2 глава. Хан Око Предков

Глава 1

Глава 2. Хозяин, который ждал

Говорят, перед смертью вся жизнь проносится перед глазами.

У Хана пронеслись нити.

Золотые, дрожащие, тонкие, как паутина на рассвете, они опутывали переулок вдоль и поперёк. Каждая вела к чему-то слабому: к трещине в кирпиче, к ржавой скобе в стене, к чьему-то страху. Одна тянулась от лопатки оборотня, другая от запястья девушки на крыше, третья от основания черепа вампира. И все они дрожали за долю секунды до того, как их хозяин собирался двинуться.

Вот оно, — понял Хан сквозь туман в голове. — Я вижу, куда они ударят, раньше, чем они сами.

Рана в груди горела. Каждый вдох давался как удар ножом. Кровь пропитала рубашку и тёплой струйкой стекала в ботинок. Но голова была удивительно ясной, и в этой ясности жила одна простая мысль.

Если я умру, Мариарти меня убьёт.

Мысль была настолько нелепой, что Хан вдруг усмехнулся.

— Он смеётся, — удивлённо сказала девушка на крыше. — Лазарь, он смеётся.

— Предсмертные судороги, — не очень уверенно отозвался вампир. Он всё ещё стоял, отступив на шаг, и смотрел на золотые глаза Хана так, будто увидел призрака.

Оборотень оправился первым. Он взревел, и в этом рёве не осталось ничего человеческого. Он бросился вперёд, как таран, как грузовик, как сама ярость, обёрнутая в шерсть и мышцы.

Но нить на его левой лопатке дёрнулась за полвздоха до прыжка.

Хан шагнул влево. Не быстро, но вовремя. Когтистая лапа распорола воздух там, где только что была его голова, и оборотень промчался мимо, потеряв равновесие. А Хан, держась за стену, вытянул руку с ножом и сделал то, что подсказали золотые нити: вогнал лезвие точно в нужное место.

— Знаете, приятель, — выдохнул он, — когда вы злитесь, то совсем не прикрываете левую лопатку. Очень непрофессионально.

Оборотень издал звук, похожий на скрип ржавых ворот, и рухнул лицом в булыжник.

В переулке стало очень тихо.

— Невозможно, — прошептал Лазарь.

Но девушка на крыше уже действовала. Тени сорвались с её ладоней, свились в десяток чёрных копий и ударили сверху вниз. Хан упал, перекатился, чувствуя, как земля вздрагивает от попаданий. Ноги не слушались. Руки дрожали. Он понимал: ещё секунда, и всё закончится.

Он обшарил переулок взглядом. Нить девушки тянулась к амулету на её запястье, мерцающему красным. Нить, которая дрожала сильнее всех остальных. Ей было страшно. Ей тоже было лет семнадцать, может, восемнадцать. Она не хотела убивать, но ей приказали.

Прости, — подумал Хан.

Рядом валялась крышка от зачарованного самовара. Тяжёлая, медная, размером с хорошую тарелку. Хан схватил её, сделал вид, что хочет прикрыться, и, дождавшись, когда девушка занесёт руку для нового удара, швырнул диском в красный амулет.

Звон. Вспышка. Красный камень лопнул, как сосуд, и тени, лишённые узды, вдруг обернулись против той, кто их призвал. Они взвились вокруг неё чёрным вихрем, хлестнули по лицу, по рукам, и девушка с коротким вскриком рухнула с крыши на кучу мешков, неподвижная, но живая.

Хан посмотрел на неё и испытал облегчение, от которого едва не заплакал.

Живая. Хорошо.

— Талантливый мальчик, — медленно произнёс Лазарь.

Хан обернулся.

Вампир стоял в трёх шагах от него. Улыбка вернулась на его лицо, но теперь она была другой: осторожной, холодной, как лезвие в рукаве.

— Ты увидел мою слабость, — сказал он. — Основание черепа, да? Ты смотрел туда с самого начала. Только вот в чём беда, мальчик: чтобы ударить туда, нужно сначала оказаться у меня за спиной.

Он исчез.

Хан не успел даже моргнуть. Что-то ледяное сомкнулось на его горле, и мир оторвался от земли. Лазарь держал его одной рукой, на весу, как котёнка. Ботинки Хана болтались в воздухе. Он хрипел, царапал пальцы вампира, но те были как стальные тросы.

— Рано, — повторил вампир почти нежно. — Слишком рано. Но не беда. Исправимся.

Хан смотрел в его красные зрачки и видел нить. Она была в сантиметрах от него, на затылке, за белым воротником. До неё невозможно было дотянуться, и Хан всё равно потянулся. Из последних сил, с отчаянной, упрямой, гордой яростью человека, который не привык проигрывать.

И в этот момент у вампира в кармане что-то зазвенело.

Лазарь замер. Улыбка исчезла. Он разжал пальцы, и Хан рухнул на булыжник, судорожно хватая воздух.

— Прошу прощения, — тихо сказал вампир, обращаясь не к нему. — Хозяин зовёт.

Хан лежал на камнях и старался не шевелиться.

Он не притворялся. Мир плыл перед глазами, кровь заливала рубашку, и каждый вдох стоил жизни. Но в какой-то момент он понял, что вампир считает его обессиленным, почти мёртвым, и потому не прячется. И решил: Хорошо. Пусть так и думает.

Он закрыл глаза. Но Око не закрылось. Золотые нити продолжали плыть под веками, и сквозь них он видел, как Лазарь достаёт из кармана чёрный кристалл размером с кулак. Тот вспыхнул багровым светом, и в переулке раздался голос.

Низкий. Ровный. Нечеловеческий. Каждое слово падало, как камень в колодец.

— Доклад.

— Хозяин, — Лазарь склонился, и в голосе его не осталось ни капли иронии. — Мальчик найден. Атака проведена. Но...

— Но?

— Око пробудилось.

Тишина. Хан слышал, как кристалл гудит, словно большая муха.

— Раньше срока, — сказал голос.

— Да, Хозяин.

— Печать?

— Кольцо раскололось. Я видел.

— Понимаю. — В голосе промелькнуло что-то похожее на усмешку. — Значит, Аркадий был сильнее, чем я думал. Что ж. Убей его. Немедленно. До того, как оно окрепнет. До того, как он поймёт, что видит.

— Слушаюсь.

— И, Лазарь. — Пауза. — Мне нужно, чтобы ты запомнил. У нас меньше года. Когда гильдии вцепятся друг другу в глотки, а они вцепятся, об этом я позабочусь, Врата Миров дрогнут. Каждый мир сорвётся с якоря. И тогда на их месте останется только один.

— Наш, Хозяин?

— Мой.

Хан не дышал. Он понимал: то, что он слышит, не для чужих ушей. Он слышал войну, которая ещё не началась. Он слышал приговор.

Все миры, — подумал он. — Он хочет все миры.

— Они такие смешные, — продолжал голос, и в нём было что-то почти ласковое. — Дерутся за влияние, за троны, за имена. Не понимают, что играют роли в чужой пьесе. Ещё чуть-чуть, и занавес.

Кристалл погас.

Лазарь медленно выпрямился. Хан, не открывая глаз, ощутил, как вампир идёт к нему. Тихо, неторопливо, по-хозяйски.

— Что ж, мальчик. Ты слышал достаточно, чтобы тебя пожалеть, и достаточно, чтобы убить.

Хан открыл глаза. Золотые. Спокойные.

— Знаешь, Лазарь, — прохрипел он. — Ты забыл про одну вещь.

— Какую?

— У меня очень хорошая опекунша.

Над переулком раздался звук, который нельзя было ни с чем спутать.

Щёлк.

Зажигалка.

Лазарь обернулся. На крыше склада, там, где только что лежала девушка с тенями, на самом краю, свесив ноги, сидела Мариарти Левицкая. В халате с драконами, поверх которого было накинуто пальто. В тапках. С сигаретой в зубах и с таким выражением лица, будто её оторвали от самого важного дела в жизни, например от сериала.

— Лазарь Ковач, — протянула она. — Сто тридцать лет, и всё ещё бьёшь детей. Позор вампирской нации.

— Левицкая. — Вампир оскалился. — Давно не виделись.

— Не скучала.

— Ты опоздала.

— Я знаю. — Она затянулась и выпустила дым колечками, и колечки почему-то вспыхнули золотом. — Потому и злая. Я, видишь ли, провела вечер в поисках места, где можно спрятать торт. Нашла. Приползла домой, а ребёнка нет. Тогда я разозлилась. А сейчас, глядя на тебя, злюсь вдвойне.

Она спрыгнула с крыши. Пятнадцать метров вниз, в тапках, без малейшего усилия. Приземлилась мягко, как кошка, и пальцы её чуть щёлкнули.

Воздух загудел.

Лазарь исчез. Потом появился в семи метрах слева. Потом справа. Он метался, как тень, быстрый, стремительный, нечеловечески точный. Но Мариарти не двигалась. Она стояла, докуривая сигарету, и вокруг неё один за другим вспыхивали золотые круги, словно огни на праздничной ёлке.

— Слишком медленно, — заметила она.

— Ты стала мягче, Левицкая!

— Ты мне льстишь.

Круги сомкнулись. Пламя, гладкое и густое, как расплавленное стекло, обвило вампира с трёх сторон. Лазарь взвыл, рванулся и в последний миг, когда огонь уже лизал его плащ, нырнул в собственную тень и растворился в ней, как капля чернил в воде.

Голос его донёсся откуда-то из стены, насмешливый и очень далёкий:

— Береги мальчика, Мариарти. Времени у него осталось немного.

— Беги-беги, — сказала она. — Ещё увидимся.

Но уже не улыбалась.

На булыжнике, там, где только что стоял вампир, лежало чёрное перо. Одинокое, блестящее, длинное, слишком крупное для голубя. Мариарти молча подняла его двумя пальцами и спрятала в карман пальто.

Потом повернулась к Хану.

И в этот миг Хан увидел то, чего не видел ни разу за пять лет: у лучшего боевого мага Москвы дрожали руки.

— Хан. — Она упала на колени рядом с ним. — Хан. Смотри на меня. Не закрывай глаза. Слышишь?

— Слышу, — прошептал он. — Только ты кричишь.

— Я не кричу. Я... — Она достала из внутреннего кармана пальто плоскую флягу и выдернула пробку зубами. — Пей.

— Что это?

— Эликсир целителей. Десять процентов. Девяносто коньяк. Иначе я не умею.

— Звучит... надёжно.

— Пей, мальчишка!

Он выпил. Жидкость обожгла горло, горячая, как лава, и пошла вниз по груди, стягивая рану. Боль отступила так резко, что Хан едва не потерял сознание от облегчения. Мариарти придерживала его голову, а другой рукой что-то шептала над раной, и золотые нити её дыхания сплетались с золотом его глаз.

Она замерла.

— Хан, — сказала она очень тихо. — Посмотри на меня ещё раз.

Он посмотрел.

Лицо Мариарти побледнело. Не сразу, медленно, будто кто-то выключал внутри неё свет.

— Золотые, — прошептала она. — Как у Аркадия.

— Что?

— Ничего. — Она быстро отвернулась, моргнула, потёрла лицо рукавом и оставила на щеке чёрную полосу от сажи. — Ничего. Сейчас.

Она поднялась и подошла к куче мешков, где лежала девушка с амулетом. Присела, прижала два пальца к её шее и кивнула.

— Живая. Ты её не убил.

— Не хотел, — сказал Хан. — Ей было страшно. Я видел.

Мариарти долго молчала, глядя на спящую девушку.

— Знаю, — сказала она наконец, и в голосе прозвучало что-то, чего он не понял. — Твой отец тоже не хотел. До самого конца.

Она набрала в телефоне короткий номер, назвала улицу и сказала в трубку: «Заберите троих. Живыми». Потом убрала телефон и протянула Хану руку.

— Поднимайся. Идём домой.

Дома пахло табаком, кофе и страхом.

Мариарти уложила Хана на диван, обработала рану (уже закрывающуюся, к её немому изумлению) и обмотала бинтами. Потом принесла полотенце, горячее молоко, плед. И только после этого опустилась на табурет и закрыла лицо руками.

Некоторое время в кухне слышалось только тиканье часов.

— Пять лет, — сказала она наконец глухо. — Пять лет я боялась, что этот день придёт. Я думала, у нас есть ещё время. Год. Два. Что ты успеешь вырасти, закончить колледж, найти девушку, завести кота...

— У меня есть кот?

— Будет. — Она подняла голову. Глаза были красными, но голос уже окреп. — Что ты слышал?

Хан рассказал. Про кристалл, про голос, про Хозяина, про «меньше года», про Врата Миров и войну гильдий. Мариарти слушала молча, и с каждым словом лицо её становилось всё более каменным.

— Он сказал: «Аркадий был сильнее, чем я думал», — закончил Хан. — Он знал моего отца.

Мариарти вздрогнула, едва заметно, как от удара.

— Знал, — сказала она. — Они все его знали.

— Кто «они»?

— Завтра. — Она встала. — Меньше года, — повторила она, будто себе. — Значит, расчёт у него точнее, чем я думала.

— Мариарти. — Хан приподнялся на локте. — Что такое Око?

Она долго молчала. Потом подошла к холодильнику, достала с верхней полки, из-за банки солёных огурцов, коробку, поставила на стол и открыла.

Внутри лежал «Наполеон». Целый, нетронутый, с шестнадцатью коржами и честным взглядом.

— Я его спрятала, — сказала она. — Утром. Чтобы ты не съел до обеда. Хотела вечером достать, когда вернёшься, и... — Она осеклась. Голос задрожал. — Прости. Я идиотка. Я так хотела, чтобы у тебя был нормальный день. Хотя бы один.

Хан смотрел на торт. Потом на неё.

— Ты спрятала мой торт?

— Да.

— И сказала, что не знаешь, где он?

— Да.

— Ты невозможная женщина, — сказал Хан, и голос его дрогнул, и он вдруг рассмеялся, и смех этот почему-то перешёл во что-то мокрое и горячее, что покатилось по щекам. — Невозможная, невыносимая...

Мариарти обняла его. Крепко, больно, как обнимают тех, кого чуть не потеряли. Пахло табаком, коньяком и чем-то ещё, тёплым и родным, как дом. Они сидели так долго, и никто из них не говорил ни слова.

— Око Предков, — сказала она наконец, не отпуская его. — Оно было у твоего отца. Он называл его даром. Твоя мать называла проклятием. Я называю... — Она запнулась. — Я называю причиной, по которой мы все пять лет не спим по ночам. Больше не спрашивай. Пока. Завтра расскажу, сколько смогу.

— Почему не сегодня?

— Потому что сегодня ты ешь торт.

— Мариарти...

— Ешь, Хан.

Он взял вилку. Торт был нежный, пропитанный, с лёгкой ванильной горчинкой. Лучший в его жизни. Он ел и плакал, и смеялся, и ему было хорошо и страшно одновременно.

— Мариарти.

— М?

— Сегодня в колледже я встретил девушку.

Она подняла бровь и посмотрела на бинты, на пятна крови на диване, на сломанный стул.

— Хан. Тебя только что чуть не убили, а ты о девушках?

— Она дракон.

— О господи.

— Из дома Золотых Вершин.

Мариарти поперхнулась дымом так, что закашлялась на полминуты.

— Золотых Вершин? Хан, ты в своём уме? Это дочь главы дома! Её помолвка с наследником Алых Клыков...

— Знаю. Мне оборотень на лестнице рассказал.

— Вот она, великая разведка. — Мариарти покачала головой. — Даже не думай.

— Я пока ничего не планирую.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что это всегда правда, — ухмыльнулся Хан и отправил в рот ещё кусок торта.

Ночью он не спал.

Мариарти ушла в свою комнату, оставив дверь приоткрытой, как в детстве. Хан лежал на спине и смотрел в потолок, по которому ползли отсветы далёких фонарей. Рана ныла. Голова гудела от всего, что он увидел и услышал. Но сильнее всего его беспокоила другая вещь.

Он видел в темноте.

Не как кошка, не идеально, но достаточно, чтобы различить каждую трещину в потолке, каждую пылинку на люстре. Раньше он едва разбирал дорогу без фонарика. А сегодня, в переулке, когда погасли лампы, он без труда видел вампира. Как будто взял что-то взаймы. У Лазаря? У оборотня? Он не знал. Но чувствовал: что-то в нём изменилось.

Он поднял руку и посмотрел на кольцо.

Камень треснул пополам. Мариарти замотала его ниткой, как когда-то отец, но трещина всё равно блестела в темноте, тонкая, чёрная, как запёкшаяся кровь.

Это важно, — говорил отец. — Что бы ни случилось.

— Что ты такое? — шепнул Хан.

Он приоткрыл Око. Ненадолго, на один вдох, как заглядывают в замочную скважину. Золотые нити вспыхнули в воздухе. И в самой середине треснувшего камня он увидел то, чего не должен был видеть.

Не камень.

Глаз.

Маленький, чёрный, с вертикальным зрачком, он смотрел на Хана изнутри кольца спокойно и терпеливо, как смотрят на того, кого ждали очень давно.

Хан застыл.

Где-то в глубине его головы, там, где живёт то, чего никогда не бывает слышно днём, прозвучал шёпот.

— Наконец-то, — сказало кольцо.