой, красной и снова белой, — идущими от плеча до самого низа рукава, отчего при каждом его размашистом жесте казалось, будто мимо стремительно проносится какой-то полосатый снаряд.

— Доброе утречко, честной компании! — провозгласил он с порога, широко раскинув руки. — Как спалось-то?

За столом никто не нашёл в себе сил ответить сразу — Крольд всё ещё сидел с опухшим от слёз лицом, Аллен слегка покачивался, пытаясь сфокусировать взгляд на источнике шума, а Оливка просто медленно повернула голову в его сторону с тем видом, с каким смотрят на нечто, отвлекающее от куда более важных мыслей.

— Неплохо, — выдавил наконец Иолин за всех, с прежним спокойствием намазывая хлеб.

— Ну и славно! — герцог плюхнулся на свободный стул, не дожидаясь приглашения, и тут же потянулся за куском картошки. — А я к вам, между прочим, по делу. У Мирраена моего сегодня день рождения.

— Поздравляем, — сказала Оливка с той степенью энтузиазма, что была ей доступна в это утро.

— То-то и оно! — обрадовался герцог. — Так что вечером жду всех в «Встрече», это таверна такая, лучшая в нашей Перди. Поляну накроем — закачаетесь. Уже гонца отправил, музыкантов везут, настоящих. А не этих, что во дворце дудят.

— Это очень щедро, — вежливо заметил Аллен, безуспешно пытаясь удержать взгляд на герцоге, а не на двоящемся изображении картошки перед собой.

— А то! — герцог довольно хлопнул себя по колену, отчего полосы на рукаве снова эффектно взметнулись. — У меня всё по-взрослому. Стол — от начала двора до конца, три поросёнка целиком, бочка вина открытая.

Крольд, до этого молча сидевший, вдруг громко всхлипнул.

Герцог непонимающе покосился на него.

— Он чего?

— Не обращайте внимания, — быстро сказал Иолин. — У нас вчера случилось горе.

— Горе — это плохо, — согласился герцог с философским сожалением.

Он пододвинул себе свободный стул рядом с Вилорой, уселся, придвинул к себе миску с картошкой и тут же взял верхнюю, самую крупную.

— Ну что, — сказал он, обращаясь уже сугубо к королеве, — как спалось-то, соседка?

— Как обычно, — суховато отозвалась Вилора, явно не питавшая утреннего энтузиазма разделять с кем-либо картошку без предварительного согласования.

Крольд, до этого молча сидевший, вдруг громко всхлипнул.

Герцог непонимающе покосился на него, но тут же вернулся к разговору с королевой.

— Кстати, — сказал он, беря вторую картофелину, — Мирраену сегодня семнадцать. Взрослый уже мужик, между прочим. Скоро женить пора.

— На ком? — с ленивым интересом уточнила Вилора.

— Да мало ли, — герцог неопределённо повёл рукой с зажатой в ней картофелиной. — Была бы невеста хорошая, а остальное приложится.

Договорить он не успел — двери зала распахнулись, на этот раз без прежней ярости, скорее с той нарочитой, замедленной торжественностью.

На пороге возник злой сэр Кевилл.

Причёска его со вчерашнего дня не стала ни капли лучше — та же неровная катастрофа с проплешиной и клочьями разной длины, — но теперь к этому добавилось нечто новое и куда более впечатляющее: тёмное, уже подсохшее, но от этого не менее выразительное пятно спереди на брюках, расплывшееся ровно в той форме и в том самом месте, что не оставляло вообще никакого простора для благородных толкований — только для самого прямого и недвусмысленного.

За столом мгновенно воцарилась тишина.

Бравад, поднёсший было ложку ко рту, так и застыл с открытым ртом.

Герцог присвистнул сквозь зубы с бестактной непосредственностью.

Вилора несколько раз моргнула.

— Сэр Эдмунд, может, вам переодеться? — как можно мягче спросила она.

— Вся мои брюки такие, королева, — прорычал он и, развернувшись на каблуках, чтобы направиться к своему обычному месту в дальнем конце стола, явил всему залу и заднюю часть картины — там, чуть ниже поясницы, темнело ещё одно пятно, симметричное первому, будто беда настигла его сразу с двух сторон одновременно, не оставив вообще ни единого сухого участка ткани, за который могло бы уцепиться хоть какое-то достоинство.

Герцог издал протяжный, восхищённый присвист.

— С обеих сторон, — уважительно констатировал он. — Это, брат, называется — не повезло по всем фронтам.

Оливка издала сдавленный звук, отчаянно пытаясь спрятать его за приступом кашля, а Крольд, всё ещё опухший от вчерашних рыданий, вдруг забыл о собственном горе настолько полно, что позволил себе едва слышный, но абсолютно искренний смешок.

Эдмунд, не оборачиваясь, сел за стол с окаменевшей прямой спиной.

Иолин, до этого момента сохранявший всё то же безмятежное спокойствие, с каким намазывал хлеб последние десять минут, теперь на мгновение поднял взгляд от тарелки.

Он не улыбнулся широко — не позволил себе ни смешка, ни даже отчётливой улыбки, какую нельзя было бы скрыть. Только самый краешек губ дрогнул, едва заметно приподнявшись, а глаза, устремлённые на Эдмунда, вдруг стали холодными и ясными, как у человека, разглядывающего результат тщательно спланированной работы и находящего его полностью удовлетворительным.

Он снова опустил взгляд к своему куску хлеба, продолжая жевать с прежней неторопливостью, но эта секундная, ледяная улыбка не укрылась от Крольда, который как раз повернул голову в его сторону.

— Иолин, — тихо позвал он.

— М? — отозвался тот, не поднимая глаз.

— Ты меня пугаешь больше, чем Оливка, — выдохнул Крольд.

Иолин ничего не ответил — лишь снова позволил себе ту же короткую, безукоризненно сдержанную улыбку, прежде чем потянуться за следующим куском хлеба.

После завтрака, оставшись наконец без королевских и герцогских глаз, все пятеро направились в сторону прачечной — точнее, туда, где, по их расчётам, прачечная должна была находиться, поскольку архитектурная логика замка, как обычно, не спешила подтверждать их ожидания.

— Постойте, — раздался за спинами знакомый елейный голос, соткавшийся из воздуха с той же необъяснимой внезапностью, что и всегда.

Все пятеро одновременно обернулись.

Альварис стоял позади них с выражением лица, какого прежде никто из послов у него не наблюдал, — не привычная елейная безмятежность, а нечто, отдалённо напоминающее сожаление, хотя и щедро приправленное всё той же непреодолимой потребностью выговориться.

— Мне нужно кое в чём признаться, — начал он, слегка потупив взгляд.

— Мы уже знаем, — устало сказал Иолин.

— О чём? — Альварис вздохнул. — О том, что я рассказал сэру Эдмунду про рукопись.

Все пятеро одновременно кивнули.

— Я не со зла, поймите, — заскулил Альварис, — просто вы так торопились вечером в свою комнату, так прижимали её к себе, что я не сдержался и упомянул это при нём — чисто по-соседски, между делом.

Крольд издал звук, средний между стоном и всхлипом.

— Он ведь и так уже был зол на вас, — виновато продолжал Альварис, — из-за истории с волосами. Я подумал, может, это его отвлечёт, переключит внимание на что-то другое.

— Переключил, — с горечью сказал Бравад. — Прямо на огонь.

Альварис на мгновение растерялся, явно не ожидая такого поворота.

— На огонь? — переспросил он. — Он что, сжёг её?

— Дотла, — сказал Иолин ровным голосом, хотя в этом «дотла» прозвучало нечто такое, что заставило Альвариса невольно отступить на полшага.

Советник несколько секунд молчал, явно взвешивая, стоит ли выражать дальнейшее сочувствие или сразу переходить к оправданиям.

— Он сжёг единственный экземпляр недописанного шедевра, — прошипела Оливка.

— Мне правда очень жаль, — сказал Альварис, и, что удивительно, в этот раз в его голосе не было привычной наигранности — только неловкое, почти детское сожаление человека, чья болтливость впервые обернулась настоящей бедой, а не просто неловкостью за ужином.

Иолин, до этого молчавший, вдруг посмотрел на него с той же самой холодной, едва заметной улыбкой, что мелькнула у него за завтраком.

— Не переживайте, Альварис, — сказал он спокойно. — Всё уже улажено.

Советник взглянул на него с некоторым подозрением, явно уловив в этих словах что-то, чего не мог до конца расшифровать, но, не найдя в лице Иолина ничего, кроме безмятежного спокойствия, решил не углубляться.

— Ну... хорошо, — сказал он неуверенно. — Тогда, полагаю, не смею больше задерживать. Хотя, — тут прежняя жадность до чужих секретов на мгновение пересилила чувство вины, — что значит «улажено»?

— Идите, — сказал Крольд, беря Альвариса под локоть и решительно разворачивая его в противоположную сторону. — Нам правда пора в прачечную.

Он легонько подтолкнул советника в спину и присоединился к четвёрке послов.

Прачечную они нашли быстро. Три деловитые женщины оценивающе смерили послов критическими взглядами, словно перед ними стояла не пятёрка представителей соседнего королевства, а партия самоходного особенно сложного белья, которую предстояло принять в работу на свой страх и риск.

— Давайте, — нагло бросила худая прачка. — Только не всё сразу, а то у нас место ограниченное, а на вас, я смотрю, его понадобится немало.

Она выхватила у Бравада рубаху и развернула её во всю длину с тем неспешным осмотром, каким на рынке проверяют товар, стараясь понять, не подсунули ли вместо обещанного добротного сукна старую половую тряпку.

— Эт что?

— Рубаха, — испуганно сказал Бравад.

— По размеру — двуспальный пододеяльник. Вы в ней ходите или мебель накрываете?

Вторая, помоложе, взялась за камзол Иолина и повертела его в руках, сначала за воротник, потом за рукав, будто пыталась определить, каким именно способом его вообще следовало надевать.

— Это на что у вас похоже? На чехол для сосиски. Узкий такой, длинный, и рукава как будто в последний момент пришивали.

— Это модный крой, — попытался защититься Иолин.

— Модный где?

— В Валенсе.

— А, — протянула прачка. — Ну тогда понятно.

Третья прачка добралась до вещей Оливки и замерла. Несколько секунд она молча разглядывала платье, потом подняла его двумя пальцами, отведя подальше от себя.

— Эта вещь скоро обретёт разум и станет самостоятельной.

— В смысле? — нахмурилась Оливка.

— В смысле тут колонии живности. Это самая грязная вещь, что я видела за этот год, — добавила прачка. — А у нас тут конюхи стираются.

— Спасибо, — с искренней гордостью отозвалась Оливка. — Я старалась.

Прачка посмотрела на неё с некоторым замешательством.

— Видно, что старались. Обычно люди хотя бы случайно чистое место оставляют.

Оливка, кажется, собиралась что-то возразить, но прачка уже понесла платье к чану, держа его перед собой так, будто оно могло укусить.

Камзол Аллена вызвал у худой прачки совершенно иную реакцию. Она подняла его, понюхала, слегка отшатнулась и снова понюхала, теперь уже с явным профессиональным интересом. Затем перевернула камзол, заглянула под воротник и даже потёрла ткань пальцами, словно надеялась обнаружить там что-нибудь, чего не чувствовал нос.

— Это раньше была хорошая ткань, — сказала она с ноткой сожаления. — Дорогая. Плотная. А теперь насквозь пропитана вином, коньяком и шампанским.

— Букет с историей, — невозмутимо пояснил Аллен, всё ещё слегка покачиваясь.

— И, судя по запаху, ни одной главы без алкоголя, — кивнула прачка.

Последним настала очередь Крольда. Он протянул одежду с явным превосходством человека, наконец ожидающего заслуженной похвалы. Камзол выглядел куда опрятнее прочих: аккуратно застёгнутый, без единого пятна.

Прачка внимательно оглядела его, задержавшись на деревянных пуговицах и вышитом на груди гербе неизвестного дома, после чего прищурилась.

— А это что за бренд?

— Шанель, — с достоинством соврал Крольд.

Прачка потёрла вышивку большим пальцем, отчего несколько золотистых нитей тут же осыпались мелкой трухой.

— Подделка.

— Не может быть, — густо краснея, пискнул Крольд.

— Может. У меня зять такие на рынке продаёт. За три медяка.

Крольд слегка сдулся, но тут же попытался вернуть достоинство.

— Зато чистый, — заметил он, покосившись на общую кучу белья остальных послов.

Прачка посмотрела на камзол Крольда, потом на него самого и с выражением полного равнодушия бросила его одежду в большую деревянную кадку.

Крольд проводил вещь взглядом и в клубах пара разглядел, что в этой же кадке сидели сразу двое мужчин. Один намыливал голову, второй пытался оттереть пятно с локтя. Камзол Крольда с тихим всплеском приземлился прямо между ними.

Прачка тут же схватила следующую рубаху и бросила туда же. Потом ещё одну.

Бравад уже наблюдал за происходящим с неподдельным интересом.

В соседней кадке какой-то старик сидел по пояс в воде, а прачка тщательно тёрла о его плечо чью-то грязную рубашку.

Крольд ещё некоторое время наблюдал за тем, как его камзол превратился в мочалку для пяток.

— Слышали подкаст «Горящая телега»? — спросил вдруг он, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Да, перед отъездом в Пердь, — оживилась Оливка. — Там был выпуск, где обсуждали, стоит ли солить воду до или после того, как она закипит. Три часа спорили.

— А что такое подкаст? — спросил Бравад.

Все четверо одновременно посмотрели на него с тем терпеливым удивлением, с каким смотрят на человека, задавшего вопрос вроде «а что такое хлеб».

— Ну это когда люди сидят, — начал Крольд, — и разговаривают.

— О чём?

— О чём угодно. Про похлёбку, например.

— А зачем?

— Чтобы другие послушали, — терпеливо пояснила Оливка.

Бравад нахмурился.

— Слушатели, — сказал граф таким тоном, будто это было очевидно любому здравомыслящему человеку. — Они сидят вокруг и слушают.

— Прямо вокруг?

— Ну да, — подтвердил Крольд. — Иногда человек сто. Иногда тысяча.

Бравад издал звук, средний между смешком и всхлипом недоумения.

— Тысяча человек сидит и слушает, как двое обсуждают, солить воду до или после?

— Ну интересно же, — пожал плечами Крольд.

— А ещё, — добавила Оливка, явно решив добить его окончательно, — можно заплатить монетку, и тогда тебе разрешат задать свой вопрос вслух, при всех.

Бравад несколько секунд молча смотрел на неё, явно пытаясь осознать масштаб услышанного.

— То есть, — медленно произнёс он, — я плачу деньги. За право. Спросить что-то. При тысяче незнакомцев. Которые уже час слушают про воду?

— Именно! — просияла Оливка, будто он наконец всё понял правильно.

— Это очень странно...

Договорить Бравад не успел — снаружи послышался мерный, торжественный звон небольшого колокольчика, и мимо распахнутой двери прачечной неторопливо, но с исключительным достоинством прошествовал преподобный Евстахий, прижимая к груди Кость, завёрнутую в свою неизменную тряпицу.

Позади него, шагая след в след с той плотностью, что не оставляла между ними ни малейшего просвета, следовали трое прихожан — двое пожилых мужчин и одна женщина, все трое с одинаково просветлёнными, отрешёнными лицами людей, которым только что явилось нечто, недоступное простым смертным.

Женщина шла почти вплотную к преподобному и время от времени смотрела не на дорогу, а на свёрток у него в руках. Один из мужчин держал ладонь у груди, второй периодически кивал сам себе, будто соглашался с невысказанными мыслями.

— Кость являет нам путь, — донёсся до прачечной торжественный скрипучий голос Евстахия, — и путь этот, братья и сестра, лежит через смирение!

— Через смирение! — с придыханием повторила женщина, чуть покачнувшись, будто от одних этих слов у неё закружилась голова.

— Да будет кость, — благоговейно поддакнул один из мужчин, прижимая руку к груди.

Второй мужчина не сказал ничего, лишь мелко закивал, полузакрыв глаза, с тем выражением полного, беспримесного восторга.

Бравад проводил процессию взглядом, пока она не скрылась за углом.

— Кто это идёт с ним? — тихо спросил он.

— Паства, — так же тихо ответил Иолин.

— Все трое?

— Видимо, весь тираж, — заметил Аллен, до этого молча наблюдавший за шествием с тем сонным, слегка затуманенным вниманием, какое давало о себе знать похмелье.

Преподобный, поравнявшись с прачечной и заметив пятерых послов, остановился — торжественно, как останавливаются люди, для которых любая пауза в движении есть повод для дополнительной многозначительности, — и слегка склонил голову.

— Мир вам, валенсийцы, — произнёс он скрипучим голосом.

— И вам мир, преподобный, — вразнобой отозвались послы, причём Крольд зачем-то тоже слегка поклонился, а Бравад просто помахал рукой, как старому знакомому.

Евстахий не спешил продолжать путь — вместо этого он застыл на пороге, прижимая кость к груди чуть крепче обычного, и устремил на пятерых взгляд, исполненный такой мрачной значительности, что даже прачки на мгновение прервали свою работу.

— Кость сегодня неспокойна, — сказал он наконец, понизив голос до зловещего полушёпота.

— Неспокойна, — эхом повторила женщина из его паствы, прижимая обе руки к груди.

— Она чувствует, — продолжал преподобный, — приближение чего-то страшного. Быть беде. Сегодня. Здесь, в Перди.

Все трое его прихожан одновременно ахнули, будто услышали это впервые, хотя, судя по слаженности реакции, подобные откровения случались у преподобного не реже раза в неделю.

— А что конкретно за беда? — осторожно уточнил Иолин.

— Кость не уточняет частности, — с достоинством ответил Евстахий. — Кость видит лишь общие контуры грядущего несчастья. Ужас. Крики. Возможно, слёзы.

— Мы будем осторожны, — вежливо пообещал Иолин.

— Осторожность бессильна перед волей Ледогора, — назидательно возразил Евстахий, качая головой с видом человека, вынужденного в очередной раз объяснять очевидное непосвящённым. — Но осторожность и не помешает, разумеется.

С этими словами он снова прижал реликвию к груди и торжественно двинулся дальше, а следом за ним, всё так же плотно, след в след, потянулась его немногочисленная, но безгранично преданная паства. Женщина у самого локтя преподобного что-то восторженно ему нашёптывала, один из мужчин старался не отставать и едва не наступал ему на пяту, а второй, проходя мимо прачечной, одарил послов прощальным взглядом, полным светлого, слегка отсутствующего благоговения.

Через некоторое время послы уже направлялись к трактиру «Встреча».

Под уличным навесом стояли длинные столы, застеленные скатертями, на которых при ближайшем рассмотрении обнаруживалось несколько застарелых пятен неясного происхождения, тщательно, хотя и безуспешно, застиранных до состояния бледных разводов. На одном из столов скатерть уже успела съехать набок и теперь почти касалась земли. Кто-то несколько раз пытался поправить её, но, судя по отпечаткам сапог на краю, окончательно отказался от этой затеи.

Колбасная нарезка, разложенная по тарелкам аккуратным веером, слегка подсохла и завернулась по краям. Рядом возвышалась пирамида варёных яиц, щедро обмазанных чем-то жёлтым и посыпанных зеленью. Между тарелками стояли миски с солёными огурцами, квашеной капустой и картошкой, от которой шёл пар. В отдельных местах уже лежали куски хлеба, нарезанного треугольниками.

В центре стола, на почётном месте, красовался лебедь, вырезанный из целого куска сала, — с двумя изюминами вместо глаз и гордо изогнутой шеей. От вечерней духоты его клюв заметно съехал набок, а хвост подтаял и из-под него текла жирная струйка.

Музыка звучала из угла двора, где на сколоченном из ящиков возвышении восседал местный музыкант, представившийся не иначе как «Диджей Вихрь». Он крутил ручку потрёпанной шарманки с таким остервенелым энтузиазмом, что инструмент периодически посвистывал, заедал и на несколько мгновений переходил на совершенно другую мелодию, после чего музыкант, не смущаясь, возвращал его обратно.

У его ног уже стояло несколько кружек. Сам Вихрь время от времени наклонялся, отпивал из одной из них и продолжал играть, не прекращая вращать ручку.

— А ну все танцуют, а ну! — выкрикивал он.

Не успели послы толком осмотреться, как навстречу им, раскинув руки с той же щедрой размашистостью, что и утром, устремился герцог Мертвен — на этот раз облачённый в парадный вариант своего полосатого камзола, ещё более кричащего оттенка, с массивной золотой цепью поверх, позвякивавшей при каждом шаге, да ещё и с массивным перстнем на каждом пальце, включая большие.

Он двигался с таким размахом, что цепь несколько раз едва не задела стоявшую рядом женщину.

— А вот и гости дорогие! — провозгласил он на весь двор. — Заходите, не стесняйтесь, у меня тут всё как у людей, между прочим, не как у некоторых!

Он с энтузиазмом хлопнул Иолина по плечу, отчего тот слегка пошатнулся, и тут же развернулся к остальным, обводя их гостеприимным жестом, будто демонстрировал не собственный двор, а по меньшей мере королевскую сокровищницу.

— Ну как вам размах? — спросил он с нескрываемой гордостью, кивая на стол с подтаявшим лебедем. — Я, между прочим, за него отдельно заплатил.

— Впечатляюще, — вежливо сказал Иолин, стараясь не смотреть на покосившийся от жары клюв.

— Ну, рассаживайтесь, рассаживайтесь! Праздник только начинается!

Герцог хлопнул в ладони, и откуда-то сбоку тут же прибежал трактирный мальчишка с двумя кувшинами.