2. Артефактор. Испытание Академией

Глава 1. Три точки

Тарис знал три способа попасть в закрытое крыло Академии.

Первый требовал письменного разрешения ректора. Второй — сопровождения хранителя. Третий начинался за тренировочной башней, проходил через старую шахту подачи воздуха и заканчивался в кладовой служебной галереи.

О третьем способе знали пожарные мастера, несколько преподавателей и четверо студентов, которых однажды заставили тушить башню после занятия Тариса. Сам Тарис считал наказание несправедливым: загорелась лишь верхняя площадка.

С момента взрыва в хранилище прошло больше трёх недель.

Официально произошедшее называли аварией при исследовании древнего артефакта. Имя Кирена в объявлениях не упоминалось. Орден выжил, но почти не появлялся. Разрушенные помещения запечатали, а возле северной лаборатории поставили людей в серых мантиях без знаков Академии.

В первые дни Тариса вызывали для опознания вещей Кирена. Он подтверждал, какие инструменты и записи принадлежали другу, и несколько раз отвечал на одни и те же вопросы.

Во время одной из таких проверок Орден подключил к чёрному кольцу серебристую пластину с выпускного экзамена. Тариса ещё не успели вывести из помещения.

— Не произносите команду вслух, — сказал Орден помощнику. — Удерживайте фразу в сознании и подайте в пластину короткий импульс. Мастер показал движение сам. Через несколько секунд внутри тёмной пустоты появились светлые слова.

На шестой день Тариса перестали пускать в закрытое крыло.

Кольцо перенесли в северную лабораторию. Вечерами туда подвозили накопители и ящики с дорогими кристаллами. Лаэрн выходил из закрытого корпуса только после полуночи.

После третьей поставки Тарис решил, что письменного разрешения можно не ждать.

Он дождался смены караула, обошёл тренировочную башню и спустился в старую шахту. Воздух здесь пах пылью, мокрым камнем и гарью, оставшейся после давнего пожара.

Ручной замок на решётке Тарис запомнил после того самого происшествия, когда через шахту выпускали дым. Две защёлки поддались сразу. Третью он нагрел короткой вспышкой третьей печати и выдавил решётку плечом.

Шахта закончилась за съёмной охлаждающей панелью в задней стене кладовой. Тарис осторожно снял её и выбрался между пустыми ящиками.

Из кладовой в лабораторию вела узкая служебная дверь. Через щель были видны центральный стол, двое помощников и охранник в серой мантии.

Боковую установку отделяла от центра высокая свинцовая ширма. Если помощники уйдут за неё, центральный стол на несколько минут останется вне их поля зрения.

Тарис нащупал старую заземляющую полосу и направил в неё слабый разряд.

Один из боковых накопителей вспыхнул жёлтым. Над дверью зазвенел аварийный кристалл.

— Снова перегрев, — раздражённо произнёс один из помощников.

Оба артефактора бросились к боковой установке. Охранник запер основной вход и шагнул следом, потребовав отключить питание до возвращения Лаэрна.

Все трое скрылись за свинцовой ширмой.

Тарис приоткрыл служебную дверь и проскользнул внутрь.

В центре лаборатории находилось чёрное кольцо. Оплавленный фрагмент удерживали четыре серебряные скобы. Под ним лежала пластина Кирена, соединённая с древним артефактом тонкими проводами.

Руны выпускной работы собирали рассеянную ману и возвращали её обратно, не позволяя кольцу окончательно погаснуть.

Лаэрн всё-таки нашёл накопителю практическую пользу.

Тарис скользнул к соседнему столу и перелистал оставленный на нём журнал.

«Повторный отклик подтверждён».

«Магический фон на второй стороне критически низок».

«Направление удерживается живым якорем».

Ниже другим почерком было приписано:

«Пробное раскрытие — менее двух ударов сердца. Для следующего опыта увеличить питание втрое».

Тарис перечитал последнюю запись.

Живой якорь.

Так они называли Кирена.

За ширмой помощники спорили, какой кристалл дал ложный сигнал. Охранник требовал проверить защиту всей установки.

Времени оставалось мало.

Тарис положил ладонь на серебристую пластину. Устройство отозвалось теплом, и по проводам прошёл слабый свет.

Когда-то они с Киреном использовали три коротких сигнала на практических занятиях. Последовательность означала: «Ответь, если слышишь». Кирен придумал её после того, как Тарис в третий раз перепутал сбор группы с призывом к отступлению.

Никто другой не должен был знать этот знак.

Тарис направил в пластину три коротких импульса.

Чёрный металл дрогнул. В глубине пустоты вспыхнули такие же три точки.

На несколько мгновений ничего не происходило.

Затем появился ответ:

«Слышу».

Тарис сжал край стола.

Кирен был жив.

Он вспомнил действия Ордена, сосредоточился и удержал в сознании единственную фразу:

«Кирен, не возвращайся. Они нашли проход».

Пластина нагрелась. Слова одно за другим проступили внутри тёмной пустоты и сразу исчезли, словно провалившись сквозь неё.

Чёрный металл вспыхнул ярче.

На мгновение в глубине открылся вид на чужую мастерскую: деревянный стол и бледную руку с синей птицей на запястье. Лицо человека осталось за краем видения, но Тарис уже не сомневался.

Изображение исчезло.

— Отклик! — крикнул один из помощников.

Над основным входом загорелся внешний указатель. На нём вспыхнул знак двусторонней связи.

Охранник выругался. За ширмой послышались быстрые шаги.

Тарис сорвал один из проводов с пластины. Свет в кольце погас.

Он юркнул через служебную дверь обратно в кладовую. На порог легла тень охранника.

— Стоять!

Во внешней стене кладовой находилось узкое окно. Тарис выбил стекло, прыгнул на наружный карниз и ухватился за водосточную цепь.

Четырьмя этажами ниже мерцали огни внутреннего двора.

Из коридора донёсся голос Лаэрна. Он требовал немедленно открыть лабораторию и перекрыть обе галереи.

Тарис оттолкнулся от стены. Цепь заскрипела под его весом, и он быстро заскользил вниз.

Последним он услышал голос Лаэрна:

— Связь подтверждена. Начинайте подготовку к полному открытию.

* * *

Знаки на чёрном фрагменте погасли.

Алексей не сразу убрал руку. Металл оставался холодным, но синяя птица на запястье горела, словно под кожей лежала раскалённая проволока.

«Кирен, не возвращайся. Они нашли проход».

Сообщение мог отправить только Тарис. Никто другой не знал трёх коротких сигналов.

Значит, друг добрался до древнего кольца и сумел открыть связь.

Люди в прежнем мире нашли путь к Вратам. Возможно, теперь они пытались открыть их снова.

Алексей коснулся фрагмента и повторил условный ответ. Ничего не произошло. Он передал три точки ещё раз, затем имя Тариса.

Чёрная поверхность не отозвалась.

Уголёк сидел у двери, прижав уши, и смотрел на стену за спиной Алексея. По чёрной шерсти прошла дрожь.

— Там ничего нет, — сказал Алексей.

Уголёк тихо зарычал.

Алексей взял чистый лист и записал сообщение дословно. Ниже указал время, состояние приёмника и изменение серебряной линии.

Сергей Андреевич предупреждал не искать источник отклика одному.

Елизавета сказала почти то же самое другими словами.

Алексей убрал запись во внутренний карман и вышел из мастерской.

Анна ещё не спала. Она разбирала счета вместе с Егором Матвеевичем. Дарья уснула на диване, обняв подушку. Пустое место возле её ног объясняло, как Уголёк оказался в мастерской.

Мать подняла голову и сразу заметила выражение его лица.

— Что случилось?

— Приёмник ответил.

Егор Матвеевич отложил перо.

Алексей положил перед ними лист.

— Сообщение пришло с другой стороны. Отправитель предупреждает, что там нашли проход.

Анна прочитала текст дважды.

— Кто такой Кирен?

Отвечать стало сложнее.

— Это имя связано с другой стороной.

— Ты знаешь, кому оно принадлежит?

— Да. Но пока не могу объяснить.

Анна долго смотрела на него. Она явно поняла, что дело не только в другом мире, но сейчас выбрала более срочный вопрос.

— Что нам угрожает? — спросила она.

— Пока не знаю. Когда приёмник ответил, родовая метка нагрелась. Возможно, она стала частью привязки, а мастерская — одной из точек, по которым ищут путь.

Взгляд матери опустился к синей птице на его руке.

— Ракитин должен увидеть это немедленно.

— Он уехал всего несколько часов назад.

— Значит, вернётся, — сказал Егор Матвеевич, поднимаясь. — Отправлю младшего конюха к дому инспектора. Если господина Ракитина там не окажется, записку передадут через ночной пост Палаты.

— Пусть сообщит только, что приёмник Сергея Андреевича дал ответ, — сказал Алексей. — Сам текст не писать.

— Я умею отправлять письма так, чтобы их не читали по дороге. И посыльных выбираю надёжных.

Управляющий вышел.

Анна сложила лист.

— Ты сейчас закроешь мастерскую, а сам останешься в доме, — сказала Анна. — Егор Матвеевич поставит человека у двери.

— Приёмник нельзя оставлять без наблюдения.

— Его никто не тронет. Ты уже один раз решил, что предупреждение Сергея Андреевича относится к кому-нибудь другому.

Алексей хотел возразить, но Уголёк снова зарычал.

— Хорошо. До приезда Ракитина.

Он уложил приёмник под прозрачный колпак, вставил старый ключ в паз возле двери и подал короткий импульс. По стенам пробежали синие линии. Замок щёлкнул, отделяя мастерскую от остального дома. Алексей вынул ключ и забрал его с собой.

* * *

Ракитин вернулся до рассвета вместе с Софьей.

Инспектор вошёл первым, обвёл взглядом мастерскую и задержался на Угольке, сидевшем на верстаке.

— Кот теперь входит в состав охраны?

— Он ее глава, — на лице Алексея появилась улыбка.

Софья закрыла дверь и положила на порог три тонкие проверочные пластинки. Они остались тёмными — следов чужого вмешательства в мастерской не было.

Алексей показал запись и рассказал о трёх точках.

— Почему вы сразу ответили? — спросил Ракитин.

— Я узнал сигнал.

— Откуда?

— Это связано с Киреном.

Инспектор поднял глаза.

— С именем, которым вас назвал отправитель.

— Да.

— И больше вы пока не объясните.

— Не объясню.

— Тогда я внесу в запись, что вы скрываете часть сведений.

— От несогласия строка не исчезнет.

Ракитин отложил лист.

Софья тем временем осматривала приёмник. Она провела измерительной иглой над серебряной линией и попросила Алексея подать самый слабый импульс.

Металл не ответил, но на серебряной линии проступили три тусклых пятна — остаточный след недавней активации.

Уголёк спрыгнул с верстака и отошёл к двери.

— Рисунок изменился после событий у северной стены? — спросила Софья.

— До них линия заканчивалась у края. Теперь продолжается на обратной стороне.

Она перевернула фрагмент щипцами.

На тёмной поверхности проступила тонкая дуга с тремя разрывами.

— Похожий изгиб был на линии третьего замка, — сказала Софья. — Принцип может быть тем же.

Ракитин подошёл ближе.

— Школьный узел связан с этим приёмником? — После ремонта северного узла поток изменил направление, — сказал Алексей. — Третий замок мог удерживать не только школьный барьер, но и линию связи с приёмником. — Значит, сообщение пришло не во время разрушения барьера, а после изменения пути, — уточнила Софья.

Ракитин нахмурился.

— Тогда осадная машина могла разрушать третий замок не только ради прохода в школьной стене.

— Если третий замок служил ограничителем, его уничтожение сняло бы последнее ограничение со старой линии, — сказала Софья. — Но пока это только предположение.

В дверь постучали.

Вернувшаяся в усадьбу Анастасия держала коробку с письмами и тонкую папку. Накануне она уехала вместе с Ракитиным, а после его ночной записки снова просмотрела свои копии.

— Я нашла лист, значение которого мы раньше не поняли, — сказала она.

Анастасия положила папку на стол.

— Два года назад я копировала счета из дела о ремонте. Этот лист лежал между ними, но в описи его не было. Я решила, что его подшили случайно. Ночью проверила номер: он совпал с номером плана северного узла.

Она достала аккуратно переписанный лист. В верхней части стоял номер заказа, ниже была запись:

«Дополнительный выезд на северную наблюдательную станцию. Проверка якорной пластины. Исполнитель — С. А. Воронцов».

Ракитин несколько секунд изучал документ.

— Где находится станция? — спросила Анна.

— За северной заставой, — ответил инспектор. — Её построили для наблюдения за выбросами маны, но после аварии закрыли. Формально объект принадлежит Палате.

Он вернул лист Анастасии.

— Я немедленно запрошу закрытый журнал станции и разрешение на осмотр. Двоих людей отправлю к северной дороге. Внутрь они входить не будут.

Возле слов «якорная пластина» Анастасия точно перерисовала серую шестилучевую звезду.

Такой же знак Алексей видел на подменённой пластине стража в Лабиринте и на серой пластинке, найденной у архивного служителя.

— Станция может быть ещё одной частью системы Врат, — сказал он.

— Может, — согласилась Софья. — Но сначала нужно увидеть саму пластину.

— Если это была обычная проверка, лист внесли бы в опись, — заметила Анастасия.

Она вынула из коробки копию другого письма.

— Здесь Алексей спрашивал, почему часть материалов по школьному заказу везли за город. Тогда я не нашла ответа.

Почерк был знакомым и чужим одновременно.

«Если северный узел находится в школе, зачем медь отправляли за северную заставу? Либо в заказ включили второй объект, либо школьной печатью оформили чужую работу».

Прежний Алексей подошёл к разгадке близко, но не успел соединить последние части.

К середине утра из Палаты доставили запечатанную выписку.

Ракитин вскрыл конверт и быстро прочитал содержимое.

— В открытом журнале последние шесть лет нет ни одного посещения. Но в закрытой части указано, что в год исчезновения Сергея Андреевича станцию открывали один раз для проверки защиты. Заказчик обозначен кодом закрытого подразделения.

— Шесть лет, — тихо повторила Анна. — Столько же нет Сергея Андреевича.

Софья разложила рядом схему замков, копию записи и чёрный приёмник.

— Ключ Основателя отправляет запрос, — сказала она. — Если эти линии действительно связаны, школьный узел мог передавать его дальше, а станция — удерживать направление. Тогда третий замок служил ограничителем и не позволял запросу перейти в полное открытие.

— А приёмник Сергея Андреевича показывал ответ, — добавил Алексей.

— Пока это версия, — напомнил Ракитин.

— Версия, которую можно проверить.

Инспектор кивнул.

— Разрешение на вход придёт не раньше вечера. Моих людей уже отправили к дороге.

— К тому времени оттуда могут всё вывезти, — сказал Алексей.

— Наблюдатели сообщат о любом движении.

— Если там готовят Врата, двух наблюдателей недостаточно.

— А ученик с перевязанной рукой, разумеется, решит проблему.

— Я хотя бы могу ее заметить.

Ракитин сложил бумаги.

— Поедем вместе. После разрешения или при первом признаке активности. До этого никто не покидает усадьбу.

Он повернулся к управляющему.

— Егор Матвеевич, усильте охрану дома и мастерской.

Управляющий кашлянул.

— Господин инспектор, после вчерашней тревоги у нас два человека у ворот, один возле конюшни и кот, который не доверяет северной дороге. Больше свободных людей сейчас нет.

Ракитин посмотрел на Уголька.

— Кота оставьте в доме.

Уголёк прижал уши.

— Он не согласен, — заметил Алексей.

— Его мнение будет внесено в приложение к приказу.

* * *

К полудню Ракитин и Софья ушли в кабинет Егора Матвеевича, чтобы отправить дополнительные запросы и проверить карту дороги. Анна велела готовить экипаж, хотя разрешения ещё не было.

Анастасия осталась в мастерской и снимала ещё одну копию с найденного приложения.

Алексей закреплял чёрный фрагмент в деревянной рамке. После сообщения металл нельзя было носить в кармане или оставлять на голом столе.

— Кто такой Кирен? — спросила Анастасия.

Резец остановился над деревом.

— Почему ты решила, что я знаю?

— Потому что не переспросил. Увидел имя и сразу ответил.

— Ракитин тоже заметил.

— Ракитин замечает, когда ему не договаривают. Я помню, каким ты был.

Алексей отложил резец.

— Я пока не могу рассказать.

— Не можешь или не хочешь?

— Если расскажу сейчас, вопросов станет больше, а доказательств не появится.

Анастасия закрыла чернильницу.

— Раньше ты мог три страницы объяснять, почему не хочешь меня тревожить, а на четвёртой сообщить, что за тобой следят. Теперь ты даже не пытаешься вспомнить, как поступил бы раньше. Иногда смотришь на школу, Палату и нашу магию так, будто сравниваешь их с чем-то другим.

Алексей молчал.

Она перевела взгляд на синюю птицу на его запястье.

— Ты не просто забыл часть прошлого. Иногда мне кажется, что ты помнишь то, чего с Алексеем Воронцовым никогда не происходило.

Слишком близко.

— Это догадка.

— Да. Поэтому я пока ничего не скажу Ракитину.

— И естественно у тебя будут условия?

— Будут. Не скрывай сведения, из-за которых могут пострадать Анна Викторовна или Дарья. И не распоряжайся нашей перепиской так, будто она принадлежит только тебе. Эти письма писал человек, которому я обещала помочь.

В её голосе была только твёрдость.

— Разумные условия, я согласен, — сказал Алексей.

Анастасия едва заметно покачала головой.

— Раньше ты обязательно нашёл бы причину поспорить.

Она снова открыла чернильницу.

Разговор закончился. Вопрос — нет.

* * *

Разрешение из Палаты не пришло.

Вместо него ближе к вечеру вернулся один из людей Ракитина. Он привёз короткую записку: у старой станции появились две закрытые повозки без гербов. Из них выгружали ящики и длинные металлические стойки. Второй наблюдатель остался у дороги.

Ракитин прочитал записку и приказал готовить выезд.

— Это не разрешение, — заметила Анна.

— Это основание не ждать его.

Софья упаковала измерительные пластины. Егор Матвеевич принёс дорожный футляр Сергея Андреевича. Внутри сохранились резцы, измерительная игла и несколько пустых креплений.

Алексей вернулся в мастерскую за чёрным фрагментом.

Серебряная линия на металле стала ярче.

Он коснулся края. Три точки не появились. Вместо них линия вытянулась за пределы фрагмента и легла тонкой полосой света на стол.

Алексей повернул деревянную рамку на четверть оборота. Полоса погасла, но через мгновение появилась вновь и вытянулась в прежнюю сторону — к северной стене мастерской.

Уголёк спрыгнул с подоконника, подошёл к двери и зарычал в сторону дороги.

Алексей взял рамку с приёмником.

В прежнем мире проход уже нашли.

Теперь кто-то пытался открыть его с этой стороны.

Глава 2. Подменённый путь

Елизавета положила папку с показаниями стабилизатора на сиденье и уже собиралась войти в экипаж, когда Андрей остановился у открытой дверцы.

— Отправь бумаги с курьером.

— Нет.

Она поправила застёжку перчатки. Передавать через слугу сведения о работе личного артефакта Елизавета не собиралась. К тому же следовало проверить, выполняет ли Алексей распоряжение целительницы. После ремонта школьного барьера с обожжённой ладонью его словам об отдыхе доверять было трудно.

Андрей проследил за её взглядом и тихо выдохнул.

— Ты едешь не только из-за показаний.

— Я не обязана объяснять тебе каждую поездку.

— Не обязана. Но дорога к Воронцовым проходит рядом с северной заставой, а со вчерашней ночи Палата проверяет там старые объекты.

Елизавета задержала ногу на подножке.

Алексей не написал ей ни слова о новой проверке.

— Откуда ты знаешь?

— У Орловых тоже есть люди в Палате.

Андрей отошёл от дверцы, но не позволил кучеру тронуться.

— Возьми экипаж сопровождения. Четверо стражников поедут следом.

— Два экипажа на загородной дороге заметнее одного.

— Зато при нападении охрана не окажется заперта вместе с тобой.

— Достаточно двух человек.

Андрей нахмурился.

Обычно Елизавета не торговалась из-за собственной безопасности. Сегодня большое сопровождение задержало бы отъезд и заставило Воронцовых встречать её как официального представителя великого рода.

— Один поедет на козлах, второй — верхом, — решила она. — Оба первой печати. Этого достаточно для обычной дороги.

— Обычной она была вчера.

— Андрей.

Он замолчал. Несколько секунд смотрел на сестру, затем подозвал начальника дворовой охраны.

— Власов садится рядом с кучером. Корнеев едет следом. Маршрут не менять. При любой задержке один остаётся с Елизаветой, второй скачет за помощью.

— Я сама могу отдавать распоряжения своей охране, — сказала Елизавета.

— Тогда распорядись, чтобы тебя доставили целой.

Она не ответила и села в экипаж.

Иней устроился напротив, свернулся в светлый клубок и положил морду на хвост. Лунный горностай не любил поездки, но ещё сильнее не любил оставаться дома, когда хозяйка куда-то уезжала. Сейчас он поглядывал на кожаную папку так, будто подозревал внутри еду.

— Там расчёты.

Иней отвернулся к окну.

Экипаж покинул оживлённые улицы и вышел на северную дорогу. Власов сидел на козлах рядом с кучером. Корнеев держался в нескольких шагах позади, не выпуская экипаж из виду. Оба стражника носили короткие защитные жезлы и имели стабильную первую печать. От нападения разбойников этого хватит.

После дневного дождя колёса мягко шуршали по влажной земле. По сторонам тянулись каменные ограды, сады и редкие загородные дома. Дальше начинались поля.

Елизавета раскрыла папку. На верхнем листе стояла отметка школьного целителя: потери маны после ремонта снизились почти в пять раз. Ниже шли её собственные записи.

Алексей наверняка сначала посмотрит на числа, потом на стабилизатор и только после этого вспомнит спросить, как она себя чувствует.

Мысль почему-то не раздражала.

Впереди показалась складная решётка с двумя жёлтыми фонарями. Она перекрывала большую часть дороги, оставляя только узкий проход у канавы. Рядом стояли трое мужчин в серо-зелёных мундирах дорожной стражи. За ними виднелась поваленная телега.

Кучер остановил лошадей в десяти шагах от решётки.

Власов не спрыгнул с козел. Его рука легла на защитный жезл.

— Кто распорядился перекрыть дорогу?

Старший из дорожных служащих поднял жетон.

— Размыло край насыпи. Проезд закрыт до утра. Сворачивайте у старого сада, там выйдете на северный тракт.

Власов приложил к жетону проверочный кристалл. Серебряная печать дорожного управления отозвалась зелёным светом.

Корнеев остановил коня у заднего колеса. Он не убрал руку с жезла.

Кучер начал разворачивать экипаж.

— Подождите, — сказала Елизавета.

Она опустила окно.

— К какому участку относится эта дорога?

Служащий шагнул ближе, но Власов поднял ладонь, не позволяя ему приближаться к дверце.

— Северный участок, госпожа.

— Номер.

Мужчина посмотрел на решётку, словно ответ был написан на ней.

— Двенадцатый.

Двенадцатый участок заканчивался у городской заставы. Эту часть дороги обслуживал девятый.

Елизавета закрыла папку.

— Власов, едем прямо. Медленно. Решётку пусть уберут.

Стражник не стал переспрашивать.

— Освободите проезд.

Жёлтые фонари погасли.

Из травы по обе стороны дороги поднялись четыре складные металлические стойки. По их бокам загорелись серебряные проводящие полосы, и между опорами сомкнулась ловушка. Лошади шарахнулись, но кучер удержал поводья. Заднее колесо провалилось в скрытую под грязью яму, и экипаж резко накренился.

Корнеев успел спрыгнуть с коня до того, как серая петля ударила по седлу. Он поставил щит над задней частью экипажа.

Власов развернулся на козлах. Его первая печать вспыхнула вокруг запястья, а защитная волна закрыла кучера и лошадей.

Елизавета распахнула дверцу и встала на подножку, держась одной рукой за раму.

Две её печати раскрылись серебряными дугами. Широкий щит вырос перед экипажем и принял сразу три удара.

Обычно чужая сила расходилась по защите и уходила в землю. Теперь линии между стойками вспыхнули и потянулись к щитам. Серебряная плоскость перед Елизаветой не разрушалась. Её края начали загибаться внутрь.

Щит Корнеева повело следом.

Ловушка была рассчитана на защитную магию.

— Погасить щиты! — приказала Елизавета.

Власов подчинился первым. Корнеев на мгновение задержался, прикрывая заднюю дверцу от нового удара, затем тоже убрал защиту.

Елизавета погасила собственный щит. Стягивающие линии потеряли опору и хлестнули по пустому воздуху.

— Корнеев, правая стойка! Власов, прикрой кучера!

Елизавета ударила по ближайшей опоре узким серебряным лучом. Корнеев одновременно атаковал стойку с противоположной стороны. Металл треснул, пространство над дорогой дрогнуло.

Власов спрыгнул с козел и встал между кучером и двумя нападавшими. Он не пытался победить их один — короткими ударами заставлял держаться подальше от экипажа.

Кучер натянул поводья и пытался вывести колесо из ямы. Лошади рвались в сторону, но постромки оставались целы. Если освободить колесо, экипаж ещё мог уйти.

Из-под днища вырвался белый дым.

Он почти не пах. Елизавета сразу почувствовала онемение в горле. Пальцы стали тяжёлыми, связь с печатями ослабла.

Нападавшие держались по краям облака. Кожаные маски закрывали им нос и рот, но один из мужчин всё равно закашлялся, когда ветер отбросил дым ему в лицо.

Иней зашипел внутри салона.

— Иней, ко мне.

Горностай метнулся к открытой дверце и прыгнул на подножку. В этот момент один из нападавших бросил сеть. В местах соединения серебряных нитей блеснули небольшие металлические зажимы с серыми шестилучевыми знаками.

Елизавета перехватила сеть коротким щитом. Нити сразу потянули защиту внутрь. Она повернула плоскость и ударила краем по ближайшему узлу. Зажим размером с ноготь отлетел на подножку.

Елизавета подхватила его и спрятала под ошейником Инея.

Всё это время она оставалась одной ногой на подножке, второй — внутри салона.

— Домой. К Андрею.

Она опустила горностая на землю с дальней стороны экипажа.

Иней нырнул под кузов и исчез в высокой мокрой траве.

Один из нападавших бросился следом, но Корнеев перехватил его. Второй ударил стражника сбоку. Защита на его мундире вспыхнула и погасла, Корнеев упал на колено.

Власов продолжал удерживать двоих у переднего колеса. Его движения замедлялись: дым добрался и до него.

Стабилизатор на груди Елизаветы нагрелся. Голубой кристалл пытался удержать вторую печать ровной, пока подавляющий состав глушил каналы.

Она потянула рычаг аварийного размыкания.

Кристалл отсоединился от каналов. Накопленная мана ушла в оправу и вырвалась наружу синей вспышкой. По линиям ловушки прошла короткая волна.

— Стабилизатор не повредить! — крикнул один из похитителей. — Он нужен целым.

Значит, им требовалась не только Елизавета.

Она подняла руку для последнего удара, но пальцы уже не слушались. Власов опустился рядом с передним колесом. Корнеев пытался подняться, опираясь на жезл. Кучер ещё удерживал лошадей, хотя сам едва сидел на козлах.

Человек в форме дорожной службы подошёл к открытой дверце.

— Осторожнее. Она нужна живой. Воронцов должен прийти сам.

Елизавета запомнила его голос.

После этого белый дым закрыл дорогу.

* * *

До старой наблюдательной станции добрались перед наступлением темноты.

За северной заставой дорога поднималась на каменистый холм. На вершине стояла круглая башня с плоской крышей и двумя низкими пристройками. Окна были заложены кирпичом, медные пластины на стенах почернели, а над воротами едва различался герб Палаты.

Во дворе оставалась одна повозка без знаков. Возле неё лежали пустые ящики и длинные металлические стойки. Четверо рабочих ждали у стены под присмотром человека Ракитина. Вторая повозка исчезла до их приезда.

Наблюдатель подошёл к инспектору.

— Ушла через задние ворота. Один из нанимателей сел внутрь. Я остался с рабочими.

Ракитин жестом подозвал рабочего.

— Покажите распоряжение.

Мужчина в кожаном фартуке поспешно вынул сложенный лист и передал инспектору.

— Утром к нам подошёл приказчик у северного рынка. Нанял две повозки, велел привезти сюда ящики и металлические стойки. Сказал, что будут чинить крышу. Печать на распоряжении проверили, поэтому вопросов не возникло. Дальше двора мы не заходили.

— Кто платил?

— Приказчик. Серый плащ, тёмная борода. Имени не назвал. Он почти не разговаривал, только показал, куда ставить ящики, а потом…

— Описание запишете отдельно, — оборвал Ракитин. — Время ухода повозки?

Рабочий оглянулся на остальных.

— С четверть часа назад. Может, немного больше.

Из боковой пристройки вышел пожилой смотритель с фонарём. Он был худ, сутулился и заметно берёг правую ногу. На выцветшем мундире сохранился знак Палаты.

— Григорий Павлович Серов. После закрытия станции отвечаю за внешние помещения и печати.

Ракитин показал ему распоряжение.

— Почему пропустили людей?

Серов поднёс лист к фонарю, но читать не стал.

— Потому что проверочный кристалл подтвердил печать, — ответил Серов.

— Вы сообщили о работах? — спросил Ракитин.

— Утром отправил уведомление с курьером, — ответил Серов. — Тревожную пластину не использовал. Рабочие держались во дворе, центральный зал при мне никто не открывал.

Софья посмотрела на него.

— При вас?

Серов повернул фонарь к задней двери.

— Следы появились ночью. Я сообщил о них в той же бумаге. Ответа не получил.

Софья подошла к потемневшей сургучной печати и провела над ней измерительной пластиной.

— Защиту снимали заранее. Потом восстановили внешний слой, не выравнивая края.

Алексей держал деревянную рамку с чёрным приёмником. Серебряная линия тянулась к башне, проходила через дверь и не меняла направления.

Анастасия стояла рядом с папкой документов. Ракитин взял её как человека, обнаружившего запись о станции, и внёс в акт отдельной строкой. Инспектор велел рабочим отойти к воротам. Серов открыл внешний замок своим ключом. Внутренняя печать не отозвалась.

— Должна была узнать мой знак, — пробормотал смотритель.

Алексей наклонился к нижнему краю.

— Её разомкнули тонким клином. Сейчас дверь держит только обычный замок.

Софья присела рядом, не касаясь металла.

— След маскировали свежим серебром. Небрежно. Торопились.

— Серов, открывайте, — сказал Ракитин.

За дверью пахло пылью, камнем и старым маслом. Вдоль стен стояли закрытые шкафы. Центральную часть занимала круглая площадка, над которой поднимались три металлические дуги. Две были старыми и почерневшими. Третью собрали недавно из привезённых деталей.

На полу лежала шестилучевая пластина. Знак совпадал с рисунком на копии Анастасии.

— Якорная пластина, — сказала она.

Ракитин поднял ладонь, останавливая её у порога.

— До проверки никто не входит в круг.

Алексей присел у края круглой площадки, не переступая внешнюю линию. Пыль была сметена к стенам, по каменному полу тянулись свежие следы от ящиков. В шести гнёздах по краям якорной пластины осталась синяя кристаллическая крошка.

— Здесь стояли накопители, — сказал он. — Их вынули совсем недавно. Пластину запустили, проверили направление и забрали источник питания.

Анастасия листала копию старой описи.

— В описи указаны три дуги, — сказала Анастасия. — Одна старая снята. Новую установили на её крепления.

Софья посмотрела на крепления.

— Две старые дуги отключены. Для запуска использовали только заменённую. Им нужен был короткий запуск.

— Что они проверяли? — спросил Ракитин.

Алексей проследил линию от пластины к дальней стене.

— Направление.

В глубине зала находился старый указатель. Круглый циферблат был разбит, стрелка лежала на полу. Тонкие дорожки соединяли его с якорной пластиной и уходили в кладку.

Серов поднял фонарь.

— Он показывал, откуда идёт мановый выброс. После закрытия станции не двигался.

— Нет, он показывал не направление манового выброса, — сказал Алексей. — Он определял, где находится вторая точка якорной связи.

— Мастерская Воронцовых? — спросил Ракитин.

— Чёрный приёмник в мастерской. А через него — моя метка.

Софья провела иглой над уцелевшим креплением.

— Связь с центральным кругом сохранилась. Сам указатель мёртв.

Алексей поставил рамку с приёмником рядом со стрелкой.

— Его не нужно восстанавливать целиком. Достаточно вернуть движение одной оси.

Ракитин посмотрел на Софью.

— Риск?

— Если не соединять с якорной пластиной, приемлемый. Но работать будет под моим наблюдением.

Серов открыл нижний ящик указателя. Внутри сохранились запасные крепления, медная ось и две тонкие пластины.

— Сергей Андреевич начинал с этой же стрелки, — сказал он. — После его проверки она три дня смотрела в пол.

Алексей осмотрел погнутый край оси.

— Крепление поставили вверх ногами.

Серов хмыкнул.

— Он сказал то же самое.

Алексей работал на каменной ступени возле стены. Закрепил стрелку на подвижном шарнире, и теперь она могла не только поворачиваться по кругу, но и отклоняться вверх или вниз. Вместо разбитого циферблата он использовал круглую пластину из дорожного футляра и подвёл к ней линию чёрного приёмника.

Софья дважды останавливала его: сначала велела заменить треснувшую скобу, затем убрать лишнее соединение с корпусом. Алексей не спорил.

Через двадцать минут устройство было готово.

Он подал немного маны.

Стрелка дёрнулась, сделала полный круг и остановилась на юго-западе.

Не на якорной пластине.

Не на школьном узле.

Она указывала обратно в сторону столицы.

Софья обошла пластину.

— Направление меняется.

Стрелка медленно сместилась ещё на несколько градусов.

Ракитин развернул карту на ближайшем столе.

— Вторая повозка.

— В ней либо часть системы, либо предмет, который она успела настроить, — сказал Алексей.

Он повернул рамку на четверть оборота. Стрелка сохранила направление.

Анастасия посмотрела на круг с делениями.

— Для описи понадобится название.

Алексей не отрывался от стрелки.

— Путеводная пластина.

Она записала название без замечаний.

Ракитин уже отдавал распоряжения наблюдателю: рабочих доставить на ближайший пост, описание повозки передать заставам, документ запечатать отдельно.

Снаружи послышался стук копыт.

Во двор влетел всадник в форме Орловых. Лошадь была покрыта пеной, под плащом мужчина удерживал испачканного светлого горностая.

— Кто здесь Алексей Сергеевич Воронцов?

Алексей шагнул к нему.

— Я. Что произошло?

Всадник спешился и осторожно передал ему Инея.

— Экипаж госпожи Орловой нашли у старого сада. Кучер и стражники живы, но она исчезла. Горностай добрался до дома один. Андрей Андреевич приказал доставить его вам.

Иней дрожал и тяжело дышал. Когда Алексей опустил его на каменный пол, горностай не убежал, а вцепился когтями в рукав. Под ошейником что-то блеснуло.

Алексей раздвинул шерсть и достал небольшую серебряную скобу. Один край был оплавлен. На втором проступал серый знак с шестью лучами.

Софья провела проверочной пластиной над зажимом.

— Здесь защита Елизаветы, подавляющий состав и след аварийного размыкания стабилизатора.

Она повернула зажим серым кристаллом вверх. Тот едва заметно мерцал.

— Связь с управляющей пластиной ещё держится. Слабая, но её не успели оборвать.

— Она спрятала скобу сама, — сказал Алексей. — И отправила Инея за помощью.

Он вспомнил её слова у северной стены: рядом с ним всегда кто-нибудь будет.

Теперь рядом с Елизаветой не было никого.

Анастасия смотрела на его руку. Пальцы сжимали скобу так, что край вдавился в кожу.

— Ты её сломаешь.

Алексей разжал пальцы.

— Когда нашли экипаж?

— Иней добрался до дома около двух часов назад. Экипаж нашли вскоре после этого, — ответил всадник. — Андрей Андреевич поднял охрану дома и отправил людей по обеим дорогам. В Палату уже ушёл срочный сигнал.

Всадник хотел продолжить говорить, но инспектор уже повернулся к Серову.

— Линия до заставы действует? — спросил Ракитин.

— Действует. Но передать получится только тревожный сигнал.

— Отправляйте.

Смотритель направился к боковому шкафу.

Алексей положил скобу возле Путеводной пластины.

Софья перехватила его запястье.

— Не крепите её сразу. Сначала отделим след Орловой от чужого воздействия.

— След быстро рассеивается.

— Поэтому не испортите его спешкой.

Она положила между скобой и пластиной тонкое стекло. Серебряная стрелка задрожала, но не повернулась.

— Теперь, — сказала Софья.

Алексей закрепил скобу на свободном краю. Дымчатая полоса пробежала по кругу и соединилась с прежним направлением.

Стрелка резко повернулась к западу.

В металле сохранялись три наложившихся отпечатка. Первый принадлежал защите Елизаветы. Второй оставила подавляющая волна. Третий был слабым синим откликом памяти стабилизатора — разряд прошёл по линиям ловушки и отпечатался на скобе.

— Она разомкнула стабилизатор под нагрузкой, — сказал Алексей. — Память успела записать воздействие.

— Сам артефакт цел? — спросила Софья.

— Не знаю. Но от каналов он отсоединён.

Стрелка снова дрогнула и медленно сместилась вдоль края круга.

Похитители продолжали двигаться.

Ракитин развернул карту северных дорог. Анастасия прижала её грузами к столу. Алексей провёл от станции линию по направлению стрелки. Она пересекала западные склады и старую товарную ветку. Старый сад, возле которого нашли экипаж, находился у одного из ведущих туда трактов.

Наблюдатель ткнул пальцем в заставу.

— Здесь их должны увидеть.

Ракитин повернулся к всаднику:

— Передайте Андрею Андреевичу: Елизавету увезли в сторону западных складов. Пусть его люди проверят подъезды, но не вмешиваются без городской стражи.

Серов вернулся от передатчика и покачал головой.

— Если едут по дороге. Под складскими дворами есть служебный тоннель. Раньше по нему возили оборудование к станции.

Ракитин нашёл на карте пустое место.

— В журнале его нет.

— В открытом — нет. После аварии вход заложили, а бумагу убрали в закрытую часть.

Алексей передвинул пластину ближе к карте.

Стрелка указывала не вдоль западного тракта. Она медленно поворачивалась.

Ракитин понял одновременно с ним.

— Приманка. Цель — вы.

— У них Елизавета.

— Поэтому они уверены, что вы придёте.

Алексей взял пластину.

— Значит, нельзя давать им больше времени.

— Они рассчитывают именно на такую реакцию.

Алексей поднял Путеводную пластину.

— Тогда расчёт верен.

Ракитин не стал продолжать. Он повернулся к Серову.

— Едете с нами. Покажете старый вход.

— Покажу. Но внутри я не был шесть лет.

— Экскурсия нам не потребуется.

Софья закрыла футляр.

— Я беру измерители и запасные ограничители.

Анастасия уже перелистывала закрытую опись.

— Я останусь здесь. У тоннеля должен быть второй выход. Найду его быстрее по журналу, чем по земле.

Ракитин оценил помещение, окна и единственную дверь.

— Наблюдатель останется с вами, — сказал он. — Дверь держите запертой. При попытке войти подаёте тревожный сигнал, журнал убираете в железный шкаф.

— Поняла.

Иней первым бросился к выходу.

Стрелка на Путеводной пластине продолжала поворачиваться. Кончик стрелки медленно опустился ниже края круглой пластины.

Она показывала не на западную дорогу.

Она указывала под неё.

Глава 3. Под старой дорогой

Экипаж трясло на разбитой товарной дороге.

Серов сидел напротив Ракитина и придерживал на коленях старую схему тоннелей. Лист он успел забрать из закрытого шкафа перед отъездом со станции. Бумага отсырела по краям, обозначения местами выцвели, а западная часть была перечёркнута поздними исправлениями.

Алексей держал Путеводную пластину за короткую рукоять. Стрелка вздрагивала на каждой выбоине, но неизменно возвращалась в одно положение — вперёд и вниз.

Софья закрепила над металлическим зажимом сети тонкое защитное стекло. В сером кристалле, встроенном в зажим, изредка вспыхивал тусклый свет.

— Отклик становится слабее, — сказала она. — Скоро связь оборвётся.

Ракитин посмотрел на Алексея.

— Сколько осталось?

Алексей дождался следующей вспышки.

— Меньше часа. Возможно, значительно меньше.

Инспектор перевёл взгляд на схему.

— Выходы.

Серов разгладил лист ладонью.

— На этом плане три. Первый ведёт к наблюдательной станции, второй — под западные склады, третий выходит возле старой товарной ветки. После аварии их приказали заложить.

— Все?

Смотритель коснулся линии, обрывавшейся у самого края бумаги.

— Этот ход продолжался дальше. Поздний участок на официальной схеме не обозначили. Документы убрали в закрытый архив, куда у меня доступа не было.

Софья наклонилась к листу.

— От старого сада ближе всего вход под складами?

— Да. Через него раньше подвозили к станции накопители и тяжёлое оборудование.

Стрелка Путеводной пластины медленно повернулась на несколько градусов.

Алексей развернул прибор вслед за ней.

— Управляющий модуль сети движется.

Ракитин кивнул на зажим.

— Объясните ещё раз, к чему именно ведёт прибор.

— Во время нападения серебряной сетью управлял переносной модуль. Он посылал команды зажимам, соединявшим её нити. Зажим, который Елизавета спрятала под ошейником Инея, всё ещё принимает от него проверочные импульсы. Путеводная пластина определяет, откуда они приходят.

— Значит, мы следим не за Орловой, — сказала Софья.

— За артефактом похитителей, — подтвердил Алексей.

Ракитин указал на чёрный приёмник, закреплённый на краю прибора.

— А станция зачем была им нужна?

— Чтобы проверить мою метку. Они ненадолго запустили якорную пластину и отправили поисковый импульс. Чёрный приёмник в нашей мастерской ответил, потому что связан с меткой у меня на руке.

— Они установили ваше местонахождение?

— Не точное. Убедились, что станционное оборудование способно найти нужный им якорь. Управляющий модуль сети использовали при настройке, а потом увезли с собой.

Серов покосился на устройство в руках Алексея.

— Один артефакт управлял ловушкой и запоминал настройку станции?

— Его для этого переделали, — ответила Софья. — Работа грубая, но удачная.

Алексей промолчал.

Экипаж резко повернул. За окном показались кирпичные стены западных складов и огни выставленных на дороге постов.

Стрелка наклонилась ещё ниже.

Под ними проходил тоннель.

* * *

Старую товарную ветку уже перекрыли.

У складов стояли городские стражники, железнодорожный патруль и люди Орловых. Фонари выхватывали из темноты ржавые рельсы, заколоченные окна и штабеля пустых бочек. Движение по складским дворам остановили, но основная западная дорога оставалась свободной.

Начальник орловской охраны подошёл к Ракитину.

— Андрей Андреевич прислал шестерых стражников дома Орловых. Трое заняли дорогу к реке, ещё трое следят за выходом у товарной ветки.

— В тоннель никто не спускался?

— Нет. Ждали вас.

Ракитин повернулся к командиру городского поста.

— Осматривать грузовые повозки и закрытые фургоны, выезжающие со складских дворов. Людей, выходящих из пустующих складов без документов, задерживать до проверки. Проезжих на западной дороге не трогать.

Командир повторил распоряжение своим людям.

Ракитин выбрал двух городских стражников и указал им на входной двор.

— Пойдёте с нами. Остальные перекрывают обозначенные на схеме выходы. Без моего приказа вниз не спускаться.

Теперь группа состояла из шести человек: Алексея, Ракитина, Софьи, Серова и двух городских стражников.

Путеводная пластина привела их к дальнему складу. Ворота были заперты, окна заколочены, но у боковой стены лежали новые ящики. Под ними белела свежая известковая пыль.

Серов обошёл кладку и постучал ключом по кирпичам. За стеной глухо отозвался металл.

Один из стражников провёл ладонью по швам.

— Кладку недавно меняли?

— Это не стена, — ответил Серов. — Здесь была грузовая дверь. Её закрыли кирпичом на металлической раме.

За ящиками нашли рычаг, спрятанный под ржавой табличкой с номером склада. Серов потянул его обеими руками. Несколько рядов кирпича вместе с рамой медленно ушли внутрь.

Из прохода пахнуло сыростью и старым маслом.

За ложной кладкой начинался наклонный тоннель. По центру тянулись узкие рельсы, по стенам и своду — потемневшие серебряные полосы.

Алексей поднял Путеводную пластину. Стрелка легла почти горизонтально и указала в глубину.

— Управляющий модуль сети прошёл здесь.

Софья не переступила порог. Поднесла измеритель к ближайшей серебряной вставке и дождалась слабого красного отблеска.

— Внутренняя защита действует.

— После закрытия её должны были снять, — сказал Серов.

— Сняли только рамки, проверявшие служебные жетоны. Силовой контур остался в стенах.

Один из городских стражников пустил в тоннель световой шар. Тот пролетел несколько шагов и погас.

Со стороны свода раздался металлический звон.

Молодой стражник вскинул руку и раскрыл щит.

Серебряные полосы вспыхнули.

Щит растянулся, словно его схватили сразу с нескольких сторон. Стражника дёрнуло вперёд.

— Погасите печать, — приказал Алексей.

Тот попытался отступить, но защитная плоскость уже прижимала его к стене.

Алексей поставил Путеводную пластину на рельс, схватил стражника за ворот и резко потянул назад.

— Уберите щит. Сейчас.

Стражник погасил печать.

Серебряные полосы потускнели. Он опустился на колено, тяжело дыша.

Ракитин повернулся к остальным.

— Без приказа магию не применять.

Алексей присел у ближайшей серебряной вставки.

— Защита реагирует на сопротивление. Чем сильнее щит, тем плотнее поле закрывает проход.

Серов поднял фонарь.

— Рабочим выдавали медные жетоны. Рамка сверяла знак и позволяла пройти без проверки силы.

— Рамок больше нет, — сказала Софья. — Для системы любой вошедший теперь чужой.

Ракитин посмотрел в тоннель.

— Отключить сможете?

— Смогу, — ответил Алексей. — Но на центральном посту увидят, что защита погасла.

— Предлагаете пройти, не отключая её?

— Заставлю систему принять нас за одну служебную метку.

Софья посмотрела на него внимательнее.

— Сеть похитителей использует старый принцип станционной защиты, но команды у них различаются.

— Последовательность совпадает. Нужно поправить время ответа.

Алексей открыл нижнюю часть Путеводной пластины. Внутри находились управляющий зажим сети, серый кристалл и две запасные медные полосы.

Софья раскрыла футляр с измерителями. Достала тонкий резец для медных дорожек, укоротила одну полоску и сняла с края заусенец.

— Теперь отклик совпадёт с откликом служебного жетона.

Алексей закрепил полосу между зажимом и серым кристаллом, затем добавил вторую дорожку.

Ракитин следил за его руками.

— Что вы собираете?

— Ложный управляющий узел. Защита примет его за жетон и будет держать безопасную область вокруг нас.

— Сколько людей поместится?

— Все шестеро, если никто не выйдет из зоны.

Ракитин указал на поперечный стык кладки.

— Отойти за линию. Входим по команде Воронцова. Печати не раскрывать.

Алексей положил собранный узел на первую серебряную вставку.

Серый кристалл мигнул. По полу пробежала тонкая полоса света.

Тоннель ответил сразу.

Серебряные линии сошлись перед группой и образовали мутную преграду.

Софья следила за шкалой измерителя.

— Система запрашивает служебный знак.

Алексей повернул боковой винт. Кристалл послал второй импульс.

Преграда дрогнула, но не исчезла.

— Не приняла? — спросил старший стражник.

— Приняла, — ответил Алексей. — Теперь определяет положение метки.

Он переставил медную перемычку на соседнее крепление.

Световая стена отодвинулась на шаг.

Потом ещё на один.

Алексей поднял Путеводную пластину.

— Идём плотно. Не обгонять меня и не отставать.

Он первым переступил порог.

Следом вошли Софья, Серов, Ракитин и оба стражника. Световая преграда всё время оставалась впереди, словно отступала перед невидимым служебным жетоном.

Когда последний человек оказался внутри, Алексей нажал на рычажок.

Свет погас впереди и сомкнулся за их спинами.

Ракитин оглянулся.

— Вход снова закрыт.

— Для внутренней защиты служебная метка движется перед нами, — сказал Алексей. — А по контрольной линии узел передаёт прежнее положение — у входа.

Софья проверила показания измерителя.

— Если похитители наблюдают за защитой, они считают, что мы ещё стоим у склада. Но подмена продержится не больше получаса.

— Этого хватит, — сказал Алексей.

Он взял пластину в левую руку и пошёл дальше.

* * *

Елизавета очнулась от удара колеса о стык рельсов.

Глаз она не открыла.

Под спиной дрожала деревянная скамья. Пахло сыростью, железом и подавляющим составом. Запястья стягивали широкие браслеты, служившие одновременно наручниками. Замки соединяла короткая цепь, а внутренние пластины холодели при каждой попытке обратиться к печатям.

Стабилизатора на груди не было.

Рядом сидели двое. Один дышал тяжело, второй время от времени задевал сапогом металлический футляр.

Изнутри доносился тихий звон знакомого кристалла.

Стабилизатор лежал там.

— Воронцов вошёл в тоннель? — спросил мужчина слева.

— Первый пост показывает, что группа стоит у склада.

— Значит, защита удержала.

— Или он подменяет проверку.

Второй помолчал.

— Один зажим сети не отвечает.

— Тот, который Орлова отбила?

— Скорее всего.

— Если она успела передать его Воронцову, он сможет найти управляющий модуль.

— Поэтому модуль и повезут отдельно.

Елизавета едва заметно согнула пальцы. Правая кисть слушалась хуже левой. Подавляющий браслет держался на трёх замковых зубцах. Один сидел неплотно.

Она прижала замок к металлическому краю скамьи и дождалась очередного толчка.

Зубец сдвинулся.

Вагонетка повернула. Впереди послышались голоса и скрежет второго состава.

— Управляющий модуль сети направо, — приказал знакомый голос. Тот самый голос, который Елизавета слышала перед похищением. — Девушку спускайте в нижний зал.

Вагонетка остановилась.

Елизавету подняли под руки. Она позволила голове безвольно опуститься.

Под ногами расходились две колеи. Правая уходила почти прямо, левая заметно снижалась. Люди с тяжёлым металлическим ящиком покатили направо.

Елизавету повели налево.

Когда один из похитителей перехватывал её руку, она прижала ослабленный браслет к стене и выпустила через пальцы короткий импульс.

На кирпиче появилась тонкая серебряная дуга.

Наручник тут же ударил болью по каналам.

Елизавета не издала ни звука.

— Очнулась? — спросил охранник.

Она позволила коленям подогнуться.

Мужчина подхватил её.

— Нет. Тащим дальше.

Елизавета запомнила поворот, число шагов и звук воды под решёткой.

Если рядом окажется Софья, след заметят.

* * *

Тоннель постепенно сужался.

Путеводная пластина показывала вперёд и немного вниз. Серый кристалл мигал всё реже.

Серов остановился у ржавой таблички.

— За следующим поворотом раньше находился распределительный пост. Там сходились четыре линии.

Из глубины донёсся глухой удар.

Потом второй.

Серебряные полосы на левой стене вспыхнули одна за другой.

Серов побледнел.

— Готовят обрушение.

— Назад, — приказал Ракитин.

Стражники начали отступать.

Алексей остался на месте. Поставил Путеводную пластину на рельс и проследил за бегущим светом.

Команда шла мимо них к заднему участку свода.

— Стоять.

Ракитин посмотрел на осыпавшуюся сверху пыль.

— Говорите.

— Если отступим, окажемся под основной плитой. Импульс направлен к секции позади нас.

Софья уже проверяла противоположную стену.

— Он прав. Импульс идёт к спусковому узлу в секции позади нас.

Алексей вытащил запасную медную дорожку.

— Серов, за этой стеной есть другой ход?

— Раньше был ремонтный карман. До закрытия станции я несколько раз проходил через него на осмотры. После просадки вход заложили.

— В своде остались аварийные фиксаторы?

Серов поднял фонарь, рассматривая серебряные полосы.

— Должны были остаться. Их не снимали, только отключили от общего управления.

Алексей прижал медную полосу к рельсу, а второй конец подвёл к серебряной вставке.

Софья поняла его замысел.

— Хотите перенаправить команду в ремонтный карман?

— Там никого нет.

— Если старая линия оборвана, импульс вернётся.

Алексей поднёс Путеводную пластину к стене. Стрелка не отклонилась, а серый кристалл дал ровный ответ.

— Линия цела.

Грохот стал ближе.

Ракитин отвёл людей к правой стене.

— Делайте.

Алексей коснулся управляющего зажима.

Серый кристалл вспыхнул.

Импульс ударил по медной дорожке, ушёл в рельс и исчез за кладкой.

На мгновение всё стихло.

Затем слева раздался треск. Стену выгнуло наружу, за ней рухнули каменные плиты. Пыль вырвалась через щели, но свод над основной колеёй остался цел.

Софья осмотрела почерневшую полосу.

— Соединение выгорело.

— Оно было одноразовым.

Ракитин подошёл к пролому.

— Обрушение запустили, когда заметили нас?

Алексей проверил ложный узел.

— Нет. Команда была отправлена заранее с задержкой. Контрольная линия всё ещё считает, что мы у входа.

Он поднял пластину.

— Продолжаем.

На этот раз никто не стал ждать отдельного распоряжения Ракитина. Люди двинулись вслед за Алексеем.

* * *

Распределительный пост оказался круглым помещением с четырьмя тоннелями.

Два были завалены. Один уходил направо, почти не меняя высоты. Второй резко опускался налево.

Путеводная пластина повернулась вправо.

Алексей сделал несколько шагов в ту сторону. Стрелка уверенно держала направление.

— Алексей, — позвала Софья.

Она стояла у левого прохода и держала измерительную пластину возле стены.

На кирпиче виднелась едва заметная серебряная дуга. След второй печати уже распадался, но рисунок оставался узнаваемым.

— Елизавета, — сказал Алексей.

Серов направил фонарь на пол.

По правой колее тянулись глубокие следы тяжёлой вагонетки. Слева отпечатки были слабее, зато на краю рельса темнела свежая полоса от сапога.

Ракитин перевёл взгляд с прибора на серебряную дугу.

— Их разделили.

Алексей посмотрел направо. Серый кристалл продолжал принимать проверочные импульсы.

— Путеводная пластина показывает управляющий модуль сети. Елизавету увели по левому тоннелю.

— Модуль используют как приманку, — сказал старший стражник.

— Не только, — возразил Алексей. — Его везут к центральной якорной установке. Управляющий модуль должен синхронизировать её части и направлять поток по нужным линиям. Без него установку не запустить.

Ракитин убрал карту.

— Идём налево. Людей не делим.

— Правый тоннель может вывести модуль наружу, — предупредил Серов.

— Выходы перекрыты. Здесь мне нужны оба стражника.

Алексей повернул прибор так, чтобы видеть не только направление, но и наклон стрелки.

Серый кристалл вспыхнул ярче.

— Правый путь тоже идёт вниз. Управляющий модуль приближается к нашему уровню.

— Значит, тоннели снова сходятся, — сказала Софья.

Ракитин первым вошёл в левый проход.

— Тогда найдём оба.

* * *

Впереди появился слабый свет.

Ракитин остановил группу жестом.

У распределительного шкафа стоял мужчина в сером плаще. Одну руку он держал на медном рычаге, другую — возле короткого жезла.

Услышав шаги, он дёрнул рычаг вниз.

Ничего не произошло.

Попытался снова.

Алексей посмотрел на серый кристалл Путеводной пластины. Ложный узел удерживал защиту в режиме служебной проверки. Пока проверка не завершилась, внутренние рычаги оставались заблокированы.

Мужчина выхватил жезл.

Ракитин преодолел расстояние раньше, чем тот успел поднять руку. Ударил по запястью, развернул противника лицом к стене и прижал плечом.

Старший стражник защёлкнул на его руках блокирующие браслеты.

Софья сняла с рычага небольшую управляющую пластину.

— Он пытался обрушить следующий участок.

Пленный повернул голову к Алексею.

— Контур уже узнал Воронцова. Вы пришли именно туда, куда требовалось.

Ракитин не стал задавать вопросов.

— Отведите его наверх. Передадите посту у входа и вернётесь к развилке. Дальше без нас не идти.

Старший стражник повёл пленного назад. С группой остался второй.

Алексей взял снятую с рычага пластину. На её обратной стороне находился тот же шестилучевой знак. Одна дорожка уходила к нижнему залу, другая соединялась с правым тоннелем.

— Что она показывает? — спросила Софья.

Он повернул пластину к свету.

— По правому тоннелю управляющий модуль везут к центральной установке. По левому увели Елизавету.

Ракитин указал на третью, почти незаметную дорожку.

— А эта?

Алексей снял чёрный приёмник с крепления Путеводной пластины и поднёс ближе.

Дорожка вспыхнула синим.

— Она ждёт приёмник.

Серов перевёл взгляд на устройство.

— Значит, центральная установка собрана не полностью.

— Ей нужны три части, — сказал Алексей. — Управляющий модуль будет распределять поток. Стабилизатор Елизаветы удержит его от срыва. Чёрный приёмник, связанный с моей меткой, укажет второй якорь.

Софья накрыла пластину тканью.

— После соединения установка направит поток туда, откуда приходит отклик вашей метки, — сказала Софья.

Алексей смотрел на вспыхнувшую дорожку. Теперь он понимал, куда похитители собирались направить проход: на другую сторону, в мир Кирена.

Он закрепил приёмник обратно на Путеводной пластине.

— Сначала вытащим Елизавету.

* * *

Тоннель закончился у высокой металлической двери.

Над створками светился серый шестилучевой знак. Изнутри доносился низкий гул работающего устройства.

Путеводная пластина задрожала. Стрелка повернулась вправо, затем опустилась и замерла, указывая за дверь.

Управляющий модуль сети находился там.

Софья провела измерителем вдоль замка.

— Дверь связана с центральной якорной установкой. Силовой взлом сразу передаст сигнал внутрь.

Алексей осмотрел заклёпки и опустился возле нижней петли.

— Ломать не будем.

Он приложил снятую с пленного управляющую пластину к боковой вставке. Серый знак над дверью мигнул.

В металле открылось узкое смотровое окно.

Ракитин посмотрел первым и молча отступил.

За дверью находился круглый подземный зал.

По стенам поднимались металлические рамы. В центре лежала большая якорная пластина, соединённая с новой дугой, которую привезли со станции. В правом гнезде стоял управляющий модуль сети. Серые кристаллы на его корпусе мерцали в одном ритме с зажимом в Путеводной пластине.

Стабилизатор Елизаветы закрепили в отдельной раме.

Сама Елизавета стояла внутри серебряного круга. Запястья стягивали подавляющие наручники. Она была бледна, но держалась прямо.

Рядом находились двое охранников и человек у управляющей панели.

Ещё один мужчина стоял у дальней стены. Нижнюю часть его лица закрывала кожаная полумаска.

Алексей перевёл взгляд на линии под ногами Елизаветы.

Они сходились к пустому гнезду у края круга. По размеру и форме оно точно совпадало с чёрным приёмником.

Вторая печать Елизаветы должна была удержать поток.

Его метка должна была указать, куда направить проход.

Пустое гнездо отозвалось на приблизившийся приёмник слабой синей вспышкой.

Серый знак над дверью загорелся ярче.

Створки начали расходиться сами.

Человек в полумаске смотрел только на Алексея.

— Остальные останутся за чертой. Вы войдёте один.

Елизавета подняла голову.

— Не подходи.

Ракитин выставил руку, не позволяя Алексею сделать шаг.

Алексей не спорил.

Он смотрел на управляющую панель, на подавляющие наручники Елизаветы и на серебряные линии, которые похитители считали своими.

Путеводная пластина тихо щёлкнула у него в руке.

Похитители привели его в самое сердце своей ловушки. И ещё не понимали, что теперь сами стояли внутри неё.

Глава 4. Обратный импульс

Ракитин не убрал руку, перекрывавшую Алексею путь.

— Когда входим? — почти беззвучно спросил инспектор.

Алексей посмотрел на тусклый знак над дверью.

— Как только он погаснет. Софья идёт к Елизавете. Вы берёте человека у пульта.

— А охрана?

— Кто окажется ближе.

Ракитин коротко кивнул.

Из зала донёсся спокойный голос человека в полумаске:

— Прибор оставьте за порогом. Чёрный приёмник принесёте с собой.

Алексей отсоединил приёмник и передал Путеводную пластину Софье. Пока корпус закрывал его руки от людей в зале, он снял с нижнего крепления маленький зажим и спрятал в ладони.

Софья заметила движение.

— Опять будете чинить на ходу? — тихо спросила она.

— На этот раз ломать.

Елизавета подняла голову. Растрёпанная тёмная коса лежала на плече, несколько прядей прилипли к щеке.

— Не входи, — сказала она.

— Поздно. Я уже пришёл.

Оператор у пульта коснулся металлического обруча на запястье. Наручники Елизаветы вспыхнули. Она резко вдохнула, но не позволила себе даже согнуться.

— В следующий раз будет больнее, — пообещал оператор.

Он старался говорить угрожающе, но слишком быстро убрал руку от пульта. Боялся повредить то, что должен был удерживать.

Алексей посмотрел на мужчину в полумаске.

— Уберите его от управления.

— Вы пока не в том положении, чтобы распределять обязанности, — мягко ответил похититель.

— Тогда запускайте без меня.

Оператор повернул голову.

— Его можно заставить.

— Попробуйте, — предложил Алексей. — Метка не ответит чужой руке.

Мужчина в полумаске приблизился к краю серебряного рисунка.

— Вы пришли ради Елизаветы Андреевны.

— Ради неё я вошёл. А вы привели меня к устройству, которое без меня остаётся дорогой декорацией.

Оператор вскинулся:

— Оно прошло три проверки.

Алексей впервые удостоил его взглядом.

— Ваши?

— Людей, которые понимают больше вас.

— Почему же они не смогли закончить работу?

Оператор открыл рот, но мужчина в полумаске поднял ладонь.

— Достаточно. Вставьте приёмник. Мы получим подтверждение связи, после чего Елизавета Андреевна станет нам не нужна.

— Живой?

— Я предпочитаю не портить полезные вещи.

Алексей переступил порог.

Свет под ногами дрогнул. Синяя птица на правом запястье отозвалась жаром, а в пустом гнезде возле дуги вспыхнул слабый синий отблеск.

— Отклик есть, — объявил оператор.

Алексей остановился у гнезда.

— Слабый. Контакт стоит неровно.

— Там нечему стоять неровно.

Алексей ничего не ответил и продолжил осмотр.

Человек в полумаске следил за его руками.

— Вы тянете время.

— Разумеется. Елизавета всё ещё жива, а ваша дуга всё ещё бесполезна.

Елизавета опустила взгляд на правый наручник. Один из трёх зубцов уже держался неплотно. Она прижала край замка к цепи.

На пульте мигнул серый знак.

— Браслет снова сбоит, — раздражённо сказал оператор.

Охранник схватил Елизавету за запястья.

— Покажи замок.

— Отпусти — покажу.

Он дёрнул цепь. Елизавета опустилась на одно колено, но успела сильнее надавить на расшатанный зубец.

Алексей шагнул к ней.

Второй охранник вскинул жезл.

— Назад.

Алексей даже не повернул головы.

— Ударите — я разожму пальцы. Приёмник упадёт на активный знак и расплавится прежде, чем кто-нибудь из вас успеет к нему прикоснуться.

Охранник замешкался.

Мужчина в полумаске указал на Елизавету.

— Поднимите её. Замок не трогать.

Елизавету поставили на ноги.

Оператор проверил пульт.

— Подавление держится. После запуска правый браслет может не выдержать.

— Нам нужно несколько минут, — ответил похититель. — Не больше.

Теперь их расчёт стал понятен. Они не собирались удерживать зал. Им требовалось получить отклик, сохранить его и уйти до того, как стража перекроет все тоннели.

Алексей опустил чёрный приёмник в гнездо, не нажимая до конца.

Якорная дуга загудела. Между её опорами появилась тонкая тёмная щель.

— Связь формируется, — сообщил оператор.

В глазах мужчины в полумаске мелькнуло удовлетворение.

— Доведите до устойчивого отклика.

Оператор коснулся серого знака. Щель дёрнулась, а наручник Елизаветы вспыхнул ярче.

Алексей ввёл спрятанный зажим между краем приёмника и гнездом. Маленькая деталь поймала проверочную вспышку и вернула её с короткой задержкой.

Знак над дверью мигнул и погас.

— Что вы сделали? — потребовал оператор.

— Исправил вашу ошибку.

Ракитин сорвался с места и первым ворвался в зал.

Ближайший охранник развернул жезл, но инспектор отбил его руку и ударил плечом в грудь.

Следом появилась Софья. Путеводную пластину она оставила за порогом. В одной руке держала измеритель, в другой — тонкий резец.

Городской стражник вошёл последним, раскрыл щит и принял на него белую вспышку второго охранника.

— Правый мой! — крикнул он.

— Берите, — бросил Ракитин, прижимая своего противника к опоре.

Софья направилась к Елизавете.

Из пола поднялась прозрачная преграда. Один из охранников оказался внутри вместе с пленницей.

Оператор прижал ладонь к пульту.

— Ещё шаг — и наручники ударят по каналам.

Софья остановилась у самой преграды и подняла измеритель.

— Правый замок почти сорван. Не рвите цепь — последний зубец может заклинить, и наручник ударит по каналам.

— Я пытаюсь выдавить его из паза, — ответила Елизавета.

— Тогда давите ровно. Без рывков.

Охранник поднял жезл на Елизавету.

Она ударила цепью по его запястью. Жезл выпал, но наручник вспыхнул болью. Елизавета пошатнулась и упёрлась плечом в прозрачную стену.

Алексей сильнее прижал зажим.

Свет под ногами Елизаветы побежал назад. Преграда дрогнула и погасла.

Софья сразу оказалась рядом.

— Стоять можете?

— Пока да.

— Хорошо. Не двигайтесь. Наручник держится на одном зубце.

Тёмная щель между опорами дуги расширилась до ладони. За ней мелькнули серый камень и далёкий золотой свет.

Оператор сорвался на крик:

— Устойчивый ответ! Запись пошла!

Мужчина в полумаске вынул из бокового гнезда тонкую пластину. В её центре уже мерцала тёмная точка. Он убрал пластину во внутренний карман и коснулся скрытого знака.

— Запись у меня. Свидетелей задержать. Отходим.

Один охранник рванулся к проходу. Второго Ракитин уже уложил на пол и защёлкнул на его руке блокирующий браслет.

Оператор бросил взгляд на открывшийся в дальней стене проход.

— А мой путь отхода?

— Очистите журнал, и проход останется открытым для вас, — ответил мужчина в полумаске.

Оператор посмотрел на тусклый знак возле каменной плиты. Свет уже гас, а створка начала медленно закрываться.

— Вы его запираете.

— Тогда советую закончить быстрее.

По лицу оператора стало ясно: он понял, что никто не собирался ждать его.

Ракитин выхватил жезл у пленного и выстрелил.

Мужчина в полумаске перехватил своё оружие левой рукой и развернул обратным хватом. Белая вспышка скользнула вдоль жезла. Металлическая накладка на рукояти треснула, крупный обломок отлетел к стене.

Алексей узнал движение.

Тот же поворот кисти. Та же короткая пауза перед ответом.

Так сражался человек, напавший на прежнего Алексея в пустой аудитории.

Ракитин тоже задержал взгляд на его левой руке.

— Этот приём уже встречался, — произнёс инспектор.

Человек в полумаске отступил в проход. Последний охранник ушёл следом. Каменная плита закрылась.

Городской стражник подбежал к стене и осмотрел края прохода.

— Вскрывать?

— Нет, — приказал Ракитин. — Орлова ещё связана с установкой. Сначала освобождаем её. Пленного держать под щитом.

Он быстро поднял обломок накладки и убрал в карман.

Оператор тяжело дышал возле пульта.

— Он бросил меня.

Елизавета посмотрела на него без сочувствия.

— Ты знал, на кого работаешь.

— Молчать.

Ракитин двинулся к пульту.

Оператор положил ладонь на красный знак.

— Не подходите! Нажму — она умрёт.

Ракитин остановился. Между ним и пультом оставалось несколько шагов.

— Уберите руку.

— Откройте главный выход. Я уйду, девушка останется жива.

— Нет.

— Вы не слышите?

— Слышу, но не верю вам.

Софья опустила взгляд на измеритель.

— Алексей, он уже подготовил удар. Нажмёт — наручники сработают сразу.

Елизавета повернула голову к оператору.

— Ты всё равно это сделаешь.

— Замолчи!

— Тебя оставили не для того, чтобы ты ушёл.

Оператор ударил ладонью по красному знаку.

Белый свет вспыхнул на наручниках Елизаветы.

До удара оставалась доля секунды.

Разомкнуть замки Алексей не успевал. Сбросить вспышку в дугу было нельзя: она прошла бы через стабилизатор и могла вернуться в Елизавету.

Оставалась обратная линия — через пульт к металлическому обручу оператора.

Обруч не выдержит.

Софья поняла это одновременно с ним.

— Алексей, обратно нельзя! Обруч не выдержит — удар убьёт его!

Оператор услышал.

— Не смей!

Третьего безопасного пути не было.

Алексей повернул зажим.

Свет сорвался с наручников Елизаветы, пронёсся по полу и ударил в пульт.

Обруч на руке оператора вспыхнул белым.

Мужчина отшатнулся. На его лице появилось почти детское неверие: устройство подчинилось не ему.

Потом он упал.

Свет погас.

Алексей уже шёл к Елизавете.

Правый наручник держался на одном зубце. Софья бросила ему резец. Алексей разжал замок, второй открыл через пульт.

Елизавета опустилась на колени. Алексей поймал её за плечи.

— Смотри на меня.

— Смотрю.

— Руки чувствуешь?

— Да.

— Голова?

— Болит.

Софья опустилась рядом, проверила пульс и провела измерителем вдоль груди.

— Разрыва нет. Перегрузка сильная. Не вставайте.

Гул якорной дуги стал громче. Тёмная щель расширилась ещё на несколько пальцев.

Ракитин проверил шею оператора.

— Мёртв.

Алексей посмотрел на тело.

Софья поднялась.

— Потом. Сначала закроем проход.

Алексей подошёл к пульту.

— Можно просто выключить? — спросил Ракитин.

— Уже нет. Дуга запомнила направление. Если оставить её целой, похитители соберут остальное заново.

— Сколько нужно, чтобы стереть?

— Больше часа. У нас меньше минуты.

Ракитин перевёл взгляд на Елизавету, затем на тёмную щель.

— Ломайте.

Алексей указал Софье на крепление стабилизатора.

— Ослабьте снизу. Снимете по моей команде.

Ракитин посмотрел на закрывшуюся стену.

— Этого времени беглецам хватит.

— Вы узнали его?

— Узнал движение. Для доказательств этого мало.

— Но предположение у вас есть?

— Есть старое дело. Сначала переживём настоящее.

Алексей посмотрел в тёмную щель.

— Она ведёт в другой мир.

Пленный охранник нервно рассмеялся.

— Если сломаете якорную пластину, другой, уже настроенной на этот отклик, не найдёте.

Алексей взглянул на следы наручников на руках Елизаветы.

— Я не собирался оставлять её целой.

Он вынул чёрный приёмник из гнезда.

Щель не закрылась.

Алексей провёл зажимом по одному из знаков на пульте. Свет побежал к левой опоре.

— Что произойдёт? — спросил Ракитин.

— Дуга ударит сама по себе.

Софья проследила за светом.

— И рухнет внутрь.

— Поэтому всем к двери.

Ракитин повернулся к стражнику.

— Пленного поднять. Орлову вывести первой.

— Я могу идти сама, — сказала Елизавета.

Софья поддержала её под локоть.

— Верю. Но проверять это будем наверху.

Они отошли к порогу.

Алексей дождался, пока левая опора засветится ярче.

— После третьей вспышки снимайте стабилизатор.

Софья взялась за крепление.

Первая вспышка прошла по полу.

Вторая ударила в опору. Камень треснул.

Третья осветила зал.

Софья разомкнула крепление и вытащила стабилизатор. Голубой кристалл погас.

Дуга накренилась.

Тёмная щель на мгновение раскрылась во весь человеческий рост. За ней показались каменная площадка и фигура, бежавшая навстречу. Алексей не увидел лица — только поднятую руку и золотой свет на плече.

Левая опора сломалась.

Щель сжалась. Якорная пластина треснула пополам.

Удар воздуха погасил фонари и сорвал пыль со стен.

Когда Софья зажгла световой шар, дуга лежала на полу.

Проход исчез.

Ракитин посмотрел на обломки.

— Закрыто?

— Да.

Софья провела измерителем над трещиной.

— Настройка уничтожена. Второй раз эту вещь не запустят.

Алексей поднял чёрный приёмник. Он был горячим, но целым.

Путеводная пластина осталась за дверью и не пострадала.

Когда пыль осела, Ракитин указал городскому стражнику на тоннель.

— Наверх. Передайте, что зал безопасен. Нужны целитель и двое для конвоя.

Стражник быстро ушёл. Ракитин остался возле пленного, не выпуская его из виду.

Через несколько минут послышались шаги. Городской стражник вернулся с целителем и подкреплением.

Ракитин встретил их у двери:

— Двое остаются у бокового прохода. Обломки не трогать. Тело накрыть, браслет оставить на руке. Пленного вывести отдельно. Со складов никого не выпускать.

Целитель подкатил носилки к Елизавете.

— Я дойду, — сказала она.

— После таких наручников вы никуда не пойдете пешком, — ответил он. — Садитесь, госпожа Орлова.

Она посмотрела на Софью.

— Он прав?

— К сожалению, полностью.

Елизавета села на носилки.

Софья повернулась к Алексею.

— Ладонь.

— Ожог поверхностный.

— Тем быстрее закончим.

Пока она осматривала его руку, Алексей смотрел на тело оператора.

Елизавета проследила за его взглядом.

— Ты заранее понял, что произойдёт?

— Да.

— И всё равно вернул заряд?

Алексей посмотрел на следы от наручников на её руках.

— Иначе он ударил бы по тебе.

Софья закончила осмотр и убрала измеритель.

— Серьёзных повреждений нет. Ожог поверхностный, но до осмотра целителя рукой не пользуйтесь.

Она отошла к разрушенной дуге, а Алексей снова посмотрел на накрытое тело.

В прежнем мире Алексей видел смерть. Видел погибших после аварий и нападений. Помогал разбирать разрушенные мастерские.

Но сам не убивал.

До сегодняшнего дня.

Оператор собирался убить Елизавету. На раздумья оставалась доля секунды. Другой способ мог не сработать.

Все эти мысли были верными.

Легче от них не становилось.

Ракитин нашёл Алексея возле закрытого бокового прохода. В руке инспектор держал обломок металлической накладки с жезла.

Внутренняя сторона была заметно сильнее стёрта.

— Такой износ был на жезле человека, напавшего на вас в школе.

— Вы знаете, кто это?

— Раньше у меня было несколько версий. Ни одну не удалось подтвердить.

— А теперь?

— Теперь одна из них выглядит гораздо убедительнее.

— Назовите имя.

— Сначала я проверю старое дело.

Алексей посмотрел на запечатанную стену.

— Он уйдёт.

— Вероятно.

— Вас это не раздражает?

— Раздражает. Но раздражение не ускорит стражу.

Ракитин запечатал пакет.

— Сходство слишком велико, чтобы его игнорировать. Имя получите после проверки.

* * *

В дальнем тоннеле человек в полумаске остановился у железной лестницы. Он снял рассечённую маску и провёл рукавом по скуле, стирая кровь.

Уцелевший охранник догнал его, тяжело дыша.

— Вы закрыли проход раньше, чем я успел отойти.

— Но успели.

— В отличие от остальных.

Мужчина не ответил. Достал из внутреннего кармана тонкую пластину и поднёс к глазам. В её центре ровно мерцала тёмная точка. Запись сохранилась.

Охранник посмотрел на неё и зло выдохнул:

— Люди остались там ради одного отклика. А Ракитин вдобавок заметил ваш хват.

— Лица он не видел.

— Воронцов видел достаточно.

На этот раз мужчина задержал взгляд на подчинённом.

— Воронцов только что открыл нам дорогу, которую другие не могли найти много лет. Пусть запоминает всё, что угодно.

— Раньше его велели убрать.

— Раньше мы не были уверены, что проход отвечает именно ему.

Мужчина спрятал пластину и взялся за замок люка.

— Передайте остальным: прежний приказ отменён. Воронцова не трогать без моего распоряжения.

— Даже если он снова встанет у нас на пути?

— Особенно тогда. В следующий раз он должен дойти до установки живым.

* * *

Над складами уже серело небо.

Андрей Андреевич приехал один. Он прошёл через двор и остановился возле сестры.

— Лиза.

Елизавета подняла голову.

— Я жива.

Он коснулся её волос и увидел следы на запястьях.

— Этого пока достаточно.

Елизавета накрыла его руку своей.

— Иней вернулся?

— Вернулся. Потом попытался укусить целителя.

— Значит, чувствует себя лучше, — слабо улыбнулась Лиза.

Андрей коротко выдохнул.

Он дождался, пока целитель снова займётся Елизаветой, и подошёл к Алексею.

Несколько секунд он молчал, словно не мог подобрать слова. Потом заметил ожог на его ладони.

— Лиза сказала, вы вошли к ним один.

— Иначе они не позволили бы приблизиться.

— Вы могли не выйти.

Алексей посмотрел на Елизавету.

— Она тоже.

Андрей проследил за его взглядом. Лицо сестры оставалось бледным, но она уже спорила с целителем, пытавшимся уложить её на носилки.

— Как вы её нашли?

— Она спрятала на Инее часть чужого устройства. По ней мы вышли к тоннелям.

На губах Андрея на мгновение появилась слабая улыбка.

— Это на неё похоже.

Улыбка исчезла, когда мимо пронесли тело под серой тканью.

— Он был одним из похитителей?

— Управлял наручниками. Когда остальные ушли, попытался убить Елизавету.

Андрей перевёл взгляд на Алексея.

— А вы остановили его.

— Вернул заряд обратно.

Андрей не стал говорить, что Алексей поступил правильно. Только медленно кивнул.

— Я не знаю, что сейчас следует сказать.

— Ничего. Будьте рядом с сестрой.

Андрей посмотрел на Елизавету и тихо ответил:

— Буду.

Он уже сделал несколько шагов, но остановился.

— Алексей.

Тот поднял голову.

— Спасибо, что вошли.

Он вернулся к сестре.

Елизавета смотрела на Алексея поверх его плеча.

— Ты приедешь?

— После Палаты.

— Сегодня?

— Сегодня.

— Хорошо.

Носилки подняли.

Алексей остался у входа в тоннель.

В левой руке он держал Путеводную пластину. Стрелка больше не показывала путь: связь исчезла. В правой лежал чёрный приёмник, всё ещё хранивший слабое тепло другого мира.

Мимо вынесли тело оператора под серой тканью.

Алексей спас Елизавету.

Остановил проход.

И сознательно направил удар в человека у пульта, зная, что тот не выживет.

До этого дня Алексей лишь допускал, что однажды ему придётся убить.

Теперь это произошло.

Глава 5. Право подписи

В Палате пахло мокрыми шинелями, крепким чаем и старой бумагой.

Алексей сидел у края длинного стола, держа правую ладонь раскрытой. Ожог уже обработали, но пальцы всё ещё плохо сгибались, поэтому протокол он подписывал левой рукой.

Софью опрашивали в соседнем кабинете. Елизавету оставили дома под наблюдением целителя, а стражников, участвовавших в штурме, развели по разным этажам.

— Повторите последнее действие, — попросил протоколист.

— Оператор направил заряд в наручники Елизаветы. Я изменил направление.

— В сторону управляющего обруча?

— В сторону человека, который удерживал управление.

Перо замерло.

— Вы понимали, что возвращённый заряд может оказаться смертельным?

Перед глазами снова вспыхнул белый свет. Оператор успел понять, что произошло, но убрать руку уже не смог.

— Понимал.

— И всё же продолжили?

— Заряд уже вошёл в наручники. Времени снять их или остановить прибор не оставалось.

Когда лист оказался перед Алексеем, он зачеркнул слово «случайно» и написал сверху: «намеренно».

— Формулировка может повлиять на решение следствия, — предупредил чиновник.

— Поэтому она должна быть точной.

Алексей поставил подпись.

Протоколист ушёл вместе с целителем. Ракитин дождался, пока дверь закроется, и только тогда разломил печать на тонкой папке.

— То, что я сейчас сообщу, пока не предназначено для школы. Директор получит официальное уведомление в течение часа.

Алексей посмотрел на опечатанный обломок рукояти.

— Карелин.

Инспектор положил рядом карточку оружейного реестра.

На ней был изображён учебный жезл с усиленной рукоятью. Ниже стояло имя владельца.

Матвей Карелин. Преподаватель защитной магии Императорской старшей школы Санкт-Петербурга.

— Обломок совпал с накладкой на его жезле, — сказал Ракитин. — Переделка под обратный хват левой рукой та же. Карелин покинул школу за несколько часов до похищения по поддельному разрешению директора. Его комнаты пусты. В кабинете нашли футляр от крепления и копии старых схем школьной защиты.

Алексей вспомнил спокойные серые глаза и вопрос, вернулась ли память после нападения.

— Он проверял, узнал ли я его.

— Вероятно.

— А медальон Лабиринта?

Ракитин открыл журнал выдачи.

— Ящик с аварийными знаками передали Карелину за час до регистрации участников. Он лично подтвердил повторную проверку.

— Внешняя часть моего медальона была исправна. Диагностика показывала готовность, но внутреннюю линию переноса перерезали и закрыли эмалью.

— Значит, при опасности он не перенёс бы вас к лечебному пункту?

— Показал бы активацию. Я остался бы в Лабиринте.

Ракитин закрыл журнал.

— По похищению доказательств достаточно. По старому нападению и подмене медальона экспертиза продолжается.

Несколько секунд в кабинете было тихо.

Карелин семь лет работал в школе. Проверял защиту, принимал упражнения и требовал от учеников подчиняться его командам. Теперь его имя стояло в приказе о розыске.

— Он ушёл с записью отклика, — сказал Алексей.

— Или передал её тем, кому служит.

— Раньше меня пытались убить. Теперь им нужно, чтобы я дошёл до следующей установки живым.

— Поэтому до особого распоряжения вы не ходите один. На выпускной церемонии будут сотрудники Палаты.

— Я всё равно приеду.

— Я и не просил отказываться.

Ракитин убрал журнал, но оставил на столе ещё один лист.

— Анастасия закончила копировать письма. Оригиналы остаются у неё. Два ваших запроса к журналам западного корпуса совпали с дежурствами Карелина. Третью дату она проверяет.

— В письмах его имя встречалось?

— Нет. Только номера дел и сокращения.

— Значит, я ещё не был уверен.

— Или не хотел оставлять прямое обвинение.

Ракитин закрыл папку.

— Не ищите Карелина самостоятельно.

— Вы уже говорили это перед северными складами.

— Тогда Орлову нашли, но Карелин ушёл. Не путайте успех с завершённым делом.

— Не путаю.

Имя старого врага больше не было тайной. От этого опасность не стала меньше, но обрела лицо.

* * *

Елизавета сидела возле окна в светлом домашнем платье. Повязки скрывали оба запястья, Иней лежал у неё на коленях.

— Карелин?

Алексей кивнул.

— Его жезл совпал с найденным обломком. Комнаты пусты, разрешение на выход подделано, а в кабинете нашли схемы школьной защиты.

Елизавета медленно выдохнула.

— Он сам проверял площадки перед Лабиринтом.

— И знал, где школа ничего не замечает.

Неверие исчезло. Осталась злость.

— Он учил нас доверять тому, кто держит защиту.

— На это он и рассчитывал.

Она погладила Инея между ушами.

— Сколько учеников он ещё использовал?

— Ракитин проверяет старые происшествия. Варвара Андреевна подняла журналы травм.

Елизавета посмотрела на повязку, закрывавшую его правую ладонь.

— В Палате заставили снова всё рассказывать?

— Да.

— Поэтому ты с тех пор смотришь мимо меня?

Алексей перевёл взгляд на её запястья. Под белой тканью едва заметно светилась целительская вязь.

— В протоколе сначала написали, что заряд вернулся случайно. Я исправил.

— Потому что это было твоё решение.

— Да.

Иней поднял голову с её колен, почувствовав напряжение, но Елизавета продолжала гладить его между ушами.

— Я помню, как он посмотрел на меня перед ударом, — сказал Алексей. — И как понял, что заряд возвращается.

— Ты жалеешь?

— О том, что человек погиб, — да. О том, что удар не дошёл до тебя, — нет. Если бы всё повторилось, я остановил бы его тем же способом.

Елизавета некоторое время молчала.

— Мне больно думать, что он погиб. И я всё равно рада, что выжила.

— Одно не отменяет другого.

— Ты его убил. И спас меня. Не отрицай ни того, ни другого.

Алексей кивнул.

Ему не стало легче. Но впервые после возвращения из подземелья воспоминание перестало казаться чем-то, что он обязан переживать в одиночку.

Елизавета не стала говорить, что погибший заслужил смерть. Не сказала и того, что Алексей ни в чём не виноват.

В комнату вошёл Андрей Андреевич.

— Отец проснулся, — сказал Андрей. — Врач разрешил ему увидеть тебя после полудня. Не дольше четверти часа.

— Я сама к нему спущусь.

— Не спустишься. Целитель запретил тебе лестницы. Тебя отнесут к нему в кресле.

— Андрей…

— Отец едва смог подписать распоряжение о передаче мне управления стражей. Никто из вас сегодня не будет доказывать другому, что способен ходить без помощи.

Елизавета сжала губы, но спорить не стала.

— Через два дня выпуск, — сказала она. — Я буду там.

— Тогда у входов останутся наши люди, а после церемонии ты вернёшься домой.

— После вручения диплома.

Андрей кивнул.

* * *

Следующие два дня прошли между показаниями, осмотрами и письмами.

Карелина объявили в розыск. Его портрет отправили на городские заставы и железнодорожные станции.

Алексей спал мало. Иногда белая вспышка возникала раньше, чем он открывал глаза. Но день выпуска он не собирался отдавать никому.

Утром ему исполнилось восемнадцать. Анна поставила на стол небольшой пирог, а Дарья вручила новый ремень для инструментов и сразу рассказала, что лежит в свёртке.

Передачу полномочий главы назначили на вечер.

* * *

Актовый зал Императорской старшей школы Санкт-Петербурга казался меньше, чем помнил Алексей.

Анна, Дарья и Егор Матвеевич сидели в первом ряду. У дверей стояли сотрудники Палаты и люди Орловых.

Елизавета находилась в общем строю выпускников. Тёмно-синяя форма скрывала повязки.

Михаил снова поправил воротник.

— Он криво лежит?

— Был ровным до третьей попытки.

Михаил опустил руки.

— Я подал документы в Главную Императорскую академию Санкт-Петербурга. На факультет прикладной магии.

— Управление потоками?

— Управление и перенаправление. Решил выбрать направление, где недостаток собственной силы не считается единственным показателем.

— Подходящее решение.

— С моим резервом?

— Именно с твоим. Ты умеешь получать результат там, где другим требуется больше маны.

— Комиссия может решить иначе.

К ним подошли остальные участники шестой команды.

Вера выбрала Императорскую медицинскую академию, Полина — Высшее техническое училище Палаты, Глеб — военно-инженерное училище, Тимофей — артиллерийское.

Елизавета подала документы на боевой факультет Главной Академии, защитно-командное направление. Виктор Державин уже был зачислен туда без экзаменов как победитель турнира. Никита Оболенский собирался поступать на силовое направление.

Крестов и Морозов выбрали военно-инженерное училище, Арсеньев и Лазарев — артиллерийское. Левшин рассчитывал на офицерское, а Веденину пришлось отложить поступление на год из-за повреждённой печати.

— Значит, команда распалась, — сказал Михаил.

— Мы закончили школу, — ответила Полина. — Нужно идти дальше.

Музыка стихла.

Возле преподавателей оставалось пустое место. Табличку с именем Матвея Карелина сняли, и на деревянной панели виднелась светлая полоса.

Мещерский вышел к краю сцены.

Он говорил недолго — о службе, ответственности и о том, что школа выпускает людей, которым впервые предстоит самим отвечать за свои решения.

Потом директор закрыл папку.

— Прежде чем начнётся вручение, школа обязана сообщить то, что не имеет права скрывать. Преподаватель защитной магии Матвей Карелин объявлен в розыск. Его подозревают в похищении ученицы, вмешательстве в школьные системы и других преступлениях.

По залу прошёл тяжёлый шум. Виктор смотрел на пустое место у стены.

— Сколько лет он здесь работал?

— Семь, — ответила Софья.

Варвара Андреевна уже записывала что-то на обороте программы. Вероятно, составляла список старых травм, которые следовало проверить заново.

— Если Карелин обратится к кому-либо из вас, — продолжил Мещерский, — не исполняйте его распоряжений и немедленно сообщите Палате. Это касается и тех, кто уверен, что хорошо его знает.

Анна повернулась к дочери.

— Учителя тоже могут быть плохими? — шёпотом спросила Дарья.

— Могут, — ответила мать. — Поэтому взрослым тоже приходится проверять, кому они доверяют.

Вручение началось после короткой паузы.

Михаил вернулся со сцены и сразу раскрыл футляр.

— Моё имя на месте, я проверил дважды.

— Поздравляю.

Елизавету вызвали через несколько фамилий.

Андрей поднялся со своего места, но сестра остановила его взглядом. До сцены она дошла сама. Мещерский заметил повязки и положил футляр ей на раскрытые ладони.

— Школа могла перенести вручение.

— Я не могла.

Фамилию Воронцова назвали ближе к концу.

Алексей поднялся спокойно.

Несколько недель назад школа считала его непробуждённым наследником угасающего рода. Теперь вокруг ядра держалась первая печать, а на правом запястье лежал медный браслет собственной работы.

Мещерский протянул диплом.

— Школа потратила много сил, пытаясь определить, что с вами делать.

— Определила?

— Решила передать проблему Академии.

В глазах директора мелькнула усталая насмешка.

— Там вы больше не школьник. За каждое вмешательство придётся отвечать самому.

— Я именно этого и жду.

— Постарайтесь хотя бы первую неделю ничего не перестраивать.

— Если всё будет исправно, причин не возникнет.

Мещерский промолчал.

После церемонии Дарья первой потребовала посмотреть диплом. Анна подошла следом.

— Отец бы гордился тобой.

Она говорила о Сергее Сергеевиче.

— Надеюсь, Сергей Андреевич тоже когда-нибудь это увидит.

— Я тоже надеюсь.

Елизавета подошла, когда Анна и Дарья отошли к Егору Матвеевичу. Диплом она держала обеими руками, стараясь не сгибать повреждённые пальцы.

— Поздравляю, Алексей.

— Тебя тоже. Рад, что ты всё-таки пришла.

— Я не собиралась позволять Карелину отнять у меня ещё и выпуск.

Алексей посмотрел на её повязки.

— Тебе нужно отдыхать.

— Мне это уже сообщили целитель, Андрей и половина домашней стражи. Не хватало только тебя.

— Тогда повторять не стану.

Елизавета перевела взгляд на его диплом.

— Через два дня вступительные в Главную Императорскую академию.

— Я помню.

— Хорошо. Не хотелось бы обнаружить, что после всего этого ты решил остаться в семейной мастерской.

— Мастерская подождёт. На экзамены я приеду.

Она едва заметно улыбнулась.

— Тогда увидимся там.

* * *

В школьной мастерской было непривычно тихо.

Алексей сложил личные тетради, заготовки и проволоку. Софья сверяла содержимое шкафов с журналом.

— Три школьных зажима.

Алексей положил два.

Она указала на маленькую деталь возле его локтя.

— Этот тоже.

— После подземелья он непригоден.

— Принадлежать школе не перестал.

Алексей вернул зажим и расписался.

Возле тетради лежал набросок узкой скобы, способной защищать любой артефакт от чужого вмешательства. В мире Кирена такие устройства давно применяли на опасных установках. Здесь ему ещё предстояло приспособить знакомый принцип к местным материалам и печатям.

Софья заметила рисунок.

— Новая работа?

— Пока только схема.

— В Академии не оставляйте её в общем шкафу.

Она протянула ему старый резец Сергея Андреевича.

— И личные инструменты тоже.

Алексей взял резец.

— Я много лет работала рядом с Карелиным, — сказала Софья. — Видела, как он работает, и не смогла разгадать его планы.

— Он именно на это и рассчитывал.

Софья закрыла журнал.

— В Академии вас будут проверять жёстче.

— Хорошо.

— Не сомневалась, что вы так ответите.

Алексей оглядел мастерскую в последний раз.

Теперь он больше не был школьником.

— До встречи, мастер Белозерская.

— До встречи, Воронцов.

После ухода Алексея дверь мастерской снова открылась.

Ракитин вошёл со свёртком под мышкой и тонкой папкой в руке. Папку он положил возле журнала, а свёрток развернул. Внутри оказались защитные перчатки.

— Ваши остались в подземном зале, — сказал инспектор.

Софья коснулась новой перчатки, проверяя плотность материала.

— В школе есть запасные.

— Эти подходят вам по размеру.

Она подняла на него взгляд.

— Ради этого необязательно было приезжать лично. Перчатки мог доставить курьер.

— Мог, — согласился Ракитин.

Софья отложила перчатку.

— Тогда зачем вы приехали?

Инспектор раскрыл принесённую папку. На верхнем листе находился список помещений, к которым Карелин имел доступ.

— Потому что сегодня ночью вы собираетесь проверять западный корпус.

— Это попытка запретить мне туда идти?

— Нет. Приказ вы оспорите, просьбу проигнорируете, а предупреждение сочтёте лишним.

Ракитин придвинул к рабочему столу второй стул и положил рядом свои перчатки.

— Поэтому я пойду с вами.

* * *

До возвращения сына Анна достала из сейфа шкатулку с родовым перстнем и положила рядом решение Палаты.

Шесть лет она носила временную печать распорядителя и боялась не потерять власть, а однажды передать Алексею вместе с ней долги и врагов рода.

Этот день наступил слишком быстро.

В малой гостиной сначала подали пирог. Только после чая Ксения разложила документы.

— Основные обязательства рода составляют тридцать две тысячи рублей без процентов, — сказала она. — Двенадцать тысяч относятся к ближайшему платежу, ещё двадцать — к концу года.

— «Северный расчёт»?

— Контора действует от имени торгового дома Зориных. Мастерская не является залогом. Под угрозой городской дом и восточные земли. Спорное условие о досрочном взыскании и сорока процентах прибыли приостановлено Палатой, но основной долг остаётся.

Алексей закрыл ведомость.

— Подготовь новый вариант соглашения и график погашения долга. Без передачи мастерской, прав на Компенсатор, будущие разработки и патенты.

— Это сократит число желающих помочь.

— Именно на это я и рассчитываю.

Ксения зачитала решение Палаты. Опека прекращалась. Полномочия Анны как временного распорядителя завершались. Имущество, мастерская и обязательства дома переходили под прямую ответственность Алексея Сергеевича Воронцова.

Анна открыла шкатулку.

— Сергей Андреевич передал этот перстень твоему отцу, когда сложил полномочия главы и оставил за собой мастерскую. После гибели Сергея Сергеевича ты был слишком мал. Я пользовалась временной печатью, а перстень хранила до твоего совершеннолетия.

Алексей надел тяжёлое кольцо на левую руку и направил в него немного маны.

Под изображением синей птицы вспыхнула слабая искра и сразу погасла.

Он снял перстень и обнаружил под внутренней крышкой разрушенную медную вставку.

После ремонта Алексей снова надел кольцо. На этот раз металл потеплел, а синяя птица на гербе расправила крылья. По краю перстня пробежала тонкая светлая линия и замкнулась.

— Принял, — сказала Ксения, следившая за родовой печатью. — Теперь перстень связан с новым главой дома.

— Теперь ты главный? — спросила Дарья.

— По закону — да.

— А мама?

Алексей повернулся к Ксении.

— Первое распоряжение.

Он зачеркнул строку о продлении временных полномочий и вписал новую формулировку.

— Анна Викторовна Воронцова назначается управляющей внутренними делами дома и усадьбы.

Мать посмотрела на него.

— Тебе не обязательно оставлять хозяйственные дела мне.

— Это не продолжение опеки, мама. Я назначаю тебя потому, что ты шесть лет удерживала дом. Я доверяю тебе больше, чем любому другому человеку.

Анна медленно кивнула.

— Принимаю.

Следующим документом Алексей подтвердил полномочия Егора Матвеевича.

Последним перед ним легло заявление в Императорскую академию Санкт-Петербурга. Ксения перечеркнула место для подписи родителя или опекуна.

— Больше не требуется.

Алексей отметил артефакторский факультет.

— Если Золотой патент одобрят, после Академии тебя не смогут назначить в чужую мастерскую? — спросила Анна.

— Алексей будет проходить обязательную техническую службу через мастерскую Воронцовых, — ответила Ксения. — Патент не освобождает от службы, но позволяет сохранить самостоятельность.

— А если не одобрят?

— Место службы определит государственная комиссия.

— На поступление это не влияет?

— Нет. Алексей поступает на общих основаниях. Без испытаний уже зачислен только Виктор Державин.

— Он только сегодня закончил школу, — возмутилась Дарья.

— Академия считает два дня полноценным отдыхом.

Алексей поставил подпись.

На прежних документах рядом с его именем всегда стояло разрешение матери, отметка директора или печать Палаты.

Теперь лист ждал только его решения.

Алексей прижал перстень к нижнему полю документа. Синяя птица расправила крылья под именем нового главы дома Воронцовых.

Дом не изменился за один день. Долги не исчезли. Сергей Андреевич не вернулся. Карелин оставался на свободе, а у похитителей хранилась запись отклика из другого мира.

Но впервые рядом с именем Алексея не требовалась чужая подпись.

Теперь принимать все решения придется ему самому. И нести за них ответственность.

Глава 6. На общих основаниях

Экипаж Воронцовых остановился у внешней ограды Академии без четверти восемь.

Несмотря на ранний час, перед воротами уже было многолюдно. К обочине один за другим подъезжали экипажи, выпускники школ торопились к центральному входу с папками документов, а служащие Академии направляли прибывших к нужным регистрационным стойкам. Кто-то приехал с родителями и прощался у ворот, кто-то держался подчеркнуто уверенно, хотя то и дело проверял документы.

Алексей первым вышел на мостовую. Михаил выбрался следом и сразу полез во внутренний карман сюртука.

— Свидетельство есть. Рекомендация тоже. Заявление…

Алексей посмотрел на лист у него в руке.

— Ты его держишь.

Михаил опустил взгляд и недовольно выдохнул.

— Я нервничаю. Можно хотя бы сегодня не пользоваться этим против меня?

— Тогда убери заявление в папку, пока действительно не потерял.

Михаил поспешно спрятал лист.

Главная Императорская академия Санкт-Петербурга занимала целый квартал у Невы. Главный корпус поднимался над набережной серокаменным полукругом, переходы соединяли его с мастерскими, библиотекой и учебными башнями.

Перед воротами смешались два потока. Выпускники школ с папками документов шли к регистрационным стойкам. Навстречу проходили действующие студенты в тёмно-зелёной форме с серебряной отделкой.

У одного старшекурсника Алексей заметил две раскрытые печати. Следом прошла девушка с тремя.

Михаил проводил её взглядом.

— Третья печать.

— Старший курс.

— Я понял. Просто пытаюсь представить, как далеко от них сейчас нахожусь.

Учиться предстояло пять лет. Первый курс давал общую базу факультета, со второго начиналась специализация, дальше — практика и государственные стажировки.

Первая арка у ворот проверила метку и печати Алексея. Вторая пропустила его лишь после того, как жёлтый свет скользнул по правой руке.

Дежурный маг указал на медный браслет.

— Личный артефакт?

— Да. Модульный браслет. Собственная работа.

— Назначение?

— Сейчас стоят только рабочие модули: диагностика и базовая защита. Боевого накопителя здесь нет.

Маг занёс устройство в пропуск.

У Михаила проверили «Якорь мысли».

— Резерв не увеличивает, заклинания не усиливает, — объяснил он чиновнице. — Помогает удерживать внимание при усталости и предупреждает о слабом воздействии на восприятие.

— Изготовитель Алексей Сергеевич Воронцов?

Михаил покосился на друга.

— Вот теперь и начнутся вопросы.

— На письменной части устройство сдадите, — сказала женщина. — На профильной практике решение принимает комиссия.

В главном холле над лестницами светились названия шести факультетов: артефакторского, прикладной магии, боевой магии, теории магии и печатей, рунных систем и защитных сетей, пространственной магии и связи.

Елизавету Алексей увидел возле боевого факультета. Двое орловских стражников остались у стены. На её запястьях ещё сохранялись полосы целительской вязи.

Посыльный передал ей конверт с печатью Орловых. Елизавета быстро прочла письмо и сильнее обычного сжала край папки.

Алексей подошёл, когда она убрала лист.

— Из дома?

— Отец снова взялся за материалы похищения. Ему стало хуже.

Алексей знал только, что Андрей Павлович давно болен и почти не занимается повседневными делами рода.

— Серьёзно?

— Андрей пишет, что приступ сняли. Отцу запретили работать несколько дней.

— И он согласился?

На губах Елизаветы появилась усталая улыбка.

— У него забрали бумаги. Согласие больше не требуется.

Михаил подошёл ближе.

— Я думал, только у меня семья решает проблемы радикально.

— У тебя еще не отбирали рабочий стол, — ответила Елизавета.

У соседнего окна Алексей заметил Виктора Державина. Победитель турнира вступительные испытания не сдавал: право на зачисление без экзаменов он получил отдельно и сегодня только оформлял документы на боевой факультет. Тёмного браслета Основателя на его руке не было. После единственного защитного срабатывания древний артефакт погас и остался у экспертов; чёрная вставка тогда треснула, а заряд был исчерпан.

Михаил подал заявление на факультет прикладной магии, направление управления и перенаправления магических потоков. Елизавета — на боевой факультет, защитно-командное направление. Они разошлись к разным стойкам, договорившись встретиться после общей письменной части.

У артефакторского регистрационного стола висела памятка:

«Вступительные испытания — 68 кандидатов. Первый курс — 24 места. Срок обучения — 5 лет».

Чиновник просмотрел диплом Алексея и задержался на уведомлении Палаты.

— Внеочередное рассмотрение Золотого патента. На поступление это не влияет.

— Знаю.

— Компенсатор на экспертизе?

— Один из образцов.

— При себе есть?

— Нет. Медный браслет — другое устройство.

Чиновник поставил печать и протянул карточку кандидата.

Письменное испытание заняло почти три часа.

Экзаменационные листы включали теорию печатей, безопасность магических работ, основы имперского права, действия при авариях и профильную диагностику.

С техническими разделами Алексей справился быстро. На праве задержался: привычное решение мастера не всегда совпадало с имперским порядком. При обнаружении запрещённого артефакта закон требовал сперва поставить охранную печать Палаты, а уже потом вмешиваться в устройство.

История магии далась хуже. Артефакты Алексей помнил лучше, чем имена людей, подписывавших соглашения вокруг них.

Михаил писал быстро. «Якорь мысли» лежал в опечатанном футляре.

У Елизаветы к последнему разделу задрожала правая кисть. Наблюдающая преподавательница подошла к ней.

— Госпожа Орлова, медицинское разрешение допускает диктовку.

— Я закончу сама.

— Можете. Но через час у вас профильное испытание.

Елизавета посмотрела на руку и всё же отложила перо.

— Последний раздел продиктую.

После обеда кандидатов развели по факультетам.

Практические мастерские артефакторов занимали отдельный корпус. До профильной части допустили чуть больше сорока человек. Рабочие места разделяли перегородки, поэтому соседние разговоры почти не были слышны.

Перед Алексеем поставили учебный преобразователь с открытым корпусом.

Экзаменатор, сухощавый мужчина лет сорока, положил рядом набор деталей.

— Диагностика, ремонт и контрольный запуск. Сорок минут.

Одна из пластин выгорела почти на треть.

Слишком очевидно.

Алексей не потянулся за новой. Проверил питающую линию, затем обратную. На третьем контакте измерительный кристалл дёрнулся в неверную сторону.

Выжженная пластина была следствием.

Если просто заменить её и запустить преобразователь, обратный импульс уйдёт в накопитель. Кристалл может расколоться прямо перед оператором.

Алексей снял питающий зажим.

Экзаменатор подошёл ближе.

— Почему не заменяете пластину?

— Она сгорела не сама.

Алексей показал дорожку под креплением.

— Здесь обратная связь.

— По контрольному рисунку она допустима.

— Без нагрузки.

Минимальный импульс заставил измерительный кристалл снова качнуться назад.

Экзаменатор нахмурился.

— Продолжайте.

Алексей отделил накопитель и поставил временный разрыв между ним и повреждённой веткой. В мире Кирена подобные решения входили в обычные аварийные наборы. Здесь знакомый принцип приходилось подгонять под конкретную конструкцию.

— Это не штатный порядок ремонта, — заметил экзаменатор.

— Штатный порядок предполагает исправную питающую линию.

— Можно восстановить её первой.

— И оставить накопитель связанным с повреждением. Незачем.

Мужчина присмотрелся к перемычке.

— Откуда такой способ?

— Я знаком с принципом давно.

— В школьной программе его нет.

— Знаю.

— Где вы его изучили?

Алексей выдержал паузу.

— Источник назвать не могу. Но расчёт и каждое изменение объясню.

Ответ мужчине явно не понравился.

— Объясняйте.

Алексей коротко расписал три состояния схемы. Экзаменатор задал два вопроса, затем указал на преобразователь.

— Контрольный запуск.

— С четверти нагрузки.

— Задание требует полную.

— После первого измерения.

Мужчина прищурился, но кивнул.

На четверти нагрузки преобразователь заработал ровно. Затем Алексей поднял поток до половины и только после повторной проверки — до полного режима.

— Штатного восстановления нет, — сказал экзаменатор, выключая прибор.

— Для него нужна другая питающая пластина. В наборе её нет.

— Вы могли заменить выгоревшую и закончить быстрее.

— И получить разрушенный накопитель.

В протоколе появилась новая строка.

— Свободны, Воронцов.

Михаила Алексей нашёл у корпуса прикладной магии. Тот сидел на каменной ограде, волосы прилипли ко лбу, ворот рубашки был расстёгнут.

— Резерв? — спросил Алексей.

— Почти пуст. Шесть контрольных меток. По предложенной схеме — отдельный импульс на каждую. После третьей я понял, что шестую не зажгу.

В голосе звучала злость на самого себя.

— Что сделал?

— Метки несколько секунд сохраняли остаток потока. Я снял его с первой, протянул во вторую, потом дальше. На шестую добавил всё, что осталось.

— Все загорелись?

Михаил посмотрел исподлобья.

— Ты специально спрашиваешь только то, что звучит хорошо?

— Да.

Уголок его рта дёрнулся.

— Все.

— Тогда задача выполнена.

— Преподавательница спросила, почему я изменил схему. Я сказал, что моего резерва на неё не хватило. Условия требовали активировать шесть меток, способ обязательным не назывался.

Теперь в голосе Михаила появилась осторожная гордость.

— На второй части разрешили «Якорь мысли». Я объяснил его действие и назвал изготовителя.

— Правильно.

— Тебя совсем не беспокоит, сколько вопросов это создаст?

— Вопросы лучше обвинений во лжи.

Елизавета появилась через несколько минут, двигаясь осторожнее обычного.

— Поединок был? — спросил Михаил.

— Нет. Командная задача.

Она села рядом.

— Трое условных подчинённых, повреждённый защитный рубеж и четыре атакующих проектора.

— Сколько отключила?

— Один.

Михаил удивлённо моргнул.

Елизавета подняла бровь.

— Нужно было вывести группу, а не разобрать четыре аппарата. Первый перекрывал проход — его я отключила. Второй отвела ложной меткой. Два остальных после смены маршрута нас не доставали.

— Да, — признал Михаил. — Так разумнее.

Алексей посмотрел на её руку.

— Болит?

— Терпимо. Врач разрешил нагрузку, если не держать щит долго. А у тебя?

— Нашёл скрытую ошибку в преобразователе.

Михаил вздохнул.

— И теперь экзаменатор знает, что Воронцов чинит не так, как написано в инструкции.

— В данном случае по инструкции было опаснее.

Елизавета слегка улыбнулась.

* * *

Результаты вывесили в половине шестого.

Алексей дождался, пока толпа у стенда поредеет, и подошёл к списку артефакторского факультета.

Двадцать четыре фамилии. Две группы по двенадцать человек.

«Воронцов Алексей Сергеевич — зачислен».

Рядом стояли номер практической группы и отметка: «Явиться к ректору».

Одиннадцать будущих одногруппников пока оставались просто фамилиями.

Елизавета вернулась от списка боевого факультета.

— Приняли, — сказала она, и в голосе наконец появилась лёгкость.

— Поздравляю.

— Тебя тоже.

Никита Оболенский тоже оказался среди зачисленных.

Михаил подошёл медленно, с переписанным листком в руке.

— Что? — сразу спросила Елизавета.

Он протянул бумагу.

«Соколов Михаил — зачислен на общих основаниях. Испытательный срок: первый семестр».

Ниже шли дополнительные занятия по развитию резерва, практика контроля и ежемесячная проверка результатов.

— Я поступил, — произнёс Михаил, словно сам услышал это впервые.

Алексей вернул листок.

— Похоже на то.

Елизавета коснулась его плеча.

— Поздравляю.

К ней подошёл орловский посыльный. Елизавета прочла несколько строк и заметно расслабилась.

— Отец пришёл в сознание. Состояние стабильное. Андрей убрал из его комнаты рабочий стол с бумагами.

Михаил моргнул.

— Прям всеми?

— Абсолютно.

— Я начинаю уважать твоего брата.

К ним подошёл служащий Академии.

— Алексей Сергеевич Воронцов?

— Да.

— Князь Вяземский ожидает вас в административном корпусе.

Михаил посмотрел на отметку возле фамилии Алексея.

— Вот и последствия преобразователя.

— Или документов Палаты, — сказала Елизавета.

— Узнаю, — ответил Алексей.

* * *

Кабинет ректора находился на четвёртом этаже. Защита ощущалась ещё на лестнице: медный браслет отозвался лёгким теплом задолго до двери.

Князь Всеволод Михайлович Вяземский сидел за широким столом у окна. Около пятидесяти пяти, седина на висках, тёмный академический сюртук без лишних украшений.

Перед ним лежали экзаменационная работа Алексея, протокол практики, уведомление о Золотом патенте и карточка браслета.

— Садитесь, Воронцов.

Алексей сел.

Вяземский перевернул протокол.

— Шестьдесят восемь кандидатов. Двадцать четыре места. Вы получили одно и, судя по выражению лица, не удивились.

— Я знал, что умею работать с артефактами.

— Уверенность полезна, но не заменяет проверку.

— Поэтому преобразователь я проверил до запуска.

На лице ректора мелькнуло одобрение.

— Экзаменатор пишет, что вы использовали способ, которого нет в школьной программе и первых курсах нашего факультета. Откуда он вам известен?

— Я знаю больше, чем могу объяснить школьным образованием. Сам метод могу разобрать полностью. Источник пока назвать не могу.

— Ракитин его знает?

— Нет.

Вяземский закрыл папку.

— Значит, в Академию поступил восемнадцатилетний студент с первой печатью и опытом, который не соответствует возрасту.

— Звучит подозрительно.

— Именно.

Воздух в кабинете стал тяжелее.

За спиной ректора одна за другой проявились пять печатей. Защитные линии на стенах ответили золотым светом. Первая печать Алексея сжалась вокруг ядра, браслет нагрелся.

Пятая печать против первой не оставляла места для спора о силе.

Алексей остался сидеть прямо.

Через несколько секунд Вяземский скрыл ауру.

— Хорошо.

— Что именно?

— Вы не попытались доказать, что можете сопротивляться Архимагу.

— Это было бы бессмысленно.

— Удивительно многие считают иначе.

— Вероятно, поэтому существует боевой факультет.

Ректор едва заметно усмехнулся.

— Вы зачислены. Правила для вас будут теми же, что для остальных. Личные артефакты регистрируются до применения. Самостоятельно изменять стенды, лабораторную защиту и учебное оборудование запрещено.

— Без разрешения преподавателя.

— Да. Золотой патент, если вы его получите, учебных привилегий не даст. Знакомство с Ракитиным — тоже.

— Я их не просил.

Вяземский подвинул карточку с номером группы.

— Через два дня получите форму, расписание и место в мастерской. Первый учебный день начнётся в восемь.

Алексей взял карточку и поднялся.

— Воронцов, — остановил его ректор.

Алексей обернулся.

— На экзамене вы могли заменить выгоревшую пластину и формально выполнить большую часть задания до аварии. Почему не сделали?

— Накопитель бы разрушился.

— Это техническая причина.

Алексей понял.

— И после меня за этот стол сел бы следующий кандидат.

Вяземский кивнул.

— Теперь ответ полный.

* * *

Михаил и Елизавета ждали у окна первого этажа.

— Ты долго, — сказал Михаил, заметив его.

— Ректор читал протокол.

Елизавета посмотрела на его руку.

— Браслет нагрелся?

— Вяземский показал пятую печать.

Улыбка исчезла с лица Михаила.

— Показал — это как?

— Достаточно, чтобы напомнить разницу между первой и пятой.

— И чем закончилось?

— Меня приняли.

Михаил облегчённо выдохнул.

— Хорошо. Я уже думал, как объяснить твоей матери, что в Академии ты продержался меньше дня.

Елизавета покачала головой.

— Учебный год ещё не начался.

— Спасибо. Теперь мне спокойнее.

Они вышли во двор вместе.

Мимо прошла группа старшекурсников в тёмно-зелёной форме, не обратив на новых студентов внимания.

Через два дня Алексей наденет такую же.

У него появятся одиннадцать человек в практической группе, новые преподаватели, новые мастерские и пять лет программы.

Многое из первого курса он уже знал.

Но знакомый принцип ещё не означал знакомого мира.

Другие правила. Другие конструкции. Другие люди.

И здесь его опыт нужно было не только применять.

Его ещё предстояло научиться объяснять.

На карточке стояло:

«Главная Императорская академия Санкт-Петербурга. Артефакторский факультет. Первый курс».

Школа закончилась.

Теперь начиналась Академия.

Глава 7. Первый курс

Через два дня Алексей снова стоял перед воротами Главной Императорской академии Санкт-Петербурга.

Теперь без папки поступающего. Тёмно-зелёный академический сюртук непривычно тянул в плечах, на левом рукаве была нашивка первого курса, а в кармане лежала карточка доступа в мастерские. На медном браслете появилась тонкая метка Академии — подтверждение, что личный артефакт проверен и разрешён к ношению.

Арка коротко мигнула и пропустила его.

— Хоть сегодня без повторной проверки, — раздалось сзади.

Михаил догнал его у лестницы. Волосы он явно приглаживал уже на ходу, а ремень сумки перекрутился на плече.

— Ты опять раньше, — сказал он, переводя дыхание.

Алексей взглянул на часы.

— На три минуты.

— Я вышел на четверть часа раньше. Даже завтрак почти не доел.

— Тогда завтра доешь и выйдешь ещё раньше.

Михаил фыркнул.

— Всё. Больше не жалуюсь тебе на время. У тебя на любую проблему есть решение, после которого жить становится неудобнее.

— Зато ты пришёл вовремя.

— И это самое обидное.

Они вошли в главный корпус вместе.

Сегодня Академия выглядела иначе. Исчезли родители и папки с документами. Первокурсников выдавали новая форма и привычка читать каждую табличку; старшие уже ничего вокруг не замечали.

У развилки Михаил достал расписание.

— Теория потоков, потом общая безопасность, после обеда практика, — перечислил он и ткнул пальцем в примечание. — А ещё «первичная оценка индивидуального резерва». Вдруг за два дня я внезапно стал сильнее.

— На вступительных силы хватило.

Улыбка Михаила померкла.

— Не хватило. Я дотащил остатки по меткам и сделал вид, что так и задумано.

— Все шесть загорелись.

Михаил убрал расписание.

— Вот поэтому я пока и не сбежал.

Алексей остановил его у лестницы.

— Миша, тебя уже приняли. Хватит каждый час снова сдавать вступительный у себя в голове.

Тот помолчал, потом кивнул.

— Ладно. Вот это было полезно.

Они разошлись.

* * *

В первой мастерской уже собрались остальные одиннадцать человек его практической группы.

Два ряда верстаков стояли напротив друг друга. Над каждым — защитный экран, набор инструментов и табличка с фамилией.

Алексей быстро осмотрел своё место. Всё новое и добротное, хотя часть инструментов была проще тех, которыми он пользовался в своей мастерской.

За соседним верстаком девушка с короткими каштановыми волосами сняла крышку с измерительного щупа.

— Урок ещё не начался, — заметил Алексей.

Она подняла глаза без всякого смущения.

— Именно поэтому есть время посмотреть, что нам выдали.

Девушка показала крошечную сургучную пломбу под крышкой.

— Академия нам не доверяет.

— Возможно, не зря.

Она хмыкнула и защёлкнула корпус.

— Марина Ершова.

— Алексей Воронцов.

Её взгляд скользнул к его браслету.

— Воронцов с Компенсатором?

— Похоже, другого сегодня не привезли.

Марина усмехнулась.

— А Золотой патент уже дали?

— Ещё рассматривают.

С соседнего места рассмеялся высокий светловолосый парень.

— Дмитрий Одоевский, — представился он. — Не обращайте внимания. Ершова любит вопросы.

Марина фыркнула.

— Особенно когда ответы интересные.

Дверь открылась, и разговоры стихли.

В мастерскую вошёл высокий сухощавый мужчина лет пятидесяти. На преподавательской форме серебром обозначались четыре печати.

— Артемий Леонидович Корнеев. Декан артефакторского факультета.

Марина придвинула разобранный щуп ближе к себе.

Корнеев заметил.

— Госпожа Ершова, я уже увидел.

Марина выпрямилась.

— Я закончила проверку.

— Тогда уберите инструмент.

Корнеев поднял стандартный измерительный кристалл.

— Этот прибор стоит четыреста восемьдесят рублей.

Смеяться перестали.

— Академия оплачивает оборудование, но не вашу небрежность, — продолжил декан.

Парень у окна недоверчиво переспросил:

— Четыреста восемьдесят за учебный измеритель?

— За защищённый академический. На рынке найдёте дешевле, а потом расскажете целителю, сколько сэкономили после обратного удара.

Для Воронцовых ещё недавно такая сумма означала бы перенос закупки материалов.

Корнеев написал на доске:

РАБОТАЕТ ≠ БЕЗОПАСНО

— Артефактор обязан понимать не только как устройство работает, но и что произойдёт при отказе.

Его взгляд на секунду задержался на Алексее. Протокол вступительного испытания декан явно читал.

— Сегодня без запусков. Получите повреждённые узлы, найдёте неисправность и составите порядок ремонта.

Алексею достался старый стабилизатор бытовой защитной сети. Потемневшая дорожка, две недавно заменённые пластины, следы перегрева у крепления.

Рядом Марина поднесла к свету кристалл.

— Похоже на трещину, — пробормотала она.

Алексей мельком посмотрел.

— Слишком ровная.

Марина повернулась.

— Я вообще-то рассуждала вслух.

— Я тоже.

Она снова посмотрела на кристалл.

— Хорошо. Что увидел?

— Разделительную линию между слоями. Трещина дала бы искажение по краю.

Марина проверила щупом и нахмурилась.

— А неисправность где?

— Эту часть сама.

— Очень полезный сосед.

Через несколько минут возле Алексея остановился Корнеев.

— Что нашли?

— Основная дорожка перегревалась, но это следствие. Вторую крепёжную пластину заменили на более толстую. При нагреве она расширяется и давит на соседний контакт.

Декан проверил крепление.

— Решение?

— Поставить штатную пластину.

— Её нет.

Алексей осмотрел узел ещё раз.

— Тогда временно разгрузить контакт внешним переходом.

— Покажите.

Карандаш привычно лёг в пальцы. Алексей вывел короткий мост, которым в мире Кирена пользовались при полевом ремонте защитных блоков.

На середине линии он невольно остановился.

— Что-то не сходится? — спросил Корнеев.

— Нет.

Алексей закончил рисунок.

Декан внимательно изучил лист.

— Полностью узел это не восстановит.

— Не должен. Только снизит нагрузку до замены крепления.

— Где вы видели такую схему?

Второй раз за три дня.

— В старых записях.

— Каких именно?

Алексей встретил его взгляд.

— Источник не сохранился.

Корнеев постучал пальцем по листу.

— У вас необычно много полезных знаний, происхождение которых невозможно проверить.

— Поэтому я и пришёл в Академию. Здесь можно проверить сами решения.

Декан вернул рисунок.

— Проверим. И постарайтесь не спорить с преподавателем каждым ответом.

Когда Корнеев отошёл, Марина тихо спросила:

— Ты всё-таки знаешь, откуда схема?

— Знаю.

— Но не скажешь?

Алексей покачал головой.

— Не могу.

Марина усмехнулась.

— Тогда буду считать, что у Воронцовых странный семейный архив.

* * *

На общую безопасность собрали первокурсников нескольких факультетов.

Алексей нашёл Михаила в среднем ряду. Тот сидел рядом с широкоплечим темноволосым парнем и что-то доказывал, показывая руками лестничные пролёты.

— Алексей, скажи ему, — потребовал Михаил. — Четыре этажа между двумя парами — это нормальное расписание?

Незнакомец рассмеялся.

— Роман Гребнев. Мы в одной группе. Он ругается на здание с самого утра.

— Я не ругаюсь, — возмутился Михаил. — Я пытаюсь понять, почему факультет прикладной магии тренирует нас как курьеров.

Алексей сел рядом.

— И как первая пара? — спросил Алексей.

Михаил сразу оживился.

— Лучше, чем думал. Преподавательницу интересует не сколько у меня силы, а сколько я теряю при работе.

— Значит, попал куда надо.

— Похоже на то, — признал Михаил и улыбнулся.

На верхнем ряду появилась Елизавета с высокой светловолосой девушкой и коротко кивнула Алексею.

Седой преподаватель начал с правил лабораторий и быстро дошёл до дуэлей.

— Любое магическое столкновение вне полигона считается дисциплинарным нарушением независимо от того, кто его начал.

На рядах боевого факультета зашевелились.

Михаил наклонился к Алексею.

— Такое правило точно придумали не заранее. Кто-то сначала очень постарался.

Преподаватель мгновенно поднял голову.

— Господин Соколов.

Михаил медленно выпрямился.

— Да?

— Повторите для всех.

Роман отвернулся, пряча улыбку.

— Я предположил, что правило появилось после накопленного опыта Академии.

По аудитории прошёл смешок.

— Верно, — сухо ответил преподаватель. — Ваша задача — этот опыт не расширять.

— Постараюсь.

— Просто не расширяйте.

Теперь рассмеялся и Михаил.

После лекции коридор быстро заполнился студентами.

Михаил едва вышел из аудитории, когда дорогу ему перегородил парень в форме второго курса боевого факультета.

— Соколов?

— Да, — насторожился Михаил.

— Тот самый, кого взяли с резервом на нижней границе?

Роман перестал улыбаться. Алексей остался рядом.

— С достаточным резервом, — поправил Михаил. — Иначе меня бы не зачислили.

— А испытательный срок?

— Есть. Ты ради этого меня остановил?

Старшекурсник на секунду растерялся, потом протянул руку.

— Фёдор Бестужев.

Михаил пожал её без энтузиазма.

— Михаил Соколов. Хотя это ты уже выяснил.

Бестужев кивнул на серебряную скобу у его воротника.

— С этим артефактом вступительные проходил?

— Практическую часть.

— Говорят, без него не прошёл бы.

Михаил прищурился.

— А ещё что про меня говорят? Раз уж собираешь слухи.

Рядом остановилась Елизавета. Светловолосая девушка была с ней.

— Фёдор, — холодно произнесла Елизавета.

Бестужев перевёл взгляд.

— Орлова. Уже вернулась? После похищения я бы хотя бы неделю отдохнул.

Елизавета спокойно поправила ремешок сумки.

— Поэтому хорошо, что моё расписание составляешь не ты.

Бестужев снова повернулся к Михаилу.

— На втором курсе будет межфакультетский контроль. Там остаточный поток не спасёт.

Михаил сжал ремень сумки, но ответил спокойно:

— Тогда придумаю другой способ.

— Уверен в себе?

— В голове — да.

Светловолосая девушка рассмеялась.

Бестужев нахмурился.

— Кольцова, весело?

— Теперь да, — ответила она.

Елизавета посмотрела на часы.

— Лидия, нам пора идти.

Потом перевела взгляд на Бестужева.

— И отойди от лестницы. Ты действительно задерживаешь людей.

Он сделал шаг в сторону.

— Посмотрим, сколько ты здесь продержишься, Соколов.

Михаил прошёл мимо, не ответив.

Только у следующего пролёта он раздражённо выдохнул.

— Вот теперь я понял, зачем в правилах отдельно написали про коридоры.

— Сильно задело? — спросил Алексей.

— Больше бесит, что он уже знает про мой резерв и испытательный срок. Откуда?

— Узнаем.

Подошедшая Елизавета покачала головой.

— Бестужев цепляется к тем, кого считает удобной целью.

Светловолосая девушка протянула Михаилу руку.

— Лидия Кольцова. Мы с Елизаветой в одной группе.

— Михаил. Местная достопримечательность, судя по всему.

Лидия улыбнулась.

— До достопримечательности тебе ещё далеко.

Михаил наконец рассмеялся.

Алексей посмотрел на часы.

— Миша, у тебя практика через пять минут.

Улыбка исчезла.

— Что?

— Третий корпус.

Михаил выхватил расписание и побледнел.

— Я был уверен, что через десять.

— Через пять.

— В следующий раз перебивай меня раньше, ладно?

Он уже пятился к лестнице.

— Даже если я разговариваю с идиотом. Особенно если с идиотом.

Роман сорвался следом.

— Я тебе про лестницы с утра говорил!

* * *

После занятий Алексей нашёл Елизавету во внутреннем саду.

Она сидела у старого фонтана, положив расписание на колени. Правую руку держала неподвижно.

— Сильно болит? — спросил Алексей, садясь рядом.

Елизавета нехотя посмотрела на запястье.

— К концу практики начало тянуть.

— Значит, перегрузила.

— Мне сегодня уже трое это сказали, — устало заметила она.

— Тогда спорить поздно.

Она хотела возразить, но только вздохнула.

Некоторое время они молчали. Потом Елизавета сложила расписание.

— Отец сегодня снова пытался работать.

— Андрей вернул бумаги?

— Нет. Отец велел секретарю принести новые в столовую.

В её голосе смешались раздражение и невольное восхищение.

— Упрямый, — сказал Алексей.

— Теперь понимаешь, в кого я.

Улыбка быстро погасла.

— Ты спрашивал, что с ним.

Алексей повернулся к ней.

— Да. Но рассказывать ты не обязана.

Елизавета помолчала.

— Несколько лет назад на севере наших земель вышел из строя защитный узел. Система начала рушиться, когда внутри периметра ещё оставались рабочие, семьи и охрана. Автоматическое отключение не сработало.

— Андрей Павлович был там?

— Приехал на проверку утром. Когда началась авария, его попросили отойти.

По её лицу Алексей уже понял продолжение.

— Не отошёл.

— Нет. Удерживал защиту собственной печатью почти двадцать минут, пока людей выводили.

Алексей нахмурился.

— Через основные каналы?

Елизавета кивнула.

— Обратный удар прошёл почти по всем. Ядро целители спасли, каналы — только частично. Иногда он неделями почти нормальный. Потом один тяжёлый день — и несколько суток не может встать.

Теперь становилось понятно, почему Андрей Павлович формально оставался главой рода, а повседневными делами занимался его сын.

— Поэтому Андрей Андреевич ведёт текущие дела?

— Охрана, расходы, обычные договоры — на Андрее. Крупные решения подписывает отец или семейный совет.

Елизавета слабо улыбнулась.

— Отца больше всего бесит, что Андрей научился говорить ему «нет».

— Причину аварии установили?

Елизавета чуть напряглась.

— Официально — перегрузка старого узла и несколько отказов подряд. Потом выяснилось, что часть технических журналов пропала.

Алексей машинально нахмурился.

— До аварии или после?

Елизавета сразу заметила перемену в его лице.

— Вот поэтому я и сомневалась, рассказывать ли тебе.

— Почему?

— Ты уже мысленно полез внутрь той системы.

Алексей хотел возразить, но остановился.

— Полез, — признал он.

Она расслабилась.

— Спасибо, что хотя бы не споришь.

— Но без разрешения я к нему не полезу.

— А думать будешь?

— Уже думаю.

Елизавета тихо рассмеялась.

— Я сама виновата. Рассказала артефактору про повреждённый узел.

— Бестужев мне не нравится.

— Мне тоже.

— Михаил будет делать вид, что его не задевает.

— Я знаю.

— А ты будешь ждать, пока он попросит помощи?

Алексей посмотрел в сторону корпуса.

— Пока Бестужев только говорит. Если полезет дальше — ждать не стану.

Елизавета кивнула.

— Хорошо.

* * *

Перед уходом Алексей заглянул в мастерскую за рисунком временного моста.

Корнеева уже не было. У центрального стола стояла девушка в форме четвёртого курса и держала его лист.

— Воронцов?

— Да.

— Ирина Волкова. Старшая лабораторная помощница.

Она положила рисунок перед ним.

— Корнеев хочет проверить вашу схему под настоящей нагрузкой.

— Выдержит.

Ирина подняла бровь.

Алексей сразу уточнил:

— При правильном материале и если повреждение основной линии не выйдет за расчётный предел.

— Так лучше.

Она достала небольшой защитный блок.

— Завтра после занятий. Третья лаборатория.

— Корнеев приказал?

— Нет, — Ирина усмехнулась. — Но если не придёте, Салтыков проверит без вас.

— Кто?

— Георгий Салтыков. Третий курс. Кандидат на Серебряный патент.

— И его заинтересовал рисунок первокурсника?

— Его заинтересовало, что рисунок первокурсника лежал на столе Корнеева.

Ирина закрыла футляр и ушла.

Алексей ещё раз посмотрел на схему. В мире Кирена такой мост считался обычным аварийным решением. Здесь он уже заинтересовал декана и кандидата на Серебряный патент.

Намеренно работать хуже он всё равно не собирался.

У ворот ждал Михаил. Галстук съехал набок, волосы растрепались, а сам он выглядел так, будто первый учебный день длился неделю.

Увидев Алексея, он устало поднял руку.

— Только не спрашивай про практику.

— Хорошо.

Они прошли несколько шагов.

Михаил покосился на него.

— Ты правда не спросишь?

— Ты попросил.

— Иногда ты слишком буквально всё понимаешь.

Алексей улыбнулся.

— Как практика?

Михаил сразу оживился.

— Нас гоняли по одной линии, пока потери не станут меньше пяти процентов. У меня в конце было шесть.

Несмотря на жалобный тон, глаза у него блестели.

— Завтра сделаешь пять, — сказал Алексей.

Михаил усмехнулся.

— Вот это нормальная поддержка. Запомни.

Они подошли к экипажам.

За один день Алексей познакомился с деканом и одногруппниками, получил приглашение в лабораторию и успел заинтересовать старшекурсника решением, которое в прежнем мире считалось обычным.

Спокойной учёбы, похоже, не получится.

Но впервые за долгое время эта мысль его не раздражала.

Глава 8. Импульс

На следующий день после последней пары Алексей сразу направился в третью лабораторию.

Она оказалась почти вдвое больше той мастерской, где первокурсники занимались накануне. Вместо ученических верстаков здесь стояли три тяжёлых стенда под защитными экранами. Над дальней дверью висела красная табличка: «Включение стенда — только в присутствии ответственного мастера».

У среднего стенда Ирина Волкова проверяла крепления, а Георгий Салтыков разбирал стабилизатор. Перед ним лежала дополненная новыми пометками схема внешнего перехода.

Ирина заметила Алексея и кивнула.

— Воронцов. Хорошо, что пришли сразу.

Салтыков выпрямился и указал на схему.

— Мы уже начали проверять расчёты.

Алексей подошёл ближе.

— Без меня?

— Только расчёты, — с лёгкой усмешкой уточнила Ирина. — Сам стенд Салтыкову я трогать не разрешила.

Георгий недовольно посмотрел на неё.

— Вы говорите так, будто я собирался его взорвать.

— После того как вы первым делом расширили дорожку без повторного расчёта? — спокойно спросила Ирина.

— На пол-линии.

Алексей перевёл взгляд на внешний переход.

— Тогда первым перегреется левый зажим.

— Средняя дорожка — да. Первым перегреется именно левый.

— При шестидесяти процентах не перегреется.

— При шестидесяти здесь вообще почти нечему ломаться.

Ирина фыркнула.

— Теперь понимаю, почему Корнеев захотел посмотреть лично.

Дверь открылась.

— Надеюсь, не только ради спора, — сухо произнёс декан.

С ним вошли двое пятикурсников: темноволосый Арсений Веденин и Вера Туманова. Оба учились в выпускной группе защитных систем.

— Смотрите, считаете, вмешиваетесь только при необходимости, — распорядился Корнеев.

Вера окинула Алексея любопытным взглядом.

— Это тот самый первокурсник?

— Смотря что именно вам обо мне рассказали.

Она усмехнулась.

— Посмотрим.

Корнеев кивнул на стенд.

— Воронцов, схема ваша. Командуйте.

На сорока процентах переход работал чисто. На шестидесяти левый зажим начал греться. На семидесяти появилась тонкая белая полоса.

— Стоп, — приказал Алексей.

Ирина сняла питание.

Салтыков проверил зажим щупом и поморщился.

— Перегрев.

— Зажим греется не сам по себе, — ответил Алексей, указывая на разгрузочную пластину. — Потоки сходятся неравномерно, и при высокой нагрузке лишняя мана уходит обратно через него.

Арсений ещё раз пробежался взглядом по схеме.

— А если добавить ещё один слой компенсации?

Алексей покачал головой.

— Только усложним систему. Появится ещё одно место, где она может дать сбой.

— Тогда как снимем перегрузку?

Алексей добавил карандашом боковую дорожку.

— Снять избыток здесь и вернуть после перехода.

— Потери вырастут минимум на три с половиной процента, — возразил Салтыков.

— Меньше трёх.

Корнеев постучал пальцами по столу.

— Хватит спорить на глаз. Считайте.

Через двадцать минут Салтыков молча развернул лист.

— Два целых четыре десятых, — признал он с неохотным уважением.

— Значит, я ошибся на четыре десятых, — спокойно ответил Алексей.

После переделки переход выдержал восемьдесят процентов нагрузки. На девяноста одном проценте Алексей сам остановил испытание.

Корнеев просмотрел показания.

— Для аварийной схемы годится.

— Не больше получаса под высокой нагрузкой, — уточнил Алексей.

Вера закрыла футляр с измерителями.

— А если сеть нельзя отключить несколько часов?

Алексей немного подумал.

— Тогда нужен отдельный стабилизирующий модуль.

— Он у вас есть?

— Нет.

Вера впервые кивнула ему вполне серьёзно.

— Хорошо.

— Что именно?

— Что вы иногда умеете говорить «нет».

* * *

До открытой демонстрации на малом полигоне оставалось больше часа. Алексей собирался провести это время в библиотеке, когда заметил на одном из свободных столов коробку с заготовками для управляющих колец.

Вера проследила за его взглядом и устало вздохнула.

— Только не говорите, что у вас появилась ещё одна идея.

— Она появилась раньше.

Перед глазами на миг возник склад, где держали Елизавету. Там несколько раз между угрозой и действием оставалось меньше секунды. Браслет помогал. Пластины тоже, если успеть их достать.

Кольцо уже находилось бы на пальце.

— Мне нужен короткий направленный импульс, — сказал Алексей.

Арсений заинтересованно подошёл ближе.

— Боевой?

— Скорее останавливающий.

Вера покрутила заготовку в пальцах.

— В такой корпус накопитель не войдёт.

— Кристалл только выровняет подачу. Основной поток даст владелец.

Алексей быстро начертил три направляющие.

Арсений изучил схему и перечеркнул нижнюю линию.

— Так отдача вернётся в палец.

— Насколько сильно?

Веденин мрачно усмехнулся.

— Палец, вероятно, останется. За сустав не поручусь.

— Сустав хотелось бы сохранить.

Вера рассмеялась.

— Тогда обратный сброс выводим отдельно. Иначе ваш первый боевой артефакт станет одноразовым вместе с владельцем.

Работали около сорока минут.

Первый прототип выглядел непримечательно: медное кольцо с узкой серебряной вставкой и маленьким серым кристаллом.

Ирина поставила манекен в трёх метрах.

— Только слабый режим, — предупредила она.

— Десять процентов, — согласился Алексей.

Первый импульс лишь качнул деревянную фигуру.

Вера скептически посмотрела на едва качнувшийся манекен.

— Пока не впечатляет.

— Это десять процентов, — напомнил Алексей.

Вера приподняла бровь.

— Хорошо. Тогда я хочу увидеть двадцать.

На второй попытке манекен отъехал почти на метр. Кольцо болезненно дёрнуло палец назад.

— Отдача? — спросил Арсений.

— Терпимая.

Ирина нахмурилась.

— По вашему лицу — не очень.

— Это слово мужчины обычно используют перед тем, как идти к целителю, — добавила Вера.

Корнеев, вошедший в лабораторию, едва заметно усмехнулся.

— Ещё один запуск. Не больше половины.

Алексей направил руку на манекен.

Импульс вдруг стянулся в узкий пучок и вместо того, чтобы толкнуть манекен всей силой, ударил точно в грудь. На ней осталась глубокая вмятина, края которой пошли мелкими трещинами.

Алексей медленно опустил руку.

— Импульс слишком сильно сжался, — недовольно произнёс Алексей.

Вера подошла к манекену.

— Зато спор о том, боевое ли это кольцо, можно закончить.

После смерти оператора на складе Алексей слишком хорошо понимал цену ошибки в расчёте мощности.

Он снял кольцо.

Корнеев сразу заметил перемену в его лице.

— Любое оружие способно убить, — серьёзно сказал Корнеев. — Настоящая проблема начинается, когда его создатель не знает, где заканчивается безопасный режим.

— Поэтому до регистрации кольцо останется здесь, — твёрдо ответил Алексей.

Корнеев одобрительно кивнул.

— Разумно.

Вера протянула ладонь.

— Давайте. Расширим импульс и уменьшим отдачу.

— Потеряем мощность.

Она указала на вмятину.

— Переживём.

* * *

К вечеру малый полигон Академии почти заполнился. На показательное занятие согнали первый и второй курсы сразу нескольких факультетов.

Такие демонстрации проводили в начале каждого учебного года. На лекциях студентам уже успели объяснить различия между печатями, но руководство Академии считало, что хотя бы один раз эту разницу следует увидеть собственными глазами.

Сегодня показывали переход от четвёртой печати к пятой.

Поэтому в центре полигона стояли сразу три Магистра и ректор.

Вяземский снял перчатки и с лёгкой улыбкой обратился к студентам:

— Четвёртая и пятая печати различаются не только объёмом доступной маны, — спокойно произнёс ректор. — Об этом вам уже говорили на лекциях. Сейчас покажем, что именно это означает на практике. Трое против одного. Без ударов по ядру, без опасных для жизни техник и без разрушения оборудования полигона.

Ардатов усмехнулся. Григорий Савельевич обладал четвёртой печатью, как и двое стоявших рядом Магистров — декан артефакторского факультета Артемий Леонидович Корнеев и преподаватель защитной магии Павел Николаевич Завадский.

— Последнее специально для меня, Всеволод Михайлович? — с улыбкой спросил Ардатов.

— После прошлогоднего ремонта — исключительно для вас, — невозмутимо ответил ректор.

Сигнал прозвучал резко.

Ардатов ударил огненной дугой. Корнеев одновременно выбросил серебристую сеть, Завадский сформировал сверху синие копья.

Алексей ждал щита.

Вяземский его не поставил.

Короткое движение ладони — и огненный поток ушёл в сторону. Сеть замедлилась. Копья столкнулись между собой и рассыпались.

— Он что сейчас сделал? — ошеломлённо спросил Михаил с верхнего ряда.

— Три вмешательства, — напряжённо ответил Алексей, не сводя глаз с площадки.

— Это я вижу. Но как?

Во второй атаке Магистры действовали уже по очереди. Корнеев почти сомкнул сеть на плече ректора.

Почти.

Вяземский перехватил её и направил поперёк следующего удара Ардатова. Две чужие структуры столкнулись и погасли.

Ардатов начал новое заклинание.

Ректор едва заметно повёл пальцами.

Заклинание распалось ещё до завершения.

Алексей нахмурился. Общий принцип он понимал. За исполнением не успевал.

Вяземский не принимал чужую магию.

Он вмешивался раньше, чем она становилась законченной.

Через несколько минут ректор поднял руку.

— Достаточно.

Трое Магистров тяжело дышали. Вяземский выглядел так, будто только что закончил обычную беседу.

Михаил наклонился через спинку кресла.

— Напомни мне никогда не спорить с ректором, — прошептал он с искренним уважением.

— Ты всё равно будешь, — заметил Алексей.

Михаил вздохнул.

— Тогда хотя бы не на полигоне.

Первокурсники расходились неохотно. На лестнице уже спорили, ставил ли Вяземский щит, как развернул копья и можно ли вообще защищаться от Архимага пятой печати.

Михаил покачал головой.

— До сегодняшнего дня четвёртая печать казалась мне почти вершиной.

— А теперь?

— Теперь интересно, зачем существует шестая.

Алексей посмотрел на оставшегося на площадке Вяземского. Остальных впечатлила сила ректора. Его — момент, когда тот вмешался в чужое заклинание ещё до завершения.

Корнеев жестом попросил Алексея задержаться.

— Ваше кольцо осталось в третьей лаборатории? — спросил декан.

— Да.

Корнеев на несколько секунд задумался, затем подозвал одного из лаборантов.

— Принесите его на полигон. Вместе с испытательным футляром и журналом.

Алексей посмотрел на декана.

— Хотите продолжить испытания?

— После того, что вы только что увидели, мне стало интересно проверить одну вещь, — ответил Корнеев и перевёл взгляд на ректора Вяземского.

Вяземский остановился.

— Какое кольцо?

Корнеев устало посмотрел на ректора.

— Воронцов сегодня решил, что программы первого курса недостаточно, и собрал боевой прототип.

— Останавливающий, — поправил Алексей.

— Первоначально останавливающий, — уточнил Корнеев.

Когда принесли кольцо, Вяземский его осмотрел и вернул.

— Покажите.

Корнеев вышел на площадку и поднял круглый щит.

— Двадцать процентов, Воронцов.

Импульс ударил в защиту. По поверхности прошла рябь.

— Тридцать, — потребовал декан спокойно.

Второй удар прогнул щит внутрь, но Корнеев даже не отступил.

— Для такого размера неприятно, — признал он.

Вяземский вышел вперёд.

— Теперь в меня.

Алексей нахмурился.

— Щит?

— Не нужен, — спокойно ответил ректор.

— Прототип ещё нестабилен, — предупредил Корнеев.

— Поэтому двадцать процентов.

Алексей всё равно медлил.

Вяземский чуть улыбнулся.

— Если я сейчас отступлю перед кольцом первокурсника, завтра Академия будет обсуждать только это. Стреляйте.

Алексей активировал артефакт.

Импульс прошёл несколько метров и вдруг рассыпался золотистой пылью.

Без удара. Без щита.

— Ещё раз, — предложил Вяземский.

Теперь Алексей следил за собственным потоком. Три направляющие начали сводить импульс в единый пучок. В последний момент чужая мана едва коснулась одной линии и сместила её.

Импульс развалился сам.

Алексей удивлённо поднял глаза.

— Вы его не погасили.

— Продолжайте, — одобрительно сказал Вяземский.

— Вы нарушили соотношение направляющих до завершения формирования.

Корнеев кивнул.

— Большинство студентов назвали бы это подавлением.

— Это не подавление.

— Именно.

Вяземский спокойно пояснил:

— Магистр четвёртой печати способен выдерживать очень серьёзные воздействия. Пятая позволяет опытному Архимагу вести несколько потоков одновременно и вмешиваться в чужую структуру до её завершения.

— Всегда? — спросил Алексей.

Ректор усмехнулся.

— Нет. Пятая печать не лечит глупость. Хороший Магистр способен убить плохого Архимага.

Проходивший рядом Ардатов хмыкнул.

— Но хорошему Магистру придётся сильно постараться.

Алексей посмотрел на кольцо.

Теперь разница между четвёртой и пятой печатями ощущалась куда яснее любых учебных таблиц.

* * *

Елизавета Андреевна Орлова

После занятий Елизавета вместе с Лидией Кольцовой вышла из главного корпуса и направилась через двор к академическим воротам. Лидия рассказывала о завтрашней тренировке, когда Елизавета заметила за оградой тёмно-синий экипаж с гербом Ржевских.

Настроение испортилось сразу.

Из экипажа вышел Леонид Сергеевич Ржевский. Высокий, безупречно одетый и уверенный в себе ровно настолько, насколько может быть уверен человек, который с детства не слышал отказов.

В руках он держал белые розы.

Лидия покосилась на букет.

— Мне остаться? — тихо спросила Лидия.

— Тогда он решит, что мне нужна защита, — раздражённо ответила Елизавета.

— А тебе не нужна?

— От разговора с ним — нет.

Лидия несколько секунд смотрела на неё, затем кивнула.

— Хорошо. Я буду у ворот.

Она отошла на несколько шагов, остановилась возле ограды и сделала вид, что рассматривает расписание на стенде. Елизавета прекрасно понимала: подруга никуда не ушла и при необходимости окажется рядом.

Ржевский подошёл и вежливо поклонился.

— Елизавета Андреевна, рад видеть вас в Академии, — произнёс он с участливой улыбкой.

— Я тоже рада видеть себя здесь, — холодно ответила она.

Он протянул цветы.

— Тогда примите.

— Нет, благодарю.

Улыбка Леонида стала чуть жёстче.

— Наши дома слишком долго спорят. Некоторые разногласия можно закончить одним соглашением.

Елизавета насторожилась.

— Каким?

— Думаю, Андрей Андреевич скоро вам расскажет.

Имя брата прозвучало слишком уверенно.

— Если ему есть что мне сказать, я предпочту услышать это от него, — холодно ответила Елизавета.

— Разумеется. Тогда хотя бы примите приглашение на воскресный приём.

— Нет.

— Вы даже не подумали, — с лёгким раздражением заметил Ржевский.

— Я думала ещё до того, как вы спросили.

Со стороны главного корпуса послышались голоса. По дорожке к воротам шли Алексей, Михаил и двое старшекурсников.

Елизавета сразу заметила, как взгляд Алексея остановился сначала на Ржевском, потом на букете. Лицо Воронцова почти не изменилось, зато плечи чуть напряглись.

Совсем немного. Но ей хватило.

Лидия тоже проследила за её взглядом и понимающе улыбнулась.

— Даже не начинай, — тихо предупредила Елизавета.

Алексей подошёл.

— Добрый вечер, Лиза, — спокойно поздоровался он и настороженно посмотрел на Ржевского.

— Добрый, — ответила она, неожиданно для себя уже не так раздражённо.

Только через секунду Елизавета поняла, что именно её зацепило.

Он впервые назвал её Лизой.

Не Елизаветой. Не Орловой. Просто Лизой.

Она посмотрела на Алексея внимательнее, но тот, кажется, даже не заметил, что сказал что-то необычное.

Почему-то от этого стало ещё теплее.

Алексей кивнул на цветы.

— Неудачная покупка?

— Подарок, — холодно пояснил Леонид.

— Тогда ещё можно вернуть, — невозмутимо сказал Алексей.

Елизавета едва удержала улыбку.

Ржевский посмотрел на него внимательнее.

— Алексей Сергеевич Воронцов?

— Да.

Молодой человек слегка склонил голову.

— Леонид Сергеевич Ржевский.

Алексей коротко кивнул. Фамилия была ему знакома. Один из старых и влиятельных столичных домов.

— Наслышан о вашей мастерской, — добавил Леонид.

— Надеюсь, ничего слишком плохого.

На губах Ржевского появилась лёгкая улыбка.

— Пока нет.

— Алексей, — негромко остановила его Елизавета, хотя сердиться не хотелось.

Леонид снова повернулся к ней.

— Мы продолжим разговор позже.

— Когда мой ответ изменится, я сообщу, — твёрдо ответила она.

Ржевский поклонился и ушёл к экипажу.

Алексей проводил его взглядом.

— Он часто к тебе приезжает? — спросил он с плохо скрытым недовольством.

Елизавета прищурилась.

— Почему интересуешься?

Алексей на секунду замялся.

— Не нравится он мне.

— Ржевский или его экипаж? — невинно уточнила она.

Он понял, что его дразнят, и нахмурился.

— Оба.

Елизавета улыбнулась.

Ей неожиданно понравилось, что Алексей ревнует.

Но позже улыбка исчезла. Ржевские что-то обсуждали с её братом.

И Андрей почему-то молчал.

* * *

Артемий Леонидович Корнеев

— Он не знает номер действующего стандарта на аварийные зажимы городской сети, — недовольно сказал Корнеев.

Вяземский продолжал подписывать журнал полигона.

— Для первокурсника это пока не государственное преступление, — заметил ректор с иронией.

— А через десять минут он спорит с кандидатом на Серебряный патент о перекосе потока и оказывается почти прав.

Вяземский поднял глаза.

— Почти?

— Ошибся на четыре десятых процента.

— Значит, всё-таки первокурсник.

Корнеев поморщился.

— Я серьёзно. Туманова и Веденин через полчаса разговаривали с ним как с младшим коллегой. При этом в действующих стандартах Палаты у него пробелы. Некоторые обозначения он будто видит впервые.

— Возможно, так и есть, — спокойно ответил Вяземский.

— Откуда тогда остальное?

Ректор отложил перо.

— Этот вопрос вы хотите задать мне или Ракитину?

— Пока никому. Мне важнее другое. Первый курс ему тесен.

— После нескольких дней?

— По практическим задачам — да.

Вяземский задумался.

— Тогда давайте ему задания сложнее, чем другим. Но не спешите думать, что Воронцов уже знает всё.

— Я и не собираюсь, — сухо ответил Корнеев. — Сначала задачи второго курса. Потом третьего. Посмотрим, где остановится.

— А если не остановится?

Корнеев впервые улыбнулся.

— Все где-нибудь останавливаются.

У двери он задержался.

— После регистрации разрешим Воронцову его носить?

— На полигоне — без ограничений в рамках испытаний. За его пределами — только на разрешённой мощности.

— Он будет недоволен.

— Значит, мы все делаем правильно.

Корнеев взялся за ручку.

— Сегодня вы ему понравились.

Вяземский удивлённо поднял бровь.

— Я дважды не дал его новому артефакту даже закончить удар.

— Поэтому и понравились. Он увидел то, чего пока не умеет.

Ректор усмехнулся.

— Тогда это не симпатия. Это новая задача.

* * *

В мастерскую Воронцовых Алексей вернулся после восьми.

На столе были счета за закупку материалов. Рядом Егор Матвеевич оставил пометку: очищенное серебро снова подорожало на три процента.

Но внимание Алексея привлёк небольшой конверт без герба.

— Кто принёс? — спросил он, поднимая его.

Егор Матвеевич оторвался от книги расходов.

— Посыльный от инспектора Ракитина, — серьёзно ответил управляющий.

Алексей вскрыл конверт.

Внутри был один лист.

«Алексей Сергеевич.

Я нашла ещё одну запись по тому вечеру в западном корпусе. В официальный протокол она почему-то не попала.

Есть расхождение в описании оправы красного камня.

Завтра покажу оригинал.

Анастасия».

Алексей перечитал записку.

Красный камень.

Кольцо Державина.

Виктор, который действительно ударил прежнего Алексея.

И второй человек, пришедший после него.

До сих пор похожие кольца связывали два нападения в одно.

Теперь появилась другая мысль. Они могли быть похожи не случайно.

Кто-то мог специально сделать так, чтобы Алексей решил, будто увидел одно и то же кольцо дважды.

Глава 9. Вторая оправа

На большой перемене Алексей вышел из артефакторского корпуса и увидел Михаила у окна между двумя лестницами.

Тот стоял, прижимая к груди толстую тетрадь. Воротник выбился наружу, волосы после практики торчали в разные стороны, а сам Михаил выглядел так, будто только что пережил личную войну с учебной программой.

Заметив Алексея, он молча раскрыл тетрадь и ткнул пальцем в исписанную страницу.

— Восемнадцать раз, Лёша. Один и тот же поток через три узких контура. Восемнадцать.

Алексей взглянул на расчёты.

— Зато последний получился.

— На семнадцатом у меня потери были пять и одна десятая, — с возмущением продолжил Михаил. — Я уже решил, что преподаватель наконец отпустит нас живыми. А он посмотрел на результат и сказал: «Повторить».

Алексей едва заметно улыбнулся.

— Значит, хотел добиться пяти.

— Вот за что я тебя иногда не люблю.

Михаил убрал тетрадь, пригляделся к Алексею и нахмурился.

— А у тебя что случилось?

— Ничего.

— Лёша, я тебя знаю, — не поверил тот. — У тебя лицо человека, который разобрал чужой артефакт и нашёл внутри преступление.

Алексей коснулся внутреннего кармана. Записка Анастасии лежала там со вчерашнего вечера.

— После занятий еду в Палату, — признался он.

Михаил сразу посерьёзнел.

— Карелин?

— Возможно.

— Ракитин будет? — настороженно спросил Михаил.

— Будет.

Михаил кивнул, заметно успокоившись.

— Тогда ладно. Только не реши, что инспектор тебе мешает, и не уходи расследовать один.

— У меня никогда не было таких мыслей, — невозмутимо сказал Алексей.

Михаил недоверчиво покачал головой.

— Ты сейчас врёшь хуже, чем обычно.

Прозвенел колокол. Михаил взглянул на лестницу и простонал:

— Нет… Следующая пара на четвёртом этаже.

— Беги, — посоветовал Алексей.

— Спасибо за сочувствие, — буркнул Михаил, засовывая тетрадь под мышку. Уже на лестнице он обернулся. — И вечером напиши. Нормально, а не своё «всё в порядке».

— Напишу, — пообещал Алексей.

— Уже прогресс, — бросил Михаил и побежал вверх.

Алексей направился к своей аудитории.

Красный камень. Кольцо Державина. Второй человек, пришедший после него.

* * *

После последней пары у ворот Академии Алексея ждал посыльный Палаты.

«Третий архивный кабинет. Я уже там. Анастасия».

До Палаты Алексей добрался около пяти.

Анастасия встретила его у боковой лестницы с двумя папками в руках.

— Быстро приехал, — заметила она с лёгким удивлением.

— Ты обещала показать оригинал.

— Уже жалею, что нашла его, — вздохнула Анастасия и пошла вверх. — Из-за одного листа пришлось объясняться с тремя архивистами. Первый решил, что я слишком любопытная. Второй — что плохо воспитанная.

— А третий? — спросил Алексей.

— Позвал Ракитина, — с довольной улыбкой ответила она.

— Умный человек.

— Я сказала почти то же самое.

В кабинете их уже ждал инспектор.

— Воронцов, садитесь, — сухо произнёс Ракитин. — Анастасия с утра воюет с архивом.

— Я не воюю, — возразила она, раскладывая бумаги. — Я пытаюсь понять, зачем хранить документы, если половину потом никто не читает.

Ракитин устало посмотрел на неё.

— Именно это вы объясняли мне последние двадцать минут.

— Значит, вы почти согласны, — невозмутимо заключила Анастасия.

Анастасия положила перед ним черновой акт осмотра, составленный в вечер нападения.

Вверху перечислялись повреждения аудитории. Ниже другой рукой было приписано:

«Под третьей скамьёй обнаружен фрагмент оправы из чернёного серебра. След красной кристаллической крошки. Крепление составное».

Рядом был набросан рисунок: две узкие металлические лапки сходились вокруг камня, под ними виднелся шов.

Анастасия положила рядом официальный протокол.

— А здесь этого уже нет, — пояснила она.

В итоговой бумаге осталась только строка о красной кристаллической крошке. Исчезли рисунок и слова о составном креплении.

— Кто готовил итоговый протокол? — спросил Алексей.

— Служащий, который сводил первичные материалы, — ответил Ракитин. — Его уже опросили. Он утверждает, что получил документы без рисунка и без упоминания составной оправы. Сейчас выясняем, на каком этапе эти сведения исчезли.

Анастасия раскрыла вторую папку. На регистрационной карточке был изображён перстень Державиных: овальный красный камень в тяжёлой цельной оправе с четырьмя широкими выступами.

Алексей сравнил рисунки.

— Это разные кольца, — уверенно сказал он.

— Почему? — спросил Ракитин.

Алексей указал на шов.

— Здесь крепление собирали отдельно. У Державина оправа цельная. Снаружи похоже, конструкция другая.

— Зачем делать хуже? — нахмурилась Анастасия.

— Подделке не нужно служить годами, — пояснил Алексей. — Ей достаточно выглядеть знакомо с нескольких шагов.

Анастасия задумчиво посмотрела на рисунок.

— Но тогда ты разницы не заметил.

— Меня сначала ударили, потом пытались убить, — спокойно ответил Алексей. — Я запомнил красный камень, а не работу мастера.

Ракитин поставил на стол деревянную коробку.

— Фрагмент сохранился в вещественном хранилище, — сообщил он.

Алексей щипцами повернул потемневший кусочек серебра. По внутреннему краю шёл тонкий шов.

— Вторая оправа, — подтвердил он. — Не перстень Державина.

Ракитин закрыл коробку.

— Хорошо. Державина я вызвал заранее.

* * *

Виктор Сергеевич Державин

Вызов в Палату Виктора разозлил. После предыдущих объяснений он надеялся, что хотя бы эту историю оставят в покое.

Надежда исчезла, стоило открыть дверь и увидеть за столом Воронцова.

— Если вы снова хотите спросить, ударил ли я его, ответ не изменился, — холодно произнёс Виктор.

— Садитесь, Державин, — предложил Ракитин.

— Я постою, — упрямо ответил Виктор.

Инспектор не стал спорить.

— Перстень с красным камнем при вас?

Виктор насторожился и снял кольцо.

— Его уже проверяли.

— Сегодня проверяем другое, — пояснил Ракитин. — Положите на ткань.

Алексей наклонился к перстню.

— Оправу меняли? — спросил он.

— Нет, — отрывисто ответил Виктор.

— Камень снимали?

— Три года назад укрепляли в мастерской нашего дома, — раздражённо сказал Державин. — После того вечера кольцо не ремонтировали.

Ракитин подвинул к нему старый рисунок.

Виктор быстро сравнил его с перстнем.

— Это не моё, — заявил он.

— Что не совпадает? — спросил Алексей.

— Здесь две лапки. У моего четыре. И камень сидит ниже, — сердито пояснил Виктор. — Я знаю собственное кольцо.

— Согласен, — спокойно сказал Алексей.

Виктор насторожился ещё сильнее.

— Тогда зачем я здесь?

— Потому что настоящее кольцо в той аудитории тоже было, — ответил Ракитин.

Виктор сжал челюсть.

— Я уже дал показания.

— Повторите, что произошло после вашей ссоры, — потребовал инспектор.

— Зачем? — раздражённо спросил Виктор.

Ракитин повернул к нему коробку с обломком.

— Потому что теперь у нас есть след второго кольца.

Виктор замолчал и всё-таки сел.

— Мне передали записку, будто Воронцов хочет встретиться без свидетелей, — неохотно начал он. — Западный корпус, после занятий. Я пришёл. Он уже был там.

— Записка сохранилась? — спросил Ракитин.

— Нет.

— Вы уверены, что её написал Алексей?

Виктор криво усмехнулся.

— Сейчас — нет. Тогда был уверен.

Он посмотрел на Алексея.

— Мы опять начали спорить. Я сорвался и ударил тебя.

— Один раз? — уточнил Ракитин.

— Один, — жёстко ответил Виктор. — Рукой. Воронцов ударился о стол, поднялся. Я понял, что хватит, и ушёл.

— Кто видел вас после этого? — спросил инспектор.

— Дежурный у лестницы. Потом кучер.

— Перстень всё время был у вас?

— Да, — уверенно подтвердил Виктор.

Ракитин придвинул коробку ближе.

— Тогда этот фрагмент появился позже.

Виктор несколько секунд смотрел на обломок оправы. Потом забрал со стола свой перстень и надел его на палец.

— Значит, кто-то рассчитывал, что я ударю тебя, — глухо произнёс Виктор.

— Похоже на то, — ответил Алексей.

Виктор стиснул челюсть.

— Ненавижу, когда мной пользуются.

Ракитин посмотрел на него.

— Тогда в следующий раз, господин Державин, сначала выясните, кто именно подталкивает вас к драке, — холодно заметил Ракитин.

Виктор отвёл взгляд к окну. Несколько месяцев он жил с уверенностью, что всё произошло из-за их глупой вражды. Так было проще — неприятно, но понятно. Теперь выходило иначе. Кто-то заранее знал, как он отреагирует, подбросил записку и дождался, пока Виктор сам сделает нужный шаг. От этой мысли стало мерзко. Он привык отвечать за собственные ошибки, но мысль о том, что его характер использовали как инструмент, злила сильнее, чем сам вызов в Палату. И хуже всего было то, что замысел почти сработал.

Уже у двери он обернулся к Алексею.

— Я тебя тогда действительно ненавидел.

Алексей спокойно выдержал его взгляд.

— Я заметил.

— Но убивать не собирался, — после короткой паузы добавил Виктор.

— Теперь я это знаю.

Несколько секунд они молчали.

Виктор едва заметно кивнул и вышел.

Дверь закрылась без хлопка.

* * *

Анастасия проводила Виктора взглядом.

— Кажется, на этот раз вы даже спокойно поговорили, — с улыбкой заметила она.

— Академия положительно влияет на воспитание, — сухо ответил Алексей.

— Не сглазь, — весело предупредила Анастасия.

Ракитин вернул рисунок в папку.

— С Державиным яснее. Теперь вторую оправу нужно связать с Карелиным доказательствами.

Анастасия достала журнал дежурств.

— В день нападения занятие Карелина отменили, — сообщила она. — Причина — внеплановая проверка защитных линий западного корпуса.

Под записью стояла подпись Матвея Карелина.

— Значит, он мог находиться там официально, — задумчиво произнёс Алексей.

— Мог, — подтвердил Ракитин.

Алексей посмотрел на обломок.

— Но кольцо изготовил мастер. Причём по хорошему образцу. Размер камня и ширина обода слишком близки к оригиналу.

Ракитин открыл другой журнал.

— Карелин несколько лет отвечал за часть школьных проверок личных артефактов и их регистрацию.

Анастасия быстро нашла нужную запись.

«Виктор Державин. Родовой перстень. Активных контуров не выявлено. Допущен к ношению».

Ниже стояла подпись ответственного преподавателя:

Матвей Карелин.

Алексей ещё раз внимательно посмотрел на схематичный рисунок перстня, мысленно сравнивая его с настоящим кольцом Державина.

— Этого ему хватило бы, — задумчиво произнёс он. — Размер камня, толщина обода, расположение креплений. Для точной копии недостаточно, но для подделки, которую должны увидеть с нескольких шагов, вполне.

— Возможность получить образец у него была, — согласился Ракитин. — Теперь нужен мастер.

Анастасия открыла ещё одну папку.

— Я проверила документы западного корпуса за полгода до нападения. Для мелкого ремонта защитных линий школа привлекала несколько частных мастерских.

— И? — спросил Алексей.

— На актах трёх из них стоит подпись Карелина. Две работают до сих пор. Третья закрылась меньше чем через месяц после нападения. Причём по реестру она занималась не только защитными системами, но и мелкой артефакторской механикой — корпусами, креплениями и оправами.

Ракитин нахмурился.

— Кто?

— Семён Журавлёв. Малая Мещанская.

Ракитин поднялся.

— До темноты успеем осмотреть помещение.

Анастасия возмущённо вскинула голову.

— Я весь день искала эти журналы, а теперь вы уезжаете без меня?

— Именно, — невозмутимо ответил инспектор.

— Потрясающая награда, — язвительно заметила она.

Ракитин немного подумал.

— Завтра можете прийти на пятнадцать минут позже.

Анастасия уставилась на него, затем повернулась к Алексею.

— Теперь я понимаю, почему вы с ним ладите.

— Я тоже начинаю понимать, — серьёзно ответил Алексей.

* * *

Дом на Малой Мещанской оказался старым, с узким двором и тремя мастерскими на первом этаже.

Пока Ракитин разговаривал с хозяином дома, Алексей услышал из соседней открытой двери скрежет резца.

За столом сидел мужчина лет сорока в потёртом рабочем жилете и медленно вёл резец по медной пластине.

На середине линии правая рука дрогнула. Остриё сорвалось в сторону.

Мужчина сжал пальцы и начал зачищать испорченный участок.

У стены сидела девочка лет десяти со школьной тетрадью на коленях.

— Пап, опять? — тревожно спросила она.

— Всё нормально, Соня, — устало ответил мужчина.

Девочка отложила карандаш.

— У тебя рука трясётся.

— Я заметил, — отозвался отец и тут же смягчился.

— Тогда отдохни, — упрямо попросила Соня.

Мужчина потёр запястье.

— Если буду отдыхать каждый раз, заказ закончим к зиме.

Соня серьёзно посмотрела в окно.

— Сейчас только сентябрь.

Отец повернулся к ней.

— Спасибо. Очень поддержала.

— Пожалуйста, — совершенно искренне ответила девочка.

Алексей невольно улыбнулся.

Мужчина заметил его в дверях.

— Простите, вам что-нибудь починить? — вежливо спросил он.

— Нет. Ищу мастера, который раньше работал по соседству, — объяснил Алексей.

— Журавлёва? — уточнил мужчина.

— Он делал оправы для артефактов?

— Делал. Весной закрылся, — ответил тот.

— Вы хорошо его знали?

— Нет. Здоровались, иногда инструмент друг у друга брали, — пояснил мужчина и снова потянулся к пластине.

Пальцы дрожали даже без нагрузки. Но там, где рука не срывалась, линии получались тонкими и ровными.

— Вы гравёр? — спросил Алексей.

Мужчина горько усмехнулся.

— Был.

Соня тут же нахмурилась.

— Папа и сейчас гравёр, — сердито возразила она.

— Соня, — мягко одёрнул её отец.

— А что? Ты сам говорил.

Мужчина смущённо потёр правое запястье.

— Иван Петрович Ларин. Сейчас беру мелкий ремонт: нагреватели, светильники, замки. Для тонкой работы рука уже не всегда годится.

— Каналы повреждены? — спросил Алексей.

Ларин посмотрел на него внимательнее.

— Обратный удар. Четыре года назад.

Из двора позвал Ракитин.

— Иду! — отозвался Алексей, затем кивнул мастеру. — Спасибо за сведения. Если не сможете закончить какой-нибудь заказ, принесите сам артефакт в мастерскую Воронцовых.

Соня подняла голову.

— За деньги?

— Как и любой заказ.

Ларин нахмурился, но спорить не стал.

— Буду иметь в виду.

Алексей уже вышел, когда услышал голос Сони:

— Пап, эту пластину опять придётся выбросить?

— Нет, солнышко, — устало ответил Ларин. — Сниму слой и начну заново.

— А заказчик заметит? — с тревогой спросила девочка.

— Если сделаю как надо — нет, — тихо пообещал отец.

Алексей задержался на мгновение, но всё же пошёл к Ракитину.

* * *

Хозяин дома отпер бывшую мастерскую Журавлёва тяжёлым ключом.

— Всё ценное вывез, — недовольно сообщил он. — Даже лампы снял.

— Книги заказов? — спросил Ракитин.

— Забрал, — ответил хозяин.

— Куда уехал?

Мужчина пожал плечами.

— То ли в Казань, то ли в Нижний. Не помню.

Внутри пахло сыростью и металлической пылью. Алексей осмотрел пустые полки и заметил в щели смятый обрывок бумаги.

Несколько строк ещё читались:

«Кольцевая оправа… чернёное серебро… камень заказчика… без клейма».

Ракитин взял бумагу.

— Дата за две недели до нападения, — напряжённо произнёс он.

Имени заказчика не было. Только номер.

Хозяин заглянул через плечо инспектора.

— Без клейма? Странно.

— Почему? — сразу спросил Ракитин.

— Журавлёв всё клеймил, — уверенно объяснил хозяин. — Говорил, что хороший мастер не должен стесняться ставить своё имя на собственной работе.

— Но этот заказ выполнил, — заметил Алексей.

— Видимо, хорошо заплатили, — предположил мужчина.

Инспектор убрал бумагу в конверт.

— Закупки Журавлёва, платёжные книги, срочные заказы. Потом самого мастера. Кто-нибудь обязательно оставил ещё один след.

Они вышли во двор.

В соседней мастерской снова заскрипел резец.

Ларин пытался провести ту же линию. Соня уже не делала уроки — сидела рядом и молча следила за рукой отца.

Алексей задержал взгляд.

За Карелиным они приехали сюда намеренно. Ларина Алексей встретил случайно. И почему-то именно его дрожащая рука не выходила из головы.

За спиной послышался короткий металлический щелчок.

— Пап, давай сегодня хватит, — устало попросила Соня.

Несколько секунд было тихо.

— Хорошо, — наконец согласился Иван Петрович.

Он положил резец рядом с испорченной пластиной.

Соня закрыла тетрадь и пересела ближе к отцу.

Глава 10. Цена сообщения

В Палату они вернулись, когда в боковых коридорах уже гасили светильники.

Анастасия ждала в третьем архивном кабинете. Перед ней лежали две книги, выписки и чашка остывшего чая. Ракитин достал обрывок заказа из бывшей мастерской Журавлёва и положил под стекло.

— Оправа без клейма, за две недели до нападения, — сказал инспектор. — Имени заказчика нет.

Анастасия придвинула лампу.

— Зато есть номер внешнего документа. Первые цифры обозначают городской журнал закупок, остальные — раздел по металлам.

— Где хранится дубликат? — спросил Алексей.

— В торговой палате. Если Журавлёв покупал чернёное серебро официально, там записаны количество и плательщик.

Ракитин велел сначала проверить города, которые назвал хозяин дома.

На первом этаже ещё работал узел дальней связи Палаты. За стеклянной перегородкой стояли два шкафа с медными шинами, накопителями и парными кристаллами. Дежурный принял запросы для Казани и Нижнего Новгорода, затем открыл журнал сеансов.

— Нижний освободится через сорок минут. Казань — после полуночи.

— Передайте по две строки и получите подтверждение, — распорядился Ракитин.

— Аппарат передаёт голос, господин инспектор. Сначала нужно выровнять парные кристаллы и открыть канал. Минимальный сеанс — три минуты.

Пока служащий готовил установку, Алексей наблюдал, как загораются медные шины. Большая часть энергии уходила не на слова, а на удержание двух удалённых аппаратов в едином состоянии.

— Если частный дом захочет установить собственную пару голосовой связи, один аппарат здесь, второй в другом городе, сколько это стоит? — спросил он.

— От тридцати тысяч рублей. Хороший межгород обойдётся ближе к шестидесяти. Между двумя столичными домами — пятнадцать-двадцать пять тысяч.

Дежурный проверил накопитель.

— Письмо дешевле.

И медленнее.

Чтобы передать две строки о Журавлёве, Палата собиралась держать канал открытым три минуты. Само сообщение занимало несколько секунд.

В мире Кирена короткие сообщения передавали иначе. Фразу превращали в последовательность импульсов. Приёмная пластина собирала их и восстанавливала знаки. Канал не требовалось удерживать.

Кирен разбирал такую пластину на втором курсе и считал её скучной учебной работой.

Алексей перевернул чистый бланк и провёл две линии: передатчик, приёмник, связанная пара малых кристаллов, накопитель.

Зачем удерживать канал открытым, если можно передать информацию короткими импульсами?

— Что ты рисуешь? — спросила Анастасия, заглянув через плечо.

Алексей сложил лист.

— Пока только мысль.

— Судя по скорости, с которой ты её спрятал, опасная.

Ракитин вернулся к столу.

— Нужно получить запись из торговой палаты к девяти утра.

Анастасия покачала головой.

— Через канцелярию запрос будут согласовывать до обеда. И о нём узнают все, через кого пройдёт бумага.

— Мне нужна копия раньше и без лишних уведомлений.

Она задумалась.

— Там работает архивистка, которой я помогла найти потерянный акт. Если прийти до открытия, она разрешит переписать строку при ней.

— Журнал не выносить. Страницы не повреждать.

— Я умею читать документы без ограбления архива.

— Поэтому поручаю это тебе.

Анастасия убрала обрывок заказа в папку.

— В восемь запись будет тут.

Связь с Нижним открылась только через пятьдесят минут. Дежурный продиктовал запрос, дважды повторил фамилию Журавлёва и получил подтверждение. Полезная часть разговора заняла меньше двадцати секунд.

* * *

В Академию Алексей вернулся после отбоя.

Разрешение Ракитина избавило его от объяснений у ворот, но дежурный жилого корпуса всё равно отметил время в журнале.

В учебные дни Алексей ночевал в общежитии. До усадьбы было слишком далеко, чтобы ежедневно ездить оттуда на занятия. Домой он выбирался после пар, в свободные дни или когда требовалась мастерская.

Сегодня ехать туда было поздно.

В комнате Алексей развернул схему. Простое копирование устройства из прежнего мира не подходило: местные кристаллы хуже удерживали сложную адресную привязку, а запоминающий слой стоил дороже.

Он вычеркнул половину линий.

Для первого опыта хватит заранее связанной пары и короткого текста. Алексей разделил поверхность будущей пластины на шестнадцать ячеек. Стилус оставлял в них знаки, затем управляющий контур считывал рисунок и передавал серией импульсов.

К двум часам ночи схема заняла три листа.

Детали были обычными. Даже после настройки пара стоила бы во много раз дешевле голосового аппарата.

Сначала Алексей обрадовался.

Потом представил полевой пост. Наблюдатель замечает противника, через несколько секунд штаб получает сообщение. Командир отправляет приказ отряду за несколько вёрст. Между ними стоят промежуточные пластины, повторяющие сигнал дальше.

Приказы идут быстрее гонцов.

Если пластину перехватят, можно отправить ложный приказ. Если разработку признают военной, государство потребует чертежи, ограничит патент и поставит мастерскую под надзор.

Идея оставалась хорошей.

Именно поэтому она была опасной.

Перед сном Алексей написал Егору Матвеевичу, какие материалы подготовить в малой мастерской. Второе письмо предназначалось Ксении Ладыгиной. Он спросил, какие ограничения действуют для патентов, пригодных для военной связи.

Назначение устройства не указал.

* * *

Утром Анастасия пришла в Палату раньше Ракитина.

Когда Алексей добрался туда после первой пары, копия закупочной записи уже лежала на столе.

— Семь золотников чернёного серебра, — прочитал он. — Пружинная сталь, два овальных крепления, четыре малых гнезда под камни.

— Всё куплено за наличные, — сказала Анастасия. — Деньги принёс курьер в сером сюртуке. Имя не записали.

Ракитин положил рядом обрывок заказа.

— На одну оправу хватило бы?

— На три. При экономной работе — на четыре.

Анастасия указала на следующую строку.

— Назначение закупки: ремонт измерительных колец Императорской старшей школы. Вот номер служебного требования.

Под номером стояла фамилия Карелина.

Алексей сравнил подпись с актами из школьного дела.

— Похожа.

— Этого недостаточно, — сказал Ракитин. — Требование могли переписать или подать через посредника.

— Но покупку объяснили его именем, — заметила Анастасия.

Из Нижнего и Казани уже пришли ответы. Журавлёв не вступал там в гильдию, не открывал мастерскую и не регистрировал жильё.

После заказа неизвестный погасил его долг по аренде. Оборудование вывезли две грузовые повозки.

— Проверим разрешения, владельцев повозок и склады, — решил Ракитин.

— Лариных лучше не расспрашивать снова, — сказал Алексей. — Они работали по соседству. Если люди Карелина узнают о нашем интересе, могут решить, что Ларин что-то видел.

Инспектор несколько секунд смотрел на него.

— Хозяина дома предупредят. Без формы и без упоминания дела.

Алексей кивнул.

Семь золотников серебра означали, что поддельное кольцо могло быть не единственной работой Журавлёва.

— Нужно проверить все школьные заказы с подписью Карелина перед нападением. Не только оправы. Корпуса, крепления, измерительные приборы.

— Уже проверяем, — ответил Ракитин. — А вы возвращаетесь в Академию.

— Я помогаю следствию.

— Декан Корнеев сочтёт, что следствие мешает его учебной программе, и потребует вернуть вас лично.

Алексей представил выражение лица декана.

— Убедительно.

* * *

На следующий день экипаж Воронцовых ждал у ворот Академии после последней пары.

По дороге в усадьбу Алексей перечитал ответ Ксении. Юрист перечислила последствия без лишних вопросов. Государство могло принудительно выкупить стратегический патент. Военное ведомство имело право ограничить производство и проверить всех мастеров, допущенных к чертежам.

Егор Матвеевич подготовил материалы в малой мастерской.

— Анна Викторовна спрашивала, что вы собираете, — сообщил управляющий.

— Что вы ответили?

— Что вы сами объясните, когда устройство перестанет взрываться.

— Оно не должно взорваться.

— Значит, объясните раньше.

Первая пластина заняла почти два часа. Алексей трижды менял привязку и один раз полностью снимал серебряный слой. Вторая получилась быстрее.

На каждой находились шестнадцать ячеек. Стилус оставлял светящийся знак, управляющая линия считывала рисунок по порядку.

Алексей написал на первой пластине: «ПРОБА».

Подал короткий импульс.

На второй одна за другой вспыхнули буквы.

ПРОБА.

Он ожидал этого. Сам рассчитал контуры и заранее проверил потери. И всё равно несколько секунд просто смотрел на слово.

Устройство работало.

Степан Фомич отнёс одну пластину к садовой ограде. Сообщение прошло через две стены, защитный контур и почти три сотни шагов.

После этого Алексей отправил записку Елизавете.

Он написал, что хочет показать новую разработку, и попросил приехать. Орловская охрана доставила её с двумя стражниками, но они остались у дома.

Елизавета вошла в мастерскую в академической форме. На столе лежали две простые латунные пластины.

— Это и есть новый артефакт? — спросила она, остановившись у верстака.

— Да. Точнее, их должно быть два.

Она взяла одну пластину и перевернула.

— Что они делают?

— Лучше один раз показать. Отнеси пластину в зимний сад и закрой за собой дверь. Когда загорится край, прочитай текст и напиши ответ стилусом.

— Здесь нет разговорного кристалла.

— Он не нужен.

Она ушла, не задавая новых вопросов.

Между мастерской и зимним садом были коридор, две каменные стены и часть внутренней защиты усадьбы.

Алексей написал: «ТЫ ВИДИШЬ?»

Коснулся линии отправки.

Через несколько секунд на его пластине возник ответ:

«ВИЖУ».

Он успел записать время, прежде чем дверь мастерской резко открылась.

Елизавета остановилась на пороге. Обычно она двигалась спокойно даже во время тревоги. Сейчас смотрела на пластину так, будто та нарушила известный закон магии.

— Как?

— Сообщение кодируется импульсами. Вторая пластина принимает их и восстанавливает знаки.

— Между ними нет открытого канала.

— Нет.

Она подошла к столу.

— Отправь ещё раз.

Алексей написал: «СВЯЗЬ ЕСТЬ».

Те же слова появились на пластине в её руках.

Елизавета медленно села, не выпуская устройство.

— Такого не бывает.

— Теперь бывает.

— Нет, Лёша. — Она подняла на него взгляд. — Срочное донесение везёт человек. Голосовые аппараты есть у Палаты, армии и богатейших домов. А ты передал мне написанные слова через две стены маленькой пластиной.

Алексей молчал. Елизавета снова посмотрела на обе пластины.

— Сколько стоит такая пара?

— Этот образец — меньше пятисот рублей. Защищённая версия будет дороже, но не десятки тысяч.

Елизавета резко выдохнула и встала.

— Кто ещё видел?

— Егор Матвеевич подготовил материалы. Степан Фомич держал приёмник во время проверки. Полную схему не видел никто.

Она сама проверила замок мастерской и вернулась к столу.

— Ты понимаешь, что теперь любой приказ может дойти до получателя раньше, чем успеют оседлать коня?

— Именно это меня испугало.

— И поэтому ты не подал патент.

Алексей протянул ей письмо Ксении. Елизавета быстро прочитала.

— Правильно, что написал ей.

— Разработку могут закрыть, а мастерскую подчинить военному заказу.

— Могут, — согласилась она. — И я впервые не уверена, что это будет необоснованно.

Алексей нахмурился.

— Это моя схема.

— А если такую связь первыми получат враги Империи? — спросила Елизавета. — Они смогут координировать свои группы быстрее Палаты и армии.

Он не ответил.

Елизавета смягчила голос, но взгляд остался серьёзным.

— Я не предлагаю отдать чертежи. Я говорю, что спрятать это навсегда не получится. Оно слишком полезно и слишком дёшево.

— Сначала нужна защита. Сейчас любой, кто завладеет пластиной, сможет отправить ложный приказ.

— Привязка к одному магу не подойдёт, — сказала Елизавета. — Командира могут заменить.

— Тогда съёмная кодовая вставка. Без неё пластина принимает сигнал тревоги, но не текст.

— И подтверждение получения.

Алексей записал оба пункта.

Елизавета проследила за его рукой и покачала головой.

— Ты уже исправляешь второй образец.

— Ты нашла реальные недостатки.

— Я пытаюсь понять, что ты сделал.

Она снова посмотрела на светящиеся слова.

— Это уже не уровень студенческого патента. Ты создал вещь государственного значения.

— Поэтому я позвал тебя.

Елизавета положила пластину рядом с первой, но ладонь не убрала.

— Я бы пока оставила обе здесь. Не испытывала за пределами усадьбы и не указывала назначение материалов в общей книге.

— Ракитину рассказать?

Она задумалась.

— О самом устройстве — да. Он должен понимать, что такая связь теперь возможна. Но схему я бы пока не показывала, по крайней мере до разговора с Ксенией.

Алексей посмотрел на пластины.

— Скажу, что получил рабочий результат и проверяю безопасность конструкции. Без подробностей.

— Разумно, — согласилась Елизавета.

У двери она остановилась.

— Лёша.

Он поднял голову.

— Это выдающееся изобретение.

Елизавета произнесла слова почти строго. Только пальцы сильнее сжали перчатки.

— И оно меня пугает, — сказала Елизавета.

— Меня тоже, — признался Алексей.

— Хорошо. Значит, ты ещё способен остановиться до того, как изменишь Империю за один вечер, — ответила она.

* * *

Соня вспомнила Воронцова после того, как отец испортил вторую пластину за утро.

Она проснулась от скрежета резца. На столе лежал небольшой переносной нагреватель, купленный сломанным за два рубля. Отец обещал починить его, чтобы зимой Соня могла брать устройство в класс.

Первая линия ушла вправо. Иван Петрович снял верхний слой и начал заново.

Вторая оборвалась возле стабилизатора.

Отец долго смотрел на пластину, затем отложил резец.

— Сегодня не получится.

Соня застегнула школьную форму.

— Можно завтра.

— Можно.

Они оба знали, что завтра могло оказаться таким же.

Когда отец ушёл чинить замок хозяина дома, Соня завернула нагреватель в старый шарф. Адрес Воронцовых она узнала у дворника. Дорога заняла почти час.

Усадьба оказалась больше её школы. Перед воротами Соня дважды пересчитала деньги.

Три рубля восемьдесят копеек. Ещё два соседка обещала отдать в конце месяца за переписанные письма.

Пожилой управляющий выслушал её, уточнил имя отца и проводил в небольшую комнату возле мастерской.

Алексей Воронцов появился без форменного сюртука и выглядел моложе, чем во время визита с инспектором.

— Соня, верно? — спросил Алексей.

Она развернула шарф.

— Папа не смог закончить. Не потому что плохо умеет. Сегодня рука сильнее трясётся.

— Я видел, как он работает.

Соня внимательно посмотрела на его лицо. Жалости там не было.

Она поставила на стол жестяную коробку.

— Здесь три рубля восемьдесят копеек. Ещё два будут позже.

Алексей не открыл коробку.

— Сначала нужно понять, что сломано.

— Управляющая линия.

Алексей проверил повреждённый участок измерительной иглой.

— Значит, принесла по адресу.

Измерительная игла погасла возле сорванного участка.

— Отец выбрал правильный рисунок, — сказал Алексей. — Нужно заменить верхний слой.

— Я говорила, что он хороший гравёр.

— Я не спорил.

В мастерскую вошёл чёрный кот с белой грудкой. Он обошёл Соню, понюхал шарф и занял стул, на который она собиралась сесть.

— Это мой стул.

Кот закрыл глаза.

— Он считает иначе, — сказал Алексей.

Соня взяла соседний.

Она следила, как резец идёт по меди без единого лишнего движения.

— Вы можете починить папину руку?

Алексей остановился.

— Не знаю.

Он не пообещал, что всё будет хорошо. Взрослые часто так говорили, когда хотели закончить неприятный разговор.

Алексей взял другой резец и посмотрел на подвижный упор возле рукояти.

— Каналы я исправить не смогу. Но можно изменить инструмент так, чтобы мелкая дрожь меньше влияла на острие.

— Папа снова сможет гравировать?

— Сначала нужно увидеть, как двигается рука, и собрать пробный держатель. Обещать рано.

Соня кивнула. Этого было достаточно.

Через двадцать минут нагреватель заработал. По пластине прошёл ровный тёплый свет.

— Сколько? — спросила она.

— Один рубль за материал и диагностику.

— А работа?

— Остальное твой отец оплатит проверкой нового инструмента, если согласится.

Соня нахмурилась.

— Это не бесплатно?

— Нет. Мне нужен хороший гравёр с повреждённой рукой. Иначе я не пойму, помогает устройство или мешает.

Такое объяснение отец мог принять.

Соня отдала рубль и потребовала квитанцию. Алексей поставил печать мастерской и вернул нагреватель.

У ворот она проверила свёрток. Пластина оставалась тёплой, квитанция лежала отдельно, чтобы не помялась.

Соня пришла починить школьный нагреватель.

Уходила с надеждой для отца.

На обратной дороге она думала только о том, как убедить его прийти на испытание и ни разу не произнести слово «помощь».

Глава 11. Допустимая погрешность

На практическом занятии декан Корнеев поставил перед каждым студентом медную пластину на четырёх пружинах.

— Сегодня проверяем не красоту линии, а способность сохранять контур при внешней помехе, — объявил он. — Пластина будет двигаться. Ваша задача — замкнуть три дорожки, не коснувшись соседних.

Корнеев активировал установку. Пластины задрожали, сначала едва заметно, затем сильнее.

На первой дорожке острие дважды потянуло в сторону. На второй Алексей перестал удерживать кисть неподвижно и позволил подвижному упору вести её вместе с пластиной.

Линия получилась ровнее.

— Воронцов, — произнёс Корнеев за его спиной. — Вы должны компенсировать помеху, а не соглашаться с ней.

— Если двигать опору вместе с пластиной, относительное положение резца не меняется.

Декан наклонился над работой.

— До первого резкого толчка.

Следующий толчок сбил упор, и острие ушло вбок.

К концу занятия Алексей замкнул все три дорожки, но превысил отведённое время вдвое. Корнеев поставил возле работы отметку.

— Что означает отметка? — спросил Алексей.

— Что решение верное, но устройство плохое.

— Устройство выдали вы.

— Вашим устройством была рука.

Алексей посмотрел на пружинную опору.

— Тогда нужно менять не руку.

— Сначала сдайте расчёт по устойчивости контуров, — ответил Корнеев.

Прозвенел колокол.

У выхода из корпуса его ждал служитель Палаты.

— Господин Воронцов, инспектор Ракитин просил передать, что экипаж стоит у восточных ворот.

— Он написал причину?

— Только адрес.

На сложенной вчетверо записке значилось: «Речной склад, Обводный канал. След второй повозки».

* * *

Анастасия сидела в экипаже напротив Ракитина и держала на коленях три выписки.

— Первая повозка принадлежала артели, которая действительно перевозила оборудование, — сказала она вместо приветствия. — Возница помнит ящики Журавлёва. Их доставили на склад у канала.

— А вторая? — спросил Алексей.

— Номер разрешения принадлежит школьной хозяйственной службе, — ответил Ракитин. — Само разрешение выписано на вывоз старых измерительных рам.

— В школе знали о перевозке?

— Хозяйственная служба утверждает, что в тот день ничего не вывозила.

Анастасия протянула копию.

Подпись заведующего была похожа на настоящую, но последняя буква уходила слишком далеко вниз.

— Подделка? — спросил Алексей.

— Возможно. Или подпись поставили на пустом бланке.

— Кто имел доступ?

— Хозяйственная служба и преподаватель, отвечавший за западный корпус.

Имя Карелина никто не произнёс.

Экипаж остановился возле длинного кирпичного склада. Управляющий объяснил, что помещение снял на одну ночь курьер в сером сюртуке. Ящики привезли вечером и вывезли до рассвета.

— Левой рукой или правой он писал? — спросил Алексей.

— Правой.

Ракитин коротко посмотрел на него. Нападавший в полумаске работал левой рукой, но курьер мог быть посредником.

Склад оказался почти пустым. Вдоль стен тянулись следы тяжёлых ящиков, в щелях блестела металлическая пыль.

Измерительная игла показала остаток нагревательного состава.

— Здесь снимали крепления, — сказал Алексей. — Возможно, разбирали рамы защитного контура.

— Груз вывезли на седьмой причал, — сообщил управляющий.

На седьмом причале сторож нашёл запись: две повозки, шесть ящиков и три длинных свёртка. Получателем значился торговый дом «Волжская механика», но его баржи в ту ночь не было.

— Груз ушёл на частный буксир, — сказал сторож. — Название было здесь.

Строка была выскоблена ножом.

Анастасия наклонилась к странице.

— Это сделали недавно.

— Вчера вечером журнал был цел, — побледнев, сказал сторож. — Я сам закрывал контору.

Ракитин сразу повернулся к управляющему склада.

— Кто знал, что мы проверяем повозки?

— Я, писарь и хозяин артели.

— Писарь где?

— С утра не пришёл.

В запертом ящике писаря нашли квитанции и половину латунной бирки. На обломке сохранились цифры «17» и маленький знак из шести коротких лучей.

Анастасия не коснулась бирки.

— Такой знак уже встречался.

— Встречался, — подтвердил Ракитин.

— Это клеймо перевозчика? — спросил управляющий.

— Пока неизвестно. Где живёт писарь?

— На Гончарной. Он никогда не пропускал смену.

Ракитин убрал бирку в пакет, оставил людей опечатать контору и отправил служителя к дому писаря. За сутки груз могли несколько раз перегрузить и вывести за город по воде.

— Они узнали о проверке быстрее нас, — сказал Алексей.

— Не быстрее, — возразил Ракитин. — Одновременно. Значит, сведения уходят из Палаты, школы или артели.

— Слишком широкий выбор.

— Поэтому вы не будете обсуждать это расследование в Академии.

— Я и раньше не обсуждал.

Анастасия подняла брови.

— Даже с Михаилом?

Алексей вспомнил обещание написать ему после встречи с Державиным.

— Сообщил, что жив.

— Исчерпывающий отчёт, — сказала она.

Ракитин не поддержал разговор.

— Сегодня вечером я приеду к Воронцовым. Вы хотели показать мне ещё одну вещь.

Алексей понял, что инспектор не забыл о новой связи.

— Схему я пока не передам.

— Я её не просил.

— Пока.

— Разумная осторожность, — сухо ответил Ракитин. — Иногда вы всё-таки учитесь.

* * *

Егор Матвеевич ждал Алексея в кабинете с раскрытой счётной книгой.

На столе лежала квитанция мастерской на один рубль.

— У нас появился новый заказчик, — сказал управляющий. — Соня Ларина. Десять лет. Потребовала печать и проверила сумму дважды.

— Нагреватель работал?

— Степан Фомич видел, как она проверяла его у ворот. Работал.

Егор Матвеевич перевернул страницу.

— Меня интересует другая часть записи. «Работа будет оплачена испытанием нового инструмента». Какого именно?

— Пока никакого. Сначала нужно измерить движение руки её отца.

— Тогда это не оплата, а обещание будущей работы.

— Я собирался обсудить условия с Лариным.

— Хорошо. Потому что мастерская не может записывать в доход то, чего ещё не существует.

Алексей сел напротив.

— Сколько мы можем потратить на опытные устройства без ущерба для дома?

— Какого рода устройства?

— Медь, латунь, малые кристаллы. Часть разработок пока нельзя вносить в общую книгу по назначению.

— Тогда заведём закрытую. Иначе через месяц вы сами не вспомните, куда ушли материалы.

Егор Матвеевич придвинул другой лист.

— Собственных денег у мастерской пока нет, — сказал Егор Матвеевич. — Она только начала принимать заказы и содержится за счёт дома.

— Сколько дом может выделить на опыты?

— Не больше пятисот рублей в месяц. Остальные свободные средства уже распределены на обязательные платежи.

— Этого хватит на первые образцы.

— На образцы — да. На производство — нет.

Управляющий закрыл книгу.

Алексей рассказал о пластинах сообщений. Без точной схемы, но с ценой, дальностью и возможностью ретрансляции.

Егор Матвеевич выслушал его и перечеркнул цифру «пятьсот».

— Для вещи, из-за которой военное ведомство может опечатать мастерскую, нужна отдельная статья и правила доступа.

— Именно поэтому назначение материалов нельзя указывать открыто.

— И именно поэтому расход должен быть учтён точнее обычного.

Егор Матвеевич записал на чистой странице: «Закрытые разработки. Доступ: глава рода, управляющий». Ниже оставил место для подписи Анны.

— До разговора с Анной ни одного рубля сверх уже потраченного. И никакого производства в усадьбе.

— Я не собираюсь начинать производство.

— Вы три дня назад не собирались изобретать новую связь.

За дверью послышались голоса. Служитель сообщил, что пришёл Иван Петрович Ларин с дочерью.

Егор Матвеевич посмотрел на квитанцию.

— Полагаю, теперь появится то, что вы уже записали как оплату.

* * *

Ларин вошёл в малую мастерскую с прямой спиной и плохо скрываемым раздражением. Соня держалась на полшага позади и прижимала к груди школьную тетрадь.

Иван Петрович положил на верстак рубль.

— За материал вы уже получили. Это за работу.

Алексей не взял монету.

— Работа стоит дороже.

— Тогда назовите сумму.

— Сначала хочу понять, согласны ли вы на испытание.

Ларин посмотрел на дочь.

— Соня сказала, что вы собираетесь чинить мою руку.

— Я сказала, что инструмент, — быстро возразила она. — И что он ничего не обещал.

— Руку я исправить не могу, — сказал Алексей. — Но можно попробовать уменьшить влияние дрожи на резец.

— За один рубль?

— За работу на испытаниях. Если устройство поможет, условия обсудим отдельно.

Иван Петрович не сел.

— Мне не нужна благотворительность.

— Мне тоже. Нужны точные измерения и мастер, который скажет, где устройство мешает. Человек без опыта даст неверную оценку.

Ларин перевёл взгляд на набор резцов.

— Что нужно делать?

Алексей поставил на стол три медные полосы. На первой требовалось провести прямую линию, на второй — дугу, на третьей — замкнуть узкий контур вокруг точки.

— Сначала обычным инструментом. Потом с опорой.

Иван Петрович снял сюртук и подвернул правый рукав. Возле запястья под кожей виднелись тёмные линии повреждённых каналов.

Прямую линию Ларин провёл почти ровно. На дуге пальцы задрожали сильнее, а возле точки резец сорвался и рассёк соседнюю дорожку.

— В хороший день замкнул бы, — сказал он.

— А после часа работы?

— В хороший день не бывает часа работы.

Алексей закрепил резец в подвижной рамке с двумя роликами.

— Ведите всю рамку.

Прямая получилась ровнее, но на дуге ролик зацепился за край, и резец прорезал металл слишком глубоко.

— Тяжёлая, — сказал мастер. — И давление не чувствуется.

— Согласен.

— Для прямых годится. Для гравировки — нет.

Второй вариант двигался легче, но повторял каждое колебание руки.

— Хуже обычного, — сказал Ларин.

— Хуже, — подтвердил Алексей и записал результат.

Ларин впервые посмотрел на него без раздражения.

— Большинство заказчиков после таких слов объясняет мастеру, что он неправильно держит их гениальное устройство.

— Тогда они зря тратят время мастера.

Алексей взял утреннюю схему пружинной опоры и зачеркнул ролики.

— Дрожь нельзя просто ограничить. Если зафиксировать кисть, нагрузка уйдёт в пальцы. Если дать рамке двигаться свободно, она повторит ошибку.

— Значит, не получится, — сказал Ларин.

— Нужен промежуточный слой. Рука двигает держатель, а резец получает только часть движения. Давление придётся передавать отдельно.

— Механический разделитель? — спросил Ларин.

— С регулируемым сопротивлением и собственным питанием.

Разговор постепенно перестал напоминать спор. Ларин взял карандаш левой рукой и нарисовал форму привычной рукояти.

— Толще делать нельзя. Через десять минут сведёт пальцы.

— А если нагрузку перенести на предплечье?

— Ремень будет мешать поворачивать кисть.

— Не ремень. Подвижная манжета.

Соня молча подвинула к ним чистый лист.

Ларин заметил это и тяжело выдохнул.

— Я ещё не согласился.

— Но уже исправляешь чертёж, — сказала она.

— Потому что он неправильно поставил шарнир.

Алексей передвинул точку крепления.

— Так?

Иван Петрович некоторое время смотрел на рисунок.

— Так лучше.

Через час правая рука Ларина дрожала заметно сильнее.

— Достаточно на сегодня.

— Я могу продолжить.

— Можете. Но результаты станут хуже и испортят расчёт.

— Когда следующий раз?

— Через три дня. Мне нужно собрать держатель, который не будет притворяться готовым устройством.

— У меня через три дня заказ.

— Приходите после него. Мне важно увидеть руку под нагрузкой.

Иван Петрович взял со стола рубль.

— За нагреватель я всё равно заплачу.

— Три рубля за работу, — сказал Алексей. — Сегодняшнее испытание стоит три рубля. Считайте, что мы рассчитались.

— Слишком удобное совпадение.

— Поэтому Егор Матвеевич оформит отдельную квитанцию.

Ларин подумал и кивнул.

Пока управляющий готовил бумагу, Соня молча рассматривала испорченные медные полосы.

Ларин позвал дочь. Перед уходом он задержался у двери.

— Я собирался продать часть профессиональных резцов. Они лежат без дела.

— Не продавайте три дня, — сказал Алексей.

— А потом?

— Потом решите, стоит ли ждать ещё.

Ларин не стал требовать обещаний.

— Три дня, — согласился он.

* * *

Ракитин приехал после ужина.

Алексей показал ему пластины в закрытой мастерской. Инспектор выслушал объяснение, взял одну из них и ушёл в соседнюю комнату.

Через несколько секунд на пластине Алексея появились слова:

«КТО ВИДИТ ТЕКСТ?»

Он написал:

«ТОЛЬКО ПАРНАЯ ПЛАСТИНА».

Ответ пришёл почти сразу:

«ПОКА ВЫ ТАК ДУМАЕТЕ».

Ракитин вернулся и положил устройство на стол.

— Откуда вы знаете, что сигнал нельзя перехватить?

— Не знаю. Я ещё не проверял.

— Кто может отправить сообщение и подтвердить личность отправителя?

— Любой владелец пластины. Подтверждения пока нет.

— Значит, это быстрый способ передавать приказы без возможности доказать, кто их отдал.

— Поэтому я не подал патент.

— И поэтому я обязан сообщить о разработке.

Алексей ожидал этих слов, но всё равно напрягся.

— Когда?

— Я могу указать, что устройство является незавершённым опытом и не готово к оценке. Это даст несколько дней. Не недель.

— Мне нужна кодовая вставка и защита от повторной отправки.

— Ещё журнал приказов и отдельный знак тревоги, — добавил Ракитин.

Алексей записал.

Ракитин посмотрел на закрытую книгу расходов, оставленную Егором Матвеевичем.

— Кто знает?

— Елизавета, Егор Матвеевич, Степан Фомич и вы. Ксения знает только, что я работаю над потенциально стратегическим патентом. Назначение я ей не сообщал.

— Анастасия?

— Пока нет.

— Узнает от меня. Она проверит, существовали ли в Империи похожие закрытые разработки. Вы могли не первым прийти к идее.

— До официального сообщения у меня есть три дня? — спросил Алексей.

— Два. На третий я передам закрытую записку начальнику управления.

— Этого мало.

— Людям, которые сегодня выскоблили название буксира из журнала, хватило одной ночи.

Спорить было бессмысленно.

Ракитин уже собирался уходить, когда в дверь постучал служитель. Он передал инспектору запечатанный конверт из Палаты.

Писаря с речного склада дома не оказалось. Соседи видели, как днём он сел в незнакомый экипаж. Деньги, документы и дорожная сумка остались в комнате.

Ракитин перечитал записку.

— Он не собирался уезжать, — сказал Алексей.

— Или хотел, чтобы мы так подумали.

* * *

В пустом кабинете западного корпуса Карелин закрыл журнал и проверил коридор.

Дежурный находился этажом ниже. До вечернего обхода оставалось десять минут.

Нужная страница не вырывалась чисто. Слишком плотная прошивка. Если удалить лист, архивист заметит пропуск номера. Карелин нагрел тонкий нож и отделил только верхний слой бумаги с подписью.

На столе лежало сообщение, полученное час назад.

«Склад проверен. Писарь изъят. Журнал закрыть до утра».

Под текстом серел шестилучевой знак.

Карелин поднёс записку к пламени лампы. Бумага вспыхнула без дыма и рассыпалась мелким пеплом.

Он выполнил всё, что от него требовали: передал Журавлёву рисунок и размеры перстня Державина, обеспечил доступ в западный корпус, а после провала помог закрыть мастерскую и уничтожить часть следов перевозки.

Теперь кураторы называли писаря не человеком, а изъятым предметом.

Карелин посмотрел на повреждённую страницу.

Чернила исчезли вместе с верхним слоем бумаги, но нажим пера остался. Если повернуть журнал к лампе, становились видны слабые линии, по которым опытный архивист мог восстановить часть фамилии.

Ракитин подбирался всё ближе. След от мастерской Журавлёва привёл его к складу, затем к повозкам и старым школьным разрешениям. Каждая новая находка сокращала расстояние до Карелина.

Утром Карелин нашёл в условленном тайнике первую записку:

«Склад проверен. Писарь изъят. Журнал закрыть до утра».

Час назад в том же тайнике появилась вторая.

«После зачистки ожидайте решения».

Не награды. Не следующего задания. Даже не распоряжения покинуть город.

Решения.

Так обращались не с тем, кого собирались сохранить. Так давали понять исполнителю, что решение о его судьбе ещё не принято.

Карелин закрыл журнал и прислушался к тишине за дверью.

До утра оставалось меньше двенадцати часов.

И впервые он не знал, выполнить ли приказ до конца или сбежать.

Глава 12. Одиннадцатые ворота

Алексея разбудили за час двадцать минут до первого колокола.

В дверь постучал дежурный по общежитию. В коридоре уже хлопали двери, повторяли определения и спорили из-за оставленных на подоконнике книг.

— К вам служитель Императорской школы, господин Воронцов. Говорит, срочно.

Михаил высунулся из соседней комнаты, застёгивая воротник формы.

— До завтрака?

— Похоже, до всего, — ответил Алексей.

Служитель ждал внизу и держал сложенную записку с печатью Палаты.

«Западный корпус школы. Архив. Немедленно».

— Инспектор Ракитин уже там? — спросил Алексей.

— Да. Экипаж у входа.

Алексей вернулся за портфелем. В запечатанном отделении лежали обе пластины связи, принесённые для утренней проверки заряда.

Михаил перехватил его возле лестницы.

— Ты опять не успеешь перекусить?

— Меня вызвали в школу.

— А первая пара?

— Постараюсь успеть к Корнееву.

Михаил посмотрел на часы.

— Тогда постарайся успеть до колокола.

Алексей уже спускался, когда Михаил окликнул его:

— И поешь хотя бы по дороге.

Служитель протянул ему завёрнутый в бумагу пирожок.

— Господин Соколов велел передать.

Алексей посмотрел наверх. Михаил успел скрыться за перилами.

* * *

До Императорской школы добрались за двадцать минут.

У западного корпуса дежурили двое сотрудников Палаты без формы. Софья Борисовна просматривала у архивной лестницы старый план защитных линий.

— Вы опять не спали, — сказала она Ракитину, когда Алексей вошёл.

Инспектор снял перчатки.

— Спал в экипаже.

— Это называется ехал с закрытыми глазами.

Софья свернула план и повернулась к Алексею.

— После нападения Мещерский поручил мне проверку защитных контуров западного корпуса. Через полчаса у меня первый урок, так что поторопимся.

В архивной комнате Анастасия работала с хранителем. Журнал разрешений лежал под защитным колпаком. С нужной страницы сняли верхний слой вместе с подписью, не повредив прошивку.

— Остался нажим пера, — сказала Анастасия. Она наклонила лампу и указала на едва заметные борозды. — Имя не восстановить, но последние буквы и росчерк совпадают с подписью Карелина в старых ведомостях.

Ракитин встал рядом, не касаясь колпака.

— Кто обнаружил повреждение?

— Утренний хранитель, — ответил архивист. — Вчера вечером журнал запрашивали для сверки. Заявка лежала в ящике приёмной.

Он протянул бланк. В строке заявителя значилось: «Матвей Алексеевич Карелин. Проверка разрешений западного корпуса». Внизу стояла его старая служебная печать, но отметки о выдаче журнала и подписи дежурного не было.

— Значит, заявку подали от его имени, — сказал Ракитин. — Но это ещё не доказывает, что приходил сам Карелин.

— Печать могла остаться у него? — спросил Алексей.

— Или у того, кто получил к ней доступ, — ответила Анастасия.

— Его ключи и полномочия отменили после исчезновения? — спросил Ракитин.

Архивист побледнел.

— Основной закрыли. Эта печать относится к хозяйственной части. Я был уверен, что её тоже исключили.

В комнату вошли директор Мещерский и Савелий Аркадьевич Неверов, отвечавший за старые контуры. Неверов положил на стол реестр ключей.

— Не исключили, — сказал он. — В западном корпусе право преподавателя и право работать с хозяйственными журналами записаны в разных узлах.

Ракитин перевёл взгляд на него.

— Карелин мог пройти сюда со старым ключом?

— Если знал, какой узел не обновили.

— Знал, — сказала Софья. — Он несколько лет участвовал в проверках этого крыла.

Мещерский сжал губы.

— За ночь дежурные никого не видели. Защитная сеть не отметила вторжения.

Алексей открыл латунную пластину возле двери. Под крышкой находились два независимых ряда гнёзд.

— Она отметила разрешённый вход, — сказал он. — Основной контур проверяет преподавательские полномочия, а эта лестница — только хозяйственный ключ. Связи между ними нет.

Неверов опустился рядом с пластиной и провёл измерителем вдоль нижнего ряда.

— Верно. Для лестницы Карелин всё ещё числится допущенным.

— Сколько таких проходов? — спросил Ракитин.

— Четыре в западном корпусе, — ответил Неверов. — Ещё два могли сохраниться в старой мастерской.

Инспектор посмотрел на директора.

— Я прошу закрыть их без объявления тревоги. Если Карелин вернётся, задерживать его сразу не будем.

Мещерский нахмурился.

— На территории школы распоряжаюсь я.

— Поэтому и прошу, а не приказываю.

Директор выдержал его взгляд и кивнул Неверову.

— Закройте проходы под видом плановой проверки. Сотрудникам Палаты разрешаю наблюдение, но любое задержание согласовать со мной.

Анастасия отложила карандаш.

— Карелин уже знает о расследовании. Иначе не полез бы в журнал в ту же ночь, когда мы нашли след повозки.

— Знает, что мы идём по следу, — ответил Ракитин. — Но не знает, сколько именно нашли.

Алексей вспомнил исчезнувшего писаря и уничтоженную запись о частном буксире, на который перегрузили оборудование Журавлёва.

— Его торопят. Раньше он готовился заранее: кольцо, записки, разрешения. Теперь сам пришёл в школу и оставил заявку на собственное имя.

Софья скрестила руки на груди.

— Или настолько уверен в старых проходах, что перестал бояться.

— Нет, — тихо сказала Анастасия. — Повреждённая страница показывает обратное. Он боялся не успеть.

Ракитин убрал заявку в папку.

— Усилим наблюдение за выходами и жильём Карелина. Мне нужен не только он, но и человек, к которому он пойдёт.

Софья посмотрела на часы.

— Моя помощь ещё требуется?

— Утром — нет. Ведите занятия. Если понадобитесь вечером, я обращусь к Мещерскому официально.

— Наконец-то вы вспомнили, что у меня есть работа, — сухо заметила Софья, убирая план защитных контуров в папку.

Когда остальные начали расходиться, Ракитин задержал Алексея у лестницы.

— Пластины связи при вас?

Алексей коснулся застёжки портфеля.

— Обе. Хотел проверить заряд перед первой парой.

— Дайте мне одну для городской проверки.

Алексей не открыл портфель.

— Вскрывать будете?

— Нет. Передавать специалистам Палаты тоже не буду. Один экземпляр останется у вас, второй — у меня.

— Оформите расписку.

Ракитин записал номер пластины, время получения и расписался. После этого Алексей передал ему один экземпляр.

Инспектор завернул пластину в защитную ткань.

— После второй пары получите инструкции.

— Почему не сейчас?

— Потому что сейчас вы уже опаздываете.

* * *

К аудитории Алексей добрался через семь минут после колокола.

Корнеев стоял у демонстрационного стола. Перед студентами лежали рамки с подвижными грузами. Несколько человек обернулись. Роман Гребнев, староста их учебной группы, подвинул сумку и освободил Алексею место за соседним столом.

Декан дождался, пока Алексей сядет.

— Сегодня строим контур, способный отличить полезное движение от случайной помехи, — продолжил он ровным голосом. — Некоторые студенты уже получили возможность наблюдать случайные помехи до начала занятия.

По аудитории прошёл смешок. Алексей достал инструменты, не отвечая.

Требовалось пропускать плавное отклонение и гасить короткие удары. Вокруг уже заклинивали грузы и срывались иглы.

Первая схема Алексея задерживала любое движение. Вторая после нескольких колебаний начинала раскачиваться сама. Он уменьшил массу грузов и разделил сопротивление: слабое для поворота, сильное для резкого рывка.

Игла прошла по дуге, не повторив боковой удар.

Корнеев остановился возле его стола, заложил руки за спину и проследил за движением рамки.

— На этот раз вы решили не менять руку, Воронцов?

Алексей ослабил винт на правом грузе и повторил запуск.

— Меняю передачу движения.

Декан наклонился над чертежом. Его палец остановился возле соединения рукояти с рамкой.

— Для учебного задания это неоправданно сложное решение.

— Оно предназначено не только для учебной рамки.

Корнеев перевёл взгляд на Алексея.

— Медицинский артефакт?

— Рабочий инструмент для гравёра с повреждёнными каналами.

Декан посерьёзнел и придвинул лист.

— Тогда схема неверна.

Алексей выпрямился.

— Где именно?

— Вы гасите движение после того, как оно дошло до рукояти. К этому моменту мастер уже изменил давление пальцев. Отделите поворот от нажима раньше.

Алексей провёл карандашом от кисти к предплечью.

— Перенести узел на манжету?

— Выше, — ответил Корнеев и постучал пальцами по собственному предплечью. — Кисть должна чувствовать резец. Иначе опытный мастер станет работать хуже ученика.

Корнеев направился к следующему столу.

— Расчёт сопротивления принесёте завтра, — сказал Корнеев, выпрямляясь. — Вместе с объяснением, почему студент, опоздавший на семь минут, успел выполнить только половину задания.

Алексей посмотрел на незавершённую схему.

— Потому что первую половину пришлось переделать.

Корнеев остановился, но не обернулся.

— Тогда завтра принесёте две половины правильного.

Роман проводил Корнеева взглядом и тихо усмехнулся.

— Это у него считается одобрением?

Алексей посмотрел на отметку возле незавершённой работы.

— Пока не знаю.

— Когда узнаешь, составь справочник, — посоветовал Роман. — Первому курсу пригодится.

К концу пары Алексей добился устойчивого прохода по дуге, но не замкнул второй контур. Отметка за незавершённую работу раздражала сильнее замечания Корнеева.

На следующем занятии разбирали историю имперских стандартов. Преподаватель назвал устаревшее обозначение компенсирующего узла и попросил объяснить, почему его запретили.

Алексей ответил, исходя из устройства контура.

— Неверно, — сказала преподавательница. — Технически узел допустим. Его запретили после изменения правил ответственности владельца.

Роман поднял руку и назвал год указа.

Алексей записал дату. Здесь исправное устройство могло оказаться незаконным из-за строки в постановлении сорокалетней давности.

После занятия Роман догнал его в коридоре.

— Ты действительно не знал про указ?

— Не знал.

— А рамку собрал быстрее всех.

— Это разные задачи.

— Корнеев так и считает, — сказал Роман. — Поэтому на следующей неделе ты будешь чинить рамку, а мы — читать ещё три тома правил.

В столовой Михаил занял стол у окна и разложил рядом тетради.

— Говорят, ты опоздал на семь минут и остался жив, — объявил Михаил вместо приветствия.

Алексей сел напротив.

— Корнеев был занят объяснением.

— Значит, всё хуже. Он начал считать тебя частью оборудования.

Роман поставил поднос рядом.

— Если Воронцов часть оборудования, можно ли его занимать на лабораторные?

— Только под расписку, — ответил Михаил.

Алексей посмотрел на него.

— Это сегодня популярное требование.

Михаил перестал улыбаться.

— Архив?

— Кто-то воспользовался старым доступом Карелина.

— Значит, он вернулся в школу?

Алексей покачал головой.

— Пока это не доказано. Палата наблюдает за выходами и его домом. Если Карелин появится, его постараются не спугнуть.

— Чтобы проследить, куда он пойдёт?

— Именно.

Михаил опустил вилку.

— Мне что-нибудь делать?

— Сообщить, если увидишь его. Не подходить и не пытаться задержать.

Роман перевёл взгляд с одного на другого.

— Я правильно понимаю, что мне лучше не спрашивать?

— Правильно, — одновременно ответили Алексей и Михаил.

К столу подошла Елизавета. Она держала поднос одной рукой, второй придерживала папку с расчётами.

— У вас осталось место?

Роман подвинулся. За обедом они обсудили задание Корнеева, поговорили о новой полосе препятствий и споре Михаила с преподавателем.

Шум столовой и разговоры об учёбе ненадолго вернули Алексея к обычной жизни.

Когда Елизавета ушла на занятие, Михаил задержал Алексея за рукав.

— Лёша, если всё серьёзно, не исчезай молча. Подробностей не прошу. Просто дай знать, что тебя опять не убили.

— Договорились.

— Роман, ты слышал?

— Слышал.

— Теперь у меня есть свидетель.

* * *

Перед третьей парой служитель передал Алексею записку Ракитина.

«Активируйте пластину. Второй экземпляр у меня. Не писать имён и подробностей дела».

Алексей достал оставшееся устройство из запечатанного отделения портфеля и провёл пальцем по линии запуска.

Через несколько секунд появилось:

«ПРОВЕРКА СВЯЗИ».

Он написал:

«ВИЖУ».

Ответ пришёл с небольшой задержкой:

«ТРИ СЕКУНДЫ».

Алексей отметил время и проверил нагрев кристалла.

«У МЕНЯ ЧЕТЫРЕ».

Стены Академии и защитные контуры не прервали связь, но длинные слова проявлялись медленнее, новые строки накладывались на предыдущие, если пластину не успевали очистить.

Он записал в тетради: «Нужен знак окончания. Журнал последних сообщений. Защита от повторной отправки».

На общей лекции пластину пришлось убрать. Через двадцать минут Алексей уже чертил на полях манжету Ларина и прикрыл схему конспектом, заметив взгляд преподавателя.

После последнего колокола устройство снова ожило.

«НАБЛЮДАТЕЛЬ ОПОЗНАЛ КАРЕЛИНА. ЦЕЛЬ ПОКИНУЛА ЖИЛЬЁ. ДВИЖЕТСЯ НА СЕВЕР».

Алексей ответил:

«КУДА ПРИБЫТЬ?»

«ПОКА В УСАДЬБУ. ДЕРЖИТЕ СВЯЗЬ».

* * *

В мастерской Алексей перенёс крепление манжеты на предплечье и заменил тяжёлый стабилизирующий кристалл пружинным компенсатором. Питающий элемент остался на месте.

Егор Матвеевич принёс записку.

«Господин Ларин спрашивал, можно ли перенести испытание. Покупатель инструментов придёт завтра утром».

— Три дня ещё не прошли, — сказал Алексей.

— Видимо, покупатель не намерен ждать.

Алексей написал на обороте:

«Испытание состоится в назначенный день. До него прошу ничего не продавать».

Он хотел добавить обещание оплаты за ожидание, но Егор Матвеевич остановил его взглядом.

— Это снова будет похоже на подаяние.

Алексей отложил перо.

— Тогда передайте только записку. На испытании поговорю с ним сам.

Пластина связи засветилась.

«ЦЕЛЬ ЗАБРАЛА ЗАПИСКУ ИЗ ТАЙНИКА. ЕДЕТ К КАНАЛУ».

Следующее сообщение появилось через минуту:

«ПРИЕЗЖАЙТЕ К МЕЛЬНИЧНОМУ ПЕРЕУЛКУ. МОЖЕТ ПОТРЕБОВАТЬСЯ ОПОЗНАНИЕ АРТЕФАКТА. ОСТАВАЙТЕСЬ ЗА ВНЕШНИМ КОРДОНОМ».

Егор Матвеевич прочитал строку через плечо Алексея.

— Почему инспектору понадобились именно вы?

Алексей перечитал сообщение.

— Видимо, из-за артефакта. Ракитин опасается, что у встречающих окажется одно из устройств Журавлёва.

* * *

После занятий Мещерский освободил Софью Борисовну от вечернего дежурства и направил в распоряжение Палаты как специалиста по боевой защите.

В экипаже рядом с Алексеем сидела Анастасия. На коленях она держала городской план.

— Карелин дважды менял экипаж, — сказала она. — Потом забрал записку из тайника возле закрытой котельной. Прочитал и сжёг.

— Текст увидеть не удалось?

— Нет. Но после неё он поехал к северному каналу.

На пластине появилась строка Ракитина:

«ЦЕЛЬ ИДЁТ ПЕШКОМ К СТАРОЙ ВОДОМЕРНОЙ СТАНЦИИ».

Анастасия нашла здание на плане.

— Станция закрыта восемь лет. Двенадцать измерительных участков, у каждого отдельные ворота.

Последнее сообщение пришло, когда впереди показалась тёмная линия канала:

«ОСТАНОВИТЬ ЭКИПАЖ У МЕЛЬНИЧНОГО ПЕРЕУЛКА. ДАЛЬШЕ НЕ ЕХАТЬ. ФОНАРИ ПОГАСИТЬ».

* * *

Матвей Карелин понял, что за ним следят, ещё у второй пересадки.

Мужчина в дешёвом плаще слишком долго смотрел на витрину закрытой лавки. На следующей улице его сменила женщина с корзиной.

Карелин мог свернуть к людному проспекту и потребовать защиты у первого патруля.

Но записка из тайника содержала только место и условие:

«Одиннадцатые северные ворота. Без сопровождения».

После вчерашнего «ожидайте решения» это могло означать эвакуацию и новые документы.

Или другое решение.

К водомерной станции Карелин подошёл без экипажа. Морось оседала на воротнике, футляр с деньгами и документами оттягивал руку.

Северная стена тянулась вдоль канала. На кирпиче сохранились выцветшие номера участков.

Девять.

Десять.

Одиннадцать.

Карелин остановился перед ржавыми воротами. За стеной не было слышно ни шагов, ни голоса встречающего.

Слишком тихо.

Он поднял голову. Одна из теней на крыше едва заметно шевельнулась.

Тех наблюдателей, которых он заметил, Карелин оставил позади. Но он не сомневался: Ракитин передал слежку другой группе и теперь ждал, к кому приведёт цель.

Карелин сделал три шага за ворота.

— Я пришёл без сопровождения, — громко сказал он.

Ответа не последовало.

С крыши сверкнул короткий серый луч.

Карелин успел вскинуть футляр перед собой. Серый луч расколол дерево, выбил футляр из его рук и отбросил самого Карелина к стене.

— Палата! На землю!

Ракитин.

Второй луч ударил сверху, но между крышей и дорогой возник прозрачный щит. Серый свет растёкся по нему и оставил шесть расходящихся трещин. Софья Белозерская удержала защиту, отступив на полшага.

На дороге распахнулась дверца экипажа. Алексей Воронцов выкрикнул предупреждение:

— Справа от ворот!

Карелин обернулся.

Из тёмного проёма вышел второй человек. Первый оставался на крыше. Позади уже появились преследователи. Впереди его никто не ждал. Обещанная эвакуация оказалась ловушкой.

Только теперь смысл слов «ожидайте решения» стал окончательно ясен.

Встречу назначили не для эвакуации.

Решение уже приняли.

Глава 13. Вторая сторона

Второй нападавший ударил.

Серое кольцо сорвалось с наконечника жезла и полетело к воротам. Над плечами человека на мгновение вспыхнули две дуги — Адепт второй печати. Столько же было у Ракитина, но инспектор уже потратил часть резерва на преследование и скрывающий контур.

Софья резко развернула щит, прикрывая Карелина и Ракитина. Три серебристые дуги Заклинателя поднялись над её спиной и тут же растворились в защитном плетении.

Алексей следил за тем, как кольцо на жезле стягивает поток в одну точку. Устройство готовило узкий пробивной импульс.

— Не принимайте в центр! — крикнул он. — Сведите щит под углом!

Софья не обернулась. Плоскость защиты качнулась, превращаясь из стены в наклонный заслон.

Серый импульс ударил в край, скользнул вверх и разорвал водосточную трубу.

С крыши ответил первый стрелок. Над карнизом раскрылись три тусклые дуги. Заклинатель третьей печати — равный Софье по силе, но вооружённый заранее заряженным жезлом.

Ракитин толкнул Карелина за каменную тумбу.

— На землю!

— Я уже понял, — процедил тот.

Луч прошёл над ними и выбил кирпич из стены. Осколки полоснули Ракитину щёку.

Софья удерживала сразу два направления. Щит перед воротами покрылся белыми трещинами, а второй, меньший, возник над дорогой, прикрывая сотрудников Палаты.

— Долго не выдержу! — сказала она.

Анастасия подняла сигнальную трубку. Красная искра взлетела над каналом. С противоположной стороны станции ответили два фонаря: резервная группа начала обход.

Нападавший у ворот снова поднял жезл.

Алексей оставался у экипажа в Мельничном переулке. Через пролом между складами он видел боковой проезд и часть крыши. Подходить Ракитин разрешил только после сигнала.

На наконечнике жезла снова собиралось серое кольцо. На этот раз поток шёл не вперёд, а вниз, к основанию оружия.

— Он перегружает накопитель! — крикнул Алексей. — Жезл разорвёт!

Сотрудник Палаты, лежавший у стены, выстрелил в руку нападавшего. Синий разряд сбил прицел. Человек отшатнулся, бросил жезл и исчез в тёмном проходе.

Оружие упало на камни.

— Не приближаться! — приказал Ракитин.

Жезл взорвался почти сразу. Серое пламя выбило ставни из ближайшего окна. Софья опустила щит до земли и приняла осколки на защиту.

На крыше мелькнула фигура.

— Уходит к каналу! — крикнули сверху.

Сотрудники Палаты бросились к лестнице и боковому проходу.

Ракитин схватил Карелина за воротник и потащил от ворот.

— Можете идти?

— Да.

Карелин поднялся, но пошатнулся. Из расколотого футляра высыпались мокрые бумаги.

На его правой ладони темнела небольшая металлическая пластина с тремя прорезями. По краям пробегали серые искры.

— Что у вас в руке? — спросил Ракитин.

Карелин посмотрел вниз.

— Не знаю.

Он попытался разжать пальцы. Пластина осталась на месте, будто металл прирос к коже.

Алексей услышал свисток Ракитина — разрешение подойти. Он выскочил из-за экипажа и добежал до ворот, когда пластина начала нагреваться.

— Не тяните её рукой, — сказал он. — Контур замкнулся на владельца.

— Я не владелец, — бросил Карелин.

— Устройство с этим не согласно.

Алексей снял с пояса изолирующий зажим. Пластина была простой только снаружи. Под верхним слоем двигался поток, стягиваясь к средней прорези.

— Она сейчас сработает? — спросил Ракитин.

— Да.

— Что сделать?

— Держите его руку неподвижно.

Ракитин перехватил запястье Карелина. Алексей ударил зажимом по краю пластины. Серый разряд прошёл по металлу и обжёг ладонь.

Пластина не отцепилась.

— Ещё раз, — сказал Алексей.

— Вы уверены? — спросила Софья.

— Нет.

Он изменил угол и ударил возле средней прорези. Контур дрогнул. Карелин резко втянул воздух.

Третий удар разорвал связь. Пластина отлетела в грязь.

Софья накрыла её отдельным щитом. Металл вспучился и лопнул, но защита удержала осколки.

Карелин смотрел на обугленную землю.

— Футляр мне передали утром, — сказал он. — Пластина была внутри.

— Кто передал? — спросил Ракитин.

— Посыльный. Я видел его впервые.

— Где?

— У дома.

— Описание.

— Мужчина лет сорока. Серое пальто, тёмные волосы. Никаких примет.

Со стороны канала донёсся плеск. Через несколько секунд заработал лодочный двигатель.

— Второй ушёл по воде! — крикнул сотрудник Палаты.

Ракитин выругался.

— Перекрыть оба берега. Лодку брать только после проверки корпуса.

На крыше появился сотрудник с человеком в маске. Руки пленника были стянуты за спиной.

— Этот жив, — сообщил сотрудник Палаты.

Карелин посмотрел на пленника.

— Ненадолго.

Ракитин повернулся к нему.

— Знаете его?

— Нет, — ответил Карелин. — Но знаю порядок.

— Снять маску, — приказал Ракитин.

— Не здесь, — остановила его Софья. — На пленнике может быть такой же контур.

Ракитин кивнул.

— Увести в защищённый экипаж. Одежду не трогать. Рот проверить только через экран.

Софья защёлкнула на запястьях Карелина складные наручники.

— И это всё? — спросил Карелин, посмотрев на наручники. — После стольких месяцев поисков вы рассчитываете на обычное железо?

— Оно надёжнее вашего слова, — ответила Софья.

Алексей поднял обломок ручки. Под мокрой кожаной обмоткой обнаружился узкий карман, прошитый серебряной нитью. При активации пластина пробила внутренний слой и замкнулась на ладони Карелина.

Карелин посмотрел на обломок.

— Значит, встреча не предполагала моего возвращения.

— Вы только сейчас это поняли? — спросил Ракитин.

— Надежда мешает расчётам.

* * *

Карелина отвезли не в центральное здание Палаты, а в пустой дом смотрителя у канала.

Софья проверила стены, окна и печную трубу. Снаружи поставили два независимых контура: от вторжения и внешнего воздействия. Только после этого Софья разрешила зажечь лампы.

Задержанного посадили за стол. Врач обработал ожог на ладони и перевязал бок.

— Рана неглубокая, — сказал врач. — Говорить можете.

— Могу, — ответил Карелин. — Не путайте это с готовностью отвечать на всё.

Ракитин снял мокрое пальто. Софья сохраняла защиту у окна. После боя её лицо побледнело, а пальцы заметно дрожали.

Анастасия открыла блокнот.

— Начнём с Журавлёва, — сказал Ракитин. — Что он производил?

— Отдельные детали.

— Для чего?

— Чтобы ни одна мастерская не видела общей конструкции.

— Какие именно детали?

— Корпуса накопителей, крепления и детали якорных узлов. Журавлёв получал чертежи частями, поэтому не понимал, что именно собирают.

— Кто собирал устройства?

— Другие люди.

— Имена.

Карелин усмехнулся.

— Одна фамилия ничего не изменит.

— Она поможет нам сделать следующий шаг.

— Я знал только посредников. Большинство уже мертвы или исчезли. Остальные носили чужие имена.

Ракитин положил на стол остаток серой пластины.

— Это часть того же заказа?

Карелин посмотрел на обугленный металл.

— Корпус мог быть изготовлен у Журавлёва. Внутренняя решётка — нет.

Алексей развернул чистый лист и начертил три прорези.

— Первая собирала поток. Вторая связывала устройство с человеком. Для чего третья?

Карелин перевёл взгляд на рисунок.

— Вы считаете её третьей, потому что смотрите с этой стороны.

Алексей поднял голову.

— А с другой?

— Она первая.

В комнате стало тихо.

Ракитин подался вперёд.

— С другой стороны чего?

Карелин коснулся языком пересохших губ.

— Ворот.

— Каких именно?

— У них нет одного адреса. Станции, склады и подвалы — лишь места установки узлов. Сами Ворота возникают между двумя якорями.

Анастасия записала каждое слово.

— Пространственный проход? — спросил Алексей.

— Иногда. Но расстояние — не главная преграда.

— Тогда какая?

Карелин посмотрел на него слишком внимательно.

— Совместимость.

Ракитин положил ладонь на рисунок.

— Объясните без загадок.

— Для перехода нужны два якоря, по одному с каждой стороны. Ими могут быть предметы, места или люди. Обычные якоря выдерживают лишь несколько открытий.

Алексей вспомнил, как у водомерной станции проход отозвался болью и давлением чужой силы.

— А человек?

Карелин не ответил сразу.

— Человек восстанавливается.

Софья оторвалась от окна.

— Вы использовали людей как части контура?

— Не я создавал метод.

— Но участвовали.

— Да.

Ракитин спросил:

— При чём здесь Сергей Андреевич Воронцов?

Карелин посмотрел на Алексея.

— Ваш дед понял, что строят, раньше остальных.

— И что сделал?

— Он сорвал запуск узла, уничтожил оборудование и спрятал расчёты.

— Какие именно расчёты он спрятал?

— Я не знаю.

Алексей сжал карандаш.

— Тогда откуда вы знаете, что это сделал он?

— После его вмешательства проект остановился на несколько лет. Склады закрыли, людей сменили. Воронцова искали обе стороны.

— Обе? — переспросила Анастасия.

— Те, кто хотел открыть Ворота отсюда, и те, кто ждал открытия оттуда.

Ракитин медленно выпрямился.

— Кто находится на другой стороне?

— Люди.

— Имя государства. Организации. Хоть что-нибудь.

— Для нас они были «смотрителями». Настоящего названия я не знаю.

Анастасия постучала карандашом по странице.

— Почему вы решили говорить?

— Потому что они попытались меня устранить.

— Это объясняет желание отомстить, — сказала она. — Но не доказывает, что вы говорите правду.

— Тогда проверяйте каждое слово. Другого доказательства я вам не предложу.

В дверь постучали условным сигналом. Вошедший сотрудник наклонился к Ракитину.

— Задержанный с крыши умер.

— Как?

— Остановка сердца. Под кожей на шее обнаружили разрушенный контур. Он сработал, когда попытались снять маску через экран.

Карелин прикрыл глаза.

— Я предупреждал.

— Можно было остановить контур? — спросил Алексей.

— Если бы мы знали его схему заранее, — ответил сотрудник. — Теперь каналы оплавлены.

Ракитин приказал:

— Проверить одежду, зубы и швы маски. Всё изолировать. Тело не передавать.

Когда дверь закрылась, он снова повернулся к Карелину.

— С вами такой контур есть?

— Был бы — я бы уже умер.

— Проверим.

— Проверяйте.

Софья провела ладонью над его плечами и грудью. Свет скользнул по ткани.

— Действующих контуров на нём нет, — сказала Софья. — Но сохранились следы прежних.

— Где? — спросил Алексей.

— Вдоль позвоночника и под рёбрами. Большая часть давно выжжена.

Карелин усмехнулся.

— Плата за службу.

— Или за попытку уйти? — спросил Ракитин.

Усмешка исчезла.

* * *

Допрос продолжался до рассвета.

Карелин назвал три старых узла: закрытую насосную станцию, склад медицинского стекла и подвал возле Обводного канала. Он продиктовал номера счетов и имена посредников. Почти каждая цепочка обрывалась на имени исчезнувшего посредника или подставного владельца.

— Кто подписывал окончательную приёмку? — спросил Ракитин.

— Старший смотритель.

— Имя.

— Мне его не называли.

— Как вы получали распоряжения?

— Через тайники, посредников и одноразовые листы. Иногда голосом через дорогие связные устройства.

— Вы видели его лично?

— Один раз. Лица не видел.

Алексей всё это время восстанавливал схему пластины. Два контура удалось связать между собой. Третья прорезь по-прежнему не имела замыкания.

— Ей нужен внешний ответ, — сказал он.

Карелин посмотрел на лист.

— Да.

— С другой стороны Ворот?

— Да.

— Значит, пластина не могла сработать сама. Кто-то подал сигнал.

— Или узел получил подтверждение, что я пришёл в назначенное место.

Ракитин забрал рисунок.

— Где находится ближайший действующий узел?

— После сегодняшней ночи его закроют.

— Назовите старое место.

— Под насосной станцией на Лиговском канале. Но вы найдёте только пустую камеру.

— Мы сами посмотрим, что там осталось.

Карелин устало откинулся на спинку стула.

— Сергей Андреевич тоже предпочитал сначала проверить всё сам.

Алексей поднял голову.

— Вы разговаривали с ним?

— Дважды. В первый раз Сергей Андреевич ещё считал меня преподавателем, которого втянули в чужие дела и можно переубедить. Во второй уже знал, кому я служу.

— Что он сказал?

— Что Ворота нельзя контролировать. Их можно только закрыть или однажды обнаружить, что решение принимают уже не с этой стороны.

Начало светать. Врач потребовал закончить разговор.

Карелина отвели в соседнюю комнату. На двери поставили печать Софьи и два механических замка. Ракитин оставил у входа четверых сотрудников.

Алексей вышел на крыльцо. Над каналом лежал серый туман.

Анастасия остановилась рядом.

— Ты ему веришь? — спросила она.

— Не всему.

— Чему именно?

— Что Сергей Андреевич сорвал проект. Карелину незачем делать из него героя.

— Он мог подбирать слова для тебя.

— Мог.

Она закрыла блокнот.

— И что ты понял про пластину?

— У неё был внешний контур подтверждения. Сигнал пришёл либо от скрытого узла рядом со станцией, либо с другой стороны Ворот.

— Это можно доказать?

— Только если найдём передатчик.

Анастасия посмотрела на перевязанную ладонь Алексея.

— Ракитин вызвал тебя для опознания артефакта, а не для того, чтобы ты обезвреживал его сам.

— Я использовал изолирующий зажим.

— И всё равно получил ожог.

Алексей промолчал.

— Вот об этом я и говорю, — сказала Анастасия.

* * *

В Академию он прибыл ко второй паре.

Михаил ждал у лестницы. Увидев Алексея, он быстро подошёл и остановился только в шаге от него.

— Где ты был всю ночь?

— С Ракитиным.

— Я спрашивал не с кем, а где.

Алексей показал перевязанную ладонь.

— Карелина нашли.

Михаил несколько секунд смотрел на повязку.

— А сообщить мне об этом до возвращения было нельзя?

— Было некогда.

— В следующий раз найди время. Я до утра не знал, искать тебя или ждать известий из Палаты.

На площадке появилась Елизавета. Она посмотрела на повязку.

— Это учебная работа?

— Нет.

— Что произошло?

— Ночью задержали Карелина. Люди, которым он служил, попытались его убить.

Елизавета замедлила шаг.

— Он заговорил?

— Да. Рассказал о Вратах и Сергее Андреевиче.

— О твоём деде?

Алексей кивнул.

— Карелин утверждает, что дед сорвал один из их проектов. Ещё сказал, что Врата связывают две стороны.

— Какие стороны?

— Пока не знаю. Карелин рассказал только часть.

— Лёша, — сказал Михаил, — ты опять собираешься сделать вид, что можешь одновременно учиться, вести мастерскую и разбираться с людьми, которые убивают собственных сообщников?

— Не собираюсь.

— Хорошо.

— Я уже это делаю.

Михаил с раздражением поджал губы, но ничего не ответил.

* * *

После занятий Алексей поехал в мастерскую.

Иван Петрович Ларин уже ждал рядом с Соней. Егор Матвеевич освободил рабочий стол.

— Покупатель инструментов придёт завтра утром, — сказал Ларин. — Поэтому сегодня решим окончательно.

Алексей достал манжету.

— Сегодня решим только, помогает устройство или мешает. Остальное после испытания.

Он закрепил манжету на предплечье. Пружинный компенсатор шёл вдоль внутренней стороны руки. Две тонкие тяги соединяли его с держателем резца.

— Кисть должна чувствовать давление, — объяснил Алексей. — Манжета гасит только резкий боковой рывок.

— А если рука дёрнется вперёд?

— Тогда не поможет.

Ларин усмехнулся.

— Честный артефактор — плохой торговец.

Первая линия ушла в сторону почти сразу. Иван Петрович сжал резец так сильно, что побелели пальцы.

— Ещё раз, — сказал Алексей.

— Результат уже есть.

— Вы держали руку иначе, чем обычно.

Ларин посмотрел на него.

— Откуда знаете?

— По пальцам.

Во второй раз Ларин ослабил пальцы. Когда резец дёрнулся в сторону, пружинный механизм удержал кисть и сгладил движение. Борозда получилась неровной, но уже без резкого излома.

— Ещё, — сказал Ларин.

Третья линия вышла ровнее. На четвёртой компенсатор потянул кисть обратно слишком рано.

— Нужно уменьшить ход пружины на одну шестую, — сказал Алексей.

— На одну пятую, — возразил Ларин.

— Почему?

Он указал на конец линии.

— Здесь пружина уже мешала нажиму.

Алексей проверил натяжение.

— Вы правы. На одну пятую.

Ларин провёл пальцем по почти ровной борозде.

— Значит, глаз меня ещё не подводит.

— И не подводил.

— Я перестал в это верить.

Соня отвернулась и быстро вытерла щёку.

Егор Матвеевич кашлянул.

— Покупателю придётся подождать.

— До следующего испытания, — сказал Ларин.

— До следующего испытания, — согласился Алексей.

На краю стола лежала схема серой пластины: три прорези и одна линия, которой требовался ответ извне.

Алексей накрыл рисунок чистой бумагой.

Одни устройства возвращали человеку контроль над собственной рукой. Другие превращали человека в часть чужого механизма.

Пластина связи в портфеле коротко нагрелась.

На ней появилась строка Ракитина:

«КАРЕЛИН ПРОСНУЛСЯ. ТРЕБУЕТ РАЗГОВОРА С ВАМИ. БЕЗ СВИДЕТЕЛЕЙ».

Алексей перечитал сообщение и убрал пластину.

За окном темнело.

Карелин попросил встречи сам. И почему-то не с Ракитиным.

Глава 14. Честное слово

К дому смотрителя Алексей приехал после заката.

Сотрудник Палаты у входа сверил временный пропуск с реестровой пластиной и только потом снял первый замок. В верхней строке стояло: «Граф Алексей Сергеевич Воронцов. Допущен к закрытой беседе по распоряжению императорского инспектора Ракитина».

Алексей задержал взгляд на титуле.

— Уже привыкли, ваше сиятельство? — спросила Анастасия, ожидавшая в коридоре.

— Нет. Мать по-прежнему графиня.

— И останется ею. Реестр внёс вас отдельной строкой как принявшего родовую клятву наследника: титул подтверждается по крови, а не освобождается смертью предыдущего носителя. Анна Викторовна сохранила своё имя в старой записи, вы получили новую. Управляющим домом реестр признал вас потому, что опеку прекратила Палата, а не потому, что кто-то умер.

— Значит, в одном роду два титула.

— Двое взрослых. Закон относится к этому спокойнее, чем великие дома.

Из дальней комнаты донёсся металлический стук. Улыбка исчезла с её лица.

— Карелин проснулся больше часа назад. Сначала отвечал Ракитину, потом потребовал вас.

В кабинете смотрителя горели две лампы. Софья стояла у стола без мантии, закатав рукава. Перед ней лежала схема человеческих каналов: красные отметки тянулись вдоль позвоночника Карелина и расходились под рёбрами. У окна дежурный врач Палаты раскладывал на салфетке иглы и запасные проводники — после ночного покушения Ракитин распорядился не оставлять задержанного без врача ни на час.

Ракитин положил перед Алексеем лист допуска.

— Подпишите условия, граф Воронцов.

Разговор разрешался только в защищённой комнате. Между Алексеем и задержанным должно оставаться не меньше двух шагов, и линия на полу отмечала эту границу. Любую вещь задержанному передаёт сотрудник Палаты. По первому приказу Софьи Алексей обязан отойти к двери.

Он поставил подпись и прижал перстень к нижнему полю. На бумаге проступила синяя птица.

— Он просил беседу без свидетелей.

— Он их не увидит, — ответил Ракитин. — Этого достаточно.

Софья развернула схему.

— После покушения мы проверили Карелина заново. Осмотрели швы, зубы, ногти, рубцы. Искали пластины, накопители и спящие контуры. Старые повреждения не проводят ману и не образуют общей схемы. Но два участка уходят глубже, чем берёт игла, а проверять их силовым импульсом нельзя: можно самим соединить повреждённые каналы.

— Комната отсечена от связи, — добавил Ракитин. — Стены заземлены, под полом разрывающий слой. Обычный управляющий сигнал погаснет на первом экране.

Защита была разумной. Полной безопасности не существовало.

Анастасия положила на стол две бумаги.

— Пока Карелин приходил в себя, я сравнила документы из его футляра со школьными копиями.

Оба листа разрешали выдачу хозяйственного журнала западного корпуса. Печати и подписи совпадали. Но в школьной копии после слов «проверка разрешений» стояло: «без изъятия оригиналов». В листе Карелина этих слов не было.

— Чернила одного состава, — сказала Анастасия. — Эксперт назовёт обе копии подлинными.

Служебная подпись связывала с собой волокна уже написанного текста. Поздняя строка не должна была войти в этот рисунок.

Ещё в марте, разбирая приложения великих домов, Ксения Ладыгина просила придумать прибор, который замечал бы неподтверждённые условия, исправленные числа и чужие вставки. Тогда идея осталась в записях.

— Нужны тонкая медная пластина, три серебряные нити и слабый проверочный кристалл, — сказал Алексей.

— Карелин ждёт, — заметил Ракитин.

— Подождёт двадцать минут. Иначе после разговора у нас снова останутся слова и две одинаковые бумаги.

Медь сняли с запасной сигнальной рамки, серебряные нити нашлись в неисправном измерителе. Алексей вырезал три дорожки и вложил в каждую отдельную нить. Первая считывала сигнатуру подписи. Вторая шла вдоль текста и отмечала участки, не связанные с ней. Третья читала остаточное поле — возле чисел, подчисток и новых чернил.

— Третья самая грубая, — предупредил он. — Она не различает причину. Любое постороннее воздействие рядом с бумагой она покажет как след.

— Это недостаток? — спросила Софья.

— Пока не знаю.

— Прибор определит ложь? — спросила Анастасия.

— Нет. Только то, какие слова человек подтвердил подписью. Если он добровольно подписал ложь, прибор подтвердит, что ложь подписана правильно.

— Название есть?

Алексей положил школьную копию на медь.

— «Честное слово».

Кристалл засветился белым. Линия прошла от подписи вверх и остановилась перед словами «без изъятия оригиналов».

— Их добавили позже, — сказала Анастасия.

— В этой копии, — уточнил Алексей.

Второй лист дал иной результат: белый свет охватил весь текст, но возле номера дела мигнул жёлтым. Анастасия подняла бумагу к лампе.

— Поверх тройки написали восьмёрку.

Ракитин убрал оба листа в отдельную папку.

— Рабочее описание оформите после допроса.

Софья надела мантию и застегнула ворот.

— Пластину ему подаёт сотрудник, вы остаётесь за линией. Почувствуете жар в родовой метке, давление в груди или изменение фона — сразу прекращаете разговор.

— Даже если он начнёт отвечать?

— Особенно тогда.

Карелин сидел за столом в центре защищённой комнаты. Широкие браслеты удерживали его руки раздельно, короткие цепи уходили к кольцам в полу: писать и пить можно, дотянуться до линии — нет. Окно закрывала металлическая ставня, заземляющие полосы тянулись по стенам и потолку. Возле двери была отмечена безопасная зона.

— Ракитин слушает, — сказал Карелин.

— Да.

— Я просил без свидетелей.

Алексей сел за границей двух шагов.

— В комнате нас двое. За безопасность отвечает Палата.

Взгляд Карелина опустился на пропуск.

— Граф Воронцов. Реестр всё-таки признал ваше право при живой графине.

— Почему вы потребовали именно меня?

— Ракитин ищет людей и документы. А вы — единственный здесь, кто поймёт, что они построили.

— И единственный, чью реакцию вы хотите проверить.

Карелин не ответил.

— Сергей Андреевич пытался остановить Врата? — спросил Алексей.

— Пытался заменить живой якорь предметом. Считал использование людей признаком плохой конструкции.

Фраза была слишком близка к мыслям самого Алексея.

— Получилось?

— Частично. Пластина выдерживала одно открытие. После второго её структура разрушалась.

— Поэтому они вернулись к людям.

— Да.

— Кто такие «они»?

— Несколько отдельных групп. Каждая знает только свою часть работы.

— У организации есть название?

Молчание продлилось несколько секунд.

— Шестой Луч.

Алексей вспомнил серую шестилучевую звезду: подменённая пластина стража, находка у архивного служителя, документы северной станции.

— Значит, звезда — ваш знак.

— Знак появился раньше названия. И не связывайте его с шестью магическими печатями. Эту версию оставили для тех, кто начнёт задавать вопросы.

— Что название означает на самом деле?

— Мне не объясняли. Я знал посредников, тайники и порядок получения приказов. Имена менялись чаще людей.

Теперь у серого знака появилось название, и Ракитин наверняка уже записал его.

Алексей положил «Честное слово» на край стола. Сотрудник Палаты передвинул пластину к рукам задержанного и отступил.

— Напишите, что знаете о живых якорях.

— Новый артефакт?

— Прототип. Он связывает текст с подписью и отмечает поздние изменения.

— Не отличает правду от лжи?

— Нет.

— Жаль. Вы бы разочаровались во многих людях быстрее.

— Начните с себя.

Карелин взял перо. Браслеты мешали, поэтому писал медленно.

«Живой якорь удерживает направление открытия и восстанавливает повреждённую связь. Для устойчивого прохода требуются две совместимые точки. Повторные открытия усиливают привязку».

Он подписал лист. Белая линия охватила все три предложения.

— Почему Шестой Луч выбрал именно меня? — спросил Алексей.

— Из-за родовой метки и следа первого открытия. После срыва северного узла часть направления закрепилась на крови Воронцовых.

— У меня не было первой печати.

— Для якоря важнее совместимость, чем сила.

— Что вы сделали со мной в школе?

Карелин опустил взгляд на перевязанную ладонь.

— Державин ударил вас первым. Хотел унизить и не рассчитал силу. Когда я вошёл, вы ещё стояли у стены.

— А потом?

— Я активировал поддельный перстень. После этого вы потеряли сознание.

— Контур остановил сердце.

— Этого не планировали.

— Но вы ушли.

— В коридоре появились ученики. Я решил, что вы умерли. Если бы остался, пришлось бы объяснять чужой перстень и следы вмешательства.

— Поэтому оставили семнадцатилетнего ученика умирать.

— Да.

Ответ оказался тяжелее любого объяснения.

— Когда вы узнали, что я выжил?

— Утром. Варвара Андреевна сообщила директору, что сердце удалось запустить, а память повреждена.

— И вы начали наблюдать.

— Проверял, сохранилась ли привязка. Приказ следить за вашей реакцией я получил тогда же, задолго до розыска.

— Имя Кирен вам известно?

Пальцы Карелина дрогнули.

— Из перехваченного сообщения.

— Из того, что ваши люди унесли с северной станции? Оно попало к вам, когда наблюдать за мной вы уже не могли.

— Верно. Имя пришло позже приказа. Один из контрольных узлов сохранил обращение по имени, и посредник передал мне только это имя.

— «Кирен, не возвращайся. Они нашли проход»?

Карелин впервые не сумел скрыть удивление.

— Значит, вы получили весь текст.

— А вы нет?

— Мне дали два слова и указание проверить, изменится ли ваше лицо.

— Шестой Луч перехватывает связь между мирами?

— Некоторые отклики. Иначе имя Кирена не появилось бы в моём приказе.

Синяя птица под рукавом стала теплее. Алексей отметил это и не позвал Софью. До северного узла оставался один вопрос.

— Где второй якорь?

— Вы спрашиваете не то, что нужно.

— Тогда поправьте вопрос.

— Не могу. Они хотели привязать Сергея Андреевича к узлу и удерживать через него направление.

— Получилось?

— Не так, как рассчитывали. Он перехватил контур и изменил схему привязки.

— Он жив?

Карелин посмотрел в сторону слуховой пластины и ответил ровно:

— Об этом вам придётся спросить не меня.

— Где находится узел?

— Если я назову место, Ракитин отправит людей. Те, кто следит за узлом, уничтожат его вместе с ними.

— Они уже пытались убить вас.

— Значит, скоро проверят результат.

Он начал писать:

«Северная линия. Старый наблюдательный…»

Кристалл «Честного слова» вспыхнул серым раньше, чем появилась подпись. Свет шёл не от чернил: тонкая линия вошла в бумагу со стороны пальцев Карелина и исчезла под рукавом.

— Уберите руку, — сказал Алексей.

Карелин резко вдохнул. Плечи дёрнулись, цепи ударились о кольца в полу. Под кожей запястья проступил серый след.

Алексей ударил ладонью по тревожной пластине и отступил в безопасную зону.

Дверь распахнулась.

Софья увидела рисунок сразу. Тёмная линия поднималась от ладони Карелина к плечу, уходила вдоль позвоночника и замыкалась под левыми рёбрами. Старые рубцы, которые час назад не проводили ни капли маны, стали дорожками одного контура. Накопителя не было: устройство питалось от ядра Карелина.

— Воронцов, к двери!

Алексей подчинился. Ракитин поднял между ним и столом переносной щит. Врач уже стоял у изголовья.

Софья приложила разрывающую пластину к плечу задержанного. Серебряный импульс рассёк серую линию. Поток остановился и сразу обогнул разрыв по второму рубцу.

— Не подавайте ману. Погасите ядро.

— Оно… само.

Контур открывал каналы при каждом ударе сердца.

Софья вывела поток в правый браслет. Металл раскалился.

— Ослабьте замок.

Ракитин повернул ключ. Софья перехватила серую линию серебряной нитью и направила в цепь. Заземляющая полоса под столом вспыхнула.

— Я снимаю нагрузку, но узлы продолжают замыкаться.

Алексей следил за рисунком в кристалле.

— Под рёбрами две дорожки. Не режьте первую, вторая уйдёт к сердцу.

Она поставила второй отвод. Серый свет дрогнул, и Карелин смог вдохнуть.

— Воронцов, — выговорил он. — Ваш дед не охранял второй якорь.

Софья почувствовала новый импульс. Он пришёл не от ядра Карелина: серый поток ударил сверху вниз, будто рубцы приняли ответ по уже открытой линии.

— Замолчите!

Карелин посмотрел на Алексея.

— Он им стал.

Следующий импульс пробил оба отвода. Софья успела закрыть сердце отдельным контуром, но серый свет ушёл к основанию черепа. Карелин дёрнулся и обмяк.

Врач прижал иглу к его шее. Пульс держался: слабый, неровный.

— Держите плечи.

Ракитин перехватил задержанного. Софья направила импульс к сердцу. Один удар. Второй. На третьем внутренние каналы рассыпались: мана перестала проходить между ядром и грудью. Она повторила импульс через серебряный проводник.

Ничего.

— Он умер.

Ракитин закрыл Карелину глаза.

— Никого не выпускать. Проверить внешние экраны и всех людей у кордона. Название «Шестой Луч» внести в материалы дела и поднять архивы по сочетанию слов и шестилучевой звезде.

Софья снова провела иглой вдоль позвоночника. Серые линии исчезли, остались разрозненные старые рубцы.

— Мы проверяли каждый участок. Ни один не проводил ману. Они даже не соприкасались.

Алексей смотрел на схему повреждений. Отдельные рубцы. Запасной путь после первого разрыва. Сборка только в момент запуска.

Он уже видел этот принцип. Не в этом мире. В памяти всплыла закрытая аудитория и голос преподавателя, запрещавшего копировать рисунок целиком.

— Рассыпной контур, — сказал Алексей.

— Объясните, — потребовал Ракитин.

— Заранее создают отдельные повреждения каналов. Каждый участок выглядит обычным рубцом, не проводит ману и не связан с соседними. Управляющий отклик собирает их в единую схему уже внутри тела.

— Поэтому диагностика ничего не показала, — сказала Софья.

— До активации полноценного контура не существовало. Вы искали устройство, а устройства ещё не было.

— Экраны должны были остановить команду, — сказал Ракитин.

— Если бы она шла через комнату. Карелина заранее связали с контрольным узлом, и отклик пришёл по уже созданной привязке. Для такой линии стены и расстояние почти ничего не значат.

— Откуда вы знаете этот принцип?

— Из старых записей, которые я помню.

Ракитин понял, что более точного ответа не получит.

На столе продолжало светиться «Честное слово». Подписанные утверждения Карелина были связаны белой линией. Незаконченная фраза о северной линии осталась неподтверждённой.

Алексей снял кристалл с медной основы и повернул к свету. На поверхности сохранились три коротких штриха и встречная линия — след, который третья дорожка снимала с любого постороннего воздействия рядом с бумагой. Такой рисунок возникал, когда заранее открытый канал получал ответ.

— Команда пришла не просто извне, — сказал он. — Кто-то услышал Карелина через контрольный узел и ответил.

— Значит, Шестой Луч знал о разговоре.

— Я думал об автоматике: контур срабатывает на запрещённые слова без человека. Не сходится. Карелин вслух назвал организацию, подписал три предложения о живых якорях и сказал, что вы перехватываете отклики между мирами. Ничего не произошло. Серый след появился только тогда, когда он начал писать место.

Ракитин медленно закрыл папку.

— Автоматика не выбирает, что важнее.

— Поэтому её здесь и не было. На той стороне линии кто-то слушал живьём и ждал координат. Он уничтожил своего человека ровно за одну строку.

Алексей поместил кристалл в пустую коробку и закрыл её.

— Рабочее описание прибора оформлю к утру. Вместе с записью того, что он показал до активации.

— Оформите отдельным приложением к делу, — сказал Ракитин. — Прибор больше не прототип. Он единственный свидетель, чьи показания нельзя переписать поздней строкой.

Софья подошла к Алексею и молча повернула его руку рукавом вверх. Кожа под родовой меткой ещё сохраняла тепло.

— Когда она нагрелась?

— За четыре вопроса до конца.

— И вы промолчали.

— Он подошёл к северному узлу. Я решил, что успею.

— Вы не успели. Он умер, место осталось неизвестным, а вы простояли рядом с работающим контуром лишнюю минуту. В следующий раз я выведу вас из комнаты, не спрашивая.

Алексей не стал возражать. Возражать было нечем.

Он снова посмотрел на серый отпечаток в коробке.

Рассыпные контуры были запрещены даже в том мире, который он помнил. Не из-за сложности. Единственным надёжным способом обезвредить такую схему было знать о ней заранее.

Шестой Луч знал этот принцип.

Или получил его с другой стороны Врат.

Глава 15. Серый отпечаток

К утру дом смотрителя перестал быть домом.

Ракитин закрыл выезд к каналу, поставил людей у дверей и запретил выходить всем, кто был внутри ночью. Сотрудников Палаты допрашивали по одному в бывшей кухне.

Алексей сидел на подоконнике и считал голоса внизу. Тринадцатый человек за три часа.

Ракитин задавал три вопроса: кто подходил к комнате задержанного, кто передавал предметы, кто выходил за внешний контур. Ответы записывала Анастасия.

К полудню картина не изменилась: никто не подходил, никто не передавал.

— Ни одного разрыва в охране, — сказал Ракитин. — Был бы предатель — мы бы его нашли. Но здесь никто не входил и ничего не передавал. Значит, убийство подготовили заранее.

— Здесь и не было предательства этой ночью, — ответила Софья.

Она стояла у двери комнаты, где лежало тело, и в сером утреннем свете было видно, насколько она устала.

— Я закончила осмотр. Повреждения каналов делали не за неделю и не за месяц. Верхние рубцы старше года, нижние — старше трёх. Их наносили последовательно, с перерывами на восстановление.

Ракитин остановился.

— То есть контур в его теле собирали задолго до задержания.

— Задолго до того, как мы узнали его имя. Карелина готовили как расходную часть с того дня, когда он получил доступ к настоящей работе.

— Карелин понял это только вчера, — сказал Алексей. — Когда обнаружил в футляре скрытый карман. Тогда он понял, что после задания от него собираются избавиться.

Ракитин повернулся к двери.

— Тело не вывозить. Ни в Палату, ни в анатомический театр, ни по требованию родственников.

— Формально это уже не задержанный, а покойный подданный, — заметила Анастасия. — Родственники будут настаивать.

— Пусть настаивают через меня. При перевозе достаточно одного человека в цепочке, чтобы от тела остались угли.

— И пока рубцы целы, их можно читать, — добавила Софья. — После любого нагрева схема исчезнет.

— Тогда работайте здесь, — сказал Ракитин. — Дом останется закрытым столько, сколько понадобится.

* * *

Под рабочую комнату Алексею отдали кладовую с одним окном.

Сначала он дописал описание прибора: назначение, устройство, порядок применения. Отдельным пунктом — то, что повторял вслух дважды: прибор не определяет правду, он показывает связь текста с подписью и следы позднего вмешательства.

Потом взялся за съёмный кристалл.

Это было другое устройство и другая задача. Прибор читал бумагу и связь текста с подписью. Съёмный кристалл ничего не читал — только хранил след воздействия, как закопчённое стекло хранит след пламени. Общим у них был лишь зажим.

Серый отпечаток сохранился так, как остаётся след ожога на металле. Три коротких штриха и встречная линия. Штрихи — это то, что успел написать Карелин. Встречная линия — то, что пришло извне, пока перо ещё двигалось.

Алексей поставил его под слабый проверочный свет и стал считать.

Собственный сигнал устройства всегда расходится от подписи наружу. Здесь линия шла снаружи внутрь, к бумаге и к руке, без попытки подобрать частоту. Так входит поток по каналу, который уже открыт.

Это объясняло экраны: заземлённые стены останавливают сигнал, который ищет путь, но бессильны против отклика по линии, которая существовала до того, как построили комнату.

Отпечаток говорил, что канал открыт. Он не говорил, откуда.

Плотность следа не менялась по длине — расстояние по нему не измерить. Угол входа зависел от положения руки Карелина, а не от источника. Повторного сигнала не было: отклик пришёл один раз и больше не повторился.

В комнату вошёл Ракитин.

— Место?

— Не определяется.

— Совсем?

— По одному следу — нет. Утверждать я могу две вещи. Первая: воздействие прошло по привязке, созданной до вчерашнего дня. Вторая: оно сработало в комнате, отсечённой от обычной связи, значит, приёмным узлом был сам Карелин. Он был не только целью, но и частью контура.

— А кто отдал команду?

— Вот этого по следу не видно. Контур с живым оператором и заранее настроенная автоматическая схема оставляют одинаковый отпечаток. По одному случаю их не развести.

— Разница между ними — это разница между погоней и раскопками, — сказал Ракитин.

— Знаю. Поэтому и не выбираю раньше времени.

Ракитин сел на табурет.

— Что нужно, чтобы продвинуться?

— Вторая точка. Только не для места. Места она не даст: направления в следе нет вовсе.

— Тогда зачем она?

— Чтобы сравнить рисунок. У привязки есть свой почерк: порядок штрихов, плотность, характер входа. Если второй отклик, снятый в другом месте и в другой год, повторит этот рисунок, значит, работали через одну и ту же линию. Это не адрес. Это доказательство, что перед нами не несколько отдельных случаев, а одна и та же система.

— То есть нужно, чтобы это случилось снова.

— Или найти старые случаи, где след уже был снят и никто не понял, что это.

Ракитин посмотрел на кристалл.

— Тогда вам нужен архив.

— Да. Не вместо второй точки: старые бумаги не сохранят след кристалла. Но в них могут быть описания похожего воздействия или забытые снимки. А если не найдётся и этого, хотя бы узнаем, где искать следующий отклик.

* * *

Анастасия шла вдоль стеллажей второй час и уже перестала чувствовать запах бумажной пыли.

Служитель выдавал по три дела в час и напоминал, что общую опись без распоряжения не покажет. Распоряжение у неё было, но предъявлять его Анастасия не стала: служитель мог запомнить, какие папки она просила.

К самим делам её пустили без всякого распоряжения. Прекращённые розыскные дела старше десяти лет выдавали практикующим юристам по письменному запросу, и запрос она составила так, чтобы в нём не было ни одного слова, которое стоило бы запомнить: пожары, аварии и исчезновения вдоль северной линии за семьдесят второй — восемьдесят третий годы. Ведомство путей, а не Палата. Никаких имён.

Название она искать даже не пробовала: слов «Шестой Луч» в бумагах не существовало. Она искала знак — шестилучевую звезду в любом виде: оттиск, клеймо, накладка, пометка писаря, не понявшего, что перерисовывает.

За десять лет практики она выучила: плохое дело всегда слишком аккуратное. Если в папке два безукоризненных листа, остальные мог кто-то вынуть.

К полудню она отложила четырнадцать дел и оставила пять.

В третьем по счёту она просидела дольше всего. Между заявлением жены и постановлением о прекращении лежало одиннадцать месяцев и ни одной строки. За такой срок кто-то обязательно пишет хотя бы отказ.

Фамилия на постановлении не читалась, печать была подлинная. Год назад она бы на этом и остановилась.

Теперь в доме смотрителя сидел человек, который умел спросить у бумаги, всю ли её подписали сразу.

Анастасия вложила в папку закладку и попросила лампу ярче.

* * *

К вечеру перед Алексеем лежало пять дел. Сейчас шёл тысяча восемьсот девяносто пятый год и самому старому из них исполнился двадцать один год.

— Тысяча восемьсот семьдесят четвёртый, — начала Анастасия. — Северная водомерная станция. Пожар, погибших нет, пропал смотритель. В описи изъятого — «пластина с шестилучевым оттиском, назначение не установлено». Дело закрыто через восемь месяцев.

— Пластина сохранилась?

— Утрачена при переносе хранилища в восемьдесят первом.

Она открыла вторую папку.

— Восемьдесят третий. Склад медицинского стекла: недостача и нарушенные пломбы. Смотритель склада уволен и через месяц исчез. В деле — рапорт с рисунком звезды на упаковочной бумаге.

— Тот же склад, что называл Карелин?

— Тот же адрес. Другое имя владельца.

Третье дело — то самое, с главным смотрителем Глебом Ильичом, сорока двух лет, — было тоньше остальных: заявление, постановление о прекращении и одиннадцать пустых месяцев между ними.

Алексей потянулся к прибору.

— Дайте оба листа.

Заявление легло на медь. Белая линия прошла по всему тексту и замкнулась на подписи. Постановление дало другую картину: белая линия охватила первые две строки, а дальше свет стал бледным. Возле даты свет мигнул жёлтым.

— Дату переписали, — сказал Алексей. — И добавили последний абзац.

Анастасия наклонилась к листу.

— Именно тот абзац, где сказано, что поиски результата не дали.

— Мы знаем только, что этот абзац дописали после подписания документа. Правдив он или нет, прибор определить не может.

— В суд с этим сегодня нельзя, — сказала Анастасия. — Прибор не заявлен, методики нет, поверять его некому. К тому же сделал его потерпевший по делу. Первый же защитник это скажет.

— Тогда зачем мы этим занимаемся?

— Этого хватит не на приговор, а на официальную экспертизу. Чернила, нажим и состояние бумаги независимо покажут, что абзац внесли позже.

Алексей по очереди проверил оставшиеся постановления. Четвёртое и пятое дела повторяли рисунок: северная станция, исчезнувший смотритель, идеально оформленная бумага с одной поздней строкой.

Второго серого отпечатка среди материалов не оказалось. Архив не дал почерка привязки, зато показал другой общий приём: подлинный документ прикрывал позднюю правку.

Алексей отвёл прибор от листа.

— По меньшей мере двенадцать лет назад они уже делали то же самое. Только тогда никто не мог это увидеть.

— И ни одного живого свидетеля по всем пяти делам, — сказала Анастасия. — Зато есть общая черта: все документы подписаны служебными подписями Палаты или ведомства путей.

— Подделка?

— Подписи подлинные. Поздние строки внесены после них. Так работают не снаружи.

* * *

Ракитин выслушал доклад до конца и закрыл папку.

— Материалы уходят в Палату сегодня. Дело получает высшую степень закрытости. Круг допущенных — семь человек.

— Кто их выбирает и по какому признаку? — спросил Алексей.

— Я. По службе и сроку: все семеро работают больше пятнадцати лет.

— Пять дел, которые мы разобрали, старше одиннадцати лет, и в каждом поздняя строка внесена под подлинной служебной подписью. Ваш признак отбирает именно тех, кто служил тогда.

В кладовой стало тихо. Ракитин говорил медленно:

— Вы понимаете, что предлагаете подозревать ведомство, которое сейчас держит охрану вокруг вас?

— Я предлагаю не полагаться на то, что бумага верна, если её подписал уважаемый человек. Именно это Шестой Луч использовал не меньше одиннадцати лет.

— Что вы хотите?

— Копии всех пяти дел, описания прибора, показаний Карелина и снимка со съёмного кристалла, — ответил Алексей. — Оригиналы останутся в Палате, а копии будут храниться отдельно. Если через год в деле появится новая строка, я смогу это доказать.

Анастасия положила на стол лист.

— Есть законный способ. Юрист потерпевшей стороны вправе получить заверенные копии материалов без государственной тайны. Перечень готов.

Ракитин прочитал его дважды.

— Половину я вычеркну.

— Ожидаемо.

— Вторую половину заверю сам. И поставлю условие.

Он посмотрел на Алексея.

— Ни одного шага в поле без Палаты. Ни северных станций, ни закрытых постов, ни разговоров с посредниками. Вы работаете с бумагой и приборами. Всё остальное делают люди, которым за это платят.

* * *

Перед отправкой материалов Алексей проверил показания Карелина.

Лист с тремя предложениями о живых якорях лёг на медь последним. Белая линия прошла от подписи вверх, охватила все три строки и замкнулась.

— Текст цел, — сказал он. — Ни одного позднего слова. Он подписал именно то, что написал.

Второй лист был короче. «Северная линия. Старый наблюдательный…» — и обрыв.

— Подписи нет, — сказала Анастасия. — Незавершённая запись без подтверждения не имеет силы ни в суде, ни в дознании.

— Но она есть, — сказал Алексей.

— Есть. И как направление поиска стоит дороже всего остального. Мы знаем три слова: линия, наблюдательный, старый. Значит, ищем не станции и не склады. Ищем посты.

Ракитин записал одну строку и подчеркнул её дважды.

— Наблюдательные посты северной линии. Все, включая закрытые.

— Особенно закрытые, — сказал Алексей. — Карелин говорил, что действующий узел закроют после первой же ночи. Значит, работают там, где по бумагам давно ничего нет.

* * *

На следующее утро Алексей вернулся в Академию, словно за прошедшую ночь успел прожить несколько лишних лет.

Елизавета нашла его в галерее у окна.

— Михаил сказал, что задержанный умер.

— Да.

Она ждала продолжения. Алексей выбрал слова так же, как выбирал их для протокола.

— Его убили во время допроса. Устройство было внутри тела, его собрали заранее. Мы получили название организации и часть показаний.

— Ты рассказал не всё, — сказала Елизавета. — Остальное тоже нельзя разглашать?

— Многое. Это не недоверие: за доступ отвечают подписью.

— Я не прошу материалы дела. — Елизавета сделала шаг ближе. — Я спрашиваю о тебе. Двое суток без сна, обожжённая рука — и голос, каким объясняют устройство пружины.

— Так проще.

— Так одиноко. Ты каждый раз решаешь всё один и сообщаешь остальным готовый вывод.

Алексей молчал.

— Скажи хотя бы то, о чём думаешь, — сказала она. — Не из дела. Своё.

Он смотрел на двор, где первокурсники несли ящики с учебными пластинами.

— Карелин сказал, что мой дед сорвал запуск узла. И что его хотели привязать к этому узлу вместо предмета. Он сказал: «Он перехватил контур и изменил схему привязки».

— Это значит, что он погиб?

— Это значит, что он стал якорем.

Елизавета не отвела взгляд.

— Тогда договаривай.

— Он написал так: «Живой якорь удерживает направление открытия и восстанавливает повреждённую связь», — произнёс Алексей. — Я двое суток читал эту строку как «человек восстанавливается». Это не одно и то же. Восстанавливается связь, а не тот, через кого её держат.

— Тогда откуда надежда?

— Из третьей строки. «Повторные открытия усиливают привязку». Возможно, такое усиление сохраняется, только пока существует якорь. Это ничего не доказывает, но и окончательно списать его я не могу.

— То есть Сергей Андреевич может быть жив.

Алексей выдохнул. Сказать это самому оказалось тяжелее, чем услышать.

— Да. Может быть жив. Шесть лет по ту сторону Врат, частью чужой конструкции.

— Ты держал это в себе с ночи.

— В деле такое не пишут. Карелин мёртв, а прямого подтверждения не оставил.

Елизавета кивнула.

— Хорошо. И запомни: в следующий раз, когда решишь, что кому-то лучше не знать, спроси у этого кого-то.

* * *

После занятий Алексей вернулся в усадьбу и заперся в мастерской. Вечером туда принесли записку от Анастасии: «Нашла карту. Приезжайте».

В архиве горела одна лампа. На большом столе лежал развёрнутый лист плотной бумаги: северная линия, водомерные станции, насосные, наблюдательные посты. Карта была старой, с выцветшими краями и старым правописанием.

— Семьдесят второй год, — сказала Анастасия. — Здесь ещё отмечены все посты, включая те, которых нет на новых картах.

Алексей провёл пальцем по линии. Четырнадцать точек, девять из них зачёркнуты.

— Значит, девять адресов.

— Девять, — сказала Анастасия. — Но один из них проверяли две недели назад.

Она пододвинула лампу.

Возле седьмой зачёркнутой точки, у самого сгиба, стоял аккуратный служебный оттиск. Синие чернила, ровная рамка, короткая строка: «Осмотрено. Замечаний нет».

Под строкой была дата.

Четырнадцать дней назад.

Алексей наклонился к оттиску так близко, что различил волокна бумаги.

— Это печать Палаты.

— Да.

— На карте, которая одиннадцать лет лежит в закрытом архиве. Пост закрыт в семьдесят четвёртом. Осматривать там нечего.

— И всё же кто-то осмотрел. Две недели назад, за подписью ведомства, которое сегодня забрало все наши материалы.

Алексей выпрямился.

Серый отпечаток в кристалле, поздние строки в пяти делах, ровный служебный оттиск на старой карте. Разные руки, разные годы, один принцип: правильная бумага и одна лишняя строка.

— Ракитину покажем? — спросила Анастасия.

Он смотрел на дату.

— Покажем. Только сначала снимем копию. И проверим оттиск «Честным словом».

* * *

Двумя неделями ранее по насыпи северной линии шёл человек в служебном пальто.

Он вышел на разъезде. В трёхстах шагах от насыпи стояло низкое кирпичное строение с забитой дверью и выбитым окном под крышей.

Человек обошёл строение и остановился у забитой двери. Открывать её он не стал: в поручении об этом не было ни слова, а он двадцать лет служил ровно по написанному.

Перед обратным поездом он дважды обмакнул перо, чтобы строка вышла ровной. «Осмотрено. Замечаний нет», дата, подпись.

К вечеру он уже не помнил ни номера поста, ни выбитого окна.

За двадцать лет службы он привык писать не то, что видел, а то, что требовало поручение. Ложью это в ведомстве не называли.

Глава 16. Девятая точка

Третью неделю над Петербургом шёл дождь, и артефакторский корпус пах мокрым сукном.

В четвёртой лаборатории топили с семи утра, но топили скверно: чугун грелся только снизу, и половина группы работала в шинелях, накинутых на плечи. Окна запотели изнутри.

Задание висело на доске с прошлой недели: стабилизация накопительного контура при переменной нагрузке. Три кристалла, общая оправа, допустимое отклонение — пять сотых.

Алексей собрал не так, как показывали. В типовой сборке три кристалла ставили в линию: первый отдавал во второй, второй в третий, третий в вывод. Через средний шло чужое плюс своё: он грелся сильнее и уходил из допуска первым, а списывали на качество кристаллов. Алексей переставил их треугольником: у каждого своя перемычка к общей вершине, три равных плеча, и ни один не тащит чужое. Перемычки укоротил на два миллиметра, на глаз: в таблицах такой схемы не было.

Стрелка на пробнике встала и больше не двигалась.

— Одиннадцать тысячных, — сказал Завадский, подержав пробник дольше, чем полагалось. — За семь лет второй раз вижу.

Потом он взял протокол.

Он читал его так, как читают опись имущества: сверху вниз, не пропуская пустых граф. На третьей строке он остановился.

— Стандарт Палаты по накопительным сборкам, — сказал он. — Вы указали редакцию семьдесят третьего года.

— Она есть в справочнике.

— Она есть в справочнике, потому что справочник печатали в семьдесят четвёртом. Действует редакция семьдесят шестого. Допуск в ней тот же, слово в слово. Номер другой.

— Расчёт от этого не меняется.

— Расчёт не меняется, — согласился Завадский. — Оценка меняется.

Он поставил оценку на два балла ниже и подписал протокол. В этом не было ни злорадства, ни поучения — он просто был прав, и это оказалось хуже всего.

У Марины Ершовой отклонение вышло три сотых — почти втрое хуже, и она это знала. Но шапку заполнила по действующей редакции, и балл вышел выше. Она ничего не сказала, только положила свой протокол на стопку сверху, повернув его так, чтобы номер был виден.

В коридоре его догнала Софья Борисовна. Школьная его наставница, мастер-артефактор с третьей печатью: кафедры в Академии за ней не было, её прикомандировали на один курс практики до весны. Протоколы группы она при этом прочитывала все, включая чужие.

— Ершова вчера полдня просидела в читальном зале, — сказала она. — Выписывала номера. Все действующие редакции за три года.

— Зачем?

— Затем, что это бесплатно, Воронцов, — сказала Софья Борисовна. — Здесь больше ничего бесплатного нет. Салтыков с третьего курса понял это ещё в прошлом году, и его теперь ведут на Серебряный патент — вовсе не за то, что он лучше всех считает.

В дверях стоял Корнеев. Он снял со стопки верхний лист, вытянул протокол Воронцова, прочитал обе страницы, вложил обратно и ушёл, ничего не сказав.

На общей лекции Михаил сел рядом и весь час крутил карандаш, пока не сломал его пополам.

— Не сдал, — сказал он, когда все начали вставать. — Второй раз.

— Полторы единицы не хватило. В сентябре не хватало двух, то есть я как бы расту. Через год успею, если год будет длиной в четыре.

— Соколов…

— Норматив личный, — перебил Михаил. — Я знаю, о чём ты думаешь. Никаких изделий, комиссия проверяет. Нельзя.

Он собрал тетради и добавил уже в дверях, ровнее:

— Ты в третью лабораторию пойдёшь? Веденин третий день тебя ловит. У них оправа не садится.

— В четверг.

* * *

Следственное отделение занимало третий этаж в здании Палаты, и попасть туда можно было только через главный подъезд — мимо канцелярии, двух надзирателей и доски с расписанием приёмных часов. Алексей каждый раз думал о том, что человек, которого они ищут, ходит по этой же лестнице.

Ракитин выложил бумагу на стол и развернул её к нему.

«Поручение о снятии с учёта и демонтаже сооружения, выработавшего эксплуатационный ресурс». Номер. Дата — за одиннадцать дней до того, как Алексей нашёл на четвёртой точке ровный участок и свежий щебень. Подпись — росчерк, в котором не читалось ни одной буквы, и рядом оттиск.

— Проверяли? — спросил Алексей.

— Сейчас проверим вместе. Чтобы вы потом не спрашивали, как я проверял.

Он достал из шкафа плоский футляр в казённом сукне. «Честное слово» выглядело скучно: две пластины, прокладка, зажим по краю. Ракитин вложил лист, свёл пластины и повернул зажим до щелчка.

Ждать полагалось минуту. Контур искал несовпадение: чернила, легшие в разное время, строку, дописанную после подписи, чужую руку, ведущую чужой росчерк.

Минута прошла. Ракитин отпустил зажим.

— Чисто, — сказал он.

— Совсем?

— Совсем. Бумага той партии, что указана в шапке. Чернила одни и те же, легли в один день. Дата не тронута. Подпись подлинная: её ставила та же рука, которой она принадлежит.

— Значит, поручение настоящее, — сказал Алексей.

— Настоящее.

— И четвёртой точки нет.

— И четвёртой точки нет, — согласился Ракитин.

* * *

Ракитин смотрел не на подпись.

Подпись он разбирал вчера — и получил половину ответа.

Он смотрел на расположение граф.

В этом бланке «основание» стояло выше «исполнителя». В канцелярии на первом этаже — наоборот, с тех пор как девять лет назад переделали формуляр. Наверху его не переделывали: бумага, которая ходит внутри, в улучшениях не нуждалась.

Право подписи на этом формуляре имели по надзорной части четырнадцать человек. Многих он знал в лицо. Одного — по имени-отчеству и по тому, как тот пьёт чай.

Росчерк был из тех, что вырабатываются к сорока годам, когда фамилию ставят по двести раз в день. Но и такой росчерк у каждой руки свой, а в канцелярии лежат карточки с образцами. Ракитин сличил их сам, без запроса и без расписки.

Одиннадцать отпали: другой наклон петли, другой нажим на выходе. Осталось трое.

Трое — это не имя. Чтобы из троих сделать одного, нужно постановление о сличении с экспертом, а его подписывает управляющий канцелярией — сам из тех же четырнадцати.

Дальше начиналось то, из-за чего он не спал вторую ночь. Донесение полагалось подать наверх по цепочке, а цепочка шла через тех же четырнадцать. Подать его значило официально, с номером и датой, сообщить искомому лицу, что его ищут.

Он поднял глаза.

Напротив сидел восемнадцатилетний мальчишка с одной печатью, мастерской в долгах и лицом человека, который уже всё понял и теперь молчит из вежливости.

Единственный человек во всём городе, которому это можно было сказать вслух.

Ракитину это не нравилось. Не мальчишка — то, что оба списка, и тот, где трое, и тот, где один мальчишка, оказались такими короткими.

* * *

— Работаем так, — сказал Ракитин, убирая футляр. — Всё, что имеет номер и лежит в делах, — на мне. Я имею право запрашивать, и я буду запрашивать, пока мне не начнут отказывать. Отказы тоже пойдут в дело.

— А когда начнут?

— Тогда я буду знать, с какого места начали. — Он придвинул к себе чистый лист. — По архиву — Настя. Там половина ссылок на упразднённые волости: это надо не расследовать, а вычитывать, и вычитывает она лучше меня. По ближним, которые в городе и в уезде, — вы. Смотреть. Записывать. Не лезть.

— Смотреть и не лезть.

— Воронцов. — Ракитин впервые за разговор поднял голос, на полтона, не больше. — Четвёртую точку срыли за одиннадцать дней до вашего приезда, и бумага на неё всё это время лежала в делах. Законная бумага. Если завтра выпишут бумагу на вас, она тоже будет законной. Мне тогда что, «Честное слово» к ней прикладывать?

Алексей не ответил. Ответа не было.

— Восьмая, — сказал он наконец. — Она в уезде, по Шлиссельбургскому тракту, вёрст двенадцать за заставой. Туда бумага ещё не выписана?

— По моим сведениям, нет. — Ракитин записал. — Но первым туда поеду не я. Подам запрос о допуске — и участок в тот же день окажется под чьим-нибудь контролем. По третьей точке я подал запрос в среду — в четверг участок числился за военным ведомством. По пятой прошло меньше суток. Два раза подряд — это уже не совпадение.

— Значит, туда еду я. Без запроса.

— Без запроса и без разговоров с местными. Посмотрели, записали, уехали. — Ракитин поставил у себя пометку. — И запомните: если вас там встретят, вы гуляли.

* * *

В четверг он всё-таки дошёл до третьей лаборатории.

Вера Туманова сидела на табурете спиной к двери и держала оправу на весу — не потому, что так было удобно, а потому, что стол был занят. На столе лежали две плоские пластины, каждая с ладонь, и между ними лист с расчётом, исписанный до полей.

— Не садится, — сказал Арсений вместо приветствия. Он заканчивал пятый курс, был старше на пять лет и звал на помощь первокурсника — и по лицу было видно, что помнит об этом. — Третий раз перебираем. Оправа по размеру, зазор по норме, всё как в справочнике.

— Покажи посадку.

Арсений показал: доводил латунь горелкой до цвета и сажал пластину на горячую — так делали в мастерских и так показывали на втором курсе.

— Привязку когда наносили?

— Вчера. По холодному.

Алексей взял вторую пластину и повернул её к свету. Линии лежали ровно, рука была хорошая — Верина, судя по нажиму.

— Латунь при посадке ведёт, — сказал он. — На две-три сотых. Вы этого не увидите, и оправе на это всё равно. Привязке — нет.

Вера опустила оправу на колени.

— То есть мы каждый раз её сажаем и каждый раз ломаем.

— Каждый раз ломаете чуть-чуть. Первые два раза привязка ещё держалась.

— Прекрасно, — сказала Вера. — А как надо?

— Сажать на холодное и тянуть зазор механически. Дольше и противнее.

— Насколько дольше?

— Часа три на пару.

— Веденин, у нас в понедельник сдача по общему курсу.

— И я к ней всё равно не готов, — согласился Арсений, — так что разницы никакой.

Они собирали учебный макет, и он передавал не слова, а отклик: есть сигнал или нет. Пару кристаллов выдали со склада выровненной, под расписку. Слово из четырёх букв набирали счётом откликов, по минуте на букву; дальше десяти саженей отклик не доходил. Алексей знал, во что это вырастает на двадцати верстах: два шкафа с медными шинами, дежурный и журнал сеансов.

Он ничего не сказал. Взял карандаш и написал на полях расчёта, какой должен быть зазор.

* * *

Читальный зал закрытого фонда был в полуподвале, и там, единственном месте за день, было тепло.

Анастасия сидела у окна с одиннадцатью выписками вместо трёх, которые он просил в прошлый раз.

— Я не просил одиннадцать.

— Вы просили три, из которых две ни о чём, — сказала она, не поднимая головы. — Я не виновата, что вы плохо просите.

— Здесь по одной на каждую зачёркнутую точку, — сказала она, накрыв ладонью левую стопку. — Девять. И две сверху, вот эти, по Кузнечной пожне: податная опись и решение о срытии. Их я делала для себя, но вам пригодятся больше.

— Смотрите. По карте семьдесят второго четырнадцать точек, девять зачёркнуты. Восемь мы нашли — то есть места, где они были. Девятая не находится: её ищут по картам, а на картах её нет.

— Её нет ни на одном плане.

— Плана нет, — согласилась она. — А подать платили. Я смотрела не карты, а податные описи. Кузнечная пожня, участок под казённым сооружением, освобождён от подати с шестьдесят восьмого года. В семьдесят пятом пожню срыли под насыпь, из описи вычеркнули, названия больше нет. А это, — она положила палец на девятую перечёркнутую точку, — за Обводным, четвёртый двор от угла.

Алексей посмотрел на карту, потом на неё.

— Три дня, — сказала она, не дожидаясь вопроса. — Могла бы за один, если бы описи тут лежали по годам, а не по фамилиям писцов.

Она подвинула к нему ещё один лист.

— И вот ещё. Из девяти зачёркнутых по пяти есть бумаги о снятии с учёта, номера я выписала. По остальным четырём — ни поручения, ни акта, ни строки в делах. Кузнечная пожня — как раз в этих четырёх.

— И что это значит?

— Это значит, что кто-то оформил пять и не стал оформлять четыре, — сказала она. — А почему — это не моя часть работы. Я вам выписала номера. Дальше сами.

Она задела локтем стопку, и верхний лист поехал на пол. Она подняла его раньше, чем Алексей успел нагнуться, и положила обратно с такой аккуратностью, будто он был в этом виноват.

Потом повернулась к стойке и сказала громче, чем требовалось:

— Прокопий Саввич, я вам говорила про шестьдесят восьмой.

Архивариус — сухой старик в вязаной кофте поверх мундира — положил перед ней папку и стал развязывать тесёмки. Манжет отогнулся, и на внутренней стороне запястья Алексей увидел узкую серую линию, похожую на след от давно снятого шнурка.

— Шестьдесят восьмой у нас за Кожевниковым, — сказал старик. — Кожевников умер в семьдесят первом, и после него всё сложили как попало.

Он ушёл. Алексей проводил его глазами.

— Что за дом?

— Понятия не имею. Старый какой-то. — Анастасия уже переворачивала лист. — Их тут половина такая. Раньше это что-то значило.

* * *

В мастерской пахло горячим воском и остывающей латунью.

Ларин работал у окна, под лампой, опущенной так низко, что свет ложился только на руки: вёл линию по крышке оправы, поворачивая деталь к себе, а не резец. Каналы у Ивана Петровича были выжжены восемь лет назад, и второго человека с такой рукой в мастерской не было.

Соня сидела на своём стуле боком, потому что на стуле уже лежал Уголёк, и сгонять его никто не решался.

Егор Матвеевич дождался, когда Алексей снимет пальто, и раскрыл книгу счетов.

— По разрешению сдано два компенсатора. Шесть тысяч двести.

— Хорошо.

— Хорошо, да не показательно, — сказал Егор Матвеевич. — Разрешение временное, на испытательную серию: двенадцать изделий до решения комиссии по патенту. Шесть сдано, каждый получатель вписан поимённо, по каждому через полгода отчёт о состоянии. Серию закончим — и больше ни одного, пока не выдадут патент. — Он провёл пальцем ниже по странице. — Материал и брак — две тысячи четыреста. Сбор Палаты, пошлина и надзорный взнос по разрешению — шестьсот десять. В гарантийный отложено девятьсот: если хоть один вернут по гарантии, платить будем мы, а не заказчик. По долгу внесено две тысячи ровно.

Он повернул книгу.

— Свободных двести девяносто рублей.

По этому графику долг закрывался за полтора года, если ничего не случится. График считался по двенадцати изделиям, а тринадцатого не будет ни за какие деньги — разрешение выписано на число, а не на срок.

Что-нибудь случалось каждый месяц.

— За неделю на извозчиков и копии ушло восемь с полтиной, — сказал он.

— Девять сорок, — поправил Егор Матвеевич, не заглядывая в книгу. — Считать надо не то, что тратится, а то, что тратится каждую неделю.

Ларин отложил резец и подвинул крышку под лампу.

— Посмотрите, Алексей Сергеевич. По стандарту глубина восемь сотых, а я взял шесть.

— Почему?

— Потому что на восьми у этой партии латуни кромка сыплется. — Ларин пожал плечом. — В стандарте написано про латунь, которую лили до семьдесят второго. Такой латуни в городе нет шестой год.

— А в протоколе что напишем?

— Шесть и заключение по партии латуни, — сказал Ларин. — Врать не буду. Я в эти протоколы двадцать лет пишу, что сделал.

— И что будет?

— Заключение они читать не станут. У них в приёмке лежит стандарт, а не моя латунь. Завернут партию — сядем и прорежем восемь, как велено. И отдадим заказчику кромку, которая через год посыплется.

— И это будет по стандарту.

— Это будет по стандарту, — согласился Ларин и вернулся к резцу.

Алексей второй раз за день упёрся в бумагу и не нашёл возражений. Утром это стоило двух баллов, здесь стандарт требовал сделать заведомо хуже — и стоить это могло чьей-нибудь руки. Общим было одно: никто ничего не подделывал. Подделывать было незачем.

* * *

За Обводным каналом дождя уже не было, но идти всё равно пришлось по щиколотку в воде.

Четвёртый двор от угла оказался обыкновенным: брандмауэр, поленница, верёвки. Никакого сооружения. Никаких следов сооружения — ни обреза фундамента, ни выведенных труб.

Алексей прошёл его дважды, а на третий раз перестал смотреть на стены и посмотрел под ноги.

Ближе к брандмауэру вода собралась длинным прямоугольником — сажени четыре на две. Грунт там просел не ямой, как проседает мусорная засыпка, а ровно, всей плоскостью — как над старым котлованом, засыпанным добросовестно.

Сооружение здесь было. Его убрали, и убирали не второпях.

Он записал размеры, отметил день и уже у угла сообразил, что ищет глазами, к кому обратиться, — а обращаться было не к кому: во дворе никто не совершил ничего противозаконного.

* * *

Записка от Ракитина пришла с посыльным в десятом часу, когда Алексей разложил на столе выписки Анастасии.

Шесть строк, казённым почерком, без обращения.

«Седьмая точка. Участок передан под ведомственный контроль третьего числа сего месяца. Запрос о допуске отклонён. Основание указано верно, срок ответа соблюдён, форма отказа правильная. Возражений по существу представить не могу».

Алексей прочитал дважды и положил листок поверх карты, на седьмую перечёркнутую точку.

Против него работала не ложь. Ложь можно было поймать — для этого в шкафу у Ракитина лежал казённый футляр в сукне, и он честно делал своё дело.

Против него работала правильно оформленная правда. И у неё были номер, дата и подпись.

Глава 17. Ведомственный контроль

К концу ноября дождь перешёл в мокрый снег, и стало хуже.

Историю артефакторики и нормы Палаты читали в большой аудитории на втором этаже, сразу для обеих групп, и это был единственный предмет, на котором Алексей чувствовал себя хуже остальных.

На расчёте он знал, что делать. Здесь надо было помнить годы, фамилии и номера, а память на чужие номера у него была такая же, как у всех, и никакого преимущества она не давала.

Гнедич читал медленно, стоя боком к доске.

— Стандарт на отсекающие узлы, — говорил он, — появился в шестьдесят втором году. Не потому, что кто-то додумался. Он появился потому, что в шестьдесят первом на Охте разорвало накопительную батарею и погибло семь человек. Запишите себе это отдельно, если не запишете больше ничего: каждая строка в нормах Палаты кем-то оплачена. Нормы пишут после аварий, а не до них.

Кто-то сзади спросил, почему тогда старые стандарты не пересматривают, если материал стал другой.

— Потому что пересмотр стандарта — это не решение мастера, — сказал Гнедич, не оборачиваясь. — Это решение комиссии. А комиссия собирается тогда, когда есть повод.

Он написал на доске дату, и рукав у него съехал вниз. На внутренней стороне запястья у него была узкая серая линия — такая же, как у архивариуса в закрытом фонде. Гнедич одёрнул рукав, не отвлекаясь.

— Гнедичи угасли лет сорок назад, — сказала Софья Борисовна, когда Алексей после лекции спросил её об этом в самых осторожных выражениях. — Земля продана, детей нет, остался один Викентий Павлович и читает нам историю. А что?

— Ничего, — сказал Алексей. — Показалось.

* * *

В столовой в час дня стояла очередь в три поворота, и места занимали шинелями.

Михаил сидел над остывшими щами и держал в руках сложенный вчетверо лист. Лист был казённый, с номером.

— Испытательный семестр, — сказал он. — До конца зимней сессии. Если норматив по резерву не выйдет и там — отчисление по несоответствию.

Он положил лист на стол и придавил солонкой, чтобы не складывался обратно.

— Самое смешное, что всё справедливо. Норматив общий. Я его не беру. Значит, я не соответствую.

— Сколько тебе дают на попытку?

— Две минуты. Держать контур две минуты без просадки.

— А ты держишь сколько?

— Минуту сорок. Потом всё.

Алексей отодвинул тарелку.

— А если ты будешь тратить меньше?

— Это как?

— Норматив мерит не резерв. Он мерит время, которое ты держишь контур. Ты держишь его всей рукой и всей спиной, я видел. У тебя половина уходит в никуда.

Михаил посмотрел на него без выражения.

— Это не помощь изделием?

— Это не помощь вообще. Это замечание со стороны.

— Тогда ладно, — сказал Михаил и придвинул тарелку обратно. — Замечания комиссия не запрещает.

* * *

В четверг вечером в третьей лаборатории не закрывалось окно, и дежурный по этажу третий день писал об этом заявки, потому что починить шпингалет он не имел права.

Вера Туманова сидела в пальто поверх формы и второй час возилась с оправой для дипломной работы. Алексей зашёл за забытыми в среду штангенциркулем и остался на сорок минут.

— Не держит, — сказала Вера. — По расчёту всё сходится, а на третьей минуте уходит на сотые.

— Покажите крепление.

Она показала. Крепление было сделано строго по стандарту: три винта, равные промежутки, шайбы из комплекта.

— Стандарт писался под бронзу, — сказал Алексей. — У вас латунь. Она ведёт сильнее, и второй винт её зажимает раньше остальных. Попробуйте затянуть его последним и на полоборота меньше.

— Это отступление от стандарта.

— Да.

— Мне его сдавать комиссии в апреле, — сказала Вера и всё же взяла отвёртку. — Пятый курс, Воронцов. Вы даже не представляете, как долго я сюда шла, чтобы мне объяснял про винты первокурсник.

Контур продержался шесть минут, пока Вера не сняла его сама: дежурный по этажу пришёл запирать корпус.

— В протоколе напишу как есть, — сказала Вера, собирая инструмент. — С указанием отступления и обоснованием. Пускай снижают.

— Снизят, — сказал Алексей. — Я проверял.

— Слышала, — сказала она. — Вся кафедра слышала. Арсений, кстати, уехал в Колпино за кристаллами. Велел передать, что вторую пластину из той пары — первую он сажал на холодное при вас в понедельник — он посадил сам и теперь требует, чтобы вы её проверили.

* * *

На четвёртую точку он поехал в субботу: пригородным поездом, в вагоне второго класса — третий был дешевле, но в третьем его запомнили бы, — до конечной станции и дальше пешком.

В первый раз он смотрел здесь на то, чего нет. Теперь он смотрел на то, как именно этого не стало.

Щебень слежался и держал след. По краю площадки, там, где он проседал, под ногой отозвалось твёрдое. Алексей разгрёб каблуком и нашёл анкерное гнездо.

Гнёзд было четыре, по углам прямоугольника две сажени на три. Болты в них были срезаны — не сбиты зубилом, а аккуратно пропилены ножовкой и зачищены заподлицо. Закладную плиту вынули целиком, не ломая. Кабельный канал, который шёл от площадки к насыпи, был заглушён пробкой из того же кирпича, на растворе, и шов был выбран аккуратно.

Алексей сел на корточки и просидел так довольно долго.

Ломают быстро и грязно. Здесь работали долго, аккуратно и с пониманием того, что разбирают: анкерные гнёзда остались целы, посадочные размеры читались, канал закрыли, а не засыпали. На такое основание можно было в любой день привезти новую конструкцию и поставить её без переделки.

Сооружение не уничтожили. Его сняли.

Он вынул книжку и стал записывать размеры между гнёздами.

Шаг между анкерами был не случайный. Две сажени на три — под такую раму ставили опорные узлы третьего типоразмера, те, что шли в серию до семьдесят второго года. Кабельный канал шёл не к дороге и не к домам, а в насыпь, то есть куда-то вниз и в сторону реки.

Получалось, что четвёртая точка ничего не охраняла и ничего не питала. Она была промежуточной — местом, где поток подхватывают и передают дальше. Такие ставят только в одном случае: когда конечная точка слишком далеко от источника.

— Не подскажете, на каком основании вы здесь находитесь?

* * *

Человек стоял шагах в десяти, в служебном пальто с форменными пуговицами и в калошах, надетых по погоде, а не по чину. В руках у него была папка на завязках, прикрытая от снега полой.

— Плетнёв, Никанор Осипович, — представился он. — Надзорная часть. Участок числится за мной.

— Воронцов.

— Знаю. Вы здесь второй раз. Первый был восемнадцатого.

Он сказал это без угрозы, как говорят цифру из собственной тетради. Алексей понял, что запись о первом его приезде где-то уже лежит.

— Основание такое, — сказал Алексей. — Поручение о снятии с учёта опубликовано в ведомостях. С учёта участок снят, в новый реестр не внесён. До внесения он состоит в общем пользовании. Я по нему иду.

Плетнёв помолчал, переложил папку под другую руку и достал из кармана маленькую книжечку в клеёнке. Он листал её без спешки, смочив палец.

— Верно, — сказал он наконец. — Три дня ещё верно. С первого числа будет не верно.

— Вы могли просто выгнать меня.

— На каком основании? — без всякой иронии спросил Плетнёв и убрал книжечку.

Он подошёл ближе, посмотрел на разгребенное гнездо.

— Акт приёмки работ подписывали вы? — спросил Алексей.

— Я.

— Какого числа и где вы его подписали? На месте или потом, в канцелярии?

— Двадцать третьего, с утра, на месте. Стоял вот тут и считал анкеры, как вы сейчас.

— И вас не удивило, что гнёзда оставили?

Плетнёв подумал над этим честно, как думают над вопросом по существу.

— Удивило, — сказал он. — В поручении сказано: демонтаж сооружения. Про анкерные гнёзда там не сказано ничего. Я принял то, что было в поручении.

— А спросить?

— У кого? — Плетнёв впервые повернулся к нему всем корпусом. — Молодой человек, вы себе представляете бумагу, в которой я спрашиваю вышестоящих, почему они велели сделать именно так? Я её себе представляю. Я даже знаю, в какой графе она будет стоять через неделю.

— И всё?

— И всё, — сказал Плетнёв. — Я двадцать лет пишу то, что требуется написать. И ни разу не написал того, чего не было. Это разные вещи, и я их различаю лучше вашего.

Он запахнул пальто и добавил совсем другим тоном, почти доброжелательно:

— С первого числа сюда не ходите. Будет основание, и мне придётся им воспользоваться.

* * *

Никанор Осипович шёл к станции и считал шаги, потому что так проще было не думать о ногах.

Мальчишка спросил не про сооружение.

Вот что было неправильно. Все спрашивают про сооружение: что стояло, зачем стояло, куда делось. Этот спросил, какого числа и где он подписывал акт. Так спрашивают не любопытные. Так спрашивают в следственной части, когда сверяют чей-то срок с чьим-то сроком.

Значит, где-то есть дело. Значит, в этом деле есть его акт, его почерк и его фамилия.

Никанор Осипович перебрал в уме всё, что делал по этому участку, и не нашёл ни одного места, где отступил бы от порядка. Поручение пришло сверху с номером. Срок выдержан. Подрядчик из списка. Акт составлен на месте, не в кабинете, хотя в кабинете было бы теплее и никто бы не проверил.

За двадцать лет он не взял ни рубля. Это было даже не честностью, а расчётом: взявшего всегда есть за что дёрнуть, а не взявшего не за что. Он был человек без ручки, и это было его единственное имущество.

И всё же что-то было не так, и он знал что.

Гнёзда. По всем прежним демонтажам анкерные гнёзда выбивали и забутовывали, потому что за открытое гнездо полагался штраф по благоустройству. Здесь штраф никто не выписал. Не потому, что не заметили, а потому, что кто-то заранее вывел участок из ведения городской части. Это тоже было сделано по форме.

Полагалось доложить о постороннем лице на участке.

Никанор Осипович дошёл до платформы, купил билет и сел на скамью под навесом. Он доложит. Разумеется, он доложит, иначе через месяц выяснится, что он не доложил, и тогда двадцать лет безупречной службы превратятся в двадцать лет подготовки к одному умолчанию.

Мальчишка был вежлив и ничего противозаконного не сделал. В донесении так и будет написано.

От этого ему почему-то не стало легче.

* * *

В читальном зале закрытого фонда было два человека: Анастасия и Прокопий Саввич, который гасил лампы в дальнем конце, начиная с окна.

— Подрядчик, — сказала Анастасия вместо приветствия и подвинула ему лист. — По четвёртой точке работы выполняла артель «Степанов и сыновья». Из одобренного списка, всё чисто. А теперь смотрите сюда.

Она положила рядом второй лист, мелко исписанный её рукой.

— Та же артель работала на третьей точке позапрошлой осенью. И на восьмой — прошлой весной. Три адреса в разных частях города, три разных ведомства — и одни и те же руки.

— Это может быть совпадением. Артелей в списке не так много.

— Девятнадцать, — сказала Анастасия. — Я посчитала, прежде чем вам показывать.

Она говорила ровно, но лист придвинула так, чтобы ему было удобнее читать, и отодвинула лампу ближе к его краю стола.

— Адрес артели есть?

— Есть. И есть отметка: в августе артель снялась с учёта по городу. Контора закрыта, хозяин выбыл. Куда — не указано, и это тоже по форме: указывать не обязаны.

* * *

В мастерской его ждали с двумя новостями, и обе были про деньги.

— Партию завернули, — сказал Егор Матвеевич, не здороваясь. — Приёмка. Отклонение по глубине гравировки. Заключение Ивана Петровича приложено и подшито. Не читали.

Ларин сидел у окна с той самой крышкой в руках и разглядывал её так, будто видел впервые.

— Сколько стоит переделка?

— Четыреста с материалом и четыре дня работы, — сказал Егор Матвеевич. — Свободных было двести девяносто. Стало минус сто десять.

— Гарантийный?

— Гарантийный трогать нельзя. Один возврат — и мы без мастерской.

— И вторая новость, — добавил Егор Матвеевич. — Завёрнутую пару из счёта по разрешению не вычёркивают. Палата считает изделия, которые мы предъявили на приёмку, а не те, которые она приняла. Шесть сдано раньше, два ушли вот сейчас. Из двенадцати у нас осталось четыре.

Алексей помолчал. Четыреста рублей можно было вернуть работой. Два изделия из тех, которые род имел право сделать до решения комиссии, вернуть было нельзя никак.

К этому добавлялось ещё одно. За ноябрь на извозчиков, билеты второго класса и архивные копии ушло сорок два рубля. Девять зачёркнутых точек со старой карты — это не только время. Это строка в книге счетов, и строка растёт.

— Крышку я перережу, — сказал Ларин от окна. — На восемь. Кромка у них пойдёт на третий год, не на второй, если беречь от сырости.

— А если не беречь?

— А если не беречь, — сказал Ларин, — то это будет гарантийный случай при полностью правильном протоколе.

Соня сидела за своим углом стола, между лампой и ящиком с ветошью. Школа её кончалась в два, рабочий день гравёра — в восемь вечера, а оставлять десятилетнюю дочь на шесть часов в пустой комнате Иван Петрович не собирался ни за какие деньги. Анна Викторовна решила это в первый же день и одной фразой: уроки делаются здесь, трогать можно всё, кроме резцов и кислоты.

Соня, не отрываясь от тетради, сказала, что Уголёк со вчера спит на самом тёплом месте в мастерской и что это место — книга счетов. Никто не засмеялся, но всем стало немного легче.

* * *

Обратно он выехал в седьмом часу: в учебные дни ночевать полагалось в общежитии, и воскресенье считалось учебным с восьми утра. Дорога от усадьбы заняла час с лишним.

Елизавета ждала его у боковых ворот Академии, где фонарь горел через раз и где её не могли видеть из окон канцелярии.

— Три минуты, — сказала она вместо приветствия. — Меня ждёт Анна Викторовна, а она умеет считать минуты.

Она оглядела его с головы до ног и задержалась на сапогах, где глина засохла в ранте белым от щебёнки.

— За городом был, — сказал Алексей.

— Я не спросила.

— Ты собиралась.

— Собиралась, — согласилась она. — Но я пришла не за этим. Отцу хуже. Не так, как летом, иначе. Он теперь до полудня работает с бумагами, а после полудня не может держать перо. Доктора говорят про истощение каналов и прописывают покой.

— Покой не лечит каналы.

— Я знаю, — сказала Елизавета. — И брат знает. Поэтому я здесь, а не он.

Она помолчала ровно столько, сколько нужно, чтобы следующая фраза не прозвучала просьбой.

— Посмотри его. Не как врач. Как артефактор.

— Посмотрю, — сказал Алексей. — Но не на этой неделе. Мне нужно сначала понять одну вещь, иначе я приеду и скажу тебе то же, что доктора.

Елизавета кивнула не сразу.

— Мне всю неделю говорят «завтра», — сказала она наконец. — Ты первый, кто назвал причину.

Уже отойдя, она обернулась.

— Алексей. Глина у тебя не городская, а в ранте щебёнка с казённой отсыпки. Если тебя оттуда когда-нибудь выведут под бумагу — скажи мне раньше, чем эту бумагу напишут.

* * *

Ракитин принял его в восьмом часу, когда в здании Палаты оставались одни дежурные.

На столе лежали выписки Анастасии и его собственный список номеров — те пять точек, по которым бумаги нашлись.

— Садитесь и смотрите сюда, — сказал Ракитин. — Я сегодня целый день сверял даты, и мне нужен человек, который скажет, что я ошибся.

Он положил рядом два листа.

— Карта семьдесят второго года поступила в закрытый фонд после закрытия поста. Штамп приёма — двенадцатое марта семьдесят четвёртого. До этого дня её в архиве не было и видеть её было негде.

— Хорошо.

— А теперь номера, которые выписала Настя. Две из пяти точек сняли с учёта ещё за год до этого штампа. Третью — за десять недель.

Алексей провёл пальцем по столбцу дважды, потому что первый раз ему показалось, что он перепутал годы.

— Их начали снимать раньше, чем карта попала в архив.

— Раньше, — сказал Ракитин. — Я три недели искал, кто брал эту карту из фонда после того дня. Список короткий, я его почти закончил, и теперь он мне не нужен. Карта здесь ни при чём.

— Значит, они работают не по ней.

— Значит, у них есть свой список. И он старше того, что лежит у нас.

— Давайте вслух, простыми словами, — сказал Алексей. — Старая карта показывает четырнадцать мест, девять из них зачёркнуты. Сооружения с них снимают по очереди, аккуратно и по всем правилам. Начали раньше, чем карта вообще попала в архив. Значит, искать надо не того, кто карту читал.

— А того, кто её чертил, — сказал Ракитин.

За окном шёл снег и таял на лету, не долетая до двора.

— Значит вопрос в том, кто её составлял в семьдесят втором. У него были черновики, — сказал Алексей.

Ракитин потёр лицо ладонями и оставил руки на столе.

— Составлял пост. Семнадцать человек причёта. В семьдесят четвёртом пост закрыли, людей развели по другим частям. Завтра запрошу список личного состава.

— А если список уйдёт под чей-нибудь контроль в течение суток?

— Значит, я буду точно знать, что запросы читают раньше меня.

Карту они искали полгода и считали главной своей удачей. А те, кого они искали по карте, в ней никогда не нуждались. Их список был составлен раньше и, судя по тому, как аккуратно снимали сооружения, был точнее.

Глава 18. Цена тишины

Снег лёг в ночь на воскресенье и больше не сошёл.

Двор Академии вычистили до плит, но на газонах снег остался, и по нему уже протоптали дорогу к третьему корпусу.

Зачёт по оформлению протоколов Завадский принимал в малой аудитории, по журналу, без пересдач в тот же день.

Алексей сдал расчёт четвёртым. Задача несложная: допустимая нагрузка на составной контур из двух материалов, результат по форме.

Завадский читал долго, потом ткнул карандашом в верхнюю графу.

— Расчёт верный. Здесь у вас проводимость латуни. Откуда цифра?

— Из справочника.

— В справочнике их четыре, для четырёх способов литья. Которая ваша?

— Я взял среднюю.

— То есть в вашем протоколе стоит величина, за которую не отвечает никто. — Завадский поставил на полях птичку. — Расчёт не меняется. Оценка меняется. Минус балл.

Алексей забрал протокол и вернулся на место. Ощущение повторялось: он делает работу, а спрашивают с него не за работу.

Марина Ершова сидела через проход и переписывала протокол начисто во второй раз.

— У меня было хуже, — сказала она, не поднимая головы. — Я написала «латунь, обычная». Он спросил, чья обычная. Я не знала. Теперь списываю номер партии с ярлыка, прежде чем взять заготовку. Воронцов, это не про артефакторику. Это про то, чтобы через пять лет нас проверяли по бумагам, не заходя в мастерскую.

В коридоре у окна стоял Салтыков и рассказывал что-то про приёмную комиссию. Рукав у него был закатан по локоть, несмотря на холод, и на тыльной стороне кисти хорошо виднелись две тонкие полосы — родовая метка Салтыковых.

— Он их специально показывает, — сказал Одоевский, оказавшийся рядом. — Метка после второй печати темнеет. У него потемнела прошлой весной, и с тех пор он мёрзнет, но рукав не опускает.

— А у вас?

Одоевский, не отвечая, повернул руку. Ниже запястья у него была бледная замкнутая линия, похожая на след от кольца, — заметить её можно было только вблизи и при свете.

— У нас дом небогатый, но старый, — сказал он спокойно. — Дед говорил так: у живого дома метка держит цвет, у затухающего сначала сереет, а потом её просто нет.

Алексей посмотрел на бледное кольцо под кожей и ничего не сказал. Он думал о двух серых линиях: одна у Гнедича, вторая — у архивариуса в закрытом фонде. Слишком одинаковые для двух разных угасших домов.

* * *

В третьей лаборатории после четырёх оставались только те, у кого была своя работа.

Вера Туманова разложила на столе обе пластины и накрыла суконкой. Арсений Веденин сидел на подоконнике и грел руки о кружку.

— Волкова кристаллы выдала, — сказал он. — Под расписку, парой, выровненные. И спросила, зачем первокурснику пара со склада.

— И что вы ответили? — спросил Алексей.

— Что первокурсник у нас на подхвате, а работа наша. — Арсений отпил из кружки. Мне неловко врать, но приходится, половину схемы всё равно придумали вы.

Макет работал так же, как в прошлый раз, и так же плохо: одна пластина откликалась на другую в пределах десяти саженей, по одному признаку — есть отклик или нет. Слово из четырёх букв они передали через комнату за четыре минуты и оба остались недовольны.

— Дальше начинается неприятное, — сказала Туманова. — Если мы уберём счёт по буквам и научим их передавать содержание, это уже не макет.

— Это узел, — сказал Алексей.

— Это узел, — согласилась она. — А узел надо регистрировать в Палате. Первокурснику не зарегистрируют. Мне, выпускнице, тоже: нет ни печати нужного уровня, ни ведомства за спиной.

Алексей взял лист и написал сверху три слова: учебный лабораторный макет.

— Тогда так, — сказал он. — Мы его не прячем и не регистрируем. Записываем в журнал лаборатории как учебный макет с откликом и пределом в десять саженей. Пока он не передаёт содержание, регистрация ему не нужна. А правила я знаю хуже, чем хотелось бы, поэтому в понедельник журнал покажем Корнееву.

— А когда передаст?

— Тогда мы остановимся и пойдём с ним к Корнееву.

Туманова смотрела на него дольше, чем требовалось.

— Знаете, что смешно, Воронцов? Вы первый в этой комнате за пять лет, кто сказал «остановимся». Обычно говорят «никто не узнает».

— Узнают, — сказал Алексей. — Всегда узнают. Вопрос только в том, что при этом лежит в журнале.

Арсений слез с подоконника и стал собирать инструмент.

— Брат вчера писал, — сказал он ни к кому. — Николай, младший. Не поступил, печать повреждена, ждёт год. Спрашивает, стоит ли вообще.

— Вы отговариваете?

— Я его готовлю. — Арсений закрыл футляр. — Отговаривать и готовить — разные вещи, только письмом их не различить.

* * *

Домой Алексей поехал в четверг, после последней пары, и добрался к шести: счета Егор Матвеевич не доверял ни почте, ни посыльному.

В конторе горела одна лампа. Егор Матвеевич разложил на столе три стопки и придавил каждую пресс-папье, чтобы не путались.

— Начну с приятного, — сказал он. — Приятного нет.

— Начните тогда с точного.

— Точное такое. По временному разрешению вам позволено двенадцать изделий. Восемь предъявлено, из них принято шесть, два вернулись в переделку и уже приняты повторно. Четыре ещё не сделаны. Разрешение выписано на количество изделий, а не на срок, и количество не растёт от того, что мы его перечитываем.

Он переложил верхний лист.

— На счету минус сто десять рублей: переделка стоила четыреста и четыре дня работы. Гарантийный резерв трогать не дам: если у принятого изделия найдётся отказ, платить придётся сразу и полностью.

— Кристаллы?

— Кристаллов хватит на два изделия, на оставшиеся два нужна закупка. — Егор Матвеевич снял очки. — Мы живём так: продали шесть штук, отдали по долгу, купили материал на следующие. Любая мелочь — и мы не в убытке, мы просто стоим. А стоять нельзя, четыре изделия — всё, что у нас есть на зиму.

* * *

Разговор Алексей отложил на вечер. Ларин уходил из мастерской последним, вместе с дочерью, и в седьмом часу ещё сидел за верстаком.

Соня была здесь с двух: школа кончалась в два, отец работал до восьми, и Анна Викторовна ещё осенью решила, что в мастерской ребёнку лучше, чем шесть часов по чужому городу. Соня делала уроки за столиком в углу, а Уголёк спал на втором стуле и уступать его не собирался.

Алексей положил перед Лариным лист.

— Это что? — спросил Ларин, не беря его в руки.

— Договор найма.

— У меня нет свидетельства мастера. Каналы выжжены восемь лет назад, свидетельство отобрали вместе с правом подписи. Меня нельзя нанять мастером.

— Здесь не написано «мастер», — сказал Алексей. — Здесь написано: испытатель и приёмщик по качеству.

Ларин наконец взял лист. Читал он медленно, как читают люди, которых бумага однажды уже подвела.

— Приёмка по качеству, — сказал он. — Значит, подпись под годностью изделия ставлю я.

— Нет. Вы подписываете внутренний лист проверки: что осмотрено, чем измерено, что не годится. Лист остаётся в мастерской. Для Палаты годность подтверждаем мы с Софьей Борисовной.

— То есть моя подпись никуда не идёт.

— Ваша подпись идёт первой. Без неё я изделие в руки не возьму. Просто её не будет в бумагах Палаты.

— А если я приму брак?

— Тогда платим оба. Я — деньгами, вы — именем. — Алексей сел напротив. — Иван Петрович, для приёмки не нужны каналы. Нужны глаз, инструмент и человек, который не побоится сказать «не годится». Каналы у вас забрали. Глаз и руку — нет.

— Сорок рублей в месяц, — прочитал Ларин вслух. — Много для человека, который ничего не производит.

— Это меньше, чем стоила прошлая переделка.

Ларин молчал долго. В углу Соня скребла пером, шёпотом повторяя падежи.

— Я двенадцать лет резал, — сказал он наконец. — Потом восемь лет — ничего, кроме вывесок. А теперь предлагают проверять чужую работу.

— Не чужую. Нашу.

— Это вы сейчас так говорите. — Ларин усмехнулся, впервые за разговор. — Ладно. Буду проверять тех, кто делает то, что раньше делал я. Есть в этом справедливость, и она мне не нравится.

Он взял перо, обмакнул его в чернильницу, подержал над листом и подписал — коротко, без росчерка.

— Одно условие, Алексей Сергеевич. Если я скажу «не годится», а вы сдадите, — я в тот же день ухожу. Не со скандалом. Просто ухожу.

— Согласен.

— И второе. — Ларин кивнул в угол. — Пусть у неё останется этот стол. Даже когда место понадобится.

— Он и так её.

Соня, не оборачиваясь, сказала:

— Стул тоже мой. Просто им пользуется кот.

* * *

В закрытом фонде топили плохо всю неделю, и Анастасия работала в перчатках без пальцев. Она раскрыла перед Алексеем подрядную книгу на закладке.

— Я нашла контору артели, — сказала она. — Лиговская, дом четырнадцать, второй двор. Была: домовладелец сдал помещение под чайную ещё до снега. Говорит, Степановы съехали спокойно — предупредили за месяц и заплатили вперёд.

— Куда съехали?

— Никуда. Артели больше нет, снялась с учёта. — Анастасия провела пальцем по столбцу. — Но я подняла наряды на все три работы. Закрыты правильно, деньги выплачены, подписи есть. Только подписывал не заказчик.

— А кто?

— Приёмщик работ. Во всех трёх случаях один и тот же. И он не указан по фамилии — только по номеру должности. — Она подняла глаза. — Так делают, когда не хотят светить имя.

Разные адреса, разные сроки, одна должность без имени.

— Седьмая точка, — сказал он. — Что там сейчас?

— Склад москательного товара. Двор глухой, сторож, собака. — Анастасия закрыла книгу. — Воронцов, я туда не пойду. И вы сейчас не ходите. За просевший грунт на девятой точке вас никто не тронет. За склад со сторожем тронут.

* * *

Ракитин принял его в кабинете, не предлагая сесть, и это само по себе было ответом.

— Дело приостановлено, — сказал он. — До уточнения обстоятельств.

— Кем?

— Порядком. — Ракитин показал на тонкую папку, лежавшую отдельно. — Никто не запрещал, никто не отбирал. Просто справка из архива идёт третью неделю вместо трёх дней. Ничего незаконного. Тишина.

— Тишина — это тоже действие.

— Тишина — самое дешёвое действие из всех, — сказал Ракитин. — Ломать не надо, отказывать не надо, объясняться не надо. Достаточно ничего не делать вовремя.

Он всё-таки кивнул на стул, и Алексей сел.

— Теперь слушайте, второй раз не скажу. Пока вы ходите по пустырям и смотрите на просевшую землю — вы им не мешаете. Придёте туда, где живой сторож и чужой товар, — станете мешать. И тогда с вами не станут разговаривать. С вами оформят бумагу.

— Знаю, — сказал Алексей. — Юноша восемнадцати лет, глава разорённого рода, торгует по временному разрешению и лазит по чужим дворам. Всё правда, и всё против меня.

— Вот и думайте. — Ракитин подвинул пустой бланк. — Если что-то увидите — пишите заявление. Не приходите рассказывать. Рассказ к делу не подшивается.

* * *

Михаил во дворе за третьим корпусом отрабатывал норматив. Минута сорок две.

— Я пытался убирать лишнее напряжение, как ты говорил, — сказал он, отдышавшись. — Две секунды выиграл, дальше опять просадка. И руки к концу деревянные.

— Значит, потери не только на удержании. — Алексей начертил прутиком на снегу два круга, один внутри другого. — Ты теряешь ещё до того, как щит встал. Смотреть надо входной поток, а его на глаз не увидишь.

— И чем его смотреть?

— Тем, чего у меня пока нет. — Алексей стёр рисунок ботинком. — Тебе нужна мерка, а не совет. Дай мне две недели и не бросай норматив, даже если он врёт. Он написан для всех. А ты — не все.

Михаил посмотрел на него подозрительно.

— Ты сейчас говоришь как человек, который что-то придумал.

— Я говорю как человек, у которого четыре несделанных изделия и совершенно нет времени.

— Значит, придумал, — сказал Михаил и впервые за месяц походил на себя прежнего.

* * *

Елизавета ждала его у ворот, рядом стоял закрытый экипаж. По тому, что она не села внутрь, а ждала на ветру, Алексей понял всё раньше, чем она заговорила.

— Ночью был приступ, — сказала она. — Второй за месяц. Врач был утром и сказал то же, что с лета, слово в слово. Я больше слышать не могу. Поедешь?

Он сел в экипаж, не спросив, во сколько вернётся. В доме Орловых было тихо той тишиной, которая бывает там, где всю ночь не спали. Лакей взял пальто и не спросил, докладывать ли.

Андрей Павлович сидел в кресле у стола, одетый, с книгой, которую очевидно не читал.

— Вас привезла дочь, — сказал он. — Значит, спрашивать, зачем, бессмысленно.

— Бессмысленно, — согласился Алексей. — Разрешите руку.

Алексей отодвинул лампу, чтобы свет шёл сбоку, и лёг пальцами на предплечье изнутри. Инструмента с собой не было — только руки и счёт.

— Сожмите кулак. Держите. Отпустите. Где ломит после приступа — в плече или ниже локтя?

— Ниже. И в спине, между лопаток.

Алексей провёл пальцами от запястья к локтю и остановился дважды. Отклик шёл неровно, как вода в трубе, которую где-то пережали.

— Что вы ищете?

— Разницу. Износ — это когда труба протёрлась. Перегрузка — когда труба целая, а через неё гонят больше, чем она держит. Лечат это по-разному. Ядро у вас целое, это я чувствую руками. Всё остальное надо считать по приборам: руками я могу ошибиться на четверть, а четверть в вашем случае — разница между пользой и вредом.

— И когда вы будете считать?

— В воскресенье. Привезу рамку и щупы, и пусть ваш врач смотрит, что я делаю. Мне так спокойнее, и вам должно быть тоже.

Орлов посмотрел на него с интересом, а не с вежливостью.

— За четыре года мне обещали выздоровление четыре раза. Вы первый, кто пришёл и сказал, что ему нужны приборы.

— Значит, остальные считали вас менее сложным устройством, чем вы есть, — сказал Алексей.

В передней Елизавета подала ему пальто и вышла на крыльцо. Фонари зажгли рано.

— Говори прямо, — сказала она. — Мне можно.

— Задача решаемая. Собранного устройства нет, и денег на материал нет. Но приборы ничего не стоят, и в воскресенье я приеду.

— Вот это я могу ему пересказать, — сказала она. — «Никогда» я пересказать не могу, а «в воскресенье» — могу.

Она застегнула воротник.

— И ещё. Ты опять что-то не договариваешь. Не про отца, про другое. У тебя третью неделю такое лицо, будто ты считаешь в уме и всё время сбиваешься.

Алексей помолчал. Он мог рассказать про приёмщика без фамилии и про две одинаковые серые линии на запястьях двух пожилых людей. И знал, чем это кончится: она пойдёт разговаривать сама, потому что иначе не умеет, а ей нельзя.

— Не договариваю, — сказал он. — И пока не буду, что бы не врать.

— Это уже прогресс, — сказала она без улыбки. — Молчание не бесплатное. За него всегда кто-то платит.

* * *

В субботу утром в мастерскую приехал Александр.

Кристаллы он возил ещё Сергею Андреевичу, а после расконсервации мастерской стал приезжать снова — и всегда сначала пил чай, а потом говорил о деле. В этот раз чай взял, но начал сам.

— Цена другая, Алексей Сергеевич, — сказал он. — На треть выше прежней.

Егор Матвеевич поставил чашку.

— Треть — это не подорожание. Треть — это другой разговор.

— Согласен. — Александр не смутился. — Поэтому я приехал сам, а не прислал записку. И вторая половина разговора хуже первой: теперь вперёд. Деньги вперёд, товар через две недели.

— Раньше вы отпускали в долг под сдачу партии, — сказал Алексей.

— Раньше отпускал.

— Что изменилось? Кристаллы те же, поставщик тот же, я тот же.

Александр посмотрел на него без всякого недоброжелательства — так смотрят на того, кому собираются сказать правду, потому что врать дороже.

— На прошлой неделе ко мне пришли уточнить, кому я отпускаю накопительные кристаллы второго разбора и в каких количествах. Не с обыском. Вежливо, с бумагой, всё как полагается. Посмотрели книгу, выписали три фамилии. Ваша была первой.

В мастерской стало очень тихо. У верстака Ларин перестал водить надфилем.

— И что вы им сказали?

— То, что записано в книге. Ни слова больше. — Александр развёл руками. — Я про вас ничего не знаю. Но теперь у меня в книге три фамилии и проверка за спиной. Возить не отказываюсь. Просто не хочу больше ждать своих денег и отвечать на чужие вопросы бесплатно.

Он допил чай и встал.

— Треть сверху — это не жадность. Это плата за то, что я не спрашиваю.

Дверь закрылась. Егор Матвеевич очень аккуратно перевернул счёт лицом вниз.

— Два изделия соберём из того, что на складе, — сказал он. — А на кристаллы для оставшихся двух денег нет. По старой цене хватало впритык. По новой — нет.

Ларин отложил надфиль и сказал, не поворачиваясь:

— Алексей Сергеевич, вы меня позавчера наняли принимать работу. Говорю как приёмщик: возьмёте кристаллы подешевле у чужого человека.

Алексей стоял и смотрел в окно, на белый двор.

Никто ничего не запретил. Никто не пришёл с обыском и не тронул мастерскую. Просто справка из архива идёт третью неделю. Просто поставщик поднял цену. Просто теперь вперёд.

Тишина стоила ровно треть сверху и две недели ожидания. И платил за неё пока только он.

Глава 19. Разгрузчик

Декабрь начался с оттепели, и это оказалось хуже мороза.

Снег во дворе Академии осел, дорожки развезло, служители третий день сыпали песок. В манеже пахло мокрым войлоком и известью.

— Задача простая, — сказал Ардатов. — Линия в двадцать саженей. Восемь человек. Полторы минуты без разрывов. Кто разорвёт — восьмёрка начинает заново.

Курс не издал ни звука.

— Старшая в первой восьмёрке — Орлова.

До этой минуты Алексей был уверен, что тактику он как-нибудь перетерпит.

Елизавета вышла из строя, оглядела своих семерых, как смотрят на разложенный инструмент, и начала с вопроса:

— У кого сегодня плохо с резервом? Говорите сразу, я всё равно увижу на второй минуте.

Двое подняли руки. Михаил поднял третьим и с явным отвращением к себе.

— Соколов — в середину. Держишь короткий кусок между Одоевским и мной. Ершова — правый край, у тебя ровнее всех выходит стык. Воронцов — левый, там стена, там сложнее.

— Начали, — сказала она, не оборачиваясь.

Линия встала неровно и выправилась через двадцать секунд. Елизавета шла вдоль неё, не глядя под ноги, и говорила короткими фразами: «Ниже. Не тяни. Тебе хватает, просто дыши. Держи, я подставлю свой резерв под твой кусок».

На восьмидесятой секунде Михаил начал проседать. Он не сказал ни слова, но кусок между ним и Одоевским стал тоньше, чем бумага.

Елизавета была там раньше, чем это увидел Ардатов.

— Минута пятьдесят восемь, — объявил Ардатов, опуская часы. — Просил полторы. Не остановил, потому что держалось. Считаю сдано. Орлова, почему вы держали кусок Соколова своим резервом?

— Потому что он честно сказал про резерв, — ответила Елизавета. — Если человек говорит сразу правду, я успеваю. Если врёт — не успеет никто.

Ардатов записал что-то в тетрадь и вызвал вторую восьмёрку.

В дверях манежа Елизавета поравнялась с Алексеем, натягивая перчатку.

— Ты на меня смотришь, как на правильно собранный механизм.

— Примерно так и есть.

— Это, наверное, комплимент, — сказала она. — У вас, артефакторов, всё звучит одинаково.

* * *

В субботу в мастерской пахло воском и гарью: Степан Фомич Лунёв с утра перебирал горн.

Ларин сидел у окна с лупой на подставке и раскладывал перед собой третью оправу. Рядом лежал внутренний лист проверки, заведённый неделю назад: осмотрено, чем измерено, что не годится.

— Эта не пойдёт, — сказал он.

Алексей взял оправу. На вид она была лучше двух предыдущих.

— Причина?

— Канавка гуляет на четверть волоса к концу дуги. — Ларин подвинул лупу. — Глазом не видно, щупом видно. При заливке кристалла в этом месте будет натяг, и через полгода оно даст трещину. Не сразу — как раз к тому времени, когда Палата про неё вспомнит.

Егор Матвеевич записал что-то в свою книгу. Спорить он перестал на второй день.

— Переделываю, — сказал Алексей. — Что по счёту?

— По счёту у нас девять из двенадцати сданных и три оставшихся. — Управляющий раскрыл книгу. — Десятое делаем из складского запаса. На два последних нужны камни Александра, а он берёт только вперёд и только по новой цене. Денег на эту предоплату по-прежнему нет.

— Будут.

— Не спорю. Прошу только иметь в виду: каждая штука не для продажи — это штука, которую вы не продадите. Из двенадцати разрешённых несделанных осталось три.

Алексей отложил бракованную оправу на край верстака.

— Завтра я еду к Орловым. Со всем инструментом.

Егор Матвеевич выпрямился.

— И вы возьмете один из компенсаторов?

— Возможно.

— Значит, останется два, — сказал Егор Матвеевич и записал.

В углу Соня, не поднимая головы от тетради, сказала:

— Три минус один — два. Это даже я знаю.

* * *

В передней у Орловых пахло мокрым сукном. Леонид Сергеевич Ржевский застёгивал пальто, и делал он это не спеша, как человек, которому некуда торопиться в чужом доме.

— Воронцов, — сказал он приветливо. — Рад видеть.

— Приветствую.

— У вас руки в графите. — Ржевский улыбнулся. — Завидую. Я в вашем возрасте ничего не умел делать руками. Так и осталось.

Он натянул перчатки. Манжета была застёгнута на две пуговицы наглухо — в жарко натопленной передней, как и в сентябре. Запястья его Алексей не видел ни разу.

Когда дверь за Ржевским закрылась, Елизавета сказала, не оборачиваясь:

— Третий раз за две недели. Отец его принимает, потому что отказать — значит объясниться, а объясняться он не может.

Алексей поймал себя на том, что считает эти визиты, и злился не на Ржевского, а на то, что сам счёт его задевает.

Андрей Павлович принял их в кабинете, в кресле, с пледом на коленях, и первое, что он сделал, — снял плед с колен.

— Не надо, — сказал он. — Я болен, а не при смерти. Показывайте, что вы там привезли.

Алексей привёз рамку с двумя щупами, мерные пластины и тетрадь. Домашний врач Орловых, Пётр Гаврилович, наблюдал, готовый вмешаться.

— Мне нужно три замера, — сказал Алексей. — Запястье, локоть, под ключицей. Больно не будет, будет неприятно.

Осмотр занял сорок минут. Когда Алексей закончил, Пётр Гаврилович не выдержал:

— И что же вы такого увидели, чего не видел я за четыре года?

— То же самое, что и вы. Только я это записал цифрами. — Алексей развернул тетрадь. — Каналы у Андрея Павловича не изношены. Они перегружены. Постоянно, даже когда он спит. Тело гонит поток по кругу и не может остановиться, потому что три перехвата стоят криво и заворачивают его обратно. Ядро при этом целое.

— Целое, — повторил Андрей Павлович. — Мне это говорят четыре года. От того, что оно целое, легче не становится.

— Станет. — Алексей закрыл тетрадь. — Только я хочу, чтобы вы услышали правду, а не то, что удобно. Я не восстановлю каналы. Никто не восстановит. Я могу снять с них нагрузку.

В кабинете стало тихо. Пётр Гаврилович снял очки и стал их протирать.

— Разница есть? — спросил Андрей Павлович.

— Огромная. Восстановить — значит вернуть вас в тридцать лет. Этого не будет. Снять нагрузку — значит вместо трёх приступов в месяц один в полгода и лестница без счёта ступеней. Устройство нужно будет носить постоянно. Не курсом. Всегда.

— Всегда, — повторил Орлов, и было слышно, что он примеряет это слово на себя и оно ему не нравится.

Он отвернул рукав. На предплечье у него шёл тонкий тёмный росчерк, похожий на ветку, — родовая метка Орловых. Только тёмным он был когда-то: теперь линия выцвела до серо-бурого и разошлась на конце.

— У сына такая же, — сказал Андрей Павлович. — Только у него чёрная. Врачи говорят, это от болезни. Мой дед сказал бы, что от болезни метка выцветает, а не чернеет.

Он одёрнул рукав.

— Сколько?

— Я не возьму денег.

— Возьмёте. — Орлов сказал это ровно. — Я не возьму бесплатно у молодого человека, который знаком с моей дочерью. Через полгода это станет неудобно нам обоим. Назовите цену материала.

Алексей помолчал.

— Материал — четыреста двадцать рублей. Расчёт мой, гравировка — моего мастера, корпус — моей мастерской. Работу мы не считаем.

— Считайте.

— Нет, — сказал Алексей. — Здесь я торговаться не буду.

Андрей Павлович впервые за весь разговор усмехнулся.

— Упрямый. Хорошо. Четыреста двадцать. И ещё одно условие: если из этого ничего не выйдет, вы скажете это мне первому. До дочери.

— Скажу.

— Тогда договорились.

Он уже складывал инструмент, когда Орлов остановил его и велел принести бумаги.

— Вы всё равно спросите, отчего это случилось. Все спрашивают.

Папка была толстая и аккуратная: акт о происшествии на узле северного периметра орловских земель, схема контура, три приложения, список присутствовавших. В то утро Орлов приехал туда на обычную проверку и собирался уехать до обеда.

— Его просили отойти, — сказал Пётр Гаврилович. — Он держал защиту собственной печатью, пока выводили людей. Почти двадцать минут. Обратный удар прошёл потом почти по всем каналам.

Алексей читал медленно, и чем дальше, тем меньше ему нравилась аккуратность этой папки.

В первом приложении стояло: отсекатель штатный, сработал, время срабатывания — четыре десятых секунды. Во втором — описание повреждений у троих пострадавших.

Он взял карандаш и стал считать на полях черновика.

Задача была учебная: есть повреждения, есть мощность потока — найти время воздействия. В акте оно уже стояло: четыре десятых.

Получалось не четыре десятых.

Получались минуты, а не доли секунды: при четырёх десятых был бы ожог каналов и месяц постели, а не четыре года перегрузки.

Он пересчитал: второй результат был такой же.

Штатный отсекатель на таком узле режет поток быстрее, чем человек успевает обернуться. Двадцать минут — это когда отсекателя нет вовсе и вместо него стоит живой человек с печатью. А в первом приложении чья-то рука написала, что автоматика сработала штатно.

— Что там? — спросил Андрей Павлович.

Алексей держал лист с приложением ещё пару секунд.

— Здесь не хватает четвёртого приложения, — сказал он. — Журнала дежурного за те сутки. Можно его запросить?

— Можно. Зачем?

— Чтобы точнее считать нагрузку, — ответил Алексей и в эту секунду солгал впервые за весь вечер.

На лестнице его догнала Елизавета.

— Что ты там увидел?

— Цифры, которые надо проверить.

— Алексей.

Он остановился на ступень ниже её, и поэтому они оказались глаза в глаза.

Сказать было легко. Две фразы: отсекателя не было, а в акте он есть. И дальше он точно знал, что будет: она пойдёт к отцу в тот же вечер, а Орлов через день пошлёт в ведомство запрос о сомнениях в акте.

И тогда тот, кто подписал это приложение, узнает о сомнениях раньше, чем копия ляжет на стол Ракитину — единственному человеку, который собирает бумаги по узлам и не задаёт лишних вопросов.

— Ничего такого, что я мог бы доказать сегодня, — сказал он.

Это было правдой целиком, до последнего слова.

Елизавета постояла ещё секунду.

— Хорошо, — сказала она и ушла наверх.

* * *

Гравировать Ларин сел в ночь со вторника на среду, когда в мастерской никого не осталось.

Днём такую вещь он не брался гравировать уже восемь лет: от хлопка двери рука вздрагивает на три сотых, а три сотых — это вся работа.

Он поставил лампу так, чтобы свет падал слева и чуть сверху, и разложил штихели в порядке, который придумал его учитель.

Руки стали чужими в тот год, когда выжгло каналы: держали кружку, молоток, вывесочную кисть — и не держали три сотых.

С компенсатором на запястье они снова были его.

Ларин положил перед собой чертёж — четыре листа, почерк мелкий, без лишнего штриха. Такие чертежи он видел за всю жизнь у двоих, и обоим было за пятьдесят.

Контур шёл спиралью с тремя разрывами — тремя местами, где поток уходит в сторону от человека. Ларин провёл по чертежу ногтем и остановился на втором.

Здесь линия выходила на край заготовки.

По расчёту всё было правильно: от края полтора миллиметра, допуск соблюдён. По латуни было неправильно. Пластину катали там, где экономят на отжиге, и вдоль края шла свиль: её не видно глазом и не обнаружить щупом — только резцом, когда инструмент идёт чуть легче, чем должен.

Мальчишка этого знать не мог: в таблицах такого не пишут.

Ларин взял карандаш и перенёс второй разрыв на полтора миллиметра внутрь, а чтобы длина контура осталась той же, добрал эти полтора на дуге сверху, где металл был плотный.

Потом взял чистый листок и написал: «Изменение по второму разрыву, причина — свиль по краю. И. Ларин». Согласование будет утром: мальчишка спросит почему, выслушает и скажет «хорошо». До тех пор второй разрыв останется нетронутым.

Он подвинул лампу и начал с первой дуги — с того, что стояло в чертеже без единого изменения.

Первые десять минут было страшно. Потом осталась линия, свет на кромке резца и шорох стружки. Каналы для этого не нужны — нужны глаз, рука и тридцать лет.

В половине третьего он разогнулся и понял, что думал не о работе, а о том, как мальчишка приехал от Орловых и молча поставил чертёж на верстак.

Ларин знал это лицо. Сам полгода решал, говорить ли жене, что мастерского свидетельства ему больше не вернут. Решил не говорить. Потом оказалось, что она знала со второй недели и молчала, чтобы ему было легче.

Сказать об этом было невозможно: он работник, а тот — глава рода.

Он взял второй штихель и сел обратно.

До рассвета оставалось три часа, а контур был пройден на треть — всюду, кроме второго разрыва, который ждал утреннего «хорошо».

* * *

В среду в третьей лаборатории топили так, что окна запотели до половины.

Вера Туманова сидела на краю стола и смотрела, как Арсений выводит цифры на доске.

— Двадцать две сажени, — сказал он. — На две больше, чем в прошлый раз, и кристалл сел за сорок минут вместо часа. Значит, две лишние сажени стоили нам двадцати минут ресурса камня.

— Значит, дорого, — сказала Туманова. — Воронцов, ты что скажешь?

— Скажу, что дальность не главное, — ответил Алексей, не отрываясь от своей пластины. — Главное — сколько раз можно повторить один и тот же отклик без разнобоя. Пока три из пяти, и всё это на лабораторных камнях.

— Зато есть журнал, — сказала Ирина Волкова, появляясь из-за стеллажа с папкой. — Туманова, вы взяли второй кристалл из складской пары и не расписались. Пятый курс, а порядок держите хуже первого.

— Ирина Михайловна, я вас обожаю.

— Распишитесь.

Арсений вытер доску и сказал между делом:

— Брату моему, Николаю, сняли врачебное ограничение по нагрузке — то, из-за которого его два года не допускали к приёмным испытаниям. Будет подавать на следующий год, и мать уже считает форму на двоих.

К Алексею подсел Михаил, мокрый по плечи — шёл без шапки.

— Две недели кончаются в понедельник, — сказал он без предисловий.

— Помню. Мерка будет.

— Я не тороплю. Я уточняю. — Михаил помолчал. — Орлова на прошлой тактике поставила меня в середину. Не из жалости, я проверил по расчёту. Там действительно самый короткий кусок.

— И что?

— И знаешь, мне от этого противно гораздо меньше, чем я боялся. Наверное, привыкаю.

* * *

К пятнице устройство собрали.

Корпус Степан Фомич сделал плоский, с ремешком под рукав и потайным винтом — чтобы вещь не выглядела лечебной. Об этом никто не просил.

Вместо человека на стенде стояла замкнутая петля из трёх катушек — поток по кругу, с заворотом.

— Одиннадцать, — читала Соня по шкале, стоя на табуретке. — Одиннадцать. Одиннадцать.

Ларин ставил устройство в петлю так же, как берут птенца: двумя пальцами, без нажима.

— Шесть, — сказала Соня и посмотрела ещё раз. — Шесть с половиной. Пап, оно работает!

Дарья, принёсшая чай и пирог с капустой, поставила поднос на единственный чистый угол и сказала в пространство:

— Работает или не работает, а обедать надо.

Уголёк спал на Сонином стуле и даже не открыл глаза.

Алексей записал: одиннадцать единиц — шесть с половиной. Сорок один процент снято.

— На стенде хорошо, — сказал Ларин. — На человеке будет хуже.

— На сколько?

— Не знаю. Петля терпит всё, а человек начнёт сопротивляться своей же помощи. Первая примерка будет тяжёлой.

Алексей закрыл тетрадь.

— Воскресенье, — сказал он. — Вы едете со мной.

Ларин посмотрел на свои руки, потом на верстак.

— В дом к графу?

— В дом к человеку, которому вы это выгравировали. Он имеет право знать, чья это работа.

В субботу вечером Егор Матвеевич пришёл в мастерскую сам, что случалось редко.

Он снял шапку, отряхнул её и заговорил:

— Я был у поверенного по нашему долгу и кое-что узнал. Орловы и Ржевские вышли на предварительное соглашение: поставки, подряды, взаимные гарантии. Подписывать будут после Крещения.

В мастерской было слышно, как в горне оседают угли.

— Взаимные гарантии между двумя домами обычно закрепляют не только бумагой, — добавил управляющий, глядя в сторону. — Это я говорю как человек, который тридцать лет изучает чужие договоры.

— Я понял, — сказал Алексей.

Понял он сразу и целиком: и про поставки, и про то, чем такие соглашения закрепляют, и что Елизавету при этом спрашивать никто не станет. Хотелось ехать к ней сегодня же и спросить прямо. Предложить он пока мог тридцать две тысячи долга и мастерскую — единственная арифметика, которую он в тот вечер решать не стал.

На верстаке лежало готовое устройство — плоская латунная коробочка с ремешком. Рядом лежал черновик с расчётом на полях, который Алексей так никому и не показал.

За неделю он научился снимать сорок один процент чужой нагрузки — на катушках. На живом человеке это предстояло проверить завтра.

Глава 20. Прямой разговор

После оттепели подморозило, и к воскресному утру город взялся коркой. Степан Фомич правил шагом. Ларин держал коробку на коленях: он сам обшил её сукном ещё в пятницу, чтобы латунь не звенела о дерево на выбоинах.

— Двадцать девять, — сказал Алексей. — Не сорок один.

— Ночью считали?

— По вашим записям. С осени вы носите компенсатор и каждую неделю пишете числа. На живой руке устройство берёт семь десятых от стендового.

— Второй разрыв я в ту ночь перенёс на полтора миллиметра внутрь.

— Я смотрел в пятницу. — Алексей передал через колено сложенный листок. — Ваша записка. Я подписал её снизу и вложил в дело. Теперь изменение прошло по бумагам как ваше, а не как моя описка.

Ларин посмотрел на две строки и убрал листок во внутренний карман.

До самой заставы он больше ничего не сказал.

У Орловых их ждали с семи. Домашний врач Пётр Гаврилович приехал затемно и стоял у окна;

— Сын в правлении с шести, — сказал Андрей Павлович, прежде чем спросили. — Он считает, что если не смотреть, то и не случится.

Сам он сидел в кресле без сюртука, с закатанным правым рукавом. На предплечье лежал росчерк родовой метки, ветка без листьев, выцветшая до серо-бурого.

— Прежде чем вы начнёте, я хочу услышать шансы.

— Двадцать девять процентов, — сказал Алексей. — На стенде было сорок один. Может быть, двадцать семь.

— Почему меньше?

— Потому что катушки держат ровно, а вы дышите. — Алексей открыл коробку. — На стенде нагрузка одна от начала до конца. У вас она гуляет от вдоха к вдоху, и разгрузчик её догоняет. Пока догонит, часть уже прошла.

Ларин раскладывал щупы в том порядке, в каком раскладывал их тридцать лет. Пластина вышла в два пальца шириной, тёмная от полировки, с ремешком из мягкой кожи. Она легла на правое предплечье, на ладонь ниже метки.

— Тянет?

— Нет. — Орлов ответил раньше, чем прислушался к себе, и через полминуты поправился: — Тянет.

Рука пошла холодом от локтя к пальцам и взялась красными пятнами.

— Снимайте, — сказал Пётр Гаврилович и отошёл от окна.

— Не снимайте, — сказал Ларин раньше, чем Алексей успел открыть рот.

Он не поднял глаз от щупов и сказал это в стол, как говорят о вещи, которую знают руками.

— У меня так было в первый день. Кажется, что жжёт железо. А это своё возвращается и не находит дороги.

— Сколько у вас длилось? — спросил врач.

— Восемь минут.

Андрей Павлович впервые за утро посмотрел на него как на человека, который уже сидел в этом кресле.

— Считайте пульс, — сказал Алексей. — Это не пластина. Это он сам. Четыре года его тело таскало нагрузку в обход перехватов и выучило дорогу наизусть. Часть снята, а привычка осталась, и первые минуты он тянет то, чего уже нет.

Пётр Гаврилович взял запястье и считал вслух. На четвёртой минуте краснота начала сходить, на шестой Андрей Павлович сам сжал и разжал кулак.

— Прошло. Или я привык.

— Первую неделю так будет каждое утро.

— Не утром, — сказал Ларин, и Алексей обернулся. — Утром рука отдохнувшая. Хуже всего часов в пять, когда за день натаскаешься. В записях этого нет. В записях только числа.

Замер показал семь и восемь.

— И что я должен почувствовать?

— Ничего. В этом весь смысл. Заметите через две недели, когда приступа не будет там, где он был бы. И скажите сразу, если начнёт натирать под ремешком.

Под окном скребли лопатой наледь. Андрей Павлович опустил рукав и застегнул манжету одной рукой, привычно, не глядя.

— Одно дело слышать «я сниму с каналов нагрузку». Другое — застегнуть на себе ремешок. Я держал в голове, что вы скромничаете.

— Я не скромничаю. У меня на это нет денег.

Пётр Гаврилович спросил единственное, что его занимало:

— Если он его потеряет? Уронит в воду, забудет у портного?

— Через сутки всё вернётся к тому, что было вчера. Не хуже. Но и не лучше.

— Это я и хотел услышать.

Алексей закрыл коробку.

— Вы обещали запросить журнал дежурного. Запрос ушёл?

— Написан в среду, лежит в правлении.

— Придержите его. Он идёт через канцелярию, и там его прочтут раньше, чем вам ответят.

Орлов повернул голову медленно, как человек, которому указывают в его собственном доме.

— И что взамен?

— Другой путь. Ищу.

— До Крещения. После отправлю в любом случае.

Елизавета вошла с чаем сама. Посмотрела сначала на отца, потом на его застёгнутый рукав, потом на Алексея — и весь этот порядок занял у неё одну секунду. Руки у неё были красные: значит, успела выйти во двор и никому об этом не сказала.

Алексей поймал себя на том, что смотрит на её руки дольше, чем нужно.

В кармане лежал лист с выписками из акта. Ещё в передней он решил, что слово, данное её отцу, дороже.

* * *

В понедельник на истории артефакторики была контрольная, и Алексей написал её хуже всех. Задача решалась в две строки; остальное требовало знать, кто в каком году что запретил, а имена в его голове не держались. Он помнил конструкции и забывал тех, кто их подписывал.

— Восемьдесят второй, — шепнула справа Марина Ершова, не отрываясь от листа. — В восемьдесят четвёртом только напечатали.

Он исправил и всё равно ошибся в двух других.

После занятия Ершова постучала своими листами по столу, выравнивая.

— Меняемся. Я тебе конспект за семестр. Ты мне — почему у тебя во второй задаче выходит на треть меньше, чем у всех, и почему это правильно.

— Потому что все считают по справочной проводимости, а её берут для чистой латуни.

— Вот это ты мне и объяснишь. В среду.

В среду вместо объяснения вышло другое. Михаил Соколов поймал его в переходе между корпусами со свёрнутой в трубку ведомостью. В переходе сквозило, стёкла запотели изнутри до половины.

— Две недели прошли. Минута пятьдесят четыре.

Норматив — две минуты.

— Шесть секунд, — сказал Алексей.

— Шесть секунд — это отчисление весной. Я тренировался каждый день. Каждый. И упёрся.

— Покажи, как ты набираешь.

— Зачем? Держу я плохо, это все знают.

— Держишь ты как раз нормально. Плохо ты принимаешь. Это разные вещи, и меряют у вас только вторую.

В третьей лаборатории лаборантка Ирина Волкова выдала рамку и два щупа под расписку и стояла над Алексеем, пока он расписывался.

— Рамка возвращается в пятницу до четырёх. Не в пятницу вечером и не в субботу через сторожа.

— До четырёх.

— И приятелю вашему её в руки не давайте. Уронит.

— Я слышу, — сказал Михаил.

— Я на это и рассчитывала.

Мерку снимали час. Первые пятнадцать секунд Михаил принимал больше, чем любой на курсе, дальше поток шёл рывками.

— Резерва у тебя хватает, — сказал Алексей, глядя на четыре ряда цифр. — Ты берёшь поток рывками и на каждом теряешь остаток. Тебя учат набирать быстрее, а сначала надо выровнять подачу.

— И как её выравнивать?

— Пока не знаю. Но мерить я теперь умею.

* * *

Папку Елизавета нашла в четверг, и случайно.

Отец уехал в правление и оставил на бюро счета по имению: ей нужен был лист с расходом на дрова. Справа, под пресс-папье, лежала папка в сером картоне, и на ней от руки было написано то, чему в бумагах по дровам взяться неоткуда: номер узла и год.

Она открыла её стоя.

Акт. Приложения. Первое, второе, третье. Четвёртого в папке не лежало, хотя в описи оно значилось.

Акты она читала с четырнадцати лет: после того года отец полгода не мог писать сам и диктовал ей всё. Строку про отсекатель она поняла сразу. Сработал штатно, от начала перегрузки до отключения — четыре десятых секунды.

Елизавета помнила те двадцать минут поимённо: кого привезли раньше отца, кого позже и как у матери дважды падал из рук стакан.

На полях, у той самой строки, стоял карандашный крестик. Карандаш был отцовский, мягкий, и крестик был старый, затёртый рукавом.

Значит, отец знал. Может быть, год, может быть, четыре.

Она села в его кресло. За окном темнело в четвёртом часу, и в комнате стало слышно часы.

Отец за завтраком сказал, что чувствует себя лучше, — тем голосом, каким сообщают о чужих делах. А Воронцов в передней дважды посмотрел на дверь, за которой уехал Леонид Сергеевич Ржевский, и был очень внимателен к перчаткам.

Вот об этом она подумала дольше всего.

Он знал. Приехал, надел на её отца устройство, выпил чаю, обсудил дороги — и промолчал. Забыть он не мог. Значит, ему разрешили молчать, а разрешить это мог в доме только один человек.

Она вернула папку под пресс-папье, повернула её углом к чернильнице, как та лежала, взяла лист с расходом на дрова и вышла.

До вечера она не сказала никому. При отце это стало бы разговором о его здоровье, а брат стал бы кричать и требовать ехать в Палату завтра же.

Вместо этого она написала три строки и отправила их с человеком в Академию, велев дождаться ответа.

* * *

В манеже после шести гасили все лампы, кроме двух у входа. Пахло опилками и мокрым сукном, и было холоднее, чем на улице.

Елизавета ждала у барьера, в пальто, с перчатками в руке. В другой был сложенный лист — опись приложений, переписанная её рукой.

— Когда ты узнал?

Он ответил прямо.

— В воскресенье. Твой отец сам велел принести бумаги.

— Значит, одиннадцать дней.

Она положила лист на барьер и придавила ладонью, чтобы не снесло сквозняком.

— Я четыре года жила с тем, что отца сломал случай. Старый узел, плохое железо, никто не виноват. Одиннадцать дней ты знал, что это не так, и смотрел, как я разливаю чай.

— Я дал ему слово. Что если из этого ничего не выйдет, он узнает первым. До тебя.

— Он просил про устройство. Не про акт. Акт он тебе сам вынес из своего кабинета и никаких условий к нему не приложил.

— Я знаю. Молчал я из-за другого.

Он услышал, как это прозвучало, только когда договорил.

— Из-за чего?

— Из-за того, что было бы дальше. Ты пошла бы к нему в тот же вечер. Он отправил бы запрос сразу, а не в среду. И тот, кто четыре года назад написал «четыре десятых секунды», узнал бы об этом раньше Ракитина. — Алексей смотрел на барьер. — Я посчитал, во что обойдётся сказать. И не посчитал, во что обойдётся промолчать.

— Ты посчитал меня. Как поставку. Сказать сегодня — сорвётся, сказать через неделю — успеем.

Возразить было нечем.

— Да.

— Двое мужчин решили, в каком порядке мне узнавать про мою семью. Причём одного из них об этом даже не просили.

Голос у неё не поднялся ни на ноту, и от этого было хуже, чем от крика.

— И самое смешное, что отец знал раньше вас обоих. На полях у этой строки его крестик. Старый, затёртый рукавом. Он сидел с этим не одиннадцать дней.

Алексей молчал.

— Вот теперь и считай, сколько в этом доме людей, которые меня берегут.

Он достал свой лист с выписками и положил рядом с её описью.

— Здесь всё, что я выписал. В мастерской копии и мой расчёт по времени отключения. Забери всё.

— Зачем мне твои копии?

— Затем, что решать будешь ты. Везти ли это Ракитину и когда. Говорить ли отцу сейчас или после праздников. Говорить ли брату.

— Я могу решить неправильно.

— Можешь.

— И всё равно отдаёшь.

— Я не отдаю. Это и так твоё. Я одиннадцать дней держал чужое у себя в кармане.

Он сказал это и впервые за одиннадцать дней вздохнул свободно.

Она смотрела на два листа дольше, чем нужно, чтобы их прочесть.

— Ржевский был у нас в воскресенье. Третий заход за две недели, — сказала она, не поднимая головы. — Ты считаешь...

— Считаю.

— И молчишь про это тоже.

— Про это молчу по другой причине. У меня тридцать две тысячи долга и мастерская за Обводным. У него заводы и поставки на двенадцать лет вперёд. Я не хотел начинать разговор, который проиграю до первого слова.

— Считаешь ты опять не то. День уже назначен. Соглашение с Ржевскими, первая неделя после Крещения. Мне объявили сегодня за завтраком, до папки. Второй разговор за день, где решили без меня.

Она сложила оба листа вместе и убрала во внутренний карман пальто.

— И до Крещения ты приедешь к моему отцу. Открыто, при матери. Не свататься — спросить, можно ли тебе бывать у нас не по делу.

— Он откажет.

— Тогда он откажет и мне, а это уже другой разговор.

Она помолчала.

— Ты думаешь, я боюсь узнать, что отца сожгли нарочно? Я боюсь другого. Что в этом доме все от меня скрывают правду.

Она замолчала так, будто сама не собиралась заходить далеко.

За стеной переступала лошадь.

— Я не хочу, чтобы меня берегли, — сказала она тише. — Я хочу, чтобы со мной считались.

Перчатки она так и держала в кулаке. Двадцать минут в холодном манеже — и не надела.

— Ты замёрзла.

— Да.

Дальше он не смог бы разложить по порядку, а раскладывать по порядку он умел лучше всего. Кажется, шагнул он. Кажется, она тоже. Её пальцы собрали в горсть рукав у локтя — жёстко, как берутся за поручень, а не за человека. Губы у неё были холодные. Пахло тем же чаем, который она разливала в воскресенье, и это оказалось единственным, что он запомнил точно.

Потом он стоял и не знал, куда девать руки.

Она отступила на шаг.

— Это не примирение. — Голос у неё сел. — Я ещё злюсь.

— Я знаю.

Сказать он хотел другое, но всё, что приходило в голову, годилось для чертежа.

— В следующий раз ты говоришь мне в тот же день. Даже если попросит мой отец. С ним я разберусь сама, это моя часть работы.

Она ушла первой. Алексей стоял у барьера, пока не затихли шаги. Потом поймал себя на том, что считает: две секунды или три.

Считать было нечего и незачем. Он всё равно считал — больше он ничего не умел.

* * *

В пятницу она решила так: копию — Ракитину, отцу — после праздников, брату — ничего.

Павел Ракитин читал выписки долго, потом положил их на стол и накрыл ладонью, как накрывают карты. В кабинете топили жарко, и от бумаг тянуло сургучом.

— Написанное здесь стоит немного. Стоит четвёртое приложение, то самое, которого в папке нет. Отсутствующая бумага уликой не будет. Уликой будет только опись, где она значится.

— Запросить приложение официально?

— Можно. И через три дня тот, кто четыре года назад решил, что отсекатель сработал, узнает, что его ищут. Запрос по ведомству — колокольчик на шее, а не сеть.

— Тогда обойдёмся без запроса. И второе: Орлов написал бумагу на журнал дежурного и держит её в столе. До Крещения.

— Значит, у нас четыре недели. — Ракитин отодвинул выписки. — Смотрим, через чьи руки проходила опись. Тихая работа, ни одного громкого движения.

Анастасия вошла без стука с папкой архивных выписок: по годам, по ведомствам, переписаны набело — работы на три вечера, а просили на один.

— Здесь всё, что выдают без особого разрешения. В следующий раз присылайте заранее.

— В четверг вечером я ещё не знал, что спросить.

— Это вас не оправдывает.

К трём Алексей был в Академии. Софья Борисовна Белозерская собирала бумаги на весенние работы и требовала выписки по здоровью за все годы, включая детские осмотры.

— Старые подавленные участки у вас слишком ровные, — сказала она, перекладывая лист. — По шесть миллиметров через равные промежутки. Природа так аккуратно не работает.

— И что это значит?

— Что тот, кто вас смотрел в детстве, писал аккуратно. — Софья расписалась в углу. — Следующий.

Алексей отошёл на два шага и остановился. Он вернулся бы и спросил, но у стола уже стоял следующий. К вечеру он забыл, и шесть миллиметров легли в памяти отдельно, как деталь, забытая на верстаке.

* * *

В субботу сдали одиннадцатое изделие из двенадцати разрешённых. Егор Матвеевич записал получателя в список, сверил сумму сбора и сказал главное:

— Считаю вслух, чтобы потом не спорили. В ноябре мы стояли на минус ста десяти. Орлов заплатил за материал вперёд, четыреста двадцать; сто сорок ушли Александру за последнюю пару камней уже по новой цене. Остальное съели латунь, кожа и жалованье. На счету семьдесят четыре рубля и резерв, который трогать нельзя. На двенадцатое камней нет: Александр берёт вперёд.

— Тогда двенадцатое после праздников.

— После, — согласился управляющий. — А зиму нас кормит ремонт: печные заслонки, замки, оси. Я это говорю в порядке сведения.

В мастерской пахло горячей латунью и керосином. Ларин показывал Степану Фомичу, где корпус протрёт рукав через полгода носки. Соня сидела с тетрадью за торцом верстака, Уголёк занимал второй стул и уступать его никому не собирался.

Пакет из Академии привезли после четырёх. Внутри лежала выписка: к весенним работам на казённых узлах привлекаются слушатели старших курсов и — с оговоркой «по представлению кафедры» — отдельные слушатели первого. Фамилия Воронцова стояла в списке шестой.

Внизу стояла подпись: председатель Императорского совета по защитным сетям, князь Никита Илларионович Стародубский.

— Совет по сетям, — сказал Егор Матвеевич и отложил щипцы. — Тот самый.

— Он выше Палаты?

— Там не согласуют патенты. Там решают, где в империи стоять узлам.

— И кто там решает?

— Тот, кто подписал. Шестая печать. Их в империи столько, что перечесть можно за один раз и остаться при пальцах.

Совет по сетям Алексей знал. Князя Стародубского — нет.

И это оказалось хуже всего. Четыре месяца он искал того, кто снимал точки по своему списку, обходя карту и порядок. А теперь держал в руках бумагу, где список подписан прямо, открыто и по всей форме, и его собственная фамилия стояла в этом списке шестой.

Вечером привезли записку, короткую, без обращения. Елизавета писала, что говорила с отцом и что отец примет его по личному делу в воскресенье перед Крещением. За неделю до той, на которую назначено соглашение с Ржевскими.

Он посчитал недели. Их было три, и каждая уже была кем-то занята: соглашения, бумага в столе у Орлова, весенние работы за подписью человека, которого он никогда не видел.

Своим в этом расписании оставался один вечер — воскресный, в чужом доме, где придётся говорить первым.

Глава 21. Выездные работы

В воскресенье перед Крещением его приняли в кабинете, а не в гостиной, и по одному этому Алексей понял, что разговор будет коротким.

Андрей Павлович Орлов встретил его стоя, не держась за стол.

— Елизавета сказала: по личному делу. — Он сел первым и указал на второй стул. — Тогда без предисловий.

— Я прошу разрешения бывать у вас открыто и видеться с Елизаветой Андреевной, — сказал Алексей. — С вашего ведома и на ваших условиях.

Орлов слушал, положив руки на стол; правая лежала спокойно — осенью она к вечеру начинала дрожать.

— Условий два, — сказал он наконец. — Никаких решений до конца вашего первого курса: ни слова о помолвке — ни ей, ни в свете, ни моему сыну. Второе поставила она сама: всё, что касается её безопасности, я узнаю сразу.

— Согласен.

— Слишком быстро. — Орлов впервые взглянул на него прямо. — Второе условие вы нарушите. Не по злому умыслу, а потому что решите, что так для неё безопаснее. Говорю заранее, чтобы после вы не объясняли, будто не подумали.

Алексей открыл рот и закрыл. Две недели назад он пообещал то же самое ей самой, теми же словами. Обещание было одно, а людей, которым он его дал, стало двое.

— Я запишу.

— Запишите, — согласился Орлов. — Вы человек записей, это видно по бумагам.

Елизавета ждала в коридоре у окна и прочла всё по лицу раньше, чем он открыл рот.

— Два условия, — сказал Алексей.

— Три, — сказала она. — Третье он вслух не называет никогда. Идём, брат второй час придумывает, о чём с тобой говорить за столом.

За столом Андрей Андреевич спросил про нормативы, потом про цены на медь, потом занялся рыбой. Елизавета под скатертью нашла руку Алексея и держала ровно столько, сколько можно, чтобы этого не заметили.

* * *

После Крещения неделя раскрутилась, как отпущенное колесо.

Во вторник от Ракитина пришла записка в три строки: доклад по «незавершённому опыту» подтверждён, следующее подтверждение через полгода, вопросов у ведомства нет.

В четверг Орловы и Ржевские подписали предварительное соглашение о совместном владении северными участками — на год, с правом выкупа. Леонид Сергеевич застегнул манжет прежде, чем подать Елизавете руку.

Вечером она сказала об этом одно:

— Год. За год отец должен встать на ноги, иначе доля уйдёт.

В пятницу запрос Орлова на журнал дежурного ушёл по ведомству. Через десять дней в конторе, куда его приняли, завели новую тетрадь взамен старой — «по ветхости».

Ракитин прочёл ответ дважды.

— Я просил четыре недели тишины. Вместо этого мы позвонили в колокольчик и смотрим, кто обернулся. Работаем теперь по описи: тетрадь можно списать, а расписки о её выдаче лежат в трёх ведомствах. Одно мы за этот месяц купили: в той конторе очень быстро читают почту.

Остаток января съела сессия. Практику Алексей сдал первым на курсе, нормы Палаты пересдавал трижды. Михаил Соколов норматив по резерву снова не сдал — минута пятьдесят восемь при двух минутах, — но цифра впервые за год сдвинулась.

Дарья каталась с горки за прудом и однажды вечером вытянула к лампе запястье.

— Почему моя птица бледнее твоей?

— Не знаю, — сказал Алексей.

— Ты же всё знаешь.

— Не всё. Узнаю.

Она приняла это как обещание, а он записал его себе так же, как записывал заказы.

Двенадцатое изделие сдали на второй неделе после праздников. Егор Матвеевич подшил квитанцию о надзорном сборе и подвёл черту: серия исчерпана, до решения комиссии мастерская не имеет права изготовить ни одного Компенсатора. Зиму кормили заслонки, замки и оси.

По девяти точкам на карте за три месяца не сдвинулось ничего. Два запроса вернулись с безупречными отказами: сведения ведомственные, выдаются по представлению. Третий не вернулся вовсе.

Ответ он получил во дворе мастерской, когда Степан Фомич отказался ставить новый столб под навес.

— Не в эту зиму. Земля до аршина как камень. Копать начнут, когда сойдёт снег. Раньше только ломать, а ломать дороже.

Алексей стоял с чертежом и понимал, что ему ответили не на то, о чём он спрашивал. Всю зиму он искал, кто держит бумаги. Кучер сказал, когда возьмутся за лопаты: работы по контуру начнутся в первые дни после схода снега. Впервые за зиму у него была дата.

* * *

Лаборантка Ирина Михайловна Волкова выложила на стол журнал в чёрном коленкоре.

— Записи с осени. Первая страница подписана тремя, дальше двадцать две записи, и под ними один вы. По бумаге это единоличная работа.

— Поэтому я и пришёл.

— Тогда пишите так, чтобы через год не переписывать.

Вера Туманова села напротив и первым делом проверила даты.

— Задним числом не ставим. Пишем сегодняшнее число и перечисляем, за какие записи расписываемся. Иначе любой скажет, что подписи собрали в один вечер.

— Их и собрали в один вечер, — отозвался Арсений Веденин, не поднимая головы от своего листа. За неделю он подписывал чужую бумагу третий раз, а до защиты пятому курсу оставалось девятнадцать дней. — Я подписываю то, что делал. Делал я семь записей из двадцати двух. Ровно так и напишите.

Перо шло плохо. Алексей вывел свою фамилию ниже Тумановой и Веденина.

Так он расписывался уже однажды. Осенью Ракитин унёс пластину в соседнюю комнату, вернулся через минуту и отдал ему его же мысль обратной стороной: быстрый способ передавать приказы и ни одного способа доказать, кто их отдал.

Патент они хоронили вдвоём с Елизаветой, за один вечер: она считала убытки, он — сроки, и решение вышло общее. Через неделю инспектор при нём завернул пластину в серую ткань, как заворачивают вещь, которая уже не принадлежит тому, кто её сделал.

Он дописал строку и подумал без стыда: пусть забирают. В журнале нет ничего, что стоило бы взять. Всё честно, всё записано, всё бесполезно.

Без четверти восемь в дверь заглянула Елизавета — в шинели поверх формы, с папкой под мышкой.

— Мне говорили, по пятницам ты здесь до восьми. И не один.

— Двадцать две записи, три подписи и Ирина Михайловна, — ответил Алексей. — Романтичнее не придумаешь.

— Я вижу. — Елизавета положила папку на край стола и повернулась к Тумановой: — Списки на выездные работы. Ваша группа идёт целиком.

— Целиком, — повторил Арсений. — За девятнадцать дней до защиты. Прекрасно.

* * *

Распоряжение Ардатов читал сам, не передавая бумагу секретарю.

— Четыре дня. Колпинский распределительный узел, тридцать вёрст от заставы. После зимы просели два сектора, сеть держит семьдесят процентов, к концу весны обязаны вывести на полную. Людей у казны нет, поэтому дают нас: старшие курсы работают, первый курс на замерах.

Он положил лист на кафедру.

— Первокурсников там быть не должно. По норме не должно. Распоряжение подписано выше кафедры, поэтому допуск на каждого из вас я подписываю своей рукой и своей фамилией. Кто не понял, что это значит, подойдите после.

Личное защитное снаряжение полагалось старшим курсам, первому — нет. Троих приписали к чужим группам, а Воронцову Ардатов сказал:

— У вас мастерская. Вопрос закрыт.

Кольцо лежало в третьей лаборатории с осени — медное, с серебряной вставкой и серым кристаллом. Всё, что можно было узнать о нём в четырёх стенах, узнали ещё до Рождества. Корнеев тогда посмотрел, как манекен отбрасывает на метр, сказал своё «работает — не значит безопасно» и оставил кольцо в лаборатории до регистрации. Полгода это никому не мешало.

Теперь мешало. За ворота Академии кольцо выносить было нельзя.

Личное устройство с импульсом выше порога считается боевым артефактом третьего класса, и дорог отсюда было ровно три. Подать заявку: экспертиза, регистрация, полгода — и всё это ляжет на те же столы, где читали его отчёты. Везти незарегистрированным: та же статья, по которой сняли с учёта артель «Степанов и сыновья». Или загнать изделие ниже порога и везти законно то, что от него останется.

Он выбрал последнее — и перед этим, из упрямства, дал сорок процентов. Импульс собрался в иглу и выбил в сосновой доске ровную дыру с ноготь; с обратной стороны щепа вышла веером. Алексей посмотрел на доску и пошёл точить упор.

Упор получился простой: медный сухарь под ободок, предел пятнадцать процентов, пальцами не снять — только зубилом и с приметной царапиной на корпусе. На стенде манекен качнуло и развернуло вполоборота.

Волкова записала в журнал: «личное отталкивающее устройство, предел импульса с установленным упором ниже порога третьего класса», — и потребовала подпись преподавателя.

Софья Борисовна прочла запись дважды.

— «С установленным упором», — сказала она. — Вы понимаете, что эти три слова — единственное, чем ваша запись отличается от вранья?

— Понимаю. Потому и написал.

Она подписала и у двери обернулась.

— Стендовый прогон на сорока процентах впишите отдельной строкой, сегодняшним числом. Если кто-нибудь придёт с этим вопросом, пусть находит строку у нас, а не у себя.

Он вписал. Строка вышла короткая и очень неудобная, и от неё стало спокойнее.

Михаил поймал его в переходе между корпусами.

— Минута пятьдесят шесть. Две секунды за три месяца. Ты обещал быстрее.

— Я обещал ровнее.

— Я еду на узел. Меня взяли таскать ящики.

— Вот и таскай. И задавай вопросы, — сказал Алексей. — Всё лучше норматива.

* * *

Софья Борисовна Белозерская пересчитывала людей дважды в сутки, и оба раза выходило тридцать один.

Восемь палаток, два костра, полевая кухня.

Допуск к работе на боевой сети даёт не лекарь. Лекарь смотрит человека, артефактор смотрит каналы: рамка, два щупа, мерные пластины, три замера — запястье, локоть, под ключицей. Много лет она проделывала это перед каждым выездом и различала на ощупь усталость, перегрузку и старое повреждение.

В её папке лежало то, чего слушатели не знали. За неделю до выезда канцелярия Императорского совета по защитным сетям затребовала выписки по здоровью всех допущенных — «включая осмотры за детский возраст». Запрос был по форме, с номером и правом подписи; отказать было не на чем. Составлять выписки предстояло ей.

Такого запроса она не помнила. И за годы усвоила: удивление к делу не подшивается.

Пять дней назад она сама вела рамку над рукой Воронцова: шесть подавленных участков через равные промежутки, от запястья к плечу. Ни одна болезнь не отмеряет по линейке. Написать это в выписку значило подать ведомству готовое доказательство. Не написать значило подписать бумагу, в которой не хватает главного, — а такие бумаги она сама учила студентов находить первыми.

Она отложила решение до возвращения в город и понимала, что откладывает только срок.

Щит ставили за лагерем, на утоптанной площадке. Унтер Никифор Ильич, приданный от заставы, распоряжался коротко: рама, три стойки, растяжки. Салтыков с третьего курса вёл настройку и на третьей попытке пустил перекос.

— Левая стойка ушла, — сказал Алексей. — Она встала на мёрзлый ком, а не на землю.

Салтыков посмотрел на него, потом на стойку и молча переставил.

— Первый курс, — сказал унтер в сторону. — А глаз есть.

К сумеркам щит собрали. Тогда же от палаток подошёл человек в штатском пальто, без знаков, и все, кто был на площадке, встали ровнее сами собой.

— Стародубский, — представился он. — Никита Илларионович. Императорский совет по защитным сетям. Не отвлекайтесь, я смотрю.

Он смотрел четверть часа и за это время сказал одно:

— Проходы между растяжками не обозначены. Ночью здесь пойдут с носилками. Это моя недоработка: указание должно было быть в предписании, а его там нет.

Никифор Ильич распорядился насчёт вешек прежде, чем фраза договорилась до конца.

Стародубский протянул руки к жаровне, и Алексей увидел на внутренней стороне его запястья узкую серую линию — ровную, без единого разрыва, будто проведённую по линейке.

Он знал шесть печатей и знал, что серая линия — шестая. Живого носителя шестой он видел впервые и поймал себя на том, что смотрит не на человека, а на запястье. Спросить о князе можно было ровно у одного человека — у Ладыгиной

— Воронцов, — сказал Стародубский, не оборачиваясь. — Завтра пойдёте со мной по точкам.

Алексей смотрел на него так, как смотрят на человека, у которого хотят научиться.

* * *

Узел стоял на плоском поле: восемь мачт по кругу версты в полторы, между ними — кольцевая шина в мёрзлом грунте, шестьдесят четыре точки обхода.

— Порядок такой, — сказал Стародубский на первой точке. — Рамка, отсчёт, запись. Читаете вслух, я записываю. Мои цифры и ваши потом сверят.

К полудню обошли восемнадцать точек. В южном секторе приборы дали на восемь процентов выше паспорта, а на трёх точках подряд эта прибавка падала до шести.

— Объяснений три, — сказал Алексей, когда его спросили. — Мачта осела, и плечо изменилось. Шину повело морозом. Или в секторе есть отвод, которого нет в схеме.

— Порядок хороший. — Стародубский закрыл книжку. — А теперь скажите, почему вы снимаете точки всегда в одном и том же порядке.

— Чтобы ошибка была одинаковой.

— Правильный ответ. Вы его откуда взяли?

Алексей помолчал. Ответ он взял из четырёх листов, которые Ксения Ладыгина передала ему в пакете осенью: чужой почерк, сухие правила съёмки и приписка на полях — «вам это пригодится». Подпись он тогда не разобрал.

— Из чужих записей, — сказал он.

— Честно. — Стародубский пошёл дальше. — Записи бывают полезнее людей.

На седьмой точке сошлось иначе. Алексей сверил показания с чертежом, который держал в голове с утра, и цифра не легла: между седьмой и восьмой мачтами шина шла не так, как нарисовано.

— Здесь на схеме прямая, — сказал он. — А по приборам изгиб.

— Возможно, — сказал Стародубский, — вы читаете старую схему.

— Я читаю ту, что выдали вчера.

— Значит, кто-то из нас двоих читает неправильную. — Он записал. — Полезное я оцениваю сам, Воронцов. Законное оценивает Палата. Сводить одно с другим придётся мне.

К вечеру они дошли до сорок первой точки. У костра Стародубский грел руки и говорил ровно, как в кабинете:

— Я знаю фамилии всех, кто в этом году сдавал изделия на поверку в третье отделение. Ваша встречается двенадцать раз. Это много для первого курса.

— Двенадцать и есть, — сказал Алексей.

— Знаю. Я считал.

Он ушёл к палаткам, а Алексей остался у огня с одной мыслью, и мысль была неудобная. Двенадцать раз — это значит, что кто-то листал поверочные книги третьего отделения страницу за страницей, и начал не сегодня.

* * *

Утром третьего дня он взял чужие приборы: армейскую рамку у Никифора Ильича и поверочный комплект инженера Кострицына. Восемнадцать точек южного сектора он прошёл заново, один, и получил те же цифры.

Кальки лежали в штабной палатке, и Ардатов разрешил смотреть, не спрашивая зачем.

Линий было восемь. Семь шли по схеме. Восьмая — тонкая, помеченная «резервная» — уходила из южного сектора в поле и заканчивалась пометкой о дополнении к проекту: три года назад, две печати, «по представлению кураторской группы».

Всё было оформлено правильно. Настолько правильно, что за три года никто не задал ни одного вопроса.

Алексей записал номер листа и попросил копию.

— Копия только с разрешения руководителя работ, — сказал писарь.

Руководителем работ был Ардатов.

Он продлил восьмую линию по кальке карандашом и линейкой. Она упиралась в чистое поле в двух с половиной вёрстах на северо-восток от узла: ни строений, ни дороги, ни отметки.

Утром снимали лагерь.

Стародубский уехал ночью. С собой он забрал сводную ведомость по всем шестидесяти четырём точкам — ту, где стояли и его цифры, и цифры Алексея.

Обратно ехали в санях. Михаил спал, привалившись плечом. Алексей достал тетрадь и начал писать письмо Елизавете: «В лагере всё спокойно. Работали по сети, никакой опасности не было». Он написал три строки и остановился.

Опасности действительно не было. Была узкая серая линия на чужом запястье, восьмая линия на кальке и точка в чистом поле. Орлову он обещал говорить всё, что касается её безопасности. Ей он обещал не решать за неё. Оба обещания он нарушал прямо сейчас, молча, карандашом в тетради.

Он перевернул страницу и разлиновал её на три столбца: что известно, кем подтверждено, кому это выгодно. В первом столбце строк набралось много, в третьем не было ни одной.

Одну он всё-таки вписал. Имя человека, который сегодня научил его снимать точки в одном порядке.

Глава 22. Стягивание

Второй выезд назначили через три недели, когда сошёл снег. От саней не осталось и памяти: подводы шли по грязи в две колеи, и к семи утра он промок до колена.

За три недели он успел одно дело: довёл в мастерской обратный сброс на кольце. Вторую петлю он поставил так, чтобы отдача уходила в корпус и палец оставался цел. На людях этого пока не проверяли.

Состав собрали другой. Пятый курс защитился двумя днями раньше и заканчивал практику: без выездного листа диплом не выдавали. От первого курса по списку шли Орлова и Кольцова, от второго — Головин, присланный на побегушки при столе замеров.

Обход он начал с седьмой и восьмой точек, как ему было сказано. Числа шли ровно: южный сектор держал на восемь процентов выше паспорта, то же самое, что и зимой. На трёх точках прибавка падала до шести, и объяснения этому у него не было.

Допуск переписывали заново, поимённо; Ардатов подписывал каждый лист сам у откинутого борта подводы.

— Слушать один раз, — сказал он, не поднимая головы. — Внутри контура два села, пороховой склад и ветка на Колпино. Восемь мачт держат над ними поле, которое не даёт собравшейся мане пойти вразнос. Если узел встанет, у тех, кто внутри, будет не час и не полчаса. Команду выполняют молча и с первого раза. Кто побежит смотреть, вернётся в город пешком.

Алексей слышал это зимой, в тёплой гостиной: система рушилась, когда внутри периметра ещё оставались рабочие с семьями. Тогда это была чужая беда четырёхлетней давности.

У полевой кухни пахло перловкой.

— Если и сегодня она, я подаю рапорт, — сказал Арсений Веденин, заглядывая в котёл. — Отдельным листом, с двумя печатями.

— Подавай приёмщику, — отозвалась Вера Туманова. — Он бумаги любит.

Веденин взял добавки и ушёл к своим: пятый курс с утра менял крепёж на третьей и четвёртой мачтах.

Смотровой колодец резервной линии стоял в двухстах саженях от кольца, под чугунной крышкой с казённой пломбой.

Инженер Палаты Кострицын сидел теперь на узле безвыездно и держал при себе обе книги актов.

— Вскрыть можно, — сказал он, не отрываясь от кружки. — Только не мне и не вам. При действующих работах пломбы снимает приёмщик.

Приёмщик приехал к девяти, в крытой пролётке.

— Бушуев, Осип Власьевич, — представился он Ардатову раньше, чем тот успел спросить. — Принимаю восстановительные работы. Прошу студентов к колодцам не подходить.

Он был невысок, широк в плечах и говорил без нажима.

Алексей поймал его у стола замеров.

— Мне нужно вскрыть седьмой колодец на резервной линии. На четверть часа, при вас.

— Основание?

— Исполнительная схема расходится с проектом.

— Расхождение закрыто дополнением. Лист двенадцатый, три года назад, две печати. — Бушуев вынул клеёнчатую книжку и показал строку, не выпуская её из рук. — Я по нему принимал работы шесть раз.

— И шесть раз спускались в седьмой?

— В седьмой не спускался ни разу. — Приёмщик сказал это так, как говорят о награде. — По дополнению он выведен из приёмки. Двадцать два года в должности, ни одного взыскания.

— Хотите снять пломбу — привезите бумагу с правом, — закончил Бушуев. — Привезёте — вскрою сам, при вас.

— Работы кончатся раньше.

— Работы кончаются всегда. — Приёмщик застегнул книжку. — На узле сегодня шестьдесят казённых рабочих и тридцать один ваш. Живы они потому, что я не пускаю их туда, куда не отписано.

Он расписался в ведомости у Кострицына и вывел под фамилией номер должности: сорок семь.

Алексей смотрел на цифру дольше, чем следовало.

Зимой Анастасия Ракитина показывала ему записи по трём разным точкам. Артели разные, а принимал все три сорок седьмой — без фамилии, одним номером по штату.

* * *

Фёдор Кузьмич Ошанин заступил в десять и первым делом протёр стекло на манометре потока: двадцать шесть лет на сетях приучили его не верить грязному стеклу раньше, чем прибору.

Гриша Лапин, второй год при нём, разливал чай и рассказывал, как осенью пойдёт свататься в Колпино.

В сорок минут одиннадцатого звук изменился.

Гул у распределительного кольца Фёдор Кузьмич слышал зубами и подошвами и знал в нём каждую ноту. Нота ушла вниз — так бывало, когда рядом включали большую нагрузку.

Он посмотрел на манометр. Стрелка стояла криво, между делениями, и не дрожала.

За двадцать шесть лет он видел, как стрелка прыгает, ползёт, ложится на упор. Стоять между делениями она не умела.

— Кузьмич, чего она? — спросил Лапин.

— Стекло, — сказал он и протёр ещё раз.

Он доложил по цепочке: время, показание, сектор. Через четверть часа у щита стояли армейский инженер, двое из Палаты и старший смотритель, и все говорили одно слово — просадка. Лет пятнадцать назад на Тосненском узле было так же: снимай нагрузку по секторам и жди.

Стали разводить. Стало хуже.

Одна мелочь смущала Фёдора Кузьмича, и о ней он никому не сказал. Утечка воет и гонит стрелку к упору. Эта тянула ровно, как хороший насос, и с каждой минутой брала чуть больше. Он решил, что у северной границы вода дошла до кабеля, и записал в тетрадь: «вероятно, замокание, северная граница».

В одиннадцать с четвертью между третьей и четвёртой мачтами воздух стал белым.

Лапин стоял у третьей опоры с ведром и мотком уплотнителя. Он ничего не крикнул и никуда не побежал. Белое собралось в нить толщиной с карандаш, прошло по опоре сверху вниз и ушло в землю.

Фёдор Кузьмич добежал за шесть секунд. Ведро не опрокинулось. Размотавшийся уплотнитель лежал в грязи и был совершенно сухой.

* * *

Алексей стоял с ведомостью у пятой мачты, когда гул сменил ноту, и первое, что он сделал, — записал время.

К одиннадцати он обошёл четыре ближние точки, снимая по одному показанию вместо полного цикла, и взял ещё два числа с обвода. Поток падал везде, кроме северо-восточного обвода: чем ближе к северо-востоку, тем выше шли числа.

Просадка расходится кругом и гаснет по краям. У этого падения было направление, и направление указывало за поле — туда, где на его кальке стояла карандашная точка в двух с половиной вёрстах.

Армейский инженер требовал развести четвёртый сектор, старший смотритель отвечал, что разводили уже дважды.

— Разгрузка делает хуже, — сказал Алексей громко. — Каждый раз, когда вы снимаете нагрузку, кольцо становится свободнее, и всё, что в нём есть, уходит туда, где его берут.

Шесть человек обернулись одновременно.

— Кто берёт? — спросил инженер.

— Восьмая линия. Резервная. Она уходит за поле на северо-восток. Там есть точка, которая принимает. Мой узел сейчас работает как источник для чужого контура.

— Вы кто?

— Воронцов. Первый курс.

Инженер посмотрел на его запястье, нашёл там одну печать и отвернулся.

— Линия принята по акту, — сказал Бушуев, подойдя от пролётки. Голос у него был тот же самый, что час назад у стола замеров.

— И ни разу — седьмой колодец, — сказал Алексей.

Приёмщик не ответил.

Кострицын взял ведомость и прошёл столбцы сверху вниз два раза.

— Арифметика верная, — сказал он в пространство. — Что она значит, я не знаю.

От щита прибежал посыльный и сказал старшему смотрителю два слова на ухо. Смотритель снял фуражку и остался стоять с ней в руке.

— Техник у третьей опоры, — сказал он. — Лапин. Насмерть.

После этого спорили тише и быстрее.

Подошёл Ардатов, без шинели, в одном мундире.

— Воронцов, вы понимаете, что говорите при восьми свидетелях? Вы говорите, что государственный узел кто-то доит.

— Да.

— Корнеев весь семестр читает ваши расчёты вслух на втором курсе, — сказал Ардатов после паузы. — Это единственное, что мешает мне отправить вас в палатку.

Елизавета протиснулась к столу и положила поверх ведомости два листа.

— Замеры у северной границы. Снимала я, с Кольцовой, час назад и четверть часа назад, — сказала она. — Числа растут. В ту же сторону.

— Орлова, вы первый курс, — начал смотритель.

— Первый. И считать меня учили там же, где вас. Если он ошибся, вы потеряете десять минут. Если он прав, а вы будете ждать дальше, вы потеряете сеть и людей.

Стародубский подошёл с той стороны, где его никто не ждал, и все замолчали раньше, чем он заговорил.

— Я слушаю, Алексей Сергеевич. Коротко.

— Три действия, ваше сиятельство. Первое: прекратить разгрузку и вернуть нагрузку на все сектора. Второе: свести перемычки на третьей и четвёртой мачтах и отрезать северо-восточный участок кольца вместе с восьмой линией.

— Пока их сводят, сеть останется без кольца, — сказал Кострицын. — Минут двадцать. Она провалится вся.

— Поэтому третье, — сказал Алексей. — Все двадцать минут кольцо должен держать человек.

Стародубский снял пальто и отдал ближайшему армейскому, и тот почему-то взял его на две руки.

— Держать могу я, — сказал он. — Скажите только, что именно держать. Видеть картину целиком я уже лет десять как не могу. Сила осталась, глаза уже не те.

Он повернулся к смотрителю и армейскому инженеру.

— Разгрузку остановить. Пятый курс — на перемычки. Все прочие студенты за ограждение, кроме тех, кого назовёт Воронцов. — И Алексею, без перехода: — Говорите громко и по одному действию за раз. Правым ухом я слышу плохо.

* * *

Нагрузку вернули в одиннадцать тридцать две. Алексей записал и это время: больше ничего полезного в эту минуту он сделать не мог.

Стародубский встал у самого кольца, где грязь была глубже всего, и через полминуты земля вокруг него подсохла кругом в сажень. Он стоял прямо, опустив руки, и не видел оттуда ни одного прибора.

— Северо-восток держите туго! — кричал Алексей от стола. — Юг отпустите на треть!

Салтыков вёл вторую ведомость и кричал числа с пятой и шестой точек. Головин бегал между мачтами с записками: крик на таком поле доходил саженей на сорок.

Михаил Соколов стоял на отводе у второй мачты и сбрасывал избыток в землю через временный штырь. Норматив, который он третий год не мог взять, мерил приём; на сбросе требовалось обратное, и здесь Михаил был полезнее всех. Двадцати минут подряд он всё равно не выдерживал: его меняли двое армейских по очереди.

На третьей и четвёртой мачтах пятый курс сводил перемычки. Оттуда доносился мерный стук кувалды по скобе.

В полдень вторая мачта дала разряд.

Алексей увидел его за полсекунды до того, как тот пошёл: воздух над травой выгнулся и стал очень тонким. Головин стоял в двух шагах от опоры с ящиком в руках и смотрел в другую сторону.

Он успел только выбросить руку.

Кольцо сработало так, как и должно было. Толчка хватило на полшага: Головина развернуло вполоборота, повело влево, он запнулся о колею и упал вместе с ящиком. Вторая петля забрала отдачу в корпус, металл мгновенно стал горячим до боли, палец остался цел.

Разряд прошёл там, где он стоял, спустя секунду.

Нить была тонкая, прямая и не похожая на молнию. Она вошла в лежавшую шпалу и оставила круглое отверстие с ноготь, с ровными обугленными краями.

Михаила на отводе тряхнуло так, что он сел в грязь, но штыря из рук не выпустил.

Алексей сорвал кольцо с пальца и сунул в карман: держать его на руке было невозможно. Остывать ему полагалось минуту.

За эту минуту у второй мачты унтер Никифор Ильич тянул из-под разряда железный трос с двумя своими людьми на конце. Людей он вытащил, а сам еле дошел до палатки и сел на землю.

Алексей продолжал диктовать числа: если он замолчит, старик у кольца будет держать вслепую.

— Восьмая — глухо! Пятая — на треть! Держите третью и седьмую ровно!

Стародубский выполнял каждое указание сразу, без вопросов и без паузы. Дважды он переспросил: «Громче».

— Что у меня в северной четверти? — спросил он в двенадцать девятнадцать.

Он держал сеть целиком и не видел в ней ни одного числа.

— Растёт! Возьмите на четверть туже и не отпускайте до команды!

— Понял.

К половине первого у стола держались трое, которые утром слушать его отказывались.

В двенадцать двадцать семь с четвёртой мачты передали, что перемычка готова. В двенадцать тридцать девять свели третью.

Кострицын считал двадцать минут. Вышло шестьдесят семь.

Алексей вывел эти сорок семь минут в ведомости отдельной строкой.

Северо-восточный участок отошёл от кольца, и тяга прекратилась так же плавно, как началась. Нота вернулась на место.

Южный сектор при этом потеряли совсем. С утра вся сеть держала семьдесят процентов от паспортного; после отсечения осталось сорок.

— Сорок — это два села и склад, пока стоит погода, — сказал Кострицын.

Стародубский отошёл от кольца и сел на ящик из-под инструмента. Семьдесят один год было видно по тому, как он садился. Кто-то подал ему кружку; он взял её двумя руками.

— Сколько вам лет, Алексей Сергеевич?

— Восемнадцать.

— Восемнадцать, — повторил князь и больше в этот день к нему не обращался.

Армейский лекарь работал в третьей палатке, Софья Борисовна — во второй, и бинты кончились раньше воды.

* * *

Софья Борисовна пересчитала людей в час дня и ещё раз в двадцать минут второго.

Оба раза вышло тридцать.

Она сложила список вдвое, пошла к Ардатову и назвала фамилию, которой не хватало.

Арсения нашли без десяти два, за отводной канавой, в тридцати саженях от четвёртой мачты, там, где с утра стоял ящик с крепёжом.

Он лежал лицом вниз, вытянув правую руку к ящику; скобы высыпались в глину рядом. На теле не было ничего, кроме разошедшегося по шву сапога и чёрной полосы на ладони.

Лекарь сказал, что он умер сразу. Мокрая глина проводит лучше металла: разряд ушёл по канаве и взял то, что было на его пути. С мачты этого не видели — все смотрели на кольцо.

Алексею сказали в два часа десять минут, когда он сводил ведомости под навесом. Полтора часа после того, как всё кончилось, он складывал числа в столбик.

Сказал Головин. У него было разбито колено и он сильно хромал.

Вера Туманова стояла у канавы с двумя кусками проволоки и говорила, что скоб на четвёртой мачте не хватило штук шесть и что послала Арсения она.

— Вера Николаевна, сядьте, — сказала Софья Борисовна и забрала у неё проволоку.

Вера села на край канавы и больше не вставала до вечера.

Алексей дошёл до четвёртой мачты и остановился в десяти шагах. Арсения уже накрыли шинелью; из-под неё торчал распоротый сапог.

Утром этот человек требовал другой каши и грозился подать рапорт с двумя печатями.

Вечером в конторе узла составляли список. Двое погибших: техник Григорий Лапин, двадцати лет, и слушатель пятого курса Арсений Веденин, двадцати двух. Семеро раненых, из них двое тяжело.

Фёдор Кузьмич Ошанин подал свою тетрадь с записью про замокание и попросил приобщить её целиком.

Бушуев уехал в пять, забрав журнал приёмки и обе книги актов. У выезда он остановил пролётку рядом с Алексеем.

— Соболезную, — сказал он. — Серьёзно говорю, без чинов. За двадцать два года у меня на работах погибли четверо. Всех помню по именам.

— Сегодня стало шестеро.

— Стало шестеро, — согласился приёмщик и тронул вожжи.

Кострицын нашёл Алексея у стола в седьмом часу, с двумя листами расчёта.

— Перемычки временные, — сказал он. — Скобы держат трое суток, потом пойдёт нагрев. Кольцо надо замкнуть по-настоящему, и замыкать придётся изнутри контура, под нагрузкой.

— Сколько держать?

— Минут семь. Проверьте. — Кострицын положил второй лист. — Нагрузка на того, кто войдёт, — сто девяносто единиц.

В палатке у входа висела казённая таблица допусков. Первая печать — сто десять.

Алексей записал обе цифры одну под другой и подвёл черту.

— Кто ещё знает разводку контура на этом узле? — спросил он.

— Я, старший смотритель и ваш пятый курс, — сказал Кострицын. — Из пятого курса толково разводили двое.

В журнале третьей лаборатории на первой странице стояли три подписи. Одна из них с сегодняшнего дня относилась к человеку, которого увезут завтра армейской фурой.

Вера подошла к столу, посмотрела на эту страницу и не притронулась к перу.

— Я за него больше не распишусь, — сказала она.

— Завтра с утра посчитайте ещё раз, — сказал Алексей Кострицыну. — Мне нужны семь минут и сто девяносто единиц гарантированными.

Елизавета подошла, когда Кострицын ушёл, поставила перед ним кружку и села на соседний ящик.

— Ты его хорошо знал? — спросила она.

— Полгода, — вздохнул Алексей.

Лиза промолчала, и он был ей благодарен.

— Твоему отцу я напишу сегодня, — сказал он. — Про разряд, про вторую мачту и про то, где ты стояла в это время.

— Напиши, — сказала Елизавета. — Иначе напишу я, и тогда он узнает, что ты промолчал.

Глава 23. Вторая печать

Ночью увезли раненых. Две подводы и коляска ушли к заставе в третьем часу; Стародубский уехал с ними, забрав обоих тяжёлых и сводную ведомость. Ведомость он увозил второй раз за месяц. Алексей отметил это про себя отдельно, как отмечал числа, и никакого вывода из этого пока не следовало.

К утру на узле стало тише, чем было все три дня.

Кострицын считал до рассвета. В семь он положил перед Алексеем два листа и сел напротив.

— Семь минут, — сказал он. — Может выйти восемь. Девять — предел: после девятой скобы на четвёртой пойдут отпускать, и замыкать будет уже нечего.

— Вчера вы говорили: скобы держат трое суток.

— Вчера я считал по расчёту. В четыре утра я снял нагрев со всех восьми. — Кострицын подвинул второй лист. — Четвёртая и пятая идут вдвое быстрее расчёта. Такое я ожидалось завтра к вечеру, а не сегодня. Значит, не трое суток. Сутки. Может быть, меньше.

— Нагрузка?

— Сто девяносто единиц на того, кто войдёт. Проверил трижды, последний раз по армейской методе, чтобы потом не спорили. Меньше не выходит.

Ардатов развернул к себе оба листа и долго смотрел на нижнюю строку.

— Кто входит?

— По моей части — никто, — сказал Кострицын. — Я держу карандаш.

Старший смотритель сказал, что у него вторая печать и по таблице сто пятьдесят. Сказал он это ровно, без всякого выражения, и добавил, что войти готов и что сто девяносто не удержит.

— Третья печать есть в городе, — сказал Ардатов. — Инженерная рота за Обводным. Шесть часов туда, шесть обратно и ещё полсуток, пока человек разберётся, где здесь что.

— Сутки, — сказал Кострицын. — Скобы столько не дадут.

— За князем послали верхового в четвёртом часу, — сказал смотритель.

— Князь вчера держал кольцо шестьдесят семь минут и не видел при этом ни одного прибора. — Кострицын не поднял головы. — Держать и замыкать — разное. Внутри держать не за что. Внутри надо строить, а для этого надо видеть.

За стенкой конторы кричали на лошадь. Алексей переписал себе три числа: сто девяносто, семь, сутки.

Вера Туманова вошла без стука и остановилась у порога.

— Разводку этого контура знали четверо, — сказала она. — Кострицын, смотритель, я и Арсений. Осталось трое. Так что идти мне.

— Ваша паспортная цифра? — спросил Кострицын.

— Восемьдесят четыре.

Ей никто ничего не ответил. Она постояла у порога, и слышно было, как она уходит по доскам к палаткам.

Ардатов встал, снял мундир и положил его на лавку.

В северный проход он вошёл в пять минут девятого и вышел через четыре минуты. Кострицын записал время входа, время выхода и нагрев четвёртой скобы.

— Держать я могу, — сказал Ардатов. Он подбирал слова медленно, и это было хуже, чем если бы он кричал. — Держать там не за что. Там нужно свести полтора десятка концов, а я вижу три. Кострицын прав. Я боевой магистр, и внутри я слеп.

Он сел и надел мундир.

— Сто десять, — сказал он, не оборачиваясь. — Первая печать — сто десять. Вы это знаете лучше меня, Воронцов.

— Знаю. Поэтому я войду не один.

Он положил на стол кальку и повёл по ней карандашом. Внутри контура нагрузку принимает вошедший. Снаружи её можно снимать через временный отвод, если человек на отводе работает ровно и не отпускает. Вчера такой человек простоял у второй мачты сорок минут, сел в грязь, когда его тряхнуло, и штыря из рук не выпустил.

— Тогда войдём вдвоём, — сказал смотритель. — Я с вами.

— Внутри может быть один, — сказал Кострицын. — Двое — это два центра. Замыкание пойдёт по обоим и не сойдётся ни на одном.

— Соколов снимет от шестидесяти до семидесяти, — сказал Алексей. — На мне останется около ста двадцати.

— Около, — повторил Ардатов.

— При ровной работе сто двадцать. При рваной — сто сорок.

Софья Борисовна пришла к восьми, выслушала всё это стоя и велела ему снять рубаху. Смотрела она дольше обычного, и записывала после каждого захода.

— Шесть старых участков, — сказала она наконец. — По шесть миллиметров, через равные промежутки. Я вам это говорила зимой. Под такой нагрузкой они себя покажут.

— Как?

— Понятия не имею. Таких, как вы, я не смотрела ни разу. — Она защёлкнула саквояж. — Условие: если порвёт в одном и том же месте дважды, вы выходите. Не досчитав и не доделав. Это я впишу в лист.

— Впишите.

Ардатов подписал допуск сам, у того же откинутого борта подводы, где подписывал позавчера.

— За месяц второй раз подписываю то, за что меня снимут, — сказал он. — И второй раз ничего другого сделать нельзя. Идите к кольцу.

Михаил Соколов возился со штырём и заземлением с семи утра. Он был бледный и невыспавшийся.

— Я вчера сорок минут отстоял, — сказал он.

— Мне нужно семь.

— Понял. — Михаил поднял голову. — Команду отпустить дай сам. Мне вчера её никто не дал, я так и стоял.

Елизавета ждала у стола замеров с ведомостью. Она не сказала ни одного из тех слов, которые говорят в таких случаях.

— Считать буду вслух, — сказала она. — Отсюда меня слышно саженей на сорок.

Алексей отстегнул часы и вложил ей в ладонь. Внутри контура они ему были ни к чему.

* * *

Он вошёл в девять сорок одну.

Через полторы минуты приборы у стола показали, что внутри появилась нагрузка. Больше снаружи не было видно ничего.

Ардатов стоял у щита с часами в руке. Первые семь минут он отсчитывал по расчёту Кострицына. На девятой начал считать другое: сколько в лагере людей, кто из них видел время входа, в каком порядке это ляжет в рапорт. Формулировка сложилась сама, он писал такие бумаги дважды за службу — «студент первого курса, допущен к работам личным решением руководителя практики». Его подпись стояла на допуске в двух местах, и обе он поставил своей рукой.

Была и вторая строка, которую придётся написать: магистр четвёртой печати вошёл в контур и вышел через четыре минуты, а остался внутри первокурсник. Эту строку он тоже напишет сам. Отвечать предстояло ему, теперь только подбирал слова.

Софья Борисовна сидела в палатке над раскрытым саквояжем и думала об Анне Викторовне.

Выходило так: ехать самой, а не писать письмо, войти со стороны кухни, чтобы первой дверь не открыла Дарья. Сказать в первой же фразе, без всяких подходов, потому что подходы еще мучительнее. Потом сесть и молчать столько, сколько понадобится.

Слова подбирались легко, и от этого её мутило. За двадцать лет практики она научилась говорить с семьями и делала это лучше многих. Сейчас она выбирала между двумя вариантами первой фразы, как выбирают инструмент под работу.

Салтыков вёл вторую ведомость и на двенадцатой минуте перестал писать.

Первая мысль пришла к нему сама и была совершенно ясной: работу в третьей лаборатории теперь допишет он, и на факультете больше никто не скажет «а Воронцов сделал это на первом курсе». Мысль заняла две секунды.

Всё остальное время он стоял с карандашом и ненавидел себя ровно и сильно, как ненавидят врага. Потом отошёл за палатку, где его не было видно, и вернулся, только когда Кольцова позвала переписывать числа.

Фёдор Кузьмич Ошанин смотрел на манометр потока.

Стрелка стояла криво, между делениями, и не дрожала. Второй раз за три дня. В прошлый раз после этого погиб Гриша.

В Колпино Фёдор Кузьмич ездил вчера сам, потому что посылать было некого, а девушка ждала свадьбы к осени. Сегодня он сходил в контору, попросил освободить длинный стол и снять с него бумаги, а у обозных взял кусок нового брезента. Делал он это без спешки, потому что знал, как это делается, и знал, что готовят такое заранее. Вслух он не сказал никому ни слова.

Михаил Соколов держал штырь у второй мачты.

Тяжело стало с шестой минуты, очень тяжело — с одиннадцатой, а после пятнадцатой пришло ровное и глухое равнодушие, будто руки были чужие. Вчера его меняли двое армейских по очереди, и вчера он был им за это благодарен. Сегодня они стояли рядом и ждали смены, а он не отдавал команду.

Счёт он потерял давно. В голове держалось одно: команду отпустить даст Алексей сам.

Елизавета у стола называла время вслух, и голос у неё ни разу не сорвался. Восемнадцатая минута. Девятнадцатая. Двадцатая.

На двадцать первой Ардатов закрыл часы и убрал их в карман.

* * *

Для Алексея прошло меньше времени.

Внутри контура не было ни звука, ни ветра, ни расстояний в привычном смысле. Была структура, и он видел её целиком, как видят чертёж на просвет. Кольцо разошлось в двух местах — там, где позавчера свели временные перемычки. Скобы держали. Металл под ними уже отдавал теплом, и это тепло было единственными часами, какие у него остались.

Он начал строить замыкание так, как строил всегда.

Форма собиралась в шесть лучей к центру: симметричная, выверенная, собранная тысячу раз в другой жизни и другими руками. Там, откуда он её помнил, такой формой закрывали разрыв в питающем контуре, и держала она втрое больше, чем сто девяносто.

Форма дошла до пятого луча и порвалась.

Порвалась в одном месте: там, где его собственный канал уходил вбок и возвращался с задержкой. Он собрал заново, чище и мельче. Порвалось там же.

Вот тут он испугался.

Не смерти: о смерти он за всё время внутри контура не вспомнил ни разу. Испугался он того, что руки, которыми он строил всю свою жизнь, вдруг оказались чужими.

Он остановился и посмотрел на то место, где рвало.

Участок был подавлен. За ним на равном расстоянии шёл второй, такой же. За вторым — третий. Шесть штук по кольцу, шесть мёртвых точек ровно в тех местах, куда ложатся лучи правильной шестилучевой формы.

Собирать симметрично в этом теле было невозможно.

Софья Борисовна велела выходить, если порвёт дважды в одном месте. Порвало дважды в одном месте. Он подумал об этом одной короткой мыслью, как отмечают показание прибора, и остался.

Скобы грелись. Он бросил собранное и пошёл от обратного: взял те три участка, которые ещё держали нагрузку, и поставил лучи на них, где пришлось. Получилась косая звезда из пяти лучей, два из которых шли к центру крюком, в обход мёртвого места. Любой экзаменатор в Академии поставил бы за такое ноль.

Четвёртая скоба отпустила, когда до замыкания оставался один луч.

Это он почувствовал не как жар, а как вес: разрыв, который она держала, лёг на него весь сразу. Сто двадцать кончились. Сколько стало, он не считал — считать было уже нечем и незачем; он просто взял этот вес на себя и не отпустил, потому что отпустить означало начинать сначала, а начинать сначала было не с чего.

Последний луч он ставил, держа кольцо руками.

Форма замкнулась с первого раза.

Кольцо взяло его всего сразу. Больше ста двадцати прошло через каналы, рассчитанные на сто десять, и первая печать пошла раскрываться сама, как раскрывается рука под слишком тяжёлым грузом. Вторая встала за ней и села криво — по той же косой звезде, повторив её.

Боль он заметил потом, когда всё уже было готово.

Алексей вышел сам, через северный проход. Свет показался ему грязным, и первое, что он увидел, был брезент, расстеленный на длинном столе у конторы.

— Михаил! — сказал он, и голос вышел чужой, севший. — Отпускай!

У второй мачты что-то громыхнуло: Соколов выпустил штырь и сел, и оба армейских его не удержали.

К Алексею бежали от стола, от щита, от палаток. Он посмотрел на бегущих людей и не понял, почему они бегут.

— Кольцо замкнуто, — сказал он Кострицыну, который добежал первым. — Скобы можно снимать через час. Сколько по времени вышло?

Кострицын молчал секунду.

— Двадцать две минуты, — сказал он. — На двенадцатой отпустила четвёртая. Я решил, что всё. — Он посмотрел ещё раз и добавил другим голосом: — Ваша рубаха сгорела на спине, Алексей Сергеевич.

Софья Борисовна взяла его за запястье и держала дольше, чем нужно для счёта.

В палатке она сняла с него проекцию дважды, с разных сторон, и убрала оба листа в саквояж, не показав ему ни одного.

— Разрывов нет, — сказала она наконец. — Ожог по всей рабочей длине, от кисти до плеча, с обеих сторон. Выгорело бы — не работало бы никогда; обожжённое работает, но не всё и не сразу. Порог у вас теперь ниже прежнего. На сколько — скажу через месяц.

Держать кружку правой рукой он в тот день ещё мог, писать — уже нет.

Печатей стало две. Вторая лежала не так, как на казённых таблицах: с изломом, повторяя ту самую косую звезду.

— Опустите рукав, — сказала Софья Борисовна. — И держите его опущенным. Любой, кто знает, как эта печать должна выглядеть, задаст вам один вопрос, а вам сейчас нечем на него ответить.

* * *

К вечеру сеть держала пятьдесят два процента вместо сорока: замкнутое кольцо вернуло то, что не вернуло бы никакое разведение нагрузки. До паспортных семидесяти не хватало восемнадцати, и южный сектор по-прежнему стоял.

Унтеру Никифору Ильичу кисть не сохранили. Срок служить заканчивался через одиннадцать месяцев, и он попросил записать, что руку потерял на казённых работах, а не по своей глупости.

Узел Алексей покинул на третий день. Кострицын проводил его до подвод и по дороге сказал две вещи, обе — не глядя в сторону.

— В седьмой колодец спускались вчера, по распоряжению из города. Пломба на крышке новая. Ставили её от силы год назад.

— А по книге?

— По книге её не меняли с постройки. Только книг у меня больше нет: Бушуев увёз обе, и журнал приёмки тоже. Так что это не бумага, это только слова.

Второе было короче. На поле в двух с половиной вёрстах к северо-востоку ходила армейская команда: ни строений, ни следов лагеря, ни дороги. Одна яма, засыпанная ровно и недавно, шириной в две сажени.

* * *

Арсения Веденина хоронили через два дня, на Смоленском.

Людей собралось около тридцати. Отец Арсения служил счетоводом на казённом складе и всю церемонию держал под локоть жену. Николай Веденин стоял справа от матери, в пальто с чужого плеча, и был похож на брата больше, чем хотелось бы.

Речей не говорили. От Академии приехал декан Корнеев, сказал отцу две фразы и отдал ему конверт: пятый курс защитился за два дня до выезда, диплом задерживали только до выездного листа, и лист подписали задним числом, в тот же вечер. Отец подержал конверт в руках и не открыл.

Старшая лаборантка третьей лаборатории Ирина Михайловна Волкова привезла двух студентов с пятого курса и венок, собранный вскладчину.

Алексей стоял в перчатках и держал руки в карманах. Вера Туманова стояла через два человека от него и за всё время повернулась к нему один раз.

— Скобы привезли через сорок минут после, — сказала она. — Целый ящик. Можно было подождать сорок минут.

Отвечать на это было нечего, и он не стал.

Николай подошёл сам, когда все расходились.

— Ограничение мне сняли в феврале, — сказал он. — Подаю на артефакторский на будущий год. Отговаривать не нужно.

— Я и не буду.

— Я знаю, что вы для меня сделали в школе. — Он смотрел мимо, на ограду. — Мне от этого сегодня тяжелее, чем было бы, если бы вы были чужой человек.

На поминках мать Арсения спросила его, правда ли, что сын работал над важным делом.

— Правда, — сказал Алексей. — Семь записей в журнале из двадцати двух принадлежат ему.

Она кивнула и больше ни о чём не спрашивала.

* * *

Вечером Софья Борисовна приехала в мастерскую. В соседней комнате Ларин доводил корпус и стучал киянкой, и этот стук был единственным звуком в доме.

Она выложила на стол три листа: два свежих и один старый, зимний.

— До замыкания ваши старые участки читались как россыпь, — сказала она. — Как следы детской болезни. После замыкания они проявились целиком. Смотрите сами.

Алексей смотрел долго. Шесть тёмных мест лежали по кругу через равные промежутки, и между ними шли тонкие связки, которых зимой на листе не было.

Это был чертёж.

— Я такое видела один раз, — сказала Софья Борисовна. — В протоколе осмотра Матвея Карелина. Там было написано так: отдельные повреждения делают заранее и порознь, а в схему их собирает уже управляющий отклик, внутри тела. До первого отклика схемы не существует, и ни одна проверка её не находит.

— Сколько мне было лет?

— По рубцам — четыре или пять, когда начали. Последнее воздействие — лет в двенадцать. Потом вас оставили в покое.

Двенадцать лет — это год, когда Сергей Андреевич не вернулся с северного узла.

В письме деда, спрятанном в переплёте, стояла строка про врождённую слабость и про то, что природа не работает настолько аккуратно. Полгода он читал эту строку как предостережение. Сейчас она лежала перед ним в виде диагноза.

— Вы понимаете, что это значит? — спросила она.

— Что из меня готовили узел чужой конструкции. Начали в четыре года и бросили недоделанным.

Злость пришла позже и была не его: он злился за мальчишку, которого никогда не видел и чьё тело теперь носил. А следом — холодное и совершенно ясное: схему в этом теле собирали под другого человека, и вчера на узле она ему помешала.

Потом он подумал о Дарье. Родовая птица у сестры бледнее, чем положено, он обещал разобраться почему, и до этого вечера считал обещание пустяковым.

— Кому это было нужно, я не знаю, — сказала Софья Борисовна. — Листы остаются у меня. Копию я сниму завтра.

* * *

За бумагами приехали через день.

Валериан Львович Свиягин, чиновник особых поручений при канцелярии Совета по защитным сетям, оказался молодым — лет тридцати, в хорошо сшитом сюртуке, с аккуратным портфелем и манерой человека, который извиняется за каждое своё действие и не отменяет ни одного.

В третьей лаборатории он снял перчатки, поздоровался с каждым отдельно и положил на стол открытое распоряжение.

— Ограничение на время расследования, — сказал он. — Журнал третьей лаборатории целиком. Листы осмотров слушателя Воронцова, все, какие есть, включая снятые на выезде. Расписки и опись переданного имущества лаборатории.

Софья Борисовна отдала листы, пересчитав их при нём дважды и заставив расписаться за каждый. Про копию она не сказала ни слова, и он не спросил.

Свиягин расписался без возражений и стал читать опись вслух, как читают в канцелярии: ровно, без выражения, с номерами.

— Позиция девять. Устройство личное отталкивающее, предел импульса с установленным упором ниже порога третьего класса. Стендовый прогон на сорока процентах — отдельной строкой, число зимнее.

Он прочёл это и пошёл дальше, не задержавшись.

— Позиция четырнадцать. Пара пластин опытных, номера восемь и девять, выданы из лаборатории по расписке инспектора Палаты мер и патентов Ракитина, второго октября. Возврату не подлежат.

Вера стояла у шкафа с реактивами и держала в руках свою коробку с образцами.

— Номера восемь и девять — это наши первые годные пластины, — сказала она. — Мы их собрали втроём в конце сентября.

— По расписке от второго октября, — повторил Свиягин. — Здесь так записано.

Вера поставила коробку на стол и посмотрела на Алексея. Она считала месяцы, и видно было, как она их считает.

— Семь месяцев, — сказала она. — Семь месяцев мы с Арсением доводили макет, который уже лежал у инспектора в столе.

— Да, — сказал Алексей.

— Арсений знал?

— Нет.

— А почему?

— Потому что тогда об этом знали бы двое, а через неделю — четверо.

Она взяла коробку обратно и вышла в коридор. Дверь она за собой прикрыла аккуратно.

Свиягин укладывал бумаги в портфель стопками, прокладывая каждую листом.

— Простите за неудобство, — сказал он. — По вашим осмотрам у нас запрос с февраля лежит, всё руки не доходили. Теперь вот сразу и всё.

— С февраля, — повторил Алексей.

— С февраля, да. Канцелярия у нас медлительная.

Он сказал это с лёгким сожалением человека, который работает быстрее своего ведомства и хочет, чтобы это было замечено. Авария на Колпинском узле случилась четыре дня назад.

Алексей перевернул распоряжение левой рукой. Оно было выписано позавчерашним числом. Внизу, под двумя канцелярскими пометами, стояла подпись: председатель Императорского совета по защитным сетям князь Н. И. Стародубский.

Та же рука, что пять дней назад сняла пальто и встала к кольцу по его слову.

Запястья у Свиягина были чистые, без всякого знака. Алексей поймал себя на том, что смотрит теперь на запястья раньше, чем в лицо. Своё он держал под манжетом.

* * *

Бумаги увезли в четверг. Занятия начались в понедельник, и до переводных экзаменов оставалось три недели.

В понедельник же запись о второй печати ушла в канцелярию Академии, а к среде о ней знал весь курс. Говорили два дня, потом перестали: восемнадцатилетний адепт — это было интересно, но двое погибших на том же выезде были интереснее.

Руки у него не работали. Софья Борисовна запретила любую работу с каналами на десять дней и выдала бумагу с печатью, чтобы его не гоняли на практические. На первом же занятии Корнеев посмотрел на эту бумагу и вызвал его к доске считать.

— Ваша правая рука мне не нужна, Воронцов, — сказал он. — Голова у вас целая. Мел держите левой.

После занятия он задержал его на две минуты и спросил про журнал третьей лаборатории. Алексей рассказал всё сам, в порядке дат, включая второе октября.

— Значит, вы пришли ко мне раньше Тумановой, — сказал Корнеев. — Это вас не оправдывает, но это меняет порядок, в котором я буду разбираться. Свободны.

На истории артефакторики он сидел рядом с Мариной Ершовой, и та без всякой просьбы переписывала ему конспект в два столбца: слева свой, справа его. Зимой они условились о мене: её конспект за семестр против объяснения его метода; объяснение он ещё не отдал, а конспект шёл вторую неделю.

Михаил вернулся к нормативу во вторник и взял его со второй попытки: две минуты четыре секунды при норме две. Не лучшее время на курсе и даже не близко к лучшему. Ардатов записал результат и ничего не сказал про испытательный семестр.

Письмо Андрею Павловичу ушло ещё с узла, в день аварии, как он и обещал. Писал Головин под диктовку, семь строк. Ответ пришёл на четвёртый день и состоял из трёх фраз: «Прочитал. Приезжайте, когда сможете держать ложку. Разговор будет долгий».

Елизавета привезла этот ответ сама, вместе с переписанными за неделю конспектами.

— Он читал его вслух матери, — сказала она. — Дважды.

— И?

— И сказал, что про вторую мачту ты написал то, что должен был написать Ардатов. — Она положила тетради на стол. — Про то, где стояла я, у тебя одна строка. Он заметил.

— Строка была точная.

— В этом и дело, — сказала Елизавета.

Она взяла его руку и отвернула манжет без всякого спроса — так же, как бралась за рукоять в манеже, и смотрела дольше, чем смотрят на награду.

— Кривая, — сказала она.

— Да.

— Значит, будешь ходить в манжетах всю весну и всё лето. — Она опустила ему рукав сама.

Вечером Алексей сидел в библиотеке с тетрадью и писал левой рукой, крупно и криво, как первоклашка. Список к экзаменам вышел в одиннадцать строк: теория сетей, расчёт контуров, история, право, практика — и последней, под чертой, двенадцатая: «узнать, кто готовил запрос в феврале».

На полях, где считают черновик, он поставил шесть точек по кругу, через равные промежутки, и соединил их линиями к центру, потому что так было удобнее думать.

Получилась звезда в шесть лучей.

Под ней он ничего не написал.

Глава 24. Правильная бумага

Восемь недель прошло с того дня, когда в южном секторе вылетело перекрытие, и весна успела состариться. В экзаменационном зале открыли все шесть окон, но воздух стоял, как вода в закрытой бочке. Двенадцать столов — по одному на каждого из первой группы, на каждом семнадцать деталей, сосуд с калибровочным раствором и чистый лист под расчёт. За преподавательским столом сидели Корнеев и Завадский, а у окна, отдельно, Вяземский — пятая печать. Он не смотрел ни на кого конкретно, и от этого казалось, что смотрит на всех.

— Три часа, — сказал Корнеев. — Расчёт на бумаге, сборка на столе, проверка в сосуде. И последнее: работающий узел, собранный не по расчёту, здесь не считается работающим.

— Работает не значит безопасно, — негромко сказали через два стола. Соколов.

— Именно. Начинайте.

Прежде Алексей держал нагрузку сто десять. После второй печати шкала сдвинулась вверх — сто пятьдесят по нормативу, — а его собственный предел уехал вниз и встал на восьмидесяти пяти: контур перестраивался, и там, где раньше был запас, теперь была стройка. Восемьдесят пять он вывел на глаз, по нагреву манжеты: диагностическая была для него закрыта, пока Палата не закончит проверку. Настоящего своего потолка он не знал — только тот, до которого доезжал без боли.

Узел требовал девяноста.

Был путь красивый: перевести нагрузку на калибровочный раствор, использовав проверочный сосуд как рабочий элемент. В условии этого не запрещали — в условии об этом не думали. За такое ставят высшую отметку — и ровно за такое его в этом году трижды вызывали объясняться.

Он перевернул лист и стал считать: два прохода по сорок пять, пауза, погрешность на стыке девять тысячных при допустимых двенадцати. На втором проходе манжета нагрелась так, что он почувствовал её сквозь рукав и встал на четырнадцать секунд. Он не сделал вид, что паузы не было, — записал на листе её длительность, причину и положение узла. В сосуде вышло девять тысячных.

Корнеев задержался у девятого стола — не над узлом, над листом.

— Два прохода. Один был бы точнее.

— Один был бы за моим пределом.

— Девять тысячных. Лучший результат в группе. Идите.

Завадский закрыл папку и произнёс в воздух тем ленивым тоном, которым говорил самые неприятные свои вещи:

— Расчёт не изменился, господа. Оценка изменилась.

Вяземский впервые за три часа перевёл взгляд на девятый стол — ровно на столько, чтобы это заметили.

* * *

Списки вывесили на следующий день под стеклом в коридоре. Из двадцати четырёх принятых осенью студентов, на второй курс перешли двадцать три; напротив фамилии Кострицына стояло «оставлен на повторный курс» — милосерднее, чем он заслуживал, и жёстче, чем рассчитывал.

На листе пятого курса была фамилия без итоговой отметки. Веденин. Ни цифры, ни «не сдал», ни «отчислен»: писарь оставил графу пустой и не стал вычёркивать строки. Это было единственное решение, которое кто-то в Академии принял по этому поводу за восемь недель.

У стекла стоял мальчик лет пятнадцати в куртке с братова плеча и читал две пустые графы так, как читают текст, в котором надеются найти опечатку. У него было лицо Арсения, только не доросшее до него.

— Николай.

— Я подаю на артефакторский, на следующий год. Мать против. — И сразу, без перехода: — Отец говорит, перекрытие вылетело потому, что всё было старое, а старое было по норме, и значит, никто не виноват. Это правда?

— Оно вылетело, потому что нагрузку поднимали три раза за полгода. Каждый раз законно, и каждый расчёт был верен по отдельности. Это то, что тебе будут объяснять пять лет: можно сделать всё правильно и получить два гроба. Иди, если хочешь, чтобы это перестало быть возможным. Не иди, если хочешь отплатить: здесь для этого нет инструмента.

— А у вас есть инструмент?

— Я его ищу.

В оконной нише Вера Туманова складывала в ящик мерные пластины, проверяя каждую на свет. Восемь недель назад она сказала ему: «Я за него больше не распишусь» — про пластины восемь и девять, заверенные ею второго числа и через шесть дней уехавшие в портфеле человека из канцелярии Совета.

— Их вернули вчера, — сказала она, не поднимая головы. — С актом «за отсутствием надобности» и с новой поверочной отметкой, которую ставила не я. У восьмой показания сходятся, у девятой сбита нулевая точка на две десятых. Это не поломка, Воронцов. Так бывает, когда прибором пользуются, а потом возвращают, будто не пользовались. Я подала рапорт — не на человека, на прибор: девятая была вне поверочного цикла, её отметка недействительна.

— Это остановит её как доказательство. И мой замер провала в южном контуре тоже: он был на девятой.

— Да. — Она сказала это без вызова, как сообщают цену. — Я подписалась за прибор. Не за то, куда его повезут. Второй раз так не сделаю, но и врать, что первый раз была не я, не стану.

У чертёжной его окликнули по имени и отчеству — так в Академии его называли только двое. Софья Борисовна Белозерская стояла с дорожным саквояжем.

— Поезд в четыре. Я отработала свой курс практики.

Она была старше на девять лет и единственная в этом году сказала ему «вы ошиблись» при свидетелях.

— Я вам должен.

— Вы мне обязаны. Это дешевле. — Она достала плоский серый конверт, прошитый по краю. — Копия трёх листов: схема повреждений южного контура, снятая до того, как оригиналы легли в опись.

— И вы отдаёте её мне.

— Нет. И в Палату не отдам. — Она перевернула конверт: на обороте наклейка с описью и двумя подписями. — Сегодня в час я сдала её Ксении Сергеевне Ладыгиной в закрытом пакете, с описью содержимого и распоряжением: вскрывается по требованию суда, по требованию Палаты при постановлении либо по истечении трёх лет. Копия описи у меня, вторая — у нотариуса в Твери. Теперь его нельзя изъять тихо — только с постановлением, которое где-то останется. Это единственная защита, какая существует для бумаги: не спрятать, а записать, что она есть.

Весь этот год кто-то очень методично учил его тому же самому, только с другой стороны.

— Против меня работает не ложь, — сказал он. — Против меня работает правильно оформленная правда.

— Знаю. Поэтому оформляйте свою. — На повороте лестницы она обернулась. — Вы сдали лучший результат на экзамене. За это я вами горжусь вами больше, чем за вторую печать.

* * *

В Палате мерительных дел пахло мастикой и пылью от нагретых солнцем папок. Алексей пришёл за двумя бумагами: заверенной выпиской о регистрации образца и справкой об отсутствии претензий — без них казна не принимала договор.

Приём вёл человек, которого он не видел ни разу.

— Должность сорок семь свободна, — сказал он, не отрываясь от штампа. — Осип Власьевич Бушуев от должности отстранён, книги изъяты по постановлению.

— По какому основанию?

— Растрата сорока трёх казённых рублей.

Сорок три рубля. Человек, через руки которого шли поверки целого участка защитной сети, уходил из дела через сумму, меньшую месячного жалованья приёмщика. Ни одно слово в этом постановлении не было ложью. И ни одно не касалось того, что три поверки подряд поднимали допустимую нагрузку южного участка.

— А показания Свиягина?

— Валериан Львович отказался от показаний полностью. На девятый день после подачи. Собственноручно, без давления. Мотив указан: заблуждение.

— Кто подписал постановление об изъятии книг?

— Старший смотритель. — Пауза была длиннее нужного. — Ведомство в выписке не указывается.

Алексей поблагодарил и не стал спрашивать дальше. Имя, которое складывалось из этих строк, он держал в голове с зимы и ни разу не произнёс вслух — ни в мастерской, ни в Ладогино, ни наедине с Софьей Борисовной. Он собрал его из мелочей: четыре пересмотра норм за двадцать три года, один почерк в резолюциях разных ведомств, восемь платежей технику Ошанину за два года, расходный якорь Карелин — и резолюцию о включении студента первого курса Воронцова в выездной список, которую Академия не запрашивала.

Имя без доказательства опасно тем, что его хочется произнести.

В архивном коридоре его догнали шаркающие шаги.

Никанору Осиповичу Плетнёву шёл сорок второй год службы в одном и том же подвале. Зимой он выдал Алексею девятнадцать документов в порядке, который не нарушал ни одного правила.

— Я вас искал. Меня провожают. С первого числа.

— Вас увольняют?

— Меня провожают, — повторил старик с тщательностью человека, сорок лет проверявшего формулировки. — По болезни, с пенсией в полном размере. Дело без единого замечания.

— Никанор Осипович, если это из-за тех девятнадцати документов...

— Я выдал их по законному требованию. Подпись на месте, номер подлинный, порядок соблюдён. — Он поднял глаза, и в них было упрямство человека, у которого на всю жизнь осталась одна профессиональная гордость. — Они хотели услышать, что я ошибся. Я не ошибся.

— Что я могу сделать?

— Ничего. Всякое ходатайство свяжет мою фамилию с вашей в одной бумаге. — Он достал из рукава сложенный вчетверо листок. — Номера десяти описей, в которых есть строки по южному участку. Не содержание — только номера и сроки хранения. Это открытые сведения, их выдают по запросу любому. Просто никто не знает, что спрашивать.

Алексей взял листок. Бумага была тёплой от рукава.

— Сроки хранения истекают через полтора года по двум первым, — добавил Плетнёв. — Потом уничтожают по акту.

— Почему вы это делаете?

Старик подумал так долго, что стало слышно, как в конце коридора капает из трубы.

— Сорок один год я выдавал бумаги тем, кто имел право их требовать. Почти всегда это были люди, которым бумага нужна была, чтобы что-то закрыть. Вы первый за много лет, кому она понадобилась, чтобы что-то открыть.

Он ушёл, шаркая, и больше не обернулся.

* * *

Договор подписывали в мастерской, потому что в казённом присутствии не было стола, за которым поместились бы все шестеро.

Анна Викторовна читала двадцать минут, водя по строкам тупым карандашом. Подпись ставила она: мастерская была её, и казна заключала договор с владелицей, а не с восемнадцатилетним графом, который всё это придумал.

— Три вещи, и я подпишу, — сказала она. — Первое: всякая трата свыше рубля — через мое одобрение. Не потому, что не верю, а потому, что отвечать мне. Второе: ни одного опытного изделия в казённой партии. Хотите новое — делайте сверх нормы, за свой лимит. Третье... — Она помолчала. — Если вас снова вызовут и дело встанет, вы не станете спасать его через меня.

— Согласен по всем трём.

Иван Петрович Ларин сидел в углу с отчётной тетрадью и выглядел как человек, которому показали море. Он за год принял девяносто одно изделие и каждое помнил поштучно.

— Тридцать шесть комплектов, — сказал он наконец. — Если всю партию принимать честно — это пять месяцев, а срок — четыре.

— Значит, вас будет двое, и второго выберете вы.

Цифры считали втроём и дважды. Тридцать шесть комплектов по две тысячи четыреста — восемьдесят шесть тысяч четыреста. Аванс сорок процентов — тридцать четыре тысячи пятьсот шестьдесят. Казённый сбор пять процентов — тысяча семьсот двадцать восемь. Остаётся тридцать две тысячи восемьсот тридцать два. Долг рода — двенадцать старых и двадцать новых, итого тридцать две тысячи ровно.

Восемьсот тридцать два рубля. Всё, что остаётся от года, в котором он дважды чуть не умер.

— На счету семьдесят четыре, — сказала Анна Викторовна. — Девятьсот шесть. Материалы первой партии — четыре семьсот шесть. Не хватает трёх тысяч восьмисот. Аванс платят после регистрации, а её делают четыре дня.

— Розница, — сказал он. — Тридцать пять манжет за восемь недель, сто десять за комплект, сто двадцать с футляром. Если отдать всю розницу месяца вперёд — выйдет тысяча шестьсот.

— Остаётся две двести, — сказала она.

За дверью проскрипела телега. Александр, поставщик, вошёл без стука, как входят люди, уверенные в своём праве на неудобный разговор.

— Слышал про казённый заказ. Поздравляю. С зимы я беру на треть дороже, а по казённому заказу — ещё пятую часть сверху. Риск.

— Риск в чём? — спросил Алексей.

— В том, что казна платит после. А я выкупаю до.

Это было честно. Алексей написал встречное: цена зимняя, без надбавки; оплата в день поступления аванса, подтверждённая выпиской казначейства; при просрочке свыше десяти дней — пеня в пользу поставщика три процента; при срыве поставки — такая же пеня в пользу мастерской.

Александр читал долго.

— Вы жёсткий человек, ваше сиятельство.

— Я справедливый человек. Пеня в обе стороны.

Поставщик подписал.

Позже, когда все разошлись, в дверях задержалась Дарья. За восемь недель она научилась держать левое плечо почти ровно и всё равно оставалась птицей с опущенным крылом.

— Алексей. В казённой партии есть место для меня?

— Семнадцать деталей в наборе. Пять могут быть твоими через две недели обучения, ещё четыре — к осени.

— А если рука не выдержит?

— Тогда скажешь об этом сразу, а не через месяц, когда будет брак. На общих основаниях, Дарья. Это не жалость и не милость — мне нужны руки.

Она кивнула и вышла быстро, чтобы никто не видел её лица.

* * *

В Ладогино приехали три экипажа: Орловы, Ржевские и поверенные.

Ксения Сергеевна Ладыгина представляла только Воронцовых — это она произнесла вслух первой фразой, ещё до того, как села. Интересы Орловых вёл Пётр Гаврилович Сомов — тучный, с одышкой, раскладывавший бумаги так долго, будто каждая была тяжела отдельно.

Андрей Павлович Орлов вошёл сам, без трости и без чужого плеча, и сел тоже сам. На правой руке — живой, своей, восстановленной на двадцать девять процентов — он носил перчатку.

— Три условия, — сказал он, когда Сомов закончил читать условия совместного предприятия. — Первое: моё участие деньгами, а не именем. Имя Орловых в бумагах казны не появляется: ваш заказ должен остаться вашим, иначе через год о вас скажут, что вы просто удачно женились на чужом капитале.

Елизавета сидела слева от отца и не отводила глаз.

— Второе: всякая техническая часть — ваша, и спорить с вами о градусах я не буду. Третье и главное. — Он положил перчатку на стол. — Если вас снова потянут — через Палату, через Академию, через очередную комиссию, — вы сразу сообщаете.

— Почему?

— Потому что я один раз уже узнал о ваших делах последним — и потерял силу в руках. За человека, который молчит из благородства, всегда платит кто-то другой.

Леонид Сергеевич Ржевский весь разговор провёл в полуобороте к окну и вмешался один раз, чтобы предложить «скромное участие в сбыте по губернии». Всякий раз, когда разговор касался зимних событий, он поправлял манжеты — всегда на две пуговицы, всегда одинаково.

Подписали четыре экземпляра.

* * *

В доме на Литейной свет зажигали поздно: хозяин не включал лампы до полной темноты.

Князь Никита Илларионович Стародубский сидел за столом без огня и ждал, пока последняя полоса заката уйдёт с корешков на верхней полке. Ему было семьдесят один год, и тридцать восемь из них он просидел в этой комнате и знал в ней всё, включая то, что тень от угла шкафа доходит до чернильницы за двенадцать минут до того, как читать становится нельзя. Вошли, когда тень дошла до чернильницы.

— Читайте.

Молодой человек в неприметной одежде, без папки, с одним сложенным листом, читал вслух — ровно, без выражения, как читают то, чего не понимают. Стародубский не переспросил ни разу. Дважды поднял палец, и молодой человек возвращался на абзац назад: там, где книги должности сорок семь изъяты по постановлению с основанием «растрата сорока трёх рублей», и там, где чиновник особых поручений отказался от показаний полностью и не назвал ни одного имени, потому что ни одного имени в показаниях не было.

— Дайте.

Он взял лист, не глядя на него, поднялся — медленно, — прошёл к камину, в котором с прошлой осени не было огня, и сжёг лист над решёткой, придерживая за угол до последней секунды. Пепел разровнял кочергой.

За тридцать восемь лет в этой комнате он не написал ни одной строки, которую можно было бы предъявить в суде. Это была не осторожность, а метод, и метод был прост, как арифметика: бумага существует только тогда, когда она у двоих. Всё, что нужно, помнят. Всё, что помнят, нельзя изъять.

— Три вещи. По должности сорок семь не вмешиваться, пусть идёт как растрата. Если кто-то из наших попытается это остановить, он свяжет растрату с чем-то ещё, и тогда я потеряю не растратчика, а линию. Он получит своё за сорок три рубля и будет молчать, потому что за сорок три рубля дают три года, а за остальное — двадцать. Второе: отставнику назначить пенсию по болезни в полном размере и не искать с ним встреч ни при каких обстоятельствах. Включая его собственную просьбу. Особенно его собственную просьбу.

— Третье. — Князь помолчал дольше. — Подготовку продолжить в прежнем объёме, с отсрочкой на год по срокам и полным пересмотром выбора места. Южное направление считать закрытым. Всякая работа, ссылающаяся на нормы южного участка, останавливается. Всякий человек, чьё имя было названо в показаниях, из работы выводится.

— Передать как есть?

— Передать словами. Тому, кому вы обычно передаёте. Он не спросит, откуда. — Князь поднял глаза, и молодой человек впервые за разговор почувствовал, что на него смотрят. — И ещё. Воронцова не трогать. Ни через Палату, ни через Академию, ни частным образом, ни доброжелательно. Ни в какую сторону.

Молодой человек поклонился и вышел.

Стародубский остался в темноте, глядя туда, где на стене висела карта губернии с расчерченными секторами защитной сети: двадцать три года его подписи, четыре пересмотра норм, шестнадцать комиссий — и ни одной строки, которую можно было бы назвать незаконной, потому что всё, что он делал, он делал по форме, а форму писал сам.

Он думал о мальчике. Восемнадцать лет, вторая печать в обстоятельствах, не описанных ни в одном протоколе; трижды предъявленные Палате расчёты, верные и ни разу не принятые; четыре проверки, из которых две затевались, чтобы кончить его карьеру. И — это занимало князя больше всего — ни одной лжи в документе, хотя дважды ложь его бы спасла.

Свет из окна падал теперь только на левую руку, и на внутренней стороне запястья, под тонкой стариковской кожей, серая линия рода Стародубских проступила резче — не темнее, а именно резче, как проступает рельеф, когда лампу ставят низко.

Расчёт не изменился, подумал он. Ни один расчёт за двадцать три года не изменился. Изменилось только то, что теперь в нём есть человек, который считает так же и с другого конца.

Он подошёл к окну и закрыл ставню, отрезав последний свет.

— Ещё год, — сказал он в темноту. — У меня есть ещё год.

Это была единственная фраза, произнесённая им в этой комнате за вечер, и её тоже никто не записал.

* * *

В мастерской он остался один после одиннадцати. Уголёк обошёл помещение по своему ночному маршруту и лёг на верстак ровно в тот квадрат, где днём лежит чертёж.

Приёмника деда у него не было: он ушёл зимой вместе с описью из подземного зала, в опечатанном ящике, под номером, и на два письменных запроса Алексей получил два ответа о том, что предмет находится в производстве по делу. Осталось два: путеводная пластина — тусклая, тяжелее, чем должна быть по своему размеру, единственная вещь, принесённая из другого мира, которую ни один здешний прибор не сумел измерить, — и родовая метка на его собственном предплечье.

Он положил пластину на верстак, закатал левый рукав и накрыл метку ладонью. Восемь недель он не пробовал — не от страха, а потому, что после второй печати контур перестраивался, и трогать его было как трогать штукатурку на второй день.

Полторы минуты не было ничего, кроме тепла под ладонью и запаха остывшего металла. Потом пластина перестала быть холодной, и в мастерской стало очень тихо — не тише, а плотнее, будто воздух сел ближе к коже.

— Кирен.

Голос был не звуком — он приходил сразу словами, минуя уши, и был усталый.

— Тарис. Пластина держит минут шесть, поэтому слушай. Я нашёл то, что здесь называется проходом. Его не открыли — его готовили. Двадцать три года. Я остановил один участок из четырёх.

— Знаю. Здесь стало легче. — Пауза. — Кирен, это не хорошая новость. Ты спрашивал зимой про якорь. Я ответил тебе неправильно.

— Говори.

— Я говорил: живого якоря берут потому, что человек восстанавливается, а предмет выдерживает одно открытие. Это правда. Но я говорил, что от каждого открытия якорь слабеет. Это неправда. С каждым открытием привязка становится крепче. Не якорь слабеет — якорь врастает. Первое открытие он держит. После второго он уже часть конструкции. После пятого конструкция не может работать без него, а он не может существовать вне неё. — Пауза. — Через долгие годы открытий, Кирен, там больше нет человека, который держит проход. Там есть проход, который помнит, что был человеком.

В горне тихо треснул остывающий уголь.

— Он жив.

— Он есть.

Зимой в подземном зале он понял впервые: дед не погиб, дед стал расходной частью чужой машины. И утешал себя тем, что расходную часть можно вынуть. Теперь выяснялось, что вынимать нечего. Что за шесть лет Сергей Андреевич Воронцов не «служил якорем». Он им стал.

— Его можно вернуть?

Тарис молчал так долго, что пластина под пальцами начала остывать.

— Не знаю. Знаю только, что каждое следующее открытие делает это на порядок труднее, и что тот, кто готовит полный проход, знает это лучше нас обоих. Ему не нужно, чтобы твой дед был жив. Ему нужно, чтобы он был на месте.

— Сколько у меня времени?

— До следующего открытия.

— А это когда?

— Кирен. — Голос переменился, и в нём появилась интонация, которую Алексей слышал один раз в жизни — тогда, в последнюю минуту перед смертью в другом теле. — Связь уходит, и в следующий раз мы можем не встретиться. Зимой я сказал тебе: не возвращайся, они нашли проход. Я был неправ дважды. Первое: они не нашли. Они его строят и строят с двух сторон, и с нашей стороны тоже кто-то держит чертёж. Второе, и это важнее: я сказал «не возвращайся», думая, что берегу тебя. А правда в том, что тебе, возможно, придётся вернуться.

Пластина под пальцами стала холодной.

— Тарис.

— Не сейчас. Не в этом году. Но не считай, что дверь закрыта с твоей стороны. Она не закрыта. Она просто открывается только вместе с той, которую ты закрываешь.

— Тарис!

Тишина снова стала обычной — с шорохом в стропилах и далёким собачьим лаем за рекой. Уголёк поднял голову, взглянул на пластину и снова лёг.

За этот год он получил вторую печать, вытащил род из тридцати двух тысяч долга, сдал первый курс с лучшим результатом в группе, подписал заказ на восемьдесят шесть тысяч, похоронил товарища, назвал про себя имя, которое не решился произнести вслух. И у него не осталосьвопросов, кроме одного.

Дом — это место, куда возвращаются. Он всегда знал, где его дом: в мире, где остался Тарис, где остался его настоящий контур и восемьдесят лет прожитой жизни. Здесь он был гостем в чужом теле — очень занятым гостем, у которого много дел.

Он взглянул на закатанный рукав, на родовую метку Воронцовых — свою, здешнюю, чужую, — потом на пластину, потом в окно, где за рекой в белой ночи уже начинали кричать первые птицы.

Впервые за две жизни он не знал, по какую сторону слова «вернуться» находится дом.

***

Конец второй книги.