22 робинзона (тестовый отрывок)

Глава 1

Я присел над следом, снял перчатку и потрогал отпечаток. Снег по краям был мягкий, мороз еще не успел его прихватить. Кабан прошел здесь меньше часа назад. Шел один, без стада. Одинец, килограммов на сто, а то и больше.

Я тропил его считай с самого рассвета. Подхватил на краю большого поля и с тех пор шел за ним четвертый час.

Нашел место, где кабан полежал под елками на опушке, почесался о сосну, оставив на коре грязь и черную щетину, и ушел в глухие места. Теперь след спускался по склону оврага в густой ельник. Лучшего места для дневной лежки и не придумать.

Я снял с груди тепловизор и повел им по ельнику.

Монокуляр, пульсар с дальномером, крепился к куртке на магните. Держатель я напечатал на принтере и вклеил в него неодимовую шайбу, а заводской шнурок выкинул в первый же день. На шнурке прибор болтался и стукался о пуговицы, а с магнита снимался одним движением и так же возвращался на место. Под куртку от него уходил тонкий провод к аккумулятору во внутреннем кармане. На морозе родная батарея садилась часа за три, а моя лежала за пазухой в тепле, и ее хватало на весь день.

В ельнике было пусто. Вернее, почти: на нижней ветке сидела какая-то птица, в приборе она светилась белой кляксой, а под корнями выворотня шевелилась теплая точка, мышь или горностай. Кабана там не было. Значит, лежка дальше, за оврагом.

Я достал из кармана флакон с тальком. Клапан открылся без звука. Охотничий костюм у меня был шведский, из мягкой ткани с мембраной, о ветки он не шуршит и не промокает. Зато липучки на карманах трещали так, что их было слышно метров за сто, и я их спорол, а вместо них вшил магниты. Я пшикнул из флакона. Тальк повис в воздухе и потянулся от оврага ко мне. Ветер был правильный.

Карабин я нес на сгибе локтя. Блейзер R8 под патрон девять и три на шестьдесят два, с коротким стволом в пятьдесят два сантиметра. Длинный ствол в ельнике цепляется за ветки, а лишние сантиметры на лесных дистанциях ничего не дают. Патрон был в патроннике, но боек оставался спущенным, пока не толкнешь вперед ползунок взвода. С таким карабином можно упасть или приложиться им о дерево, и ничего не случится. Я купил его еще в двадцать первом году, когда немецкое оружие было просто дорогим, а не почти недоступным.

На карабине стоял Цейс с переменной кратностью и подсвеченной точкой, на родном седловом кронштейне. Снимаешь прицел, ставишь обратно, и пристрелка на месте. Патроны я снаряжал сам. Медная монолитная пуля, которая не разлетается о кость, и навеска пороха, которую я подбирал месяц, стреляя через хронограф. Заводские патроны давали на сотне метров кучку размером со спичечный коробок. Мои укладывались в пятирублевую монету.

Все это вместе стоило примерно как неплохая машина. С женой я развелся десять лет назад, детей у нас не было, так что считать мои деньги с тех пор было некому.

Я пошел вдоль оврага по краю, где снег лежал тоньше. Метров через двести остановился у старой березы, откуда противоположный склон просматривался насквозь, и снова поднял тепловизор.

Есть.

За поваленной елью, метрах в ста сорока, лежало что-то крупное. Белое пятно шевельнулось. Кабан поднял голову и слушал. Меня он слышать не мог, ветер шел от него ко мне. Значит, слушал что-то другое.

Справа, за лесом, хлестко ударил выстрел, за ним второй.

Пятно в тепловизоре вскочило и ушло вниз по оврагу, в самую гущу. Четыре часа работы.

Стреляли километрах в полутора, не дальше. Первые два выстрела были из карабина. Следом, один за другим, гулко загрохотал гладкоствол, судя по звуку двенадцатого калибра. Я насчитал четыре. Потом закричали. Активные наушники глушили грохот, а тихие звуки, наоборот, усиливали, так что голос я расслышал хорошо. Хрипло орал какой-то мужик, с матом через слово, и посреди мата я разобрал:

— Гоша! Бей ее! Бей, Гоша!..

Охотник, который промазал, ругается иначе. Этот орал от страха.

Скорее всего, кто-то ранил зверя, и подранок пошел на стрелка. С кабанами такое бывает. Секач бьет клыком снизу, в бедро, и человека потом до больницы не довозят. Раз «ее», значит, свинья. Свинья при поросятах кидается не хуже секача.

И я побежал.

Ельник сменился осинником, потом снова пошли елки, такие густые, что пришлось ломиться через них боком, закрывая лицо локтем. Снег с веток сыпался за шиворот. Я перебрался по камням через ручей и один раз съехал со склона на заднице, не тратя времени на то, чтобы встать красиво. Крики то стихали, то начинались снова. Потом еще раз ударил карабин.

Метров за двести до них все стихло. Это мне понравилось меньше, чем крики.

Я перешел на шаг. Если выбегать с карабином на людей, которые только что палили во все стороны, можно запросто получить пулю.

Между деревьями показалась поляна, на ней черный внедорожник и неподалеку от нее двое. Я встал за толстую сосну и крикнул:

— Свои! Не стреляйте!

Тот, что пониже, крутанулся на голос вместе с карабином.

— Кто там?! Выходи, нахрен!

— Выхожу. Опустите ствол.

Он опустил, хотя и не сразу. Я вышел на поляну, держа карабин стволом в землю.

Мужику было около пятидесяти, а может и под шестьдесят. Невысокий, тяжелый, с животом, на котором дорогая куртка сходилась с трудом. Лицо красное, то ли от мороза, то ли оно у него по жизни такое. Шапка валялась в снегу у колеса, голова у него была седая, стриженная под машинку. На мизинце руки, которой он держал карабин за шейку приклада, сверкнула толстая золотая печатка. Браунинг у него был самозарядный, с гравировкой на ствольной коробке, а камуфляж новый и чистый, как с магазинной вешалки.

Второй был моложе, лет тридцати пяти. Ростом с меня, но в плечах шире раза в полтора, шея сразу переходила в затылок, уши поломаны, как у борца. Куртка на нем была такая же новая, только размера на два меньше, чем надо, и на плечах натянулась. Он держал Сайгу с длинным магазином и все время посматривал то на старшего, то на елки.

— Ты кто такой? — спросил старший. Голос у него был сорванный, тот самый, который я слышал из леса.

— Охотник. Услышал стрельбу и крики. Кто-нибудь ранен?

— Ранен! — он хохотнул, хотя ничего смешного не было. — Машина моя ранена! Ты, мужик, не поверишь, что только что тут было. Значит, вышли мы на кабана. Стоим тут, отдыхаем, ждем… И тут из елок вылазит… — он запнулся, подбирая слово. — Хер пойми кто! Мохнатый весь такой, здоровенный. И ноги… Там вообще ахтунг! Штук восемь ног, а может, десять, я не смог сосчитать даже. И как поперло это чудо прямо на машину! Боком по борту проехалось и обратно в лес укатилось. Мы по нему пальнули, конечно, только без толку. Даже крови никакой на снегу не оставила тварь. Чупокабра, мать ее, натуральная! Гоша! Скажи ему!

Гоша посмотрел на шефа, потом на меня, потом опять на елки.

— Ну… было, Палыч. Здоровое.

Было заметно, что Гоша видел в лучшем случае хвост, но как верный подчиненный, должен был поддержать начальника.

— Виктор Павлович. — Старший протянул мне руку. Ладонь у него была мокрая. — Можно Палыч. А это Гоша, помощник мой.

— Глеб.

На капоте гелика стояла бутылка коньяка, в которой оставалась треть, два пластиковых стакана и пакет с бутербродами. Охотились ребята культурно. Это объясняло цвет лица Палыча и, возможно, количество ног у его чупокабры. Но машину это не объясняло.

Я обошел Гелендваген кругом. Левый бок у него был целый, только забрызганный грязью. С правым дело обстояло хуже.

Борт от переднего крыла до заднего фонаря был исполосован. Сотни тонких царапин шли пучком, плотно, одна к одной, и местами краску содрало до голого металла. Обе правые двери вмяло внутрь, переднюю так, что ее перекосило в проеме. В металле чернели мелкие дырки, как от гвоздей. Сильнее всего досталось заднему колесу. Покрышку изрезало на длинные полосы, они свисали с диска лапшой, из краев торчал корд. Сам диск был ободран и погнут.

Я присел и заглянул под машину. Тягу заднего моста погнуло, и колесо стояло косо. Из перебитого тормозного шланга на снег натекло темное пятно. Ехать на этом было нельзя, даже если поставить запаску.

Двадцать лет я имею дело с покалеченным железом и обычно могу сказать, чем его покалечили. Здесь я сказать не мог. После кабаньих клыков остаются две-три глубокие рваные борозды. От медвежьих когтей бывает четыре-пять полос, да и спят медведи в ноябре. А тут полос были сотни, и шли они так, будто по борту прошлись стальным ершом, которым чистят трубы. Только ерш должен быть размером с бочку. И чтобы так вмять дверь у этой машины, нужна масса под тонну и хорошая скорость.

Следы вокруг Палыч с Гошей затоптали так, что разбирать было нечего. От правого борта в ельник уходила полоса взрытого снега шириной метра два, с вывороченным мхом и черной землей. Похоже было, что туда проволокли елку вместе с корнями. Лезть по этой полосе одному я не собирался.

В чупокабр я не верил. Но и придумать, что могло сделать такое с машиной, тоже не мог, и это беспокоило меня больше, чем рассказ Палыча.

— Видал? — спросил Палыч у меня за спиной. — Три месяца как пригнал. Это кабан, по-твоему?

Ответить я не успел. В елках, куда уходила взрытая полоса, затрещали сучья.

— Она! — заорал Палыч. — Вернулась, сука! Гоша, бей! Бей туда!

Гоша вскинул Сайгу и, не целясь, дважды ударил по ельнику. С веток посыпался снег.

— Не стрелять вслепую! — крикнул я.

Меня никто не услышал. Я толкнул вперед ползунок взвода и поднял карабин. Кратность стояла минимальная, и в прицел помещался весь край ельника. Треск шел прямо на нас. Что-то тяжелое ломилось через елки, не разбирая дороги.

Ну давай, подумал я. Посмотрим, какая у тебя шкура.

Из ельника вылетел кабан.

Огромный, черный, весь в снегу, он пересек край поляны в три прыжка и пошел прямо на Палыча. Гоша выстрелил в третий раз. Кабана мотнуло, но хода он не сбавил. Палыч пальнул навскидку и промазал, попятился, зацепился ногой за что-то под снегом и сел. Ствол Браунинга задрался в небо.

Я поймал кабана в прицел сбоку, когда до Палыча ему оставалось метров восемь. За кабаном был только пустой край поляны. Точка легла под лопатку, и я выстрелил.

Отдача толкнула в плечо. Кабан ткнулся рылом в снег, перевернулся через голову и проехал по инерции еще пару метров. До сапог Палыча он не доехал совсем немного. Задние ноги еще работали, загребали снег.

Я передернул затвор, назад и вперед, без поворота, и дослал новый патрон. Подождал. Ноги дернулись последний раз и затихли.

Подходить к кабану спереди нельзя, даже к мертвому. Я обошел его со спины и тронул стволом глаз. Глаз не моргнул.

Секач был что надо, килограммов на сто двадцать, клыки торчали из-под губы на палец. На плече темнела дырка от Гошиной пули. Пуля, похоже, застряла в калкане. Это броня из шкуры и хряща в несколько сантиметров толщиной, которую секачи наращивают к зиме. Калкан пулю остановил, а кабана нет. Может быть, это и был мой одинец. Тогда выходило, что я тропил его четыре часа, чтобы застрелить рядом с чужой бутылкой коньяка.

Палыч поднялся и отряхнул штаны.

— Вот так, — сказал он. — Вот так вот, понял.

— Кабан это, Палыч, — сказал Гоша.

— Сам вижу, что кабан! А та не кабан была! Та другая была! — Палыч постоял, тяжело дыша, потом засмеялся. — Но взяли же! Вместе взяли! Гоша попал, ты добил, а я на себя отвлекал!

Он подошел и хлопнул меня по плечу.

— Слушай, это ж надо отметить. У меня тут недалеко домик охотничий. Поляну накроем, ты такого не видал. Баньку затопим. А захочешь, Гоша девчонкам позвонит. Ты не смотри, что глушь. Были бы деньги, тут все найдется. Я тут, считай, король! — он подмигнул. — А среди этой колхозной нищеты королем быть ума много не надо.

Королей я в жизни видел мало, а таких, как Палыч, много. Ехать к нему мне не хотелось. Баню, поляну и девчонок из райцентра я представлял себе хорошо и досиживать этот вечер до девчонок не собирался.

Но машина у них стояла с перебитым тормозом. До дома, если Палыч не врал, было километров пять. Пешком недалеко. Только после того, что я видел на борту Гелендвагена, отпускать этих двоих через лес я бы не стал, даже с их стволами. Да и охота на сегодня кончилась. После такой пальбы все живое ушло отсюда километров на десять.

Палыч заметил, что я тяну с ответом.

— Кабан твой, — сказал он. — Мне не надо, я себе таких еще сотню набью. А ты издалека, сразу видно. Откуда?

— Из Смоленска.

— Ну! Тебе нужнее. Только с условием: сидим у меня, отмечаем. Скучно тут, честно тебе скажу. Словом перекинуться не с кем. С Гошей разве. — Он кивнул на помощника. — А Гоша у меня неразговорчивый.

Гоша промолчал.

Кабан, выходит, закрывал мою лицензию. Палыча это не волновало. По-моему, лицензий у него отродясь не было, были знакомые.

— Ладно, — сказал я. — Только сначала его надо выпотрошить. И машину мою пригнать, она в двух километрах.

Я снял рюкзак, достал резиновые перчатки и нож. Гоша без всяких просьб взялся за задние ноги и перевернул кабана на спину так, будто тот весил килограммов двадцать.

Палыч стоял рядом и смотрел на нож.

— Где брал? Хороший.

— Сам сделал.

— Иди ты! Из чего?

— Из подшипника.

Клинок я отковал года три назад у себя в мастерской из кольца старого подшипника. Сталь там подходящая, заточку держит долго. Рукоять набрал из бересты: на морозе она не холодит ладонь и не скользит в крови.

— Ну ты Кулибин, — сказал Палыч с уважением.

Кулибиным меня звали лет двадцать, сначала в институте, потом на заводе. А теперь еще один так меня назвал, через час после знакомства. Да уж.

Навигатор показывал до моей машины чуть больше двух километров напрямик. Я сказал, что вернусь через полчаса.

— Мы подождем, — сказал Палыч и оглянулся на лес. Шапку он уже подобрал и теперь наливал себе коньяк. — Ты это… долго не ходи.

Хозяин здешних мест, похоже, не очень хотел оставаться в своем лесу без лишнего ствола.

Мой Прадо стоял на краю просеки, где я оставил его утром. Сто двадцатый, дизель, две тысячи восьмого года. Новые машины я не люблю. В них слишком много электроники, которую в лесу не починишь. А в моем не было ни одного узла, к которому я не подобрался бы с набором ключей. За восемь лет я переделал в нем почти все, что можно переделать без сварки, и кое-что со сваркой. Поставил автономный отопитель, второй аккумулятор, лебедку и нормальный свет. В багажнике собрал выдвижные ящики под снаряжение, с сейфом для карабина, а сверху площадку, на которой можно спать.

Я подогнал машину к поляне задним ходом по колее Гелендвагена. Площадку застелил толстой пленкой, и мы с Гошей закинули на нее тушу. Гоша поднял свою половину без видимого усилия. Я свою тоже поднял. Печень с сердцем я сложил в пакет, остальное мы оставили лисам.

Гелендваген решили бросить до завтра: Гоша пригонит трактор и вытащит. Палыч сел вперед, Гоша сзади, с кабаном за спиной, на которого он то и дело косился через плечо. Прежде чем ехать, я попросил разрядить оружие. Палыч начал было возмущаться, но я сидел и ждал с работающим мотором, и он выщелкнул магазин. Гоша разрядил Сайгу без разговоров.

— Старый, — сказал Палыч, оглядывая салон. — Ты чего на таком ездишь? При таком-то ружье.

— Он надежнее новых.

— Мой тоже был надежный, — мрачно сказал Палыч. — До сегодняшнего дня. Здесь направо.

Я свернул на заросшую лесную дорогу. Прадо переваливался через корни, туша в багажнике сдвигалась на каждой яме.

— А сам ты кто будешь, Кулибин?

— Главный инженер на заводе.

— Главный! — Палыч обернулся к Гоше. — Слыхал? Главный. Я сразу понял, что не простой. Простые с такими ружьями не ходят. Теперь прямо, до вышки, а там налево, через ручей.

— Через ручей не проедем, Палыч, — подал голос Гоша. — Там мостки смыло. Давай через вырубку.

— Через вырубку, — согласился Палыч так, будто сам это и предложил.

Ехали минут двадцать. Палыч командовал поворотами и в промежутках рассказывал, какой у него дом. Я слушал вполуха.

Охотничий домик я представлял себе как избушку с печкой и нарами. Палыч, видимо, называл так все, что стояло в лесу.

Сначала из-за елок показался забор из красного кирпича, метра три высотой, с коваными пиками поверху и камерами на столбах. Гоша нажал кнопку на брелоке, и ворота откатились в сторону. За ними оказался двор, засыпанный гравием, гараж на три машины, баня из толстого бревна на берегу пруда и дом. Двухэтажный, рубленный из лафета, с террасой во всю длину и башенкой над крыльцом. На башенке зачем-то торчал флюгер в виде кабана.

В таком домике можно было разместить роту охотников вместе с собаками.

Собака тут, кстати, тоже имелась. Едва мы въехали, в вольере у гаража на сетку кинулся лохматый серый кавказец ростом с теленка.

— Свои, Барон! — крикнул Палыч. — Свои!

Тушу я подвесил в гараже. Под потолком там нашлась ручная таль с крюком, а на бетоне под ней темнели старые пятна, так что висело на этом крюке уже немало. Печень и сердце Гоша унес на кухню, а Палыч повел меня в дом.

В холле стоял камин из дикого камня, над ним висела лосиная голова, по стенам кабаньи, а на полу лежала медвежья шкура с оскаленной мордой. Мебель кожаная, тяжелая, в шкафу за стеклом три ружья с гравировкой. Денег сюда вбухали много, и все напоказ. Глядя на трофеи, я подумал, что большую часть Палыч не добыл, а купил. Не потому, что я такой проницательный. Просто я видел, как он стреляет.

Экскурсия по дому заняла полчаса. Бильярдная, сауна в подвале, хотя во дворе стояла баня, гостевая спальня с кроватью, на которой легко поместились бы четверо. Когда мы спустились вниз, стол был накрыт.

Гоша успел все. На длинном столе у камина лежало тонко нарезанное сало с розовой прослойкой, буженина, сырокопченая колбаса, сыр. В мисках стояли соленые грузди со сметаной и луком, квашеная капуста с клюквой, огурцы, селедка. Рядом дымилась вареная картошка с укропом, лежал черный хлеб, в хрустальной вазе горкой краснела икра. Посередине, на чугунной сковороде, шкворчала кабанья печень с луком. Из морозилки Гоша достал водку, к ней поставил коньяк, бутылку виски и кувшин клюквенного морса. Потом разжег камин и ушел топить баню.

На кухне хозяйничал Гоша.

Палыч налил по первой.

— За трофей. За кабана нашего.

Я выпил, закусил груздем и дальше налил себе морса.

— Ты чего? — немного обиделся Палыч. — За рулем, что ли? Кто тебя тут остановит, лоси?

— Привычка. С алкоголем у меня отношения не сложились.

Напиваться, а тем более с человеком, которого знаешь три часа, я не люблю. Палыч махнул рукой.

Гоша вернулся из бани, сел с краю и ел быстро и аккуратно, не поднимая головы. Рюмку он поднимал, только когда Палыч на него смотрел. Печень он не пережарил, она получилась мягкая. Я ему об этом сказал, и Гоша почти улыбнулся.

Из колонок негромко сипел шансон, что-то про этап и про маму. Палыч рассказывал про чупокабру. За вечер он возвращался к ней трижды, и с каждой рюмкой она подрастала. Сначала у нее появились красные глаза, потом рост под два метра. На третий раз она уже рычала. Гоша каждый раз кивал.

Я не спорил. Красные глаза Палыч мог и придумать. А вот странные полосы на корпусе гелика придумать нельзя.

Про себя Палыч тоже не молчал. Рассказал, как в девяностые начинал с нуля, потом поднялся, устал от города и купил здесь землю. Чем он тут занимается, я так и не понял. Лес, пилорама, что-то еще. Выходило, что половина района ему должна, а вторая половина скоро будет.

— Колхозники, — говорил он, накладывая себе икру столовой ложкой. — Нищета. Работать не хотят, пьют. Я им тут как отец родной, а они на меня волком смотрят.

За окнами давно стемнело. Палыч поднял рюмку, начал тост про мужскую дружбу…

И вдруг по всему дому вырубило электричество.

Шансон оборвался на полуслове. На кухне замолчал холодильник, которого я до этого и не замечал. Остался только огонь в камине, и в его свете рожа у Палыча стала багровой.

— Твою мать! — он грохнул рюмкой об стол так, что водка плеснула на скатерть. — Опять! Опять, суки!

Глава 2

Гоша уже светил телефоном в сторону щитка. Я пошел следом. Щиток был собран по уму, видно, что делал не местный электрик: все подписано, автоматы стояли во включенном положении. Реле напряжения на вводе погасло.

— Пробки целы, Палыч! — крикнул Гоша.

— На вводе ноль, — сказал я. — В доме все в порядке. Света нет на линии.

Палыч вышел к нам с бутылкой в руке.

— Это они, — сказал он. — Колхозники, мать их. Совхоз. У них там установка какая-то стоит. Весной привезли, ангар под нее поставили. Что за установка, никто толком не говорит. Сушилка, не сушилка, хрен ее разберет. Как они ее врубят, у меня тут все лампочки мигают. Два раза совсем вырубало, на час, на два. А теперь, видать, вообще спалили, уроды.

Совхозом это хозяйство, как я понял, не было уже лет тридцать, но по-другому его тут никто не называл.

Тяжелая нагрузка на слабой сельской линии действительно сажает напряжение на всю округу. Запустишь что-нибудь мощное, лампы мигнут, а может сработать и защита на подстанции. Но тогда свет обычно дают через несколько минут.

— Генератор есть? — спросил я.

— Есть, — сказал Палыч. — Стоит, сволочь, третий месяц не заводится. Все забываю вызвать мастера.

Скорее всего, там сел аккумулятор или отстоялась солярка. Но лезть в чужой генератор впотьмах, с телефоном в зубах, я не рвался.

Палыч достал телефон, потыкал в экран и выругался. Связь тут и раньше ловилась еле-еле, а теперь пропала совсем. Я проверил свой. Сети не было.

Мы вернулись за стол. Гоша принес из кладовки свечи. Я усмехнулся — прям-таки романтический ужин.

Палыч пил и ругался, поминая по очереди колхозников, электриков и директора совхоза. Прошло полчаса, а свет так и не дали. Гоша вышел на крыльцо покурить и почти сразу вернулся.

— Палыч, — сказал он. — Ты это… выйди. Послушай.

Мы вышли на крыльцо. Небо было затянуто, фонари во дворе не горели, и за перилами стояла сплошная темнота. Сначала я не услышал ничего особенного. Без холодильников, насосов и прочей домашней техники стало так тихо, что было слышно, как в бане потрескивают дрова.

Потом я различил гул.

Он шел с той стороны, где за лесом и холмом, километрах в четырех отсюда, стоял совхоз. Низкий, ниже, чем гудит трансформатор, и такой густой, что я чувствовал его скорее грудью, чем ушами. Гул нарастал и спадал примерно раз в десять секунд, как у большого компрессора под нагрузкой. Иногда сквозь него пробивался сухой треск, похожий на разряд, и уходил по лесу эхом.

Трансформатор гудит на ста герцах, и за четыре километра его не услышишь. Здесь было что-то другое. А треск походил на пробой. Если на линии оборвало провод и он лежит на земле, то может искрить, и тогда понятно, почему нет света. Только я не помнил, чтобы оборванный провод было слышно за несколько километров.

В вольере заскулил кавказец. Я обернулся. Барон, который днем кидался на сетку, теперь пятился в будку, поджав хвост, и скулил тонко, по-щенячьи.

— Барон! — позвал Палыч. — Ты чего, дурак?

Барон забился в будку и затих.

— Все, — сказал Палыч. Голос у него стал трезвее. — Поехали.

— Куда?

— В совхоз. Разбираться. Я им сейчас устрою!

Палыч повернулся ко мне:

— Глеб, на твоей поедем, лады? Мой-то гелик пока в лесу ночует. Тут недалеко, минут пятнадцать.

Перспектива ехать с пьяным Палычем на разборки к директору совхоза меня не радовала. С другой стороны, если там действительно оборвало провод или горит подстанция, Палыч со своим «я им устрою» сунется туда, куда соваться нельзя. Да и мне самому было интересно. Когда что-то гудит так, как ничего гудеть не должно, я хочу знать, что это.

За весь вечер я выпил одну рюмку, так что за руль мог садиться спокойно.

— Поехали, — сказал я. — Стволы разряженные.

— Помню, помню, — отмахнулся Палыч.

Блейзер в чужом доме я не оставляю. Я положил его в чехле за спинку сиденья, а патроны сунул в карман куртки. Если в здешнем лесу действительно бегает то, что мнет Гелендвагены, лучше, чтобы до карабина можно было дотянуться.

Ворота Гоша открыл вручную, электрика не работала. Фары высвечивали снежную колею и елки по сторонам, больше ничего. Палыч сидел впереди с разряженным Браунингом между колен и молчал. С утра это было первое его молчание дольше минуты.

Гул становился громче. Скоро я слышал его через закрытые окна и шум дизеля, а потом почувствовал руками. Руль мелко дрожал, на пределе заметного. Сначала я решил, что виновата колея.

Лес кончился. Дорога пошла вверх по краю голого поля, и с вершины холма стала видна низина, где стоял совхоз.

Я затормозил.

Огней там не было, ни одного окна. Но крыши, трубу котельной и водонапорную башню я видел хорошо, потому что над ними светилось небо.

Низкие облака над совхозом расходились кольцом, а в середине кольца зияла какая-то прям черная дыра. Метров пятьсот в поперечнике, а может, больше, в темноте на глаз не определишь. Облака по ее краю медленно ползли по кругу, как вода над сливом. В самой дыре вместо неба переливалось свечение, зеленое, потом фиолетовое, потом опять зеленое. Оно шло складками и полосами и разгоралось каждый раз, когда нарастал гул.

Северное сияние я видел один раз, в командировке под Мурманском. Похоже. Только северное сияние не висит дырой над одним отдельно взятым совхозом в средней полосе. Ни на что другое из того, что я знал, это не походило.

— Палыч, — сказал сзади Гоша. — Это как в кино. Портал.

Палыч опустил стекло, послушал гул и спросил:

— Это что ж они там, сволочи, включили?

Я заглушил мотор, чтобы дизель не мешал слушать.

Без него гул навалился сразу со всех сторон. Теперь в нем различались два звука. Снизу шел тот же густой рокот, который отдавался в груди, а поверх тянулся высокий вой, как у турбины, когда ее раскручивают на стенде. Каждый раз, когда вой поднимался, свечение в дыре разгоралось ярче, и по снегу на поле пробегали зеленые отсветы.

Дыра росла. Когда я затормозил, край облачного кольца проходил над водонапорной башней. Теперь башня стояла внутри, в зеленом свете, и было видно, что бак у нее облез и пошел ржавыми пятнами.

Палыч поднял стекло. Тише от этого не стало.

— Слышь, Глеб, — сказал он, глядя прямо перед собой. — А может, ну его на хрен? Утром приедем, при свете. Оно при свете как-то…

Он не договорил и покосился на меня. Я молчал. Палыч посмотрел на дыру, потом снова на меня и хлопнул ладонью по торпеде.

— Хотя нет. Чего это я. Поехали! Они там, суки, Чернобыль устроили, а мы утра ждать будем? Я им сейчас такой эксперимент устрою! Они у меня всем колхозом в Магадан поедут, лес валить!

Палыч с удовольствием поехал бы обратно, это было видно. Только не при мне.

— Это Семеныч ихний, зуб даю, — продолжал он. — Технолог. Паганель долбанутый. Вечно у него там что-то гудит, что-то паяется. Подключил свою новомодную хреновину не тем концом, вот и коротнуло.

Чтобы так коротнуло, Семенычу пришлось бы подключить не тем концом атомную станцию. Палыч, по-моему, понимал это не хуже меня и говорил, просто чтобы не молчать.

Сзади щелкнуло. Гоша без спроса вставил магазин в Сайгу. Патрон он, правда, не дослал, и я ничего не сказал.

Спускаться туда мне хотелось не больше, чем Палычу. Но уехать и потом всю жизнь гадать, что тут гудело, хотелось еще меньше. Я завел мотор.

Дорога пошла вниз по краю поля. Чем ниже мы спускались, тем сильнее дрожал руль, и колея тут была уже ни при чем. В пепельнице, где у меня лежала мелочь для платных стоянок, дребезжали монеты.

Ворота машинного двора были распахнуты. Возле них стоял сторож с двустволкой на сгибе локтя и держал на поводке алабая, белого, лобастого, с обрубленными ушами. На машину пес даже не взглянул. Он сидел и смотрел вверх.

Палыч опустил стекло.

— Вова! Где Сашка?

— Там все, — сказал сторож и мотнул головой в сторону конторы. — Глядят.

У конторы собралось человек тридцать. Рабочий день давно кончился, и сюда, похоже, сбежались все, кто в поселке был на ногах. Одни пришли в рабочих телогрейках, другие в чем выскочили из дома: в куртке поверх халата, в сапогах поверх домашнего трико. Многие светили телефонами или фонариками, хотя света с неба хватало и так.

Громче всех был усатый мужик в распахнутой дубленке. Он стоял посреди площадки, размахивал руками и кричал на всех сразу:

— По домам! Я кому сказал? Нечего тут глядеть, не цирк! Николаевна, ты-то куда, у тебя давление! Вася, ну скажи ты им!

Вася, молодой парень в полицейской куртке и шапке с кокардой, что-то говорил тем, кто стоял поближе. Его не слушали.

— Вон он, Сашка, — сказал Палыч. — Директор всего этого хозяйства. Ну, сейчас я ему…

Он вылез и пошел через площадку, раздвигая людей плечом. Браунинг остался лежать на сиденье. Гоша двинулся следом, держась на шаг позади, с Сайгой стволом вниз.

Я тоже вышел, но от машины отходить не стал. Здесь меня никто не знал, и лезть вместе с Палычем на разборки к директору мне было незачем.

Палыч не дошел до «директора Сашки» шагов десять.

Вой оборвался, остался только низкий рокот. На площадке замолчали. Я поднял голову.

Из середины дыры свешивалось вниз что-то непонятное. Не то гигантский волосатый рукав пожарного шланга, не то полупрозрачный хобот, искрящийся зелеными отблесками. Впрочем, на конечности исполинского монстра это не походило. Я не уверен, что предмет вовсе был материальным. Потому что спустя минуту он потерял форму и закрутился вокруг своей оси, как воронка смерча. Постепенно удлиняясь, он тянулся вниз, к людям.

Народ начал разбегаться в стороны. В центре остался только директор, продолжавший командовать и активно жестикулировать.

Смерч-хобот завис прямо над ним и…

Всосал директора внутрь себя, как пылесос втягивает мусор.

Я заметил, как усатое круглое лицо вытянулось от изумления — местный начальник никак не ожидал, что воспарит над подчиненными, аки ангел небесный. Напоследок перкувыркнувшись в воздухе и уронив с ноги сапог, он исчез.

Через секунду исчезло и загадочное «щупальце», втянувшись обратно в дыру. И наверху снова не было ничего, кроме переливающегося света.

Закричали сразу несколько женщин. Мужики попятились к стене конторы, кто-то начал креститься.

Участковый выхватил из кобуры пистолет и поднял его обеими руками, как в тире. Ствол ходил из стороны в сторону. Он целился в дыру, потом в облака по ее краю, потом снова в дыру, но стрелять не стал. Да и в кого? В небо?

Палыч стоял, где его застало, с открытым ртом. Гоша взял его под локоть и молча повел к машине. Палыч не сопротивлялся.

Я смотрел на сапог. Он лежал посреди площадки, а вокруг снег был выметен спиралью до самой земли, метра на три.

Потом я открыл заднюю дверь, вытащил из-за сиденья чехол и достал Блейзер. Снарядил магазин патронами из кармана, вставил его, но взводить не стал. Стрелять в небо я не собирался. Просто держать карабин в чехле мне больше не хотелось.

Дыра продолжала расти. Облачное кольцо уползало к горизонту, и зеленый свет теперь лежал на всем совхозе: на крышах, на тракторах у мастерской, на лицах.

Туман я заметил не сразу. Он поднимался со стороны поля, оттуда, откуда мы приехали. На метель это не походило: метель не бывает черной и не стоит стеной метров двадцать в высоту. Шел он медленно, шагом. Холм, с которого мы спускались, в нем уже пропал.

Я обернулся. Такие же стены поднимались за коровником, за ангарами и за поселком, крыши которого минуту назад торчали над забором. Туман обступал нас со всех сторон.

В тепловизоре ближняя стена выглядела сплошной и темной, холоднее всего вокруг. Сквозь нее не просвечивало ни одного теплого пятна.

Туман, разумеется, заметили и в толпе. Кто-то закричал, и человек шесть кинулись к воротам, в сторону поселка. Дома у них, наверное, кто-то оставался. Участковый побежал было следом, остановился и вернулся.

— Граждане, без паники! — закричал он. Голос сорвался, и он начал снова: — Без паники! Всем оставаться на местах!

Пистолет он так и не убрал и махал им в такт словам. Тех, кто бежал к поселку, было видно еще несколько секунд. Потом их закрыл туман.

Палыч сидел в машине с открытой дверью и пил из горлышка. Бутылку он, оказывается, прихватил из дома. Гоша стоял рядом с Сайгой и поглядывал то на небо, то по сторонам.

Я пытался понять, как это устроено. Ветра не было, а туман двигался. Гул снова нарастал, и в такт ему по краю тумана пробегала рябь. Скорость я прикинул: метр в секунду, вряд ли больше. До нас ему оставалось минуты три.

На холме Гоша сказал, что это как в кино. Он был прав. С той разницей, что в кино из зала никого не забирают.

Командовать тут было не мне. Чужого в такую минуту слушать не станут. Я стоял у машины, держал карабин и смотрел.

Туман не дошел до нас метров ста. Ветер ударил без всякого разгона. Только что воздух стоял, а в следующую секунду меня толкнуло в спину так, что пришлось схватиться за дверь.

Ветер нес мелкую рыжеватую пыль. Она лезла в глаза, в нос, в рот и скрипела на зубах. Пахла она странно. Не противно, но ни на что не похоже. Я за свою жизнь нанюхался всякого, от горелой изоляции до кабаньей лежки, и ни один знакомый запах сюда не подходил. Больше всего это напоминало пыльцу, только такой пыльцы я не знал.

Я натянул воротник на лицо и забрался в машину. Гоша уже усадил Палыча вперед и сам сидел сзади. Дверь у меня рвануло из рук, и закрыть ее удалось только со второго раза.

Снаружи стало темно, как в сумерки. Пыль неслась так густо, что сквозь нее едва пробивался зеленый свет. Машину раскачивало. По кузову колотило что-то мелкое, а один раз ударило так, что я пригнул голову. Я завел мотор и включил рециркуляцию, чтобы эту дрянь не тянуло в салон.

Людей я видел урывками, когда пыль на секунду редела. Двое волокли третьего к мастерской, пригибаясь чуть не до земли. Тетка в халате и куртке прижалась к колесу трактора и закрыла голову руками. На крыльце конторы участковый держался за перила и что-то кричал, широко раскрывая рот. Слов я не разбирал. Ветер заглушал даже мой дизель, и командовать в таком реве было бесполезно, кто бы ни взялся.

Мимо машины, едва не задев капот, пробежали три коровы. У одной на шее болталась оборванная цепь. Значит, ветер добрался и до коровника.

— Мать моя женщина, — сказал Палыч.

Больше он ничего не говорил, только держался обеими руками за ручку над дверью. Гоша сзади молчал.

Потом сквозь вой пробился удар. Низкий, тяжелый, как будто совсем рядом уронили что-то очень большое. Машину подбросило, и у меня заложило уши, как в самолете на посадке.

Ветер стих разом, будто его выключили. Пыль еще повисела в воздухе и стала оседать.

Я включил дворники. Они сгребли со стекла рыжую кашу, и в салоне стало светло. Свет был уже не зеленый, а обычный, дневной.

Небо было голубое. Дыры в нем не было, облаков тоже. Солнце стояло довольно высоко. Я посмотрел на часы: без двадцати девять вечера. Буря, если верить часам, длилась двенадцать минут. Наружный термометр показывал плюс шестнадцать. Час назад было минус семь.

Мы вылезли. Воздух был теплый и влажный, как в сентябре после дождя. Снег под ногами покрылся рыжим налетом и уже раскисал. С крыши конторы потихоньку капало.

Люди выбирались кто откуда: из мастерской, из-под прицепа, из-за тракторов. Отряхивались, кашляли, терли глаза. Женщина у крыльца плакала в голос. Потом кто-то расстегнул куртку, кто-то стянул шапку и вытер ею лицо, и скоро так сделали все. В зимнем было жарко.

Первым что-то заметил дед, который стоял у трактора с кроличьей шапкой в руке. Он смотрел куда-то мне за спину.

— Етить-колотить, — сказал он. — А это еще чего?

Я обернулся.

Над горизонтом висела планета. Раза в четыре больше Луны, бледная, желтовато-серая, с темными полосами поперек. Через нее наискось шли кольца, узкие и светлые, и с обеих сторон выходили за край диска. Солнце светило вовсю, а видно ее было отчетливо, как Луну в ясный день.

Луна такой не бывает. Кольца есть у Сатурна, но Сатурн с Земли вовсе не разглядишь, тем более днем…

Потом я огляделся по сторонам и про планету на время забыл.

От совхоза осталась только середина. Поселка не было. Дорога от ворот шла метров сто и обрывалась. Асфальт кончался резким краем, без обочины, и сразу за ним начиналась трава. Снег лежал только по нашу сторону. Вдоль дороги шли столбы, последний торчал у самого края, а провода от него свисали и уходили в чужую траву.

Свет, значит, можно больше не ждать.

С той стороны, где раньше было поле, поднимался лес. Высокий, плотный, и цвета такого, какого у леса не бывает. Листва красноватая, а в тени синяя, почти фиолетовая, и одно переходило в другое пятнами. Правее лес редел и спускался в низину, к болоту. Между стволами там блестела вода, торчали бурые кочки, и над всем этим висел пар. По воде то и дело расходились круги, хотя ветра не было.

За коровником лежала степь. Трава в ней была по колено, сизая, с серебристым отливом, и стебли у нее были плоские, как лента. Степь уходила далеко, а на горизонте синело что-то похожее на горы. Или на облака, отсюда было не разобрать. Ближе, километрах в трех, по степи тянулась темная полоса, то ли кустарник, то ли подлесок.

А с четвертой стороны, за мастерской, был туман. Тот самый, темный. Только теперь он не наползал, а стоял стеной метрах в двухстах и клубился. Клубы медленно выпирали из него, будто изнутри что-то давило, и втягивались обратно. Воздух при этом не шевелился. Что за этой стеной, разглядеть было невозможно.

В детстве я читал Карсака, «Робинзонов космоса». Там кусок Франции с деревней и жителями забросило на другую планету. Подробностей я уже не помнил, но главное не забыл — люди там не пропали, а построили колонию и выжили.

Если смогли французы, то нам тем более нечего раскисать. Изобретательнее русского человека, которого приперло к стенке, на свете никого нет. Он соберет трактор из любого хлама, что валяется в сарае, и трактор поедет. Проверено на себе.

Глава 3

Вокруг стояли люди и смотрели кто на планету, кто на лес. Двое мужиков ходили вокруг директорской буханки, как будто искали что-то.

Свой я тут или чужой, теперь значения не имело. Если сейчас никто не возьмется командовать, каждый начнет делать что попало, и толку не будет.

Я вышел на середину площадки, к сапогу директора.

— Так, — сказал я громко. — Все целы? Раненые есть? Если кого-то задело, подходите сюда, не ждите.

Ко мне повернулись. Смотрели без особой надежды, но смотрели.

— Меня зовут Глеб, я приехал с Виктором Павловичем, — сказал я. — Куда нас занесло, знаю не больше вашего. Но мы живы, нам тепло, и сверху на нас пока ничего не падает. Бывало и хуже. Давайте для начала проведем перекличку, а потом ревизию полезного имущества.

Раненые нашлись. У мужика в телогрейке была рассечена бровь, и кровь залила ему пол-лица. Тетка в халате держала руку на весу и морщилась. Со стороны медпункта к нам уже шла молодая женщина с сумкой через плечо. Она усадила мужика на крыльцо, запрокинула ему голову и стала промокать бровь, не глядя ни на планету, ни на туман.

Судя по всему, это была врач. Лет двадцати пяти, без шапки, светлые волосы стянуты на затылке. Очень красивая. В другое время я бы, пожалуй, засмотрелся. Да и сейчас, если честно, засмотрелся.

Гоша подошел и встал рядом со мной.

— Слыхали, что человек сказал? Давайте все сюда, к конторе. Живо!

Его послушались быстрее, чем меня. Шея у Гоши убеждала лучше любых слов.

Палыч посмотрел на него так, будто Гоша перешел в чужую команду. Потом откашлялся, вышел вперед и встал рядом со мной, на полшага впереди.

— Так, мужики! Бабы! Слушай сюда! — крикнул он. — Сейчас всех перепишем, чтоб был порядок! Кто есть, кого нет!

Слово в слово то, что сказал я, только громче. Как и с вырубкой днем, идея теперь была его.

Тут о своей должности вспомнил и участковый. Он убрал пистолет в кобуру, одернул куртку и встал по другую руку от Палыча.

— Граждане, попрошу внимания, — сказал он. — Участковый уполномоченный Дьячков. Перепись проведу я, как представитель власти.

Ему было лет двадцать семь. Белесые брови, румянец во всю щеку и голос, который он старался сделать пониже.

— Ну проводи, Вася, проводи, — сказала крупная тетка в пальто нараспашку. — Только не тяни, власть.

Кто-то хмыкнул. Дьячков покраснел, но достал из планшета блокнот и ручку.

Старшим здесь, похоже, привыкли считать исключительно директора. Только его больше не было, а Дьячкова тут знали как Васю.

Переписывали долго. Себя он записал первым: Дьячков Василий, участковый. Дальше он спрашивал у каждого фамилию, имя, отчество и должность и медленно выводил все аккуратными буквами. Люди называли себя и друг друга, спорили, кто где был во время бури. Кого-то не досчитались, стали спрашивать, не видел ли кто. Про тех, кто побежал к поселку, никто ничего сказать не мог.

Пока Дьячков писал, я разглядывал людей.

Технолога Семеныча я узнал бы и без подсказки. Невысокий, тощий, с лысиной во всю макушку и двумя клоками седых волос над ушами, которые торчали в разные стороны. Очки с толстыми стеклами увеличивали глаза раза в два. Он стоял у бочки с водой и аккуратно сметал ладонью рыжую пыль с крышки в спичечный коробок. При этом он улыбался и, кажется, сам этого не замечал. Больше тут не улыбался никто.

— Вот он, Паганель! — Палыч ткнул в него пальцем. — Ну, рассказывай, чего ты там включил?

Семеныч поднял на него глаза.

— Виктор Павлович, вы на кольца посмотрите, — сказал он. — Видите? Там же не одно кольцо, там их как минимум три, и между ними щель. Наклон градусов тридцать. А свет? Вы обратили внимание, какой здесь свет?

Палыч открыл рот и закрыл. Про установку я решил расспросить Семеныча потом, когда он придет в себя. Если он вообще когда-нибудь приходит в себя.

Дед с кроличьей шапкой оказался комбайнером Федором.

— Пиши, Вась, — сказал он. — Федор, комбайнер, пенсионер. А теперь, выходит, еще и космонавт. Гагарин. Тот, правда, обратно вернулся. А что у меня выйдет, сумлеваюсь.

Крупную тетку звали тетя Клава, она работала поварихой. Перепись ей быстро надоела. Пока Дьячков писал, она успела отправить двух доярок ловить коров, а потом встала руки в боки над плачущей женщиной у крыльца.

— А ну, хватит реветь, — сказала она. — Живая? Живая. Руки-ноги на месте? На месте. Вот иди и коров лови, они сами в стойло не придут.

Женщина вытерла лицо и пошла.

Врача звали Алена. Фамилию я прослушал.

Сторож дядя Вова держался в стороне. Двустволку он так и не выпускал из рук, а у его ноги сидел тот самый белый алабай. Звали пса Алтай. Алтай не сводил глаз с тумана и негромко, не переставая, рычал. Дядя Вова, насупившись, смотрел туда же, и вид у него был такой, будто туман ему задолжал и он пришел получить.

Остальных я пока не запомнил. Доярки, механизаторы, бухгалтерша из конторы, парень лет двадцати в спортивном костюме, который все время поднимал телефон над головой и ловил сеть. Я проверил навигатор. Он искал спутники и не находил ни одного.

— Савельев, — сказал я, когда Дьячков дошел до меня. — Глеб. Из Смоленска.

— Не местный, значит. — Он записал и пересчитал строчки, шевеля губами. — Двадцать два. Вместе со мной и с вами.

— Двадцать два, — повторил дед Федор. — В очко, значит, перебор.

Потом пошли смотреть хозяйство. Перед этим я воткнул у крыльца конторы черенок от лопаты и положил камень на конец его тени. Сколько здесь длится день, я не знал, но хотел понять хотя бы, утро сейчас или вечер.

Обойти наш кусок по краю можно было минут за двадцать. Постройки в середине уцелели, но ветер их потрепал. С гаража сорвало половину шифера, в мастерской и конторе вылетели стекла. Длинный кирпичный коровник остался без дальней торцевой стены. Ее выдавило внутрь, и кирпич грудой лежал в проходе. Оттуда и разбежались коровы.

Ходили мы с дедом Федором. Мастерская мне понравилась. Три ремонтных бокса, токарный станок, старый, но живой, и кран-балка под потолком. Без тока все это пока было просто железом, но железо хорошее. Дальше шли гараж, заправка с будкой оператора и зерноток с крытым складом и ангаром, где, по словам деда, стоял сушильный комплекс с ЗАВ-20. Склад удобрений и ядохимикатов был на отшибе, за отдельной сеткой. Его я решил пока не открывать.

— А установка, про которую Палыч говорил? — спросил я.

— Это тебе к Семенычу, — сказал дед. — Я в этих делах не понимаю. Мое дело комбайн.

Технику он знал наизусть. Обходил каждую машину, стучал кулаком по колесам, лез под капот и выносил приговор. Из двух гусеничных тракторов на ходу был один, из пяти колесных три. Комбайну тоже досталось: ураган сорвал крышку бункера и выбил стекла в кабине.

— Комбайн один, комбайнер один, — сказал дед Федор. — Все сходится.

В гараже стояли ГАЗ-53 с самосвальным кузовом и ЗИЛ-130, оба на ходу. Директорская буханка осталась у конторы. Ключ от нее улетел вместе с хозяином, но это была не беда: заводить УАЗ без ключа умеет любой механизатор. Прицепного добра на машинном дворе хватало. Плуги, дисковые бороны, культиваторы, тракторные прицепы, пара пустых кузовов. Пахать нам пока было нечего, а вот для забора все это годилось.

Хуже всего было с топливом. На заправке стояли резервуары на десять кубометров — три дизельных и с бензином. Я слазил на каждый и опустил метршток. В одном солярка была на самом дне, кубометра полтора, другие оказались пустыми. Бензина оставалось литров триста. Ждали новый завоз, но он, похоже, теперь будет нескоро.

Полутора кубов на четыре трактора хватило бы на несколько дней нормальной работы. Дальше вся эта техника превращалась в металлолом, хоть и исправный. В моем баке было больше половины, а в багажнике стояла двадцатилитровая канистра. Но и моя солярка была не бесконечная.

Кроме того, топливо потребуется и для парочки уцелевших генераторов. Электричество нам явно понадобится, а других его источников пока не предвидится — все линии электропередач уничтожены. Отсюда хорошо виден последний покосившийся столб, с которого свисают оборванные провода.

Коров женщины собрали десятка два. Сколько их было до урагана, доярки так и не договорились, но не хватало явно многих. Часть следов уходила в степь, часть к лесу. Живы ли те, что ушли, никто не знал. Двадцать коров означали молоко каждый день и мясо, если станет совсем туго. Только чем их кормить, когда кончится сено в коровнике, и станут ли они есть здешнюю траву, было неясно.

Кроме того, с водой у нас теперь тоже проблемы. Канализация больше не фурычит. На переместившейся вместе с нами территории имеется один запасной колодец. Этой воды будет мало и для людей, и для коров. А вдобавок неизвестно, какого качества там теперь вода. Откуда она течет? Если из местных грунтов, то насколько они безопасны для нас… Выбирать, конечно, не приходится. Потому придется рисковать и пробовать.

Оружия набралось шесть стволов: мой Блейзер, Гошина Сайга, двустволка дяди Вовы, Браунинг Палыча и два пистолета. Один был у Дьячкова. Второй, как выяснилось, у Палыча. Когда я попросил показать, у кого что есть, он помялся и достал из-под куртки Глок. Откуда у него такая вещь, я спрашивать не стал. И почему он не вспомнил о ней, когда я вечером просил разрядить оружие, тоже.

Патронов было мало у всех. У Дьячкова два магазина, у Палыча по одному к Глоку и к Браунингу, а весь его запас остался в Гелендвагене. Гоша набрал по карманам десяток пулевых и немного картечи. Патронташ у дяди Вовы наполовину пустовал. Больше всех было у меня: два десятка в кармане и еще полсотни в машине.

Да и вообще мой багажник оказался чуть ли не самым богатым складом в совхозе. Инструмент, топор, пила, трос, домкрат, газовая горелка с баллонами, котелок, аптечка, спальник, фонари. Все, что я за восемь лет счел нужным возить с собой в лес.

Когда мы вернулись к конторе, тень от черенка стала короче почти на ладонь. Солнце еще поднималось. Значит, здесь было утро, и до полудня, каким бы он тут ни был, оставалось еще порядочно.

Собрались все. Сели кто на крыльцо, кто на скамейку у стены, кто прямо на колесо трактора. Говорить, как водится, взялись немногие.

Первым, конечно, слово взял Палыч. Он поднялся на крыльцо, на ступень повыше, чтобы видеть всех.

— Значит, так, — сказал он. — Я вам скажу, как есть, а вы слушайте. Никто за нами не прилетит. Ни МЧС, ни губернатор, ни Москва. Им там на нас насрать, понял? И раньше было насрать, а теперь тем более. Значит, будем сами. Не верь, не бойся, не проси. Умные люди придумали. Вот так теперь и жить будем. Правильно жить, по понятиям. Кто пашет, тот ест. А кто крысятничает, тот…

Он поискал слово.

— Тот, короче, сам поймет.

Дьячков вскочил со скамейки. Румянец у него пошел пятнами.

— По каким еще понятиям? Вы что, на зоне? Законы Российской Федерации никто не отменял!

— А где ты ее тут видишь, Федерацию? — Палыч показал на планету. — Вон там, что ли? Покажи мне тут прокурора, Вася. Суд покажи. Нету? Ну и сиди.

— Я здесь представитель власти!

— Ты здесь пацан с пистолетом. А пистолет, между прочим, не у тебя одного.

Дьячков положил руку на кобуру. Палыч сунул руку под куртку. Те, кто сидел на крыльце рядом с ним, отодвинулись.

— Хватит, — сказал я негромко.

Оба повернулись ко мне.

— По закону или по понятиям, решим потом, когда будет что решать. Сейчас у нас нет ни забора, ни света, и мы даже не знаем, где находимся. Философией займемся вечером, если доживем. А пока давайте разберемся с простой вещью: кто что умеет и где от кого будет больше толку.

Никто не возразил.

— Механизаторы пусть займутся техникой, — сказал я. — Что на ходу, что можно поднять и сколько что ест. Женщины возьмут коров. Дальнюю стену в коровнике надо хотя бы заложить, иначе разбегутся снова. Крыши, стекла, все, что поломало ветром, чиним сразу, пока сухо. Алена, на вас медпункт и раненые.

Алена кивнула.

— Тетя Клава, на вас еда.

— А то без тебя не знаю, — сказала тетя Клава.

Семенычу я ничего поручать не стал. Он все равно бы не услышал: сидел на крыльце и смотрел на кольца.

— А главное, забор, — сказал я. — Мы не знаем, кто здесь водится. И узнавать это ночью без забора я бы не хотел. Технику, прицепы, кузова, бороны ставим кольцом, щели закладываем чем найдем. На первую ночь хватит, а там посмотрим.

— Во! — Палыч сразу забыл про Дьячкова. — Правильно говорит! Тут же эта бегает, которая мне машину раскурочила! Чупокабра! Она ж, может, здешняя, отсюда к нам и лезла!

Кто-то из женщин спросил, что за чупокабра. Палыч начал рассказывать, и ног у нее по дороге опять прибавилось.

Я вспомнил правый борт Гелендвагена. Над рассказом Палыча можно было смеяться сколько угодно, а над бортом смеяться не получалось.

— Я съезжу посмотрю, что вокруг, — сказал я, когда он закончил. — Пока светло. Надо понять, где вода, что за лес, есть ли здесь кто-нибудь кроме нас. К темноте вернусь.

С собой я никого не звал.

— Я с вами, — сказал Дьячков. — Мне по должности положено. Обследовать территорию.

— И я, — сказал Гоша.

Палыч повернулся к нему.

— А ты куда?

— Палыч, я трактор не починю, — сказал Гоша. — А там лишний ствол не помешает.

Толку от них в совхозе и правда было бы немного. Чинить коровники ни участкового, ни Гошу не учили.

— Ладно, — сказал я. — Поедем втроем.

Палыч пожевал губами и посмотрел на Гошу, на меня, на Дьячкова.

— Езжайте, — сказал он. — А я тут останусь, за порядком присмотрю. Вы три ствола увезете, а людей кто охранять будет? Мы с Вовой и будем. Да, Вова?

Дядя Вова кивнул, не оборачиваясь. Он по-прежнему смотрел на туман.

Против такого расклада я ничего не имел. Оставлять Палыча вдвоем с Дьячковым я бы и сам не стал. Через час кто-нибудь из них пристрелил бы другого, и я не был уверен, кто кого.

Рыжую пыль с капота и стекол я смахнул веником, который нашелся в конторе. Блейзер положил между сиденьями стволом вниз, чтобы доставать одним движением.

Дьячков сел вперед. Гоша устроился сзади и поставил Сайгу между колен, как вечером на холме Палыч свой Браунинг.

Палыч стоял на крыльце и провожал нас глазами. Рядом с ним был дядя Вова с Алтаем. Алена на нас даже не посмотрела. Она перевязывала руку тетке в халате.

Я довел машину до края асфальта и съехал в траву. Прадо качнуло. Трава ложилась под бампер и с шорохом скребла по днищу.

Степь впереди шла пологими волнами. Кустарник, который я заметил еще от конторы, был километрах в трех. Отсюда уже было видно, что листья на нем фиолетовые. На солнце они блестели.

— Красиво, — пробормотал сзади Гоша, но как-то без особого энтузиазма.

Метров за двести до кустов я сбросил скорость и дальше полз почти шагом, глядя под колеса. В траве по колено легко не заметить яму или камень, а менять здесь рычаг подвески было бы негде и нечем.

Вблизи кусты оказались мне по плечо, местами и выше. Они росли не сплошной стеной, а куртинами по пять-шесть штук. Я остановился метрах в десяти от крайнего, посидел и посмотрел на него через стекло. Куст стоял и ничего не делал.

Наверное, это хорошо.

— Посмотрите по сторонам, — сказал я, натягивая резиновые перчатки. — Я гляну.

Ствол у куста был толщиной в руку, гладкий, серо-лиловый. Ветки шли от него вверх и в стороны, воронкой. Листья размером с ладонь, плотные, как у фикуса, сверху глянцевые. Я тронул один. Даже через резину чувствовалось, что он сухой и теплый от солнца.

Тогда я присел и заглянул под листья.

С изнанки они были матовые, светлее, чем сверху, и все в каплях. Мелкие с булавочную головку, крупные с горошину. Пока я смотрел, у жилки набухла новая капля, подросла, оторвалась и покатилась. Дальше она слилась с соседней и поползла по ветке вниз, к стволу. Кора внизу была мокрая и темная. У самой земли ствол раздувался в узловатое корневище размером с футбольный мяч, и вода впитывалась в него.

Дьячков подошел и присел рядом.

— Роса, что ли?

— Для росы сверху слишком сухо, — сказал я. — Похоже, он выделяет ее сам. Или тянет из воздуха, тут сыро.

— С водой у нас сами знаете как, — сказал я. — Надо проверить и такой вариант. Пить, конечно, пока не будем. Отвезем Семенычу, пусть посмотрит, что это.

— У него лаборатория при зернотоке, — сказал Дьячков. — Зерно на влажность проверяет, удобрения. Приборы какие-то есть.

— Тем лучше. Погодите, сейчас наберем.

Банки я выпросил у тети Клавы перед отъездом, четыре литровые, с винтовыми крышками. Она отдала их с таким лицом, будто записала меня в должники.

Подставить банку под ствол было мало, вода стекала по коре со всех сторон. Я скрутил полиэтиленовый пакет жгутом и косо обмотал им ствол над корневищем, а сверху прихватил синей изолентой, чтобы вода не уходила под жгут. Капли упирались в жгут и сползали по нему к нижней точке. Туда я подсунул кусок пустой полторашки, согнутый лотком, и поставил под него банку. Березовый сок я в детстве собирал примерно так же, только березу приходилось надрезать. Этот куст отдавал сам.

Минуты через две в банку упала первая капля. Скоро закапало чаще, как из плохо закрытого крана.

Гоша курил, сидя на подножке, с Сайгой на коленях. Он так и ходил в кожаной куртке на меху, хотя пот у него тек по шее. Снимать ее он не стал, все его патроны лежали по карманам. Дьячков бродил вокруг машины и смотрел то в степь, то на банку.

Я тем временем сфотографировал куст на телефон: листья сверху и снизу, капли, ствол, корневище. Сети, понятно, не было, а камера работала.

— Зачем вам? — спросил Дьячков. — Все равно никуда не отправишь.

— Встретим такие же кусты в другом месте, будет с чем сравнить. По памяти я могу и напутать.

Почва вокруг куста выглядела необычно гладкой. Трава вокруг ствола вовсе не росла, метра на полтора вокруг землю покрывала тонкая блестящая корка, похожая на засохшую глазурь. Я постучал по ней рукоятью ножа, и она вдруг треснула, разошлась кусками. Под ней оказалась темная рыхлая почва, мягкая, как свежая пахота. Нож вошел в нее целиком. Горсть почвы вместе с кусками корки я насыпал в отдельный пакет.

Вскоре банка наполнилась до половины. Пол-литра с одного куста за полчаса, а кусты тянулись полосой, которой конца отсюда видно не было. Если это действительно вода, пить нам будет что.

Я поднял банку против солнца. Прозрачная, без мути и без осадка. Что бы в ней ни было, глазами я этого не видел.

Гоша подошел и встал рядом.

— Дай попробую, — сказал он. — Хоть глоток. Интересно же, какая она.

— Не вздумай даже!

— Да чего мне сделается? Вода и вода.

— Пусть сначала Семеныч посмотрит, что там намешано, — сказал я и закрутил крышку. — Скажет, что вода — выпьешь первым. Обещаю.

Гоша хмыкнул, но спорить не стал.

Банку я обернул тряпкой и уложил в ящик к спальнику, а пакет с землей сунул туда же. Когда все сели в машину, я заводить не стал.

— Давайте сразу договоримся, — сказал я. — Мы здесь пока ничего не знаем, поэтому правила простые. От машины без предупреждения никто не отходит. Незнакомые растения голыми руками не хватаем. И не пробуем, само собой. Зверей не дразним и первыми не стреляем. А если начнется что-то серьезное, все в машину, и уезжаем. Без геройства.

— Понял, — сказал Гоша.

— Принято, — сказал Дьячков. Подумал и добавил: — Только если на нас нападут, я обязан применить оружие. По закону.

— Применяй. Если на нас побежит какой-то зверь, можешь даже без команды «стой, стрелять буду».

Глава 4

Навигатор по-прежнему безуспешно искал спутники. В бардачке у меня лежал старый компас Адрианова, как раз на такой случай. Стрелка на ладони покачалась, встала и безо всякой причины поползла по кругу. Отошла градусов на сорок, постояла и двинулась обратно.

Так стрелка ведет себя рядом с большой массой железа. Самой большой массой железа в округе был мой Прадо, поэтому я вышел и отошел от него шагов на тридцать. Ничего не изменилось. Может быть, под степью лежала руда. Или магнитное поле у этой планеты устроено иначе, чем у нашей. Проверить это было пока нечем, и я убрал компас в карман.

Пришлось ориентироваться по старинке. Солнце стояло слева, уже довольно высоко. Впереди, за степью, синела полоса гор, и я выбрал на ней приметную вершину с двумя горбами. На нее и решил держать. Сзади еще долго будет видна водонапорная башня, а дорогу назад покажет наша колея в траве. Суточный пробег я обнулил еще у края асфальта. Планету с кольцами я в ориентиры брать не стал, потому что не знал, движется ли она по небу.

За кустами трава пошла ниже, по щиколотку, и цвет у нее был уже другой. На солнце она отдавала бронзой, а стоило посмотреть под другим углом, отливала синим. Колеса шли по ней мягко, почти без шума. Кое-где торчали растения по пояс, похожие на наши зонтичные, с пучком перистых листьев на макушке. Не то пальма, не то папоротник. Стебли у них были прозрачные, как из толстого стекла, и внутри просвечивали темные волокна.

Зверей видно не было, птиц тоже. Мертвой степь не выглядела. Скорее пустой, как будто все, кто здесь живет, на время куда-то ушли.

Гоша с Дьячковым поначалу молчали, потом разговорились.

— Нас же искать будут, — говорил Дьячков. — Целый совхоз пропал, с людьми, с техникой. Такое не спрячешь. Приедет МЧС, следственный комитет, из области приедут.

— Ну приедут, — сказал Гоша. — Пустое место увидят. И чего?

— Будут разбираться. Ученых привезут.

— Постоят ученые, почешут затылки и уедут. А мы тут.

Дьячков помолчал.

— У меня в понедельник отчет по участку. Я его до половины написал.

— Ну вот. Зато теперь не уволят.

— Глеб, — Дьячков повернулся ко мне. — А вы как думаете? Будут нас искать?

— Искать будут, — сказал я. — Где, это другой вопрос. Давай мы пока сами поищем, где тут вода.

Больше меня в разговор не тянули. Я смотрел на траву перед капотом и на двугорбую вершину. Минут через сорок на одометре прибавилось пятнадцать километров, а вершина не изменилась. Не выросла, не сдвинулась, даже очертания остались прежними. Далекие горы и должны приближаться медленно, ничего удивительного тут нет. Только не настолько же медленно. Выводов я делать не стал и решил последить дальше.

Вскоре трава впереди стала совсем короткой, почти до земли, будто ее выщипали, и пошли борозды. Длинные, глубиной с ладонь, они тянулись по нескольку рядом, где-то параллельно, где-то вкривь. Края у них были рыхлые и свежие. Похоже было, что здесь протащили борону и бросили, не дойдя до конца поля.

Я остановился, взял из дверного кармана бинокль и встал на подножку, чтобы смотреть повыше.

Метрах в трехстах, где борозды сходились, лежала бурая куча. Сначала я принял ее за вывороченный пень с корнями, перепутанными, как проволока в мотке. Подкрутил резкость. Куча пошевелилась и неторопливо поползла вбок.

— Там кто-то есть, — сказал я.

Гоша опустил стекло и высунулся.

— Подъедем? Поближе глянем.

— Мы вообще-то на разведку приехали, — сказал Дьячков. — Не на сафари.

— Василий прав. Сначала посмотрим издалека.

Я сел за руль, подъехал еще немного и встал, не глуша мотор. Опустил окно, потому что сквозь стекло тепловизор не видит, и навел прибор на кучу. Дальномер показал сто пятьдесят два метра. Тварь была чуть теплее травы, бледное пятно на сером. Земля на солнце прогрелась, и днем прибор видел немногим лучше, чем глаза. Пришлось снова взять бинокль.

Размером она была с крупную овчарку, но лапы у нее были такие длинные, что, выпрямись она, стала бы мне по грудь. Только она их не выпрямляла. Тело приплюснутое, в серо-бурой щетине, из которой торчали тонкие иглы, светлые, почти прозрачные. Лап я насчитал восемь и сбился. Голова маленькая, сидела низко, почти без шеи.

Она двигалась странно. Передние лапы переставляла по одной, высоко поднимая, как паук. Задние не поднимала вовсе, и они скользили по траве, как полозья.

Тварь подползла к мелкой яме и остановилась. В яме что-то лежало, круглое, с кулак, и вспыхивало на солнце, как стекло. Она вытянула передние лапы и тронула эту штуку концами. Иглы у нее на спине разом поднялись, и по ним пошел слабый зеленоватый свет. Солнце тут было ни при чем, светились сами иглы.

Так она простояла с полминуты. Потом иглы опали, свет погас, и тварь обошла яму по широкой дуге, как обходят лужу. На охоту это не походило. Она словно проверила, что там лежит, и решила с этим не связываться.

Дьячков снимал ее на телефон через лобовое стекло, растопырив пальцы на экране, чтобы приблизить. Сзади лязгнул затвор. Гоша дослал патрон и уже пристраивал Сайгу на опущенное стекло.

— Не надо, — сказал я.

— Чего не надо? Она ж как на ладони.

— Мы не знаем, что это такое и сколько их тут. Ранишь, и она пойдет на нас. Не ранишь, все равно разозлишь. Мы договаривались: первыми не стреляем.

Гоша посопел, но ствол убрал.

Тварь повернула голову в нашу сторону. Мне показалось, что она смотрит прямо в бинокль. Несколько секунд ничего не происходило. Затем она распласталась по земле. Не прыгнула и не побежала, а просто легла, раскинув лапы, и щетина у нее стала того же цвета, что и земля между бороздами. Я моргнул. Там, где она была секунду назад, я видел одни бурые комья и клочья травы. Я знал, куда смотреть, и все равно ничего не различал. Тепловизор тоже.

Мы прождали минут пятнадцать. Тварь больше не показывалась. Ушла она или так и лежала на прежнем месте, понять было нельзя.

— Ушла, наверное, — сказал Дьячков. — Испугалась.

Может, и ушла. Но штуку в яме хотелось посмотреть, ради таких находок мы сюда и ехали. Я подъехал к яме медленно, по дуге, чтобы из окна было видно побольше земли вокруг, и встал метрах в десяти.

— Выходим, — сказал я. — Гоша, ты справа, Василий слева. Смотрите по сторонам, а не на меня.

Блейзер я закинул на ремне за спину, чтобы освободить руки. Дьячков достал пистолет.

Яма была мелкая, с таз. Вокруг валялось несколько сброшенных игл, светлых, с мою ладонь длиной и тонких, как рыболовная леска. Одну я поддел острием ножа. Она гнулась, но не ломалась. Иглы я решил собрать потом, сначала комок.

Он лежал на дне ямы, размером с крупное яблоко, блестящий, как кусок бутылочного стекла, но оплывший, без граней. Сверху его затягивала паутина, такая тонкая, что я видел ее, только когда на нее попадало солнце. Я присел и царапнул комок ножом. Следа не осталось. Я надавил сильнее. Он слегка подался под лезвием и спружинил обратно, как плотная резина. Стекло так себя не ведет.

Я достал из чехла на поясе складной инструмент, разложил пассатижи и подцепил комок снизу.

В траве справа резко щелкнуло, будто переломили сухую палку.

Я поднял голову. Метрах в пятнадцати от нас торчал бугор, мне по колено, поросший той же бронзовой травой. Я видел его, когда мы подъезжали, и видел бугор. Теперь бугор встал.

Эта тварь была раза в полтора больше первой. Она сорвалась с места так быстро, что я не успел понять, как она двигается. Гоша стоял к ней ближе всех.

Он успел отшатнуться. Тварь выбросила вперед сразу несколько лап, и на концах у них раскрылись пучки игл. Гоша оступился в борозду и упал на спину. Одна лапа зацепила его за ремень и потащила по траве, вторая потянулась к лицу. Гоша неловко бил ее прикладом снизу, но длинная Сайга только мешала, и вырваться он не мог.

Дьячков вскинул пистолет обеими руками, но не выстрелил, опасаясь зацепить человека. Я ухватил Гошу за ворот куртки и рванул на себя. Что-то затрещало, ремень или куртка, и Гоша выехал из-под твари. Она развернулась ко мне. Одну лапу, твердую, как палка, я отбил предплечьем. Вторая хлестнула меня по руке у запястья. Обожгло не сильнее крапивы. Я попятился к машине, волоча Гошу за ворот.

Дьячков выстрелил два раза подряд. Тварь дернулась от первой пули, вторая взбила землю у нее под боком. Она отскочила, растопырила иглы, громко, противно застрекотала на одной ноте и побежала от нас.

— В машину!

Гоша вскочил сам. Дьячков пятился, не опуская пистолета. Мы влезли, я дал газу, и Прадо пошел по степи, переваливаясь на бороздах. Уже на ходу я сообразил, что Блейзер так и висит у меня за спиной и упирается затвором в спинку сиденья.

Я отъехал на километр, следя по одометру, и только тогда остановился. Место выбрал открытое, с короткой травой, где не спрятаться ничему крупнее мыши. Хотя насчет мышей я теперь уверен не был.

— Все целы?

— Цел, — сказал Гоша. Голос у него был хриплый.

Я вылез, сунул Блейзер на место между сиденьями и открыл Гоше дверь. Гоша был весь в бурой пыли, с травой в волосах. Рукав куртки у локтя был распорот, из дыры торчал мех, и на нем темнела кровь. Ремень на штанах висел, пряжку выдрало с мясом.

— Руки подними. Пальцами пошевели. Теперь ноги.

Гоша послушно поднимал и шевелил. Все работало. Лицо было целое, хоть и грязное: вторая лапа до него не достала. Локоть рассечен, но неглубоко, кровь уже запекалась. Синяков у него завтра будет много, но кости, судя по тому, как он двигался, были целы.

Спина у куртки была исполосована тонкими царапинами. Они шли пучком, плотно, одна к одной, а кое-где иглы пробили ее насквозь, оставив мелкие дырки, как от шила. Такие же полосы, только сотнями, я видел днем на правом борту Гелендвагена.

Гоша вывернул шею, посмотрел на спину и сказал:

— Выходит, Палыч не врал.

— Насчет ног, может, и не врал.

Но эта тварь Гелендваген так бы не помяла. Для такого нужна масса под тонну. Значит, здесь водятся и покрупнее.

Я полез в багажник за аптечкой. Рукав мешал, я его задрал и увидел у себя на запястье четыре красные точки, там, где ткань была проколота. Маленькие, как от укола, крови почти не было. Кожа вокруг чуть покраснела и уже не жгла.

— У вас тоже, — сказал Дьячков. Он стоял рядом с пистолетом в руке и смотрел по сторонам. — Надо антисептиком обработать. Мало ли что у нее на иглах.

— Надо, — согласился я.

Я промыл запястье водой из бутылки, залил хлоргексидином и заклеил пластырем. Гоше пришлось снять куртку. Под ней он был в одной майке, мокрой от пота. Локоть я ему промыл, обработал и забинтовал.

Дьячков вынул магазин, посмотрел и вставил обратно. Из шестнадцати патронов у него осталось четырнадцать.

Гоша сидел на подножке и смотрел, как я убираю аптечку.

— Глеб, — сказал он. — С меня причитается.

— Учти, я не пью.

— Я не про водку.

Он сказал это без улыбки и отвернулся.

Пассатижи, оказывается, лежали у меня в кармане. Как они туда попали, я не помнил. А комок остался в яме, вместе с иглами. Возвращаться за ним никто не предложил.

Ехать обратно в совхоз было рано. Ради полбанки воды, пакета земли и рассказа о звере, которого мы толком не разглядели, не стоило жечь солярку. Мы поехали дальше, на двугорбую вершину.

Минут через двадцать навалилась усталость. Странная. Спать мне не хотелось, хотя по моим часам шел второй час ночи, а на ногах я был с пяти утра. Хотелось просто лечь и не шевелиться. Руки на руле стали тяжелые, плечи ныли, как будто я полдня таскал мешки с цементом. Я опустил стекло, в лицо пошел теплый воздух. Легче не стало.

Потом я заметил, что с цветом что-то не то. По сторонам снова пошли фиолетовые кусты, и они были слишком яркими, словно на мониторе выкрутили насыщенность до упора. Я поморгал и протер глаза. Прошло. Через минуту вернулось.

— Глеб, вам нехорошо? — спросил Дьячков. — Вы все время щуритесь.

— Давление, наверное, — сказал я. — Или устал. По нашему времени ночь.

Но голова у меня не болела, в висках не стучало, мушек перед глазами не было. Ничего из того, что бывает, когда скачет давление.

А дальше началось то, что на усталость уже не спишешь. Некоторые вещи стали выглядеть подкрашенными. Свечения в воздухе не было, ореолов тоже. Цвет лежал прямо на поверхности, густой и неправильный, будто сверху наклеили цветную пленку. Фиолетовые кусты теперь казались светящимися изнутри. А трава рядом с ними оставалась обычной, бронзовой.

Я остановил машину и вышел. Посмотрел на свои руки. Руки как руки, в пыли. Куртка выглядела обычно. Крыло у Прадо было в рыжих разводах и выглядело так, как ему положено. Тогда я перевел взгляд на камень в траве, в паре шагов от колеса. Обычный камень размером с картофелину, серый, ноздреватый. Он вспыхнул ярко-синим, цвета изоленты. Я моргнул, и камень снова стал серым, потом опять засинел, только потусклее, и таким и остался.

Камень я поднял в перчатке и положил в машину. На всякий случай.

С глазами надо было разобраться сразу, пока мы стояли. Я открыл багажник. Банку с водой и пакет с землей трогать пока не стал. Сначала стоило посмотреть на вещи, в которых я был уверен. Из ящиков я выложил на площадку то, что попалось под руку: металлическую кружку, кожаные перчатки, коробку патронов, нож и аптечку. Пластиковая канистра с соляркой стояла тут же, в углу.

Ничего особенного я не увидел. Ни подсветки, ни лишнего цвета, все выглядело так, как и должно при обычном дневном свете.

Тогда я положил среди них камень.

Он засинел сразу. А через несколько секунд синева проступила и рядом с ним: на головках болтов, которыми я когда-то прикручивал направляющие ящиков, и на стальной петле оружейного сейфа. Слабая, на пределе заметного, но она была. Кружка, хотя лежала к камню ближе всего, осталась такой, как была.

Я убрал камень. Болты посинели еще секунду-другую и погасли.

— Василий, — позвал я. — Какого цвета этот камень?

Дьячков подошел, посмотрел на камень, потом на меня.

— Серого. Обычный камень. А что?

Я сфотографировал камень телефоном. На экране он тоже был серый и ноздреватый.

В бардачке у меня лежали поляризационные очки, для дороги. Такие начисто убирают блики от мокрого асфальта и от воды. Я надел их и посмотрел на камень снова. Синий потускнел, но не пропал. Значит, это был не блик.

Получалось так. Дьячков синего не видел, телефон его не показал, видел один я. Пыль во время бури глотали все, а иглами досталось только мне. Какая-то дрянь с них попала мне в кровь, и теперь мои глаза на что-то в здешних вещах отзывались. На что именно, я не знал.

Тепловизор показывает тепло. Что теперь показывали мои глаза и значат ли что-нибудь синий и фиолетовый, я понятия не имел. Зато оттенки я различал и мог их сравнивать. Для начала хватит.

Я посчитал пульс по часам. Семьдесят шесть. Для человека, которого час назад хлестнула по руке неизвестная тварь, вполне прилично.

Скрывать это было глупо: машину вел я, и если со мной что-то не так, они должны знать первыми. Я рассказал им как есть.

Дьячков выслушал и посмотрел на камень так, будто тот мог укусить.

— Может, назад? — спросил он.

— Пока это не мешает, — сказал я. — Дорогу я вижу, руки слушаются, голова ясная. Но если станет хуже, разворачиваемся. Ты машину водишь?

— Вожу.

— Тогда, если что, сядешь за руль. Назад поедем по своей колее, не заблудишься.

Дьячков кивнул. Гоша ничего не сказал, только пересел так, чтобы видеть меня в зеркале.

Километров через пять Гоша тронул меня за плечо.

— Глянь. Дыни.

В траве справа, на плетях с крупными зелеными листьями, лежали плоды. Круглые, килограмма по два каждый, желто-зеленые, с толстой кожурой в сетке мелких трещин, совсем как у нас на рынке. Даже запах был похож, сладкий, дынный. Его было слышно через открытое окно.

— Давай наберем, — сказал Гоша. — У Клавы в столовой, я слышал, запасов на неделю, если на всех. А тут вон сколько.

— Если они съедобные, это ж сколько народу можно прокормить, — сказал Дьячков.

Я остановился. Гоша вылез первым и нагнулся к ближней дыне.

Она была серая, как на старой выцветшей фотографии. Листья под ней тоже теряли цвет. В ладони от нее лист был зеленый, а у самой кожуры бледный и тусклый.

— Голыми руками не трогай, — сказал я.

Гоша убрал руку и выпрямился. Спорить он не стал.

Я натянул резиновые перчатки, срезал одну дыню с плети и сунул в отдельный пакет. Кожура была толстая и твердая, нож шел туго.

За следующие десять минут нам попалось еще четыре таких места. Дыни лежали в траве и пахли так, что Гоша каждый раз вздыхал. Для меня все они были серыми пятнами.

— Глеб, вы не обижайтесь, — сказал Дьячков. — Только, может, это от яда и есть. Глаза у вас барахлят, вы сами сказали. Как им тогда верить?

— Может, и от яда, — согласился я. — Но серым я вижу не все подряд. Камень был синий. Кусты фиолетовые, ярче, чем на самом деле. Трава обычная. Если бы я просто переставал различать цвета, это было бы со всем сразу.

— А если они как раз хорошие, а вам кажется?

— Семеныч проверит, что в них есть, тогда и посмотрим. А пока считаем их подозрительными и не пробуем.

Дальше степь пошла суше. Стали попадаться низкие растения по колено, с толстыми, почти деревянными стеблями. Листьев на них не было. Голые и перекрученные, они торчали из травы, серые, как сухостой на старой вырубке.

— Вот это дело, — сказал Гоша. — Дрова. Если горит, с кострами полегче будет. Солярки-то нет.

Я посмотрел на сухостой. Для меня он был почти черным. Дыни были бледно-серые, выцветшие, а эти стояли темные, и чем ближе я подходил, тем гуще становилась чернота.

Ветка толщиной в палец отломилась легко, с сухим хрустом. Но внутри оказалась не древесина, а плотная губчатая масса, светлая, как поролон.

— Дай зажигалку, — сказал я Гоше.

Я поднес огонь к излому. Губка зашипела и почернела, но не загорелась. Я держал зажигалку, пока не стало горячо пальцам, и пробовал еще раз и еще. В конце концов в руке у меня остался черный ломкий комок. Когда я его сжал, он рассыпался.

— Не горит, — сказал Гоша.

— Да.

Бледно-серая дыня, почти черная ветка, которая не горит. Пока выходило, что серое здесь ничего хорошего не обещает. Выводы по двум примерам у нас на техсовете не принимали, но для себя годилось.

Километра через три степь пошла под уклон, в низину. Внизу было сыро. Земля между камнями потемнела, трава росла клочьями. Я остановился на краю.

На камнях с теневой стороны висели гроздья шариков. Полупрозрачные, размером с вишню, медового цвета. Больше всего они походили на крупную икру или на янтарные капли, налепленные на камень горстями. И все слабо светились желтым. Этот свет, конечно, видел только я.

Я присел рядом. Внутри каждого шарика сидела темная спираль, свернутая, как часовая пружина. В одних спирали были закручены туго, в других почти распрямились.

Желтого я сегодня еще не видел. Синий был у камня и у железа рядом с ним. Бледно-серый у дынь, почти черный у сухостоя, который не горит. А это было что-то живое или почти живое, и оно было желтым. Если желтый вообще что-то значит, то, скорее всего, он связан с химией живого. С тем, что годится в пищу или в лекарства. Или на клей, смолу и прочую органику, если до такого когда-нибудь дойдет.

Если. Гипотеза на одном примере. Есть эти шарики я, понятно, не собирался. Но в список того, что надо изучить, они шли первыми.

Я сфотографировал камни с трех сторон и попросил Дьячкова записать в блокнот километраж и приметы места. Дьячков достал блокнот из планшета и записал на чистой странице, сразу после переписи.

Ехать становилось все хуже. Степная земля кончилась, пошли участки, затянутые тонкой стекловидной коркой, такой же, как у куста на первой стоянке. Но здесь она тянулась на сотни метров. Корка хрустела и лопалась под колесами, и Прадо иногда слегка вело в сторону, как на мокрой плитке. Я включил понижающую передачу и сбросил скорость. Машина шла.

Одометр показывал пятьдесят два километра от края асфальта. Для первой разведки этого было более чем достаточно. Сто километров по такой степи стоили литров пятнадцать солярки, а в совхозе ее оставалось полтора куба на всю технику. Впереди неизвестно что, а сзади нас ждут люди.

А горы так и не приблизились. Двугорбая вершина стояла там же, где и у первого куста, и выглядела точно так же. Пятьдесят километров. Так не бывает даже с очень далекими горами.

Я остановился и вышел. Сначала посмотрел без бинокля, прищурившись от солнца. Синяя полоса на горизонте, ничего особенного. Потом поднял бинокль.

Очертания были неправильные. Склоны у гор так не идут. Здесь они поднимались отвесно, вертикальными полосами, как скальные стены, одна за другой. А вершины местами округлялись и расплывались и походили не на скалы, а на кроны.

Бинокль я опустил, подождал немного и поднял опять. Подкрутил резкость и повел им вдоль горизонта, сначала влево, затем вправо. Для верности достал Блейзер и посмотрел в прицел на полной кратности. Прицел показал то же самое.

Гор там не было, там росли деревья. То, что я принимал за хребты, было стволами, а кроны уходили в облака, так что верхушек я не видел.

Я прикинул в уме. Если за пятьдесят километров они ничуть не приблизились, то до них несколько сотен километров. А чтобы с такого расстояния видеть их над горизонтом, высота у них должна быть несколько километров. Самая высокая ель, какую я видел у нас под Смоленском, была метров сорок.

— Что там? — спросил Дьячков. Он вылез следом и стоял у капота.

Я отдал ему бинокль. Дьячков смотрел долго. Опустил бинокль, снова поднял и длинно, вполголоса выматерился. Я не думал, что он так умеет.

— Это же деревья, — сказал он. — Глеб, если тут деревья такие… это ж кто тогда на них живет? Там же, наверху, в кроне, кто-то есть наверняка. Белка там тогда какая? А птица, которая на таком дереве гнездо вьет?

— Угу, большая… — согласился я.

— Я серьезно.

— Я тоже.

Пора возвращаться. Привезти нам было что: банка воды из куста, пакет земли, дыня, синий камень. У Дьячкова в телефоне тварь, а в блокноте икра на камнях. Семенычу хватит надолго. А про нападение следовало рассказать всем, пока кто-нибудь из совхоза не пошел прогуляться по степи.

И еще надо было понять, что творится с моими глазами. Если они действительно теперь отличают годное от дряни, то совхозу от них будет больше толку, чем от всех шести стволов, вместе взятых. Это ж получается прямо-таки настоящая аналитическая Система появилась в моей голове!

Гоша взял у Дьячкова бинокль, посмотрел на горизонт и вернул.

— Я туда не поеду, — сказал он.

— Никто туда не поедет, — сказал я. — Возвращаемся.