21 Мгновение

Глава 1: «Отбытие»

9 мая 1921 года. 9:30 утра.

Утро поздней весны 1921 года выдалось на удивление ясным и безветренным — редкая удача для этих широт. Солнце, только-только начавшее подниматься над шпилями оккупированного Астрополя, золотило крыши домов и играло бликами в тысячах окон, но главное его предназначение сегодня было в ином: оно торжественно освещало грандиозный шар дирижабля «Орёл», возвышающийся над горизонтом словно второе, рукотворное светило.

Взлетная полоса «Совет ученых», названная так в честь бывших правителей—ученных Астрополя, сейчас более напоминала шумный, элегантный базар или светский раут, перенесенный под открытое небо. Гул голосов, звон бокалов с игристым, которые разносят расторопные стюарды, и даже отдаленные звуки оркестра, настраивающего инструменты для бурного вечера, — все смешалось в единую, симфонию отбытия. Запахи дорогого табака, цветочных духов Акюланских парфюмеров и свежей типографской краски утренних газет витали в воздухе, смешиваясь с легким ароматом мазута и свежего полотна, исходящим от самого гиганта.

Где-то в этой толпе, среди шляпок, цилиндров и накрахмаленных воротничков, мелькало маленькое пятнышко — светлое платьице Матильды.

— Мама! Мама! — звонкий, чуть испуганный голосок маленькой девочки разорвал гул толпы, но тут же потонул в нем, словно камешек, брошенный в море. Матильда, крепко прижимая к груди свою фарфоровую куклу по имени Лотта, отчаянно вертела головой. Её маленькие голубые глазки, полные слёз и надежды, бегали от одной дамы в красном, почти театральном платье, которая, кокетливо склонив голову, что-то горячо шептала на ухо молодому офицеру в форме Блюндоровских войск, к другой группе аристократок, обсуждающих последние столичные сплетни.

Никто из солдат, выстроившихся в оцеплении вдоль трапа, и никто из пассажиров первого класса не знали да и не особо задумывались: сама ли малышка пришла сюда, затерявшись в лесу чужих ног, или её мать, фрау Нитоштиля, где-то бродит неподалёку, поглощенная не поисками дочери, а поисками нового, более богатого и влиятельного ухажёра, который мог бы заменить ей погибшего супруга.

— Дорогая Матильда! — раздался вдруг грозный, низкий бас, от которого вздрогнули стоящие рядом господа.

Мать девочки, грузная дама в чёрном траурном платье, отделанном дорогим Аквитанским кружевом, появилась из-за груды багажа. Она с трудом тащила тяжелый чемодан из свиной кожи с никелированными уголками, громыхая им по бетонным плитам взлетной полосы. Её лицо, всё ещё сохраняющее следы былой красоты, сейчас было искажено гримасой раздражения и нетерпения.

— Ты ли не видишь, чем занята твоя мама, после того как твой отец, герр Либерхт Ауль, доблестно пал смертью храбрых в Астрале, в самом начале его штурма? У меня нет времени нянчиться! Так-то, будь леди! — рявкнула она, даже не взглянув на дочь. Поправив шляпку одной рукой, она вновь вцепилась в ручку чемодана и устремилась к сияющему металлом трапу, ведущему в чрево дирижабля.

Матильда, испугавшись ещё больше, ринулась за ней, еле поспевая своими маленькими ножками в белых гольфах и изо всех сил вцепившись свободной рукой в подол маминого платья, чтобы снова не потеряться в этом огромном, чужом и шумном мире.

— Здравствуйте, фрау Нитоштиля! Вы, как обычно, в рассвете сил! — бодро и с неподдельной любезностью воскликнул молодой стюард в безупречно отутюженной форме цвета морской волны, стоящий у трапа и проверяющий билеты. Его звали Фридрих, и он знал многих пассажиров по имени, стараясь создать атмосферу домашнего уюта с первого шага на борт.

— Ой, да не говори ты, Фридрих! — рассмеялась Нитоштиля, но смех её прозвучал несколько натянуто, скорее как дань светскому этикету. Она протянула ему два билета, отпечатанных на плотной бумаге с золотым тиснением в виде герба Корвуста.

Пока мать обменивалась любезностями с обслуживающим персоналом, её маленькая дочка стояла позади, спрятавшись за её юбкой. Матильда, нахмурив светлые бровки, сосредоточенно ковыряла маленьким пальчиком дырку, которая от постоянных игр и падений образовалась в ухе её бедной куклы Лотты, пытаясь засунуть обратно выпавший кусочек фарфора. Ей было всё равно на роскошь, на отплытие и на мамины заботы — её мир сейчас сузился до размеров этой крошечной дырочки и тихой, никому неведомой печали.

10:00.

В рубке управления, расположенной в носовой части гондолы, царила атмосфера деловой сосредоточенности. Множество циферблатов, рычагов и переговорных труб поблескивали полированной латунью в лучах утреннего света. Стрелка хронометра, вделанного в панель из красного дерева, неумолимо приближалась к десяти часам.

Дверь рубки бесшумно отворилась, и внутрь вошел невысокий, подтянутый офицер. Его форма сидела на нём безупречно, а фуражка с высокой тульей была надета ровно настолько, насколько того требовал устав Воздушного Флота. Ростом он был примерно 170-178 сантиметров, что для его 23 лет было вполне достаточно, чтобы выглядеть внушительно.

Он четко, по-уставному, щелкнул каблуками и, слегка склонив голову в почтительном поклоне, доложил:

— Герр Капитан Пауль Стрейтен, пассажиры первой, второй и третьей категорий полностью погружены на борт дирижабля. Багаж опломбирован и размещен в грузовых отсеках. Команда на своих местах. Докладывает вахтенный офицер, герр Лечбивоч. — Голос его звучал ровно, но в глазах читалось едва сдерживаемое волнение — это был его первый самостоятельный выход в море в качестве вахтенного начальника на таком огромном корабле.

Седой, как лунь, капитан Пауль Стрейтен, прослуживший в небе более тридцати лет и носивший на груди Железный крест ещё за прошлую кампанию, оторвал взгляд от карты погоды. Его морщинистое лицо, обветренное высотными ветрами, расплылось в довольной улыбке.

— Отлично, герр Лечбивоч! — воскликнул он зычным, командирским голосом, который, казалось, мог перекрыть шум любого мотора. — Передайте в машинное отделение: «Самый малый ход!» Право руля два градуса! Мы отчаливаем.

Повинуясь приказу, огромные дизельные двигатели «Даймлер-Бенц», установленные в мотогондолах, ожили, наполнив воздух мощным, низкочастотным гулом. Вибрируя всем корпусом, гигантский сигарообразный корпус «Орла», наполненный тысячами кубометров водорода, слегка дрогнул.

Капитан Стрейтен, поправив китель, неторопливо подошёл к круглому иллюминатору рубки. Он сложил руки за спиной и, чуть склонив голову набок, с высоты своего капитанского мостика принялся махать свободной рукой провожающим, которые внизу махали в ответ платками, шляпами и букетами цветов. Толпа внизу радостно загудела, закричала «ура», тросы, удерживающие исполина, были сброшены. Дирижабль «Орёл» медленно, величаво, словно нехотя отрываясь от земли, начал свой долгий путь в столицу Арсонгеля. Впереди было 15 дней, полных роскоши, интриг и неизвестности.

Глава 2: «Пролив северного океана»

10 Мая 1921 года. 15:32.

Вторые сутки грандиозного путешествия подходили к своей экваториальной черте. Дирижабль «Орёл» шёл полным ходом, уверенно разрезая своим гигантским, сигарообразным корпусом перистые облака, которые на этой высоте напоминали гигантские клочья ваты, раскинутые по бескрайнему голубому полотну неба. Солнце, стоящее ещё высоко, заливало светом всё вокруг, отражаясь от полированных поверхностей и создавая ощущение безмятежности.

В командирской рубке, расположенной в носовой части главной гондолы, царила приятная, почти домашняя атмосфера. Капитан Пауль Стрейтен, сняв фуражку и повесив её на медный крючок у навигационного стола, неторопливо потягивал свежесваренный кофе из фарфоровой чашки с гербом судоходной компании. Рядом с ним первый офицер Уильям Латер, выходец из Объединенного королевства Эллин и Арстотеля, что-то сосредоточенно выверял на карте, изредка поглядывая на показания альтиметра. Стрелки приборов плавно покачивались в такт лёгкой вибрации корпуса — дизельные двигатели «Даймлер-Бенц» работали как часы, послушно выполняя команды из рубки.

Тем временем в банкетном зале, занимавшем большую часть нижней палубы, во всю звучали тосты. Хрустальные бокалы с Аквитанским шампанским «Вдова Клыков» 1901 года сверкали в лучах света, проникающего сквозь огромные иллюминаторы. Дамы в вечерних платьях, господа в строгих фраках и военные в парадных мундирах с орденами — всё это напоминало не столько путешествие, сколько непрекращающийся светский раут. Звон бокалов, смех, обрывки разговоров о политике, биржевых сводках и последних театральных премьерах в Арсонгеле — всё сливалось в единый гул сытой, беззаботной жизни.

Но Матильде, шестилетней девочке с льняными волосами, не было никакого дела до всей этой светской суеты.

Она сидела поодаль от всех, в самом дальнем углу банкетного зала, за маленьким столиком, который служил ей убежищем от этого огромного, непонятного мира взрослых. Её кукла Лотта, с выцветшими от времени голубыми глазами и той самой злополучной дырочкой в ухе, сидела на соседнем стуле, прислонённая спиной к высокой спинке. Матильда сосредоточенно кормила её манной кашей, которую мать, фрау Нитоштиля, поставила перед дочерью, прежде чем упорхнуть в центр зала для очередного разговора с важным герром в пенсне.

Для неё, маленькой девочки, ровным счётом не имели значения: эти бесконечные банкеты, пафосные празднования, политические дебаты и флирт за столиками. Ей хотелось только одного — поскорее приехать в пункт назначения, сойти с этого огромного, гудящего корабля и оказаться где-нибудь в тихом, спокойном месте, где не нужно будет прятаться от чужих взглядов.

— Почему ты не кушаешь, Лотта? — спросила Матильда своим маленьким, нежненьким голосочком, поднося ложечку с кашей к фарфоровым губам куклы. Ложка, конечно же, упиралась в сомкнутый рот, и каша медленно стекала по подбородку Лотты на кружевное платьице.

Матильда вздохнула, убрала ложку и посмотрела на тарелку. Каша остыла и покрылась неаппетитной плёнкой. Девочка скорчила рожицу.

— Не хочешь? Ну и ладно.. Бе, невкусная каша! — сказала Матильда, выходя из своего образа заботливой мамочки и отодвигая тарелку. Она уже хотела слезть со стула и пойти поискать маму, как вдруг её мысли развеяла тень, упавшая на стол.

Перед ней стоял стюард — тот самый молодой человек по имени Фридрих, который встречал их у трапа. Он улыбался той профессиональной, доброжелательной улыбкой, которой обучают в лучших школах обслуживания.

— Чего пожелаете, молодая леди? — спросил он, слегка склонив голову набок и заложив руки за спину. Его форма была безупречна, ни единой складочки.

Матильда смутилась, но, вспомнив, что она уже большая, бойко спросила:

— А... у вас есть что-то... кроме мяса?

Ей ужасно надоели эти тяжёлые мясные блюда, которые подавали в банкетном зале, от которых пахло луком и подливкой.

Фридрих понимающе кивнул. Он привык к капризам маленьких пассажиров.

— Разумеется. Мы можем предложить вам яблочный штрудель с ванильным соусом или венский шницель из телятины, если вы хотите что-то несладкое, — отчеканил стюард, словно зачитывая меню с невидимой карты.

Матильда задумалась. Слова были сложные, незнакомые. Шницель — это, наверное, опять мясо. А вот штрудель... звучало как-то интересно.

— Знала бы я, что это... — пробормотала она себе под нос, но потом, набравшись смелости, твёрдо сказала: — Ну давайте первое!

Фридрих едва заметно улыбнулся уголками губ и, поклонившись, удалился в сторону раздаточной.

16:00.

Солнце за огромными, чуть тонированными иллюминаторами начало клониться к закату, окрашивая небо в мягкие оранжево-розовые тона. Дирижабль всё так же летел над бескрайней водной гладью, которая теперь, с этой высоты, казалась не грозной стихией, а лишь слегка подёрнутой рябью равниной.

Матильда, увлечённая процессом, даже не заметила, как пролетело время. Она сидела за тем же столиком и поедала яблочный штрудель, который принёс Фридрих. Тончайшее слоёное тесто, таящее во рту, пряные яблоки с корицей, сладкий ванильный соус — всё это было таким вкусным, что она не замечала, как ложка за ложкой исчезает в её рту. Вся тарелка была пуста, лишь на донышке поблёскивали остатки соуса.

Она уже собиралась попросить добавки, как вдруг до её слуха донеслись обрывки разговора. Говорили тихо, но в углу, где сидела Матильда, каждый звук раздавался особенно отчётливо.

— Ты думаешь, нас не отправят куда-то... в Гвардейскую Империю, например? — произнёс грубый, прокуренный голос.

Матильда насторожилась. Она подняла голову от тарелки и скосила глаза в сторону соседнего столика, который стоял буквально в трёх метрах от неё, за колонной. Там сидели двое солдат. Не тех щеголеватых офицеров, что блистали в центре зала, а простых полевых вояк в походной форме темно-белого сукна. Перед ними стояли кружки с пивом и тарелки с сосисками.

Второй солдат, сидевший напротив первого, резко дёрнулся и зашипел, словно его ударило током.

— Герр Лепчик, заткнись, как ты, к чёрту! — грубо буркнул он, оглядываясь по сторонам. Его взгляд был настороженным, почти испуганным.

Первый, тот, которого назвали Лепчиком, только сейчас заметил, что их разговор может быть услышан. Он проследил за взглядом товарища и увидел маленькую девочку с куклой, которая смотрела прямо на них.

— Идиотише! Тут ребенок! — сказал Лепчик полушёпотом, чуть поглядывая на Матильду. В его голосе слышалось раздражение смешанное с испугом.

Матильда, сама того не желая, прокрутила в голове услышанное, словно заучивая новые, незнакомые слова: «Заткнись, чёрт, идиотише...» Она не понимала их смысла, но чувствовала в них что-то грубое, опасное, отчего внутри всё сжалось в комочек.

Солдаты, переглянувшись, бросили на Матильду свой суровый, тяжёлый взгляд. В этом взгляде не было злости, но была какая-то мрачная, настороженная оценка. Затем, не сговариваясь, они резко встали из-за стола, похватали со стульев винтовки — длинные, с маслянисто блестевшими затворами, казнозарядные винтовки и, чеканя шаг, направились куда-то вглубь коридоров, ведущих в служебные помещения дирижабля.

Матильда, поймав этот тяжёлый, немигающий взгляд, застыла. Она не поняла, что началось и что произошло. Мир, который ещё минуту назад был таким уютным и вкусным, вдруг стал чужим и страшным. Её голубые глаза, широко распахнутые, наполнились влагой, а по щеке, медленно, одна за другой, покатились прозрачные слезинки. Нижняя губа предательски задрожала.

Не в силах больше сдерживаться, она схватила куклу Лотту, прижала её к груди и, громко всхлипывая, побежала через весь банкетный зал к столу, где её мать, фрау Нитоштиля, весело смеялась в компании трёх военных в высоких чинах.

16:55.

В командирской рубке царила спокойная, размеренная атмосфера, резко контрастирующая с тем, что творилось в душе маленькой девочки внизу. Капитан Стрейтен, удобно устроившись в своём кожаном кресле, неторопливо потягивал горячий кофе из серебряного подстаканника. Первый офицер Уильям Латер стоял у навигационного стола, изучая карту Пролива Северного Океана. Вахтенный рулевой, молодой матрос с нашивками ефрейтора, держал штурвал, изредка поглядывая на гирокомпас.

Вдруг дверь рубки с грохотом распахнулась, ударившись о переборку. В проёме, тяжело дыша и обливаясь потом, стоял вахтенный офицер, герр Лечбивоч. Его фуражка съехала набок, а под мышкой он сжимал большую свёрнутую карту погоды, которую только что получил по радио из метеослужбы Астрополя.

— Герр! ГЕРР! — выкрикнул он, задыхаясь, и его голос сорвался на фальцет. Он ворвался в рубку, едва не споткнувшись о порог.

Капитан Стрейтен, невозмутимо, с истинно аристократическим спокойствием, поднёс чашку к губам, сделал маленький глоток и лишь затем, не повышая тона, спросил:

— Что случилось, герр Лечбивоч?

Лечбивоч, пытаясь отдышаться, развернул карту на навигационном столе, смахнув на пол циркуль и карандаши. Его палец, дрожащий и влажный, ткнул в точку на карте, прямо по курсу следования «Орла».

— У... у нас на пути, прямо по курсу, грозовая буря! — выпалил он. — Только что получена радиограмма с береговой станции Батарея K. Фронт движется быстрее расчётного. Мы с перевесом в 60 процентов имеем риски столкновения с эпицентром! Нам... Нам надо её обойти, герр капитан! Немедленно обойти!

Тишина в рубке стала абсолютной. Было слышно лишь тиканье хронометра да низкий гул моторов, доносящийся сквозь переборки.

Капитан Стрейтен замер. Чашка с кофе застыла в воздухе на полпути ко рту. Он медленно, словно во сне, поставил её обратно на блюдце, которое жалобно звякнуло. Его седые брови сошлись на переносице, взгляд стал острым, как лезвие ножа. Он чуть не выронил кофе, но в последний момент удержал чашку.

Секунда размышления — и вот он уже не расслабленный пожилой капитан, а командир воздушного судна, принимающий ответственное решение.

— Право на борт! — скомандовал он зычным, металлическим голосом, который, казалось, пронзил каждый уголок рубки. — Самый слабый ход! Снижение до трёхсот метров, до видимой глади воды! Приготовиться к возможной болтанке!

Офицеры, словно муравьи в потревоженном муравейнике, заметались по маленькой рубке. Герр Лечбивоч бросился к телеграфу, выкрикивая приказы в машинное отделение. Уильям Латер вцепился в карту, высчитывая новый курс.

— Есть право на борт! — отчеканил рулевой, изо всех сил поворачивая тяжёлый штурвал до упора вправо. Металлические тросы, соединяющие штурвал с рулями направления на хвостовом оперении, натянулись, заскрипев в такелажных блоках.

Дирижабль, который до этого шёл полным ходом, ощутимо вздрогнул. Огромная махина начала резкое торможение. Где-то в глубине корпуса, в машинном отделении, что-то заскрежетало. Инженеры, дежурившие у дизелей, бросились исполнять команду, сбрасывая обороты.

И в этот момент по металлической обшивке «Орла» захлестали первые, тяжёлые капли дождя. Они били по иллюминаторам рубки, словно крупная дробь. Небо за стеклом, ещё минуту назад ясное и розовое, стремительно темнело, затягиваясь свинцовыми, клубящимися тучами.

И тут случилось непредвиденное. Один из моторов — пятый по счёту, расположенный в кормовой мотогондоле по правому борту — сильно задымившись, с оглушительным лязгом и скрежетом вышел из строя. Густой, чёрный дым повалил из выхлопных патрубков, ветер тут же разорвал его в клочья, но в рубке все увидели это. Остальные двигатели, словно испугавшись, один за другим остановились, а затем, после секундной паузы, вновь заурчали, но уже на самом малом ходу, едва шевеля винтами.

— Инженера в машинное отделение №5! Немедленно! — что есть мочи крикнул первый офицер дирижабля Уильям Латер, перекрывая своим командным голосом нарастающий вой ветра за бортом. Его лицо, обычно невозмутимое, побледнело. Он знал, что значит потерять мотор в грозовом фронте над ледяным океаном.

Дирижабль «Орёл», покачнувшись под первым порывом шквалистого ветра, начал медленное, опасное снижение, уходя из-под удара стихии к тёмной, неспокойной поверхности Пролива Северного Океана.

События только начинаются...

Глава 3: «Предатели»

10 Мая 1921 года. 17:20.

То, что начиналось как лёгкое беспокойство, в считанные минуты превратилось в настоящий кошмар. Дирижабль «Орёл», только что пытавшийся уйти от грозового фронта, начал резко терять высоту. Это было не плавное снижение, предусмотренное инструкциями, а стремительное падение, от которого у всех, кто находился на борту, противно засосало под ложечкой.

В офицерской рубке царил хаос. Уильям Латер, первый офицер, вцепился в навигационный стол, чтобы удержаться на ногах. Альтиметр крутился с бешеной скоростью: четыреста метров... триста пятьдесят... триста... Двести пятьдесят! Дирижабль и так шёл на предельно малой высоте, пытаясь укрыться от бури под её нижней кромкой, но теперь его буквально прижимало к воде.

— Держать штурвал! Право держать! — крикнул Латер рулевому, но его голос потонул в оглушительном скрежете металла и завывании ветра за бортом.

Дирижабль летел так невысоко, что до поверхности океана оставалось, судя по ощущениям, не более ста пятидесяти метров, и плюсом ко всему он начал опускаться да так стремительно, что в следующую секунду произошло немыслимое. Огромная волна, поднятая штормовым ветром, с чудовищной силой ударила в днище гондолы. Бронированные стекла иллюминаторов нижней палубы выдержали, но вода, словно живая, начала просачиваться сквозь малейшие щели в обшивке, через неплотно закрытые технические люки и вентиляционные шахты.

В офицерскую рубку, расположенную выше, вода пока не дошла, но сырость и запах океана уже наполнили помещение. Латер с ужасом увидел, как на панели приборов замигали красные лампочки аварийной сигнализации двигателей.

— МОТОР №1! — заорал вахтенный телеграфист, указывая на дым, поваливший из кормовой части.

Один из моторов — первый по счёту, расположенный в крайней левой мотогондоле — захлебнулся. Волна, просочившаяся через щели в моторном отсеке, попала на раскалённые выхлопные коллекторы и распределительный щит. Раздался оглушительный треск короткого замыкания, ярко-синяя дуга на мгновение осветила серую пелену дождя за бортом, и мотор заискрил. Масло, смешанное с водой, вспыхнуло мгновенно. Ярко-оранжевое пламя вырвалось из-под капота двигателя, жадно лизало обшивку гондолы, грозя перекинуться на основную конструкцию, наполненную водородом.

— МОТОР №1 ГОРИТ! ИНЖЕНЕРА ТУДА! ПОЖАР, ПОЖАР! — закричал Уильям Латер, его голос сорвался на фальцет. Он рванулся к переговорной трубе, но в этот момент почувствовал что-то холодное у своих ног. Опустив взгляд, он увидел, как к его начищенным до блеска офицерским ботинкам подступает мутная, ледяная вода. Ужас ледяной иглой пронзил сознание: если вода продолжит прибывать, дирижабль потеряет плавучесть и рухнет в океан, как подбитая птица.

Тем временем в банкетном зале, расположенном этажом выше, атмосфера беззаботного веселья испарилась без следа. Люди были испуганы. Дамы, ещё недавно блиставшие улыбками, теперь сидели с побелевшими лицами, прижимая к груди ридикюли. Господа, забыв о сигарах и виски, тревожно переглядывались. Стюарды во главе с Фридрихом метались между столиками, пытаясь успокоить пассажиров и объясняя, что идёт экстренное снижение из-за шторма, что капитан держит ситуацию под контролем, а свободные вахтенные офицеры, выставленные у входов в зал, обеспечивают спокойствие и порядок.

Но вдруг, словно искра в пороховом погребе, один из пассажиров — тучный коммерсант из средних классов, — донёс до соседей слух, который сам только что услышал от перепуганного стюарда: нижние палубы уже затоплены водой! Слух разнёсся по залу со скоростью телеграфа. Началась небольшая, но быстро нарастающая давка и паника. Кто-то вскочил с места, кто-то громко закричал, требуя спасательные жилеты, кто-то бросился к выходу.

Матильда, всё ещё всхлипывающая после истории с солдатами, прижавшись к матери, которая наконец-то обратила на неё внимание, разрыдалась с новой силой. Она ничего не понимала в этих взрослых разговорах про моторы и воду, но чувствовала всеобщий страх, и этот страх был заразителен, как чума.

А мать её, фрау Нитоштиля, в свою очередь, забыв о всяком достоинстве, кричала и размахивала руками, пытаясь пробиться сквозь толпу к выходу из зала, чтобы добежать до своей каюты на верхней палубе и спасти хоть какие-то ценности. Её шляпка съехала набок, кружево на платье порвалось в давке, но она ничего не замечала.

— Пропустите! Пропустите! Я мать! У меня ребёнок! — визжала она, хотя ребёнок был у неё на руках и именно из-за этого её толкали особенно больно.

Вдруг в проёме двери, ведущей в коридор, выросла фигура вахтенного офицера. Это был герр Краг, молодой, но уже успевший проявить себя лейтенант. Его лицо было бледным, но глаза горели решимостью. Он выхватил из кобуры тяжёлый армейский револьвер системы «M1890» и направил его на толпу.

— СТОЯТЬ! — заорал он так, что его голос перекрыл общий гвалт. Револьвер в его руке смотрел прямо в лица обезумевших пассажиров. — Я ПЕРЕСТРЕЛЯЮ ВСЕХ КАК СОБАК, ЕСЛИ ВЫ НЕ УСПОКОИТЕСЬ! НИКТО НЕ ПОГИБНЕТ, ЕСЛИ БУДЕТЕ СЛУШАТЬСЯ!

На секунду толпа замерла. Но тут из первых рядов раздался возмущённый, зычный голос, принадлежавший пожилому генералу в парадном мундире, украшенном орденами ещё прошлой войны.

— ДА ТЫ ХОТЬ ЗНАЕШЬ, КТО МЫ?! — воскликнул генерал, багровея лицом и наступая на Крага. — Я генерал-лейтенант фон Клюге! Как ты смеешь угрожать офицеру Имперского Генерального штаба?!

Краг на мгновение растерялся, но руку с револьвером не опустил. Этой заминки хватило, чтобы двое неприметных мужчин в форме солдат Корвустской федерации — той самой, чьи военные корабли днём ранее видели в океане, — проскользнули мимо спорящих и нырнули в служебный коридор, ведущий в сторону офицерской рубки. В суматохе их даже не заметили — приняли за своих, за тех немногих военных, что должны были охранять порядок.

Пока в банкетном зале бушевала паника, в офицерской рубке разворачивалась своя драма. Дверь, ведущая из коридора, резко распахнулась, и в рубку ворвались те самые два солдата в форме Корвуста. В руках они держали винтовки «M1889 LA», с примкнутыми штыками, и направляли их прямо на Латера и рулевого.

— За Астраполь, твари! — выплюнул первый из них, коренастый брюнет с нашивками унтер-офицера. Его глаза горели ненавистью. — А теперь поднимай махину! Быстро, сказал!

Латер, застигнутый врасплох, замер. Он увидел чёрные зрачки винтовочных стволов, направленных ему в грудь, и понял: это не случайные паникёры, это диверсанты, пробравшиеся на борт.

— По-постойте! — воскликнул Латер, поднимая руки вверх, но стараясь говорить спокойно, чтобы не спровоцировать выстрел. — Это самоубийство! Мы только что потушили пожар, моторы работают на пределе, если мы поднимемся сейчас, в грозу, нас разорвёт!

— ПО-Д-НИ-М-АЙ! — заорал захватчик, делая шаг вперёд и подставляя холодное дуло своей винтовки прямо к фуражке Латера, почти касаясь металлом кокарды. От солдата пахло потом, машинным маслом и злобой.

Латер сглотнул слюну. В горле пересохло. Он медленно повернул голову к рулевому, молодому матросу, который с ужасом смотрел на происходящее, вцепившись в штурвал побелевшими пальцами.

— Поднимай... — еле слышно прошептал Латер, кивнув рулевому. Тот понял: приказ под дулом пистолета. Рулевой, сглотнув, медленно, очень медленно, начал поворачивать штурвал на себя, заставляя рули высоты отклоняться и поднимать нос дирижабля вверх.

В этот момент дверь рубки снова распахнулась. На пороге стоял капитан Пауль Стрейтен. Он, услышав шум, покинул банкетный зал и поспешил в рубку, но не ожидал увидеть то, что увидел. На долю секунды он замер, оценивая обстановку. Этой доли секунды хватило захватчикам. Тот, что был у Латера, резко развернулся и со всей силы ударил прикладом своего «маузера LA» капитана в голову. Страшный глухой удар — и капитан, не издав ни звука, рухнул на пол, как подкошенный. Из рассечённой брови хлынула кровь, заливая лицо и белоснежный воротничок кителя. Капитан потерял сознание.

В тот же миг Латер понял: медлить нельзя. Пока захватчик, ударивший капитана, заносил приклад для нового удара, Латер, используя секундное замешательство второго, действовал на инстинктах. Он рванул руку к своей кобуре, висевшей на поясе, выхватил тяжёлый армейский револьвер «M1890» и, не целясь, нажал на спуск.

Грохот выстрела в закрытом помещении рубки был оглушителен. Пороховые газы обожгли руку. Первая пуля попала в грудь захватчика, угрожавшего Латеру. Солдат даже не вскрикнул, его просто отбросило назад, и он замертво рухнул на пол, выронив винтовку. Второй, тот, что ранил капитана, резко обернулся, пытаясь вскинуть оружие, но Латер выстрелил снова. Пуля попала диверсанту в бедро, раздробив кость. Солдат дико закричал, выронил винтовку и схватился за ногу, корчась на полу в луже собственной крови, смешанной с водой, всё ещё покрывавшей пол.

Латер, тяжело дыша, не опускал револьвера. Он лихорадочно открыл барабан, и три стреляные гильзы, звякнув, выпали на пол. Он выбросил их, затем повернулся к рулевому, который смотрел на него круглыми от ужаса глазами.

— Отмена... приказа... — выдохнул Латер, вытирая тыльной стороной ладони пот со лба. Рука слегка дрожала. — Возвращай штурвал в нейтраль, держи высоту.

Рулевой, не веря своему спасению, кивнул и лихорадочно начал выравнивать дирижабль.

Латер подошёл к раненому захватчику, корчившемуся на полу. Ногой он отпихнул его винтовку подальше, затем, не испытывая ни капли жалости, наступил на раненую ногу и сильно надавил. Солдат взвыл от боли, заскулил, как побитая собака.

— Стой, стой! Не надо! — простонал он, пытаясь отползти, но Латер держал крепко.

— Кто вас послал? Сколько вас ещё? — жёстко спросил Латер, чуть ослабив нажим. Он знал, что времени на допросы почти нет.

В этот момент в рубку, запыхавшись, вбежали ещё два вахтенных офицера, которых Латер отправил ранее в банкетный зал. Они увидели кровавую картину: два тела на полу, капитан без сознания, Латер с револьвером в руке стоит над раненым. Оценив обстановку за секунду, они бросились к капитану. Один приподнял его голову, второй принялся хлопать по щекам, пытаясь привести в чувство, одновременно прижимая носовой платок к кровоточащей ране.

Латер, убедившись, что пленный временно безопасен, быстро и умело связал ему руки и ноги обрывками электрического кабеля, найденного тут же, в рубке. В рот он сунул ему тряпичный кляп, выдернутый из собственного кармана. После этих действий он повесил на плечо винтовку и резко обернулся к подоспевшим офицерам.

— Вот удивятся чины в Корвусте... Когда узнают, что тут творилось... — пробормотал он, тяжело дыша. — Что в зале?

Один из офицеров, тот, что помогал капитану, поднял голову. Его лицо было покрыто испариной.

— Давка, герр Латер. Краг остался караулить толпу. Но там такое началось... Дошло уже до запугивания револьвером. Пассажиры обезумели, рвутся к каютам, некоторые требуют шлюпки, хотя какие шлюпки с дирижабля!? — Пробормотал офицер, помогая капитану приподняться. Капитан застонал и открыл глаза, но взгляд его был мутным.

Услышав это, Латер понял, что главная битва ещё впереди. Он перешагнул через тело убитого диверсанта и, не выпуская из рук трофейной винтовки, побежал по коридору в сторону банкетного зала.

В зале царил хаос. Краг стоял у двери, направив револьвер в потолок, и кричал, призывая к порядку, но его никто не слушал. Латер вбежал, встал перед Крагом, заслоняя его собой, и, подняв винтовку стволом вверх, рявкнул во весь голос:

— ПРОШУ ВСЕХ УСПОКОИТЬСЯ! ВСЁ БУДЕТ В...

Но не успел он договорить. Какая-то перепуганная дама, обезумев от страха, изо всех сил толкнула его в плечо. Латер пошатнулся, и в ту же секунду толпа, словно сорвавшаяся с цепи, рванула мимо него в коридор, к каютам. Люди бежали, толкались, падали, кричали. За одним побежала и вся толпа.

Краг, видя это, выстрелил в потолок, надеясь, что звук выстрела остановит бегство. Пуля пробила богатую лепнину, выбив облачко штукатурки, но это только усугубило момент — паника усилилась, визг стал невыносимым.

— Мама! МАМА, МЫ УМРЁМ?! — завизжала в слезах Матильда, забравшись к матери на руки и вцепившись ей в шею так, что фрау Нитоштиля начала задыхаться. Девочка дрожала мелкой дрожью, её кукла Лотта валялась на полу, затоптанная чьими-то ногами.

Фрау Нитоштиля, сама обезумев от страха, пыталась пробиться через толпу вслед за остальными, но Латер, придя в себя, развернулся и, выставив перед собой винтовку горизонтально, загородил собой проход, преградив путь основной массе.

— СТОЯТЬ! — крикнул он басом, от которого, казалось, задрожали стены. Его глаза горели таким огнём, что передние ряды невольно остановились.

Пожилой дедушка в пенсне, державший за руку свою перепуганную жену, первым поднял руки вверх, увлекая за собой супругу. За ним, повинуясь силе командирского голоса, остановились и другие.

— МЫ НЕ ХОТИМ НИКОМУ ПОВРЕДИТЬ! — продолжил Латер, чуть понизив голос, но сохраняя металлические нотки. — ВЫ ВЕДЁТЕ СЕБЯ КАК ПРИМАТЫ, А НЕ КАК ПРЕДСТАВИТЕЛИ ЦИВИЛИЗОВАННЫХ НАЦИЙ! ВСЕМ ПО МЕСТАМ! МЫ УЖЕ УБРАЛИ ВСЕ ПРОБЛЕМЫ! ПРОСИМ ВАС СОБЛЮДАТЬ СПОКОЙСТВИЕ! ВЕРНУТЬСЯ НА СВОИ МЕСТА!

Он говорил это так властно, что толпа, хоть и продолжала всхлипывать и перешёптываться, начала медленно, пятясь, возвращаться в зал. Латер, не опуская винтовки, кивнул Крагу, чтобы тот шёл на его место в рубку и помогал там, пока сам Латер будет караулить людей с винтовкой, не давая новой вспышке паники.

Краг понял, кивнул и, сунув револьвер в кобуру, скрылся в коридоре.

В зале воцарилась тяжёлая, напряжённая тишина, прерываемая лишь всхлипываниями женщин и тяжёлым дыханием мужчин. Все смотрели на Латера, стоявшего с винтовкой наперевес, как на единственного защитника в этом аду.

Буквально спустя 5 минут, которые показались вечностью, в банкетный зал вошёл капитан Пауль Стрейтен. Он был бледен, на лбу красовалась свежая повязка, пропитанная кровью, китель был расстёгнут, но в глазах горел прежний командирский огонь. Он остановился в центре зала, обвёл взглядом притихших пассажиров и заговорил. Голос его звучал глухо, но твёрдо.

— Мы... Просим прошения за данный инцидент. От лица команды и компании я приношу свои глубочайшие извинения за пережитые минуты страха. Всё исчерпано, угроза ликвидирована. Диверсанты обезврежены. — Он сделал паузу, давая словам улечься. — В связи с полученными повреждениями и необходимостью тщательной проверки всех систем, мы вынуждены сделать незапланированную остановку. Мы остановимся в портовом городе Нетрополь, который находится в двух часах лёту отсюда. Там вы сможете отдохнуть, поесть и погулять на твёрдой земле, пока дирижабль будет проходить полное техническое обслуживание и ремонт. Ещё раз примите наши искренние сожаления.

Закончив речь, капитан коротко кивнул и, сопровождаемый Латером, все члены экипажа покинули зал, оставив людей с тяжёлым, горьким осадком в душе и множеством вопросов без ответов. Матильда, наконец, нашла свою куклу Лотту, затоптанную, но живую, и прижимала её к груди, тихонько покачивая и что-то шепча. Ей казалось, что только Лотта понимает, как ей было страшно.

Глава 4: «Нетрополь»

10 Мая 1921 года. 20:00.

Прошёл ровно час с момента прибытия дирижабля «Орёл» в нейтральный портовый город Нетрополь. Солнце уже почти скрылось за горизонтом, окрашивая небо в густые багровые тона, которые отражались в спокойных водах бухты. Люди разбрелись кто куда — одни отправились в гостиницы, другие — в рестораны и кафе, третьи просто гуляли по набережной, наслаждаясь твёрдой землёй под ногами. Все они забрали на время свои вещи, с облегчением покидая борт злополучного воздушного корабля, который ещё недавно казался им надёжной крепостью, а теперь — хрупкой игрушкой в руках стихии.

В порту, будучи пришвартованным к огромной тумбе. Возвышавшейся над взлетной полосой на добрых пятьдесят метров, с открытыми трапами и распахнутыми грузовыми люками, стоял «Орёл». Его обшивка, ещё недавно сиявшая серебристым блеском, теперь была покрыта копотью от пожара, пятнами мазута и следами солёной воды, оставленными волнами Пролива. Рабочие в синих комбинезонах сновали вокруг, словно муравьи, устанавливая леса и подтягивая шланги для откачки воды из нижних отсеков. Воздух пах соляркой, сыростью и раскалённым металлом.

Вдоль корпуса дирижабля, не спеша, прогуливались три фигуры. Впереди, указывая рукой на повреждения, шёл один из главных конструкторов дирижабля — господин Бернхард Фогель, седой старик с цепким взглядом и руками, измазанными графитом. Рядом с ним, чуть отстав, вышагивал капитан Пауль Стрейтен, всё ещё бледный, но уже твёрдо стоящий на ногах, а замыкал процессию руководитель флота Корвустской Федерации, полный господин в чёрном сюртуке с золотыми нашивками, который внимательно слушал и делал пометки в блокноте.

— Что говорите, тут было? — осведомился конструктор Фогель, останавливаясь и окидывая взглядом выгоревший моторный отсек №5, из которого инженеры как раз вытаскивали искореженный дизельный двигатель. Две винтовки Маузер, изъятые у захватчиков, были прислонены к причальной тумбе под охраной молодого матроса.

Капитан Стрейтен тяжело вздохнул, провёл ладонью по седым волосам и, поморщившись от боли в затылке, принялся излагать:

— Да... Наша махина, герр Фогель, оказалась не таким уж и зверем, скорее, избалованным ребёнком, который полез в воду, не умея плавать. Мы тут чуть не утонули, если честно. Волна захлестнула нижние палубы, вода проникла в моторные отсеки. Два мотора сломаны — первый и пятый. Первый сгорел полностью, от него осталась одна обугленная станина. Пятый, к счастью, только залило, но потребуется полная разборка и просушка. — Он перевёл дух. — Кроме того, надо зашпаклевать дырки от пуль в рубке и в коридоре по пути в бальный зал — там была небольшая перестрелка, — починить корпус в районе левого борта, где его помяло о волны, и, разумеется, откачать воду из трюмов. И много чего ещё по мелочи: проводка, приборы, которые замкнуло... Думаю, ваши парни найдут, чем заняться на ближайшие сутки, если не больше.

Конструктор Фогель слушал, хмурясь и покусывая кончик карандаша. Когда капитан закончил, он только покачал головой и пробормотал себе под нос что-то про «молодых авиаторов, которые не умеют читать метеосводки», но вслух сказал коротко и сухо:

— Да... Ну-с, тогда я пошёл. Работы невпроворот. Приступаем немедленно.

Он развернулся и, не прощаясь, зашагал к лесам, уже на ходу выкрикивая распоряжения рабочим. А за ним, чуть помедлив, двинулся и капитан, бросив руководителю флота на прощание:

— Удачи вам. Я, пожалуй, пойду. Нужно проведать пассажиров и заодно сменить этот пропитанный кровью китель, пока дамы не начали падать в обморок при виде меня.

С этими словами он слегка кивнул и, скрестив руки за спиной, направился в сторону городской набережной, оставляя за спиной гул голосов и лязг металла ремонтной суеты.

10 Мая 1921 года. 20:11.

В то время как портовые рабочие трудились в поте лица, в центре Нетрополя, на главной площади, вымощенной старым булыжником, светились окнами лучшие заведения города. Одно из них — ресторан «À la Corvuste», названный так в честь древней династии местных купцов, — славилось своей кухней и уютной атмосферой. Внутри горели хрустальные люстры, пахло свежей выпечкой и жареным луком, а струнный квартет в углу наигрывал что-то из Боккерини.

В глубине зала, у окна с видом на порт, за отдельным столиком, накрытым белоснежной скатертью, сидела фрау Нитоштиля. Всё в том же чёрном платье, которое теперь выглядело помятым и слегка испачканным в давке, она отстранённо смотрела в окно. Перед ней стоял бокал красного вина — местного, нетропольского, с тёмно-рубиновым отливом.

Напротив неё, на высоком стуле, сидела Матильда. Девочка была занята своим важным делом: она пыталась поправить сломанную причёску куклы Лотты. Фарфоровая голова куклы лежала на салфетке, а Матильда, высунув язык от усердия, пальчиками расправляла спутанные льняные локоны, пытаясь вернуть им прежнюю форму. Она уже трижды просила у официанта дополнительную салфетку, чтобы сделать кукле «повязку», но всё никак не могла добиться идеала.

— Прости меня, Матильда... — вдруг тихо сказала мать, отрывая взгляд от окна и глядя на дочь. В её голосе, обычно властном и резком, сейчас слышалась непривычная мягкость. — Твоя мама... такого характера. Я знаю, я не всегда... — она запнулась, подыскивая слова, и сделала глоток вина. На глазах её вдруг блеснула небольшая слезинка, которую она поспешно смахнула пальцем, сделав вид, что поправляет выбившуюся прядь.

Матильда подняла голову от куклы и удивлённо посмотрела на мать. Она не привыкла к таким словам. Но прежде чем она успела что-либо ответить, их разговор был прерван.

— Прошу прощения, фрау Нитоштиля, — раздался знакомый, чуть робкий голос.

Они обе обернулись. Перед столом стоял Фридрих, тот самый молодой стюард, который встречал их на трапе. Но сейчас он был не в форме цвета морской волны, а в элегантном костюме-тройке тёмно-синего цвета, с тонкой полоской, белой рубашке с накрахмаленным воротничком и аккуратным галстуком-бабочкой. Волосы его были зачёсаны назад и блестели от бриолина, а в петлице алел свежий цветок — красная гвоздика. Он выглядел совсем иначе — не прислугой, а молодым человеком из хорошего общества, и даже, можно сказать, был привлекателен своей открытой, чуть застенчивой улыбкой.

— Не могу ли я составить вам компанию? — робко спросил он, чуть склонив голову и глядя на фрау Нитоштилю с надеждой.

Фрау Нитоштиля, несколько удивлённая такой переменой, на мгновение замерла, но светский этикет взял своё. Она чуть приподняла бровь, но голос её был ровным и даже приветливым:

— Прошу.

— Премного благодарен, — выдохнул Фридрих, словно только что сдал трудный экзамен.

Он присел за стол, осторожно отодвинув стул, и его взгляд упал на Матильду, которая с любопытством разглядывала его обновку. Девочка вдруг улыбнулась — той самой детской, открытой улыбкой, которая появляется, когда видишь кого-то знакомого в неожиданном месте.

— У вас красивая дочка! — сказал Фридрих, обращаясь к фрау Нитоштиле, но глядя на Матильду с искренним восхищением. — Не бойсь, манеры у неё похлеще любого отпрыска из Объединённого Королевства! Право слово, настоящая леди растёт.

Матильда покраснела до корней волос, опустила глаза и принялась ещё усерднее крутить волосы куклы, пряча смущение. Ей было и приятно, и неловко одновременно.

Фридрих, заметив её смущение, тихо рассмеялся, и его смех, чистый и звонкий, разлился по залу, нарушив напряжённую тишину, которая ещё сохранялась после пережитого на дирижабле. Этот смех был заразителен — фрау Нитоштиля тоже не удержалась и улыбнулась, сначала краешком губ, а потом и шире.

Начался очередной «раунд» в светской этике — но на этот раз не чопорный и натянутый, а живой и тёплый. Фридрих, фрау Нитоштиля и Матильда шутили, разговаривали. Стюард рассказывал забавные истории из своих путешествий, фрау Нитоштиля, забыв о своей обычно суровой маске, оживлённо поддерживала беседу, а Матильда то и дело вставляла свои детские замечания, которые вызывали новый взрыв смеха. Как и все в ресторане в этот вечер — они просто отдыхали, забыв о кошмаре, пережитом днём.

11 Мая 1921 года. 0:03.

Нетрополь спал. Узкие улочки старого города, вымощенные булыжником, были залиты мягким светом газовых фонарей, которые мерно шипели и отбрасывали на мостовую длинные, колеблющиеся тени. Где-то вдалеке слышался лай собак и мерный плеск волн о набережную. Тишину изредка нарушал звон колоколов на башне старой ратуши, отбивающих четверти часа.

Выйдя из ресторана «À la Corvuste», фрау Нитоштиля остановилась на крыльце, глубоко вздохнув свежий ночной воздух. Фридрих стоял напротив, держа в руках свою шляпу-котелок. Они обменялись парой ничего не значащих фраз на прощание, но в их тоне чувствовалось что-то большее.

— Благодарю за чудесный вечер, фрау Нитоштиля. И вам спасибо, фройляйн Матильда, — сказал Фридрих, слегка поклонившись. — Приятных снов.

— И вам, герр Фридрих, — ответила фрау Нитоштиля, и в её голосе прозвучала едва уловимая теплота.

Она ещё раз кивнула, развернулась и, взяв Матильду за руку, направилась в сторону отеля, который компания флота предоставила для всех пассажиров. Фридрих остался стоять на крыльце, провожая их взглядом, пока тени не скрыли их фигуры.

Они прошли уже порядочное расстояние, когда тишину ночи нарушил звонкий голосок Матильды:

— Мама, а ты понравилась дяде Фридриху!

Фрау Нитоштиля вздрогнула и ускорила шаг, стараясь не показывать смущения.

— Я? Возможно, да, — ответила она после паузы, стараясь говорить равнодушно. — А он... Богатств нету. Матильда, Ты хочешь папу, которого будешь видеть раз в год, если он вообще будет работать на дирижаблях?

Матильда на мгновение задумалась, потом решительно тряхнула головой, подняла куклу Лотту к лицу и, забавно передразнивая мамину интонацию, проговорила:

— Брр... Никто такого папы не хочет! Да, Лотта?

Она демонстративно покачала головой куклы, заставляя фарфоровую Лотту «согласиться» с ней. Фрау Нитоштиля не удержалась от улыбки, но тут же спрятала её, нахмурившись. Внутри неё вдруг шевельнулось что-то тёплое — может быть, та самая материнская любовь, которую она так долго прятала за напускной суровостью.

Спустя несколько минут ходьбы они вошли в свой номер. — Спи, Матильда. Завтра много дел. — Сказала фрау Нитоштиля положив Матильду на кровать.

11 Мая 1921 года. 11:45.

Нетрополь встретил новый день ярким, почти летним солнцем, которое поднялось высоко над крышами домов и залило город золотистым светом. Город уже жил с первых лучей солнца — рынки шумели, рыбаки возвращались с уловом, дети бегали по набережной, запуская бумажных змеев, а портовые краны скрипели, разгружая очередное судно.

Для пассажиров дирижабля «Орёл» утро началось с приятных сюрпризов. Все их проблемы, накопленные за время вынужденной посадки, были решены с поразительной быстротой и щедростью: рваная одежда — зашита и отглажена, раны — перевязаны лучшими местными врачами, потерянные и сломанные вещи — либо отремонтированы, либо полностью компенсированы деньгами от компании. Всё было улажено так, словно и не было вчерашнего хаоса.

Матильда, держа в руках свою куклу Лотту, теперь чистую и починенную, гуляла по городу. Она шла вдоль набережной, где белые парапеты отделяли мостовую от бирюзовой глади залива. Ветер трепал её светлые волосы, а солнце щекотало нос.

Вдалеке, на взлетной полосе, возвышался «Орёл». Теперь он выглядел совсем иначе. Рабочие сняли леса, новый мотор, доставленный из портового ангара, уже был установлен на место первого, сияя свежей краской. Обшивка над моторным отсеком была заменена, и лишь чуть заметное пятно более светлого металла выдавало место недавнего пожара. Дирижабль медленно наполняли водородом из портовых баллонов, и его корпус постепенно набирал форму, выпрямляясь и поднимаясь выше.

Матильда, держа Лотту на вытянутых руках, делала вид, что кукла гуляет по перилам набережной, важно переставляя фарфоровые ножки, в то время как сама девочка, прищурившись от солнца, смотрела на дирижабль. Она смотрела, как сварщики приваривают новые листы обшивки, как механики проверяют винты, как инженеры с блокнотами ходят вдоль корпуса, и в её голове рождались мечты. Она представляла, как когда-нибудь, когда вырастет, сама будет делать такие же машины — огромные, красивые, летающие корабли, которые не боятся ни бурь, ни волн. Может быть, она станет первой женщиной-конструктором в Федерации? А Лотта будет её главным советником.

Тем временем на причале, в тени причальной мачты, собрались офицеры. Уильям Латер, в свежей форме, но с повязкой на левой руке (порезался стеклом во время боя, но не подавал виду), стоял перед небольшой группой своих подчинённых.

— Коллеги, офицеры... — начал он, понижая голос. В его руках были две винтовки — те самые, трофейные, снятые с диверсантов. Он говорил тихо, чтобы его не услышали лишние уши. — У нас есть две винтовки M1890, с полными магазинами, и наш дирижабль будет стоять здесь ещё, как минимум, день. Позже мы продолжим наш маршрут. Есть ли вопросы?

Офицеры переглянулись. Молодой лейтенант, тот самый, что помогал в рубке, поднял руку.

— А разве мы не должны вернуть винтовки в оружейную комнату? Сдать по описи? — спросил он неуверенно.

Латер усмехнулся и перехватил винтовки под мышку, оглядывая своих людей.

— Сделаем вид, что... перевооружение на случай диверсии, — сказал он многозначительно. — Пока мы не выясним, кто ещё мог пробраться на борт, пока мы не прибудем в Арсонгель и не сдадим пленного в руки военной контрразведки — винтовки остаются у нас. На всякий случай. Вопросы исчерпаны? А на этом всё.

Офицеры молча кивнули. Латер развернулся и направился к трапу, унося трофеи с собой.

Работа на дирижабле шла полным ходом. Мотор №1, сгоревший дотла, сняли с держателей с помощью портальных кранов и увезли в мастерские для разбора на запчасти. Новый мотор, такой же двенадцатицилиндровый «Даймлер-Бенц» мощностью в 250 лошадиных сил, был доставлен на барже с материкового склада и, при помощи системы блоков и лебёдок, поднят на высоту, где его аккуратно закрепили на моторной раме. Новая обшивка — алюминиевые листы, выгнутые по форме корпуса, — легла на своё место, закрывая повреждённый участок. Сверху, с воздушных мостков, если посмотреть, на чуть почерневшую обшивку дирижабля над горевшим мотором, тоже заменили: теперь там сиял свежий, не тронутый временем металл, который резко выделялся на фоне остальной, потемневшей от долгого полёта, обшивки.

Капитан Пауль Стрейтен стоял на верхней палубе, опершись руками о перила, и смотрел на работу. Рядом с ним, заложив руки за спину, стоял главный конструктор Фогель.

— Почти как новенький... — проговорил капитан, с удовлетворением наблюдая, как новый винт делает первые обороты на пробном запуске.

— Ага, — хмыкнул Фогель, поправляя очки. — Только больше не садите его на воду, герр капитан. Умоляю. Обшивка под мотором №1, знаете ли, о-о-очень слабая для морских волн. Она рассчитана на дождь и ветер, а не на то, чтобы грести веслом по океану.

Капитан поморщился, вспомнив вчерашний ужас, но кивнул.

— Хорошо, учту, — сказал он, протягивая конструктору руку. — Ну что ж, завтра с рассветом отлетаем. Постараемся больше не допускать такого... герр Фогель. Благодарю вас и ваших людей за работу.

— Всегда пожалуйста, — ответил конструктор, пожимая руку капитану.

Они обменялись короткими кивками, и капитан, развернувшись, направился к трапу, оставляя за спиной тихое гудение ремонтных работ. Внутри него теплилась надежда, что оставшаяся часть пути до Арсонгеля пройдёт без происшествий. Но где-то в глубине души, там, где прячутся предчувствия старых авиаторов, шевелилось смутное беспокойство. Слишком многое случилось за эти два дня. И слишком много вопросов осталось без ответов.