1980: Год активного Солнца

Глава 1. Шаг за порог.

«Тень Эрддерева» скачалась в три часа ночи.

Денис прошёл все три «Дарк Соулс» на платину, мог бы защитить диссертацию по билдам в «Элден ринг» или с закрытыми глазами нарисовать карту подземелий «Бладборна». Он не играл в игры — он в них жил, и каждая была не развлечением, а задачей: изучить механику, найти паттерны, оптимизировать маршрут. «Тень» стала бы его тринадцатым спасением мира.

Сейчас он сидел в кожаном кресле, закинув ноги на пуф. На огромном изогнутом OLED-экране — трон под балдахином черной вуали, золотая надпись. Сердце билось где-то в горле, заглушая тишину пустой квартиры.

Он взял отпуск на неделю. Квартира на сороковом этаже превратилась в бункер: умный свет приглушен до минимума, шторы с электроприводом опущены. На журнальном столике из итальянского мрамора — три пустые банки японского энергетика, початая бутылка крафтовой колы и нетронутый круассан из «Азбуки вкуса» в фирменной упаковке.

Денис вошел в Теневое царство.

Он забыл, когда ел. Сначала просто не хотел отрываться. Потом перестал чувствовать голод. Организм работал на адреналине и кофеине. Пальцы, привыкшие набирать код на механической клавиатуре, помнили комбинации ударов лучше, чем синтаксис Python.

Восемь часов. Двенадцать. Шестнадцать.

На седьмом этаже хранилища Денис дернул рычаг, прошел по рогатому телу к мосту с Огненным рыцарем. За мостом — место благодати «Вход в темные покои» и врата на арену. Мессмер убил его за три секунды. Денис выдохнул, допил колу и нажал «возродиться».

Мир сузился до полоски здоровья, шкалы выносливости и золотого сияния Эрддерева.

На второй день закончились энергетики. Денис натянул дизайнерскую худи с принтом «Лучший город мира» поверх домашней футболки, надел джинсы. В прихожей поймал свое отражение в огромном антикварном зеркале в латунной раме: темные круги под глазами, волосы торчат, трехдневная щетина превратилась в неопрятную бороду. Посмотрел секунду — и забыл.

Да, он выпал из реальности — игровая реальность нравилась Денису больше. Убивая боссов, он декомпозировал атаки на фазы. Искал паттерны и тайминги. Строил деревья вероятностей. Каждая его смерть была не поражением, а новым набором данных для анализа. Коллеги по цеху, квантификаторы из «Сбера» и «Тинька» считали его замкнутым, даже немного аутичным. Но Денису было плевать — в отличие от рынка, где его модели разбивались о человеческую иррациональность трейдеров, здесь математика работала безупречно. Здесь был порядок.

Охранник в холле козырнул, дворник-таджик поливал газон. Люди двигались слишком медленно. Реальный мир казался размытым — как будто без текстур высокого разрешения.

Он шел, прокручивая в голове комбинацию уклонения, правая рука непроизвольно двигалась, нажимая невидимые клавиши.

Денис подошел к переходу. Слева стояла фура.

***

Мага вытянул счастливый билет: дядя вызвал его в Москву и доверил огромный китайский самосвал. Контора дяди подрядилась вывозить грунт от строительства Большой кольцевой линии метро, и Мага говорил девушкам, что он метростроевец.

Нормой было десять рейсов в сутки. Мага делал пятнадцать. Вчера он нашел короткий путь — через новый жилой комплекс с квартирами по полмиллиона за метр. Два светофора и три километра чистой экономии. Ни светофоров, ни лежачих полицейских в этом новом квартале еще не было. Сегодня Мага рассчитывал на двадцать рейсов: дядя платил сдельно.

Подлетая к пешеходному переходу у элитной высотки, Мага заметил припаркованную справа фуру и начал гневную тираду — «э, какой баран так паркует», — но тут экран телефона высветил входящий вызов: «Свэта балшие сиске».

Удар Денис и Мага почувствовали одновременно.

***

Мир рассыпался на мелкие осколки, как в детском калейдоскопе. Чёрный экран, полоска здоровья, выцветшее небо, горящие фары…

Темнота. Ни боли, ни звука — только ощущение, что что-то огромное и сложное схлопнулось в точку.

Тьма не черная. Она вообще никакая. У нее нет цвета, нет фактуры. Это даже не отсутствие света — это отсутствие возможности видеть. Я не парю в пустоте — у меня нет тела, которым можно было бы парить. Нет верха и низа. Нет «здесь» и «там». Есть только точка осознания. Маленький, тусклый огонек в бескрайнем ничто.

Найди паттерн.

***

Первый раз он очнулся так.

Осколки в калейдоскопе перемешались и сложились заново в узор — теперь уже другой узор. Белый потолок, запах лекарств, яркий слепящий свет…

Верха и низа не было снова не было — только давление, которое ввинчивалось в затылок и давило на глаза изнутри. Потом появился звук — глухое влажное «бух», «бух». Сердце. Но сердце было чужим, незнакомым; и билось оно не так и не там, где обычно. Незнакомое сердце гнало кровь в незнакомые, тяжелые ноги и руки и в чужую, так же непривычно тяжелую, голову.

Свет пробивался сквозь веки — мерцающий, резкий, белый. Свет не давал видеть, казалось, он только мешал смотреть, раздражая глаза.

Он было попытался зажмуриться крепче — не вышло, веко лишь дернулось мелкой дрожью.

В след за светом пришло ощущение тела. Пришло и взорвалось в сознании резкой болью, как будто каждая клеточка тела ожила и решила подавать сигналы тревоги. Грубая больничная простынь стала для него пыткой, словно он лежал на крупной наждачной бумаге. Воздух в палате обдирал горло и легкие, вызывая резь.

Тело получило от мозга непонятный сигнал и дернулось — само, без команды. Мышечный спазм пронесся от икр до шеи, выгнул спину дугой. Пальцы одной руки вцепились в край койки, сжались в кулак, а пальцы другой застучали по одеялу, словно по клавишам.

Где-то в стороне, сквозь шум и звон в ушах, прогремел громом чужой голос:

— Архип! Ты чего?

Он попытался ответить, но не смог пошевелить челюстью — ее свело. Язык, ставший вдруг большим и неповоротливым, беспорядочно дернулся к небу и вернулся обратно. Во рту появился металлический привкус крови — кажется, он прикусил щеку.

Свет начал сжиматься — сворачивался в маленькую точку, оставляя после себя полную, густую черноту. Последним, что он услышал перед тем, как провалиться назад во тьму, был скрежет собственных зубов и чей-то крик: «Санитара давай!»

Свет погас. Тело обмякло и бессильно рухнуло на кровать. Глаза, все ещё широко открытые, смотрели в потолок, но зрачки, остановившиеся и неподвижные, уже ничего не видели. Несколько минут спустя глаза закрылись, дыхание выровнялось, сердце успокоилось. Внутри, в голове, где только что столкнулись два потока ощущений, наступила тишина. Организм отключился, чтобы не разрушить себя — впал в глубокое защитное отключение, близкое к обмороку или коме.

Сознание угасло.

Он не успел ничего толком осознать.

Не возникло никаких мыслей вроде «я оказался в чужом теле».

Была только боль, невыносимое страдание от тела и органов чувств, а потом — темнота.

С ним остался страх — страх перед вот этим движением вниз, из тьмы к свету, за которым была только боль.

***

Я стоял в дверях и точно знал, что сейчас произойдёт.

Мать сейчас завяжет узелок. Первый крепко, потом второй — уже слабее. Потом вздохнёт и задаст вопрос — всё ли я обдумал.

— Ты хорошо всё обдумал, сынок? — спросила мать.

Повтор. Паника. Я медленно выдохнул и вдохнул снова, стараясь успокоиться.

Найди паттерн.

Я на секунду зажмурился — и увидел тьму, в которой на мгновение вспыхнула тонкая золотая линия. Вспыхнула — и исчезла.

Открыл глаза. Наваждение кончилось.

Руки матери уже укладывали в тряпицу еду: сало, яйца, картошку, хлеб. Узел. Второй узел — слабее.

— Чего тянуть-то, мама, — сказал я, почти не слыша собственного голоса. — Доктора говорят, к службе годен.

Действительно, в начале лета меня укусил клещ, что в наших местах дело обычное. Но вот этот конкретный поганец оказался особым — разносчиком какой-то новой болезни, энцефалита. Я действительно заболел и действительно провалялся в районной больнице несколько недель.

Говорят, у меня даже был припадок — сосед по палате утверждал, что начал дергаться и бить по кровати руками, мыча при этом что-то невразумительное. Сосед позвал санитара, но когда санитар и врач прибежали, я уже спал.

Теперь, месяц спустя, чувствовал себя абсолютно здоровым.

Вот только энцефалит — это все-таки воспаление мозга. Меня смущали непонятно откуда взявшиеся в голове словечки — какие-то квесты, паттерны, данжены, боссы — что это и откуда? Стали сниться и какие-то непонятные сны. Кажется, и само мышление как-то поменялось. Впрочем, жить это никак не мешало, по крайней мере, пока.

— Вот же упрямец, весь в отца, — мать вздохнула. — Деньги зашила тебе в потайной кармашек, — спокойно сказала она, внимательно глядя на меня. — Ты уж будь там поспокойней. Не лезь в драку-то каждый раз. Где-то и перетерпи, смолчи, целее будешь. А то вернёшься, как дружок твой Пашка, с проломленной башкой.

— Хорошо, мама, не полезу, — я понял, что возражать сейчас не стоит.

Подошёл и крепко обнял её.

— Ладно, чего тянуть-то, — сказала она через пару минут. — Давай, посидим на дорожку, и с Богом.

Мы посидели в тишине, которую нарушали своим тихим тиканьем только старые часы с кукушкой. Я в последний раз втянул носом родные запахи: хлеба, известки и смолы — и встал. Взял вещмешок, засунул в карман пиджака паспорт и повестку, по которой мне надлежало явиться с вещами в военкомат в райцентре. Для прохождения действительной воинской службы.

— Пиши почаще, Архипка. Ну, давай, давай, ступай, провожать не буду. — Мать перекрестила меня, всхлипнула и тяжело опустилась на лавку.

Я, не оглядываясь, вышел из избы, прикрыв за собой дверь.

Шёл я по улице родной таёжной алтайской деревни, мимо конторы колхоза «Красный таёжник», мимо почты с единственным в селе телефоном, мимо школы-восьмилетки, где я перечитал все пять десятков книг в библиотеке. Шёл привычной дорогой в сторону райцентра, до которого было десять вёрст по дороге и семь напрямки, через тайгу, где мыли золото — одна официальная артель и с десяток серых старателей. Дорога была привычной, потому что два года я ходил и ездил по ней в полную среднюю школу в райцентр, девятый и десятый класс.

Сегодня долго идти не пришлось — как и договаривались, меня подхватил Сергеич на «ЗИЛе», ехавший в район за запчастями для единственного колхозного комбайна — старенькой «Нивы».

Сергеич был мужиком молчаливым, и мысли мои в пыльной кабине текли широкой, спокойной рекой. С одной стороны, армия пугала — дедовщина, национальные землячества. С другой — делать в деревне мне было нечего. Охотиться или мыть золото я не хотел — не моё, а механизаторов у нас в колхозе и так выше крыши.

Молчавший до этого Сергеич ловко выплюнул в окно бычок от «Беломорины» и внезапно сказал:

— На сборном-то, Архипка, внимательно смотри-от на купца. В ком почуешь «антилигента» — не тушуйся, иди к нему сам. Понял-то? — спросил он с характерным кержацким оканьем, уставившись на меня в оба глаза. «ЗИЛок» пылил по колее, деваться ему особо было некуда. Кержаков у нас было почти что полдеревни.

— Понял, дядя Саша, спасибо!

Дальше мы ехали молча. В груди стало пусто и холодно. Тоска по дому, острая и незнакомая, внезапно начала сжимать горло, но я подавил её, втянув в себя из открытого окна сладкий осенний воздух, пахнущий дымом и прелой листвой.

«Армия — школа жизни», — говорили с усмешкой деревенские дембеля. Я никому не признавался, но я почти что сбежал в эту школу от серых деревенских будней. Да, я хотел служить. Ведь у меня была цель.

Только не смейтесь.

Я хотел стать космонавтом.

***

В районном военкомате у нас забрали паспорта, а тех, кто не постригся сам, повели в парикмахерскую. Судя по народным легендам, для призывников там были припасены тупые ножницы и жующие волосы машинки. Моим ёжиком военком остался доволен, и с парой одноклассников, получивших повестки в один день со мной, мы сели на брёвнышках — греться под вечерним солнышком и болтать. Мало-помалу к нам присоединилось ещё человек десять таких же, как мы, призывников.

Разговор в основном возвращался к одной теме — нас, как окончивших десять классов, по идее должны были забрать в сержантские учебки. Главное, не попасть во флот, где служить лишний год. Те, кто успел отучиться на тракториста, надеялись попасть в танкисты, в Германию. Многие хотели служить водителем в автобате. Я не участвовал в разговоре, у меня на армию были свои виды, к которым, правда, непонятно было как подступиться, но Сергеич своим вовремя данным советом зародил во мне надежду.

Наконец, почти перед закатом, на территорию въехал старый обшарпанный «ЛАЗ». Нас построили, проверили и погрузили, пересчитав по головам. Последним, кряхтя, в автобус влез седой прапорщик и швырнул на пустое сиденье рядом с собой кипу перевязанных бечёвкой картонных папок — наши личные дела. Когда закат уже окрасил небо багрянцем, автобус выехал из ворот военкомата и попылил в сторону краевого центра.

Уставший от жизни «ЛАЗ» периодически глох на подъёмах, водитель матерился, открывая капот. Мы сидели в тишине, все двадцать три человека из района. Никто не пытался спать — говорливое возбуждение прошло, зато теперь каждого переполняли мысли, страхи, вопросы. Я смотрел в стекло на тайгу за окном — ту самую, что кормила и хоронила здесь людей веками. В детстве тайга пугала меня — казалась одной сплошной, тёмной стеной. А потом, чем больше я её узнавал, тем яснее видел: в ней всё устроено по своим, достаточно простым законам, и если их понять — можно по ней ходить и стать своим. Наверное, и с армией так же?

Обычно автобус идёт до краевого центра три часа, мы же уложились в пять и прибыли на место глубокой ночью.

Сборный пункт оказался громадным залом с бетонным полом и кирпичными колоннами, пахнущим хлоркой, махоркой и сыростью. Именно тут решалась судьба призывников — сюда со всего Союза приезжали офицеры, «купцы», и выбирали пополнение для своих частей, которое потом увозили в дальние города и веси — служить в СССР полагалось строго вдали от дома. Ну, а те, кого не выбрали, доставались самым страшным частям Советской армии — стройбату.

Заспанный капитан абсолютно гражданского вида, какие бывают только в военкоматах — старый, вихрастый и с висящим на ремне животом — принял отдельно нас и отдельно дела у прапорщика, построил пополнение и сонным голосом объявил:

— Размещайтесь по нарам. Завтра в пять тридцать подъём, в шесть построение. Туалеты там. Умывальники там. Шум — наряд вне очереди. Вопросы есть? Вопросов нет! — закончил он, и мы отправились искать свободные места.

Сборный пункт был полупуст. Я быстро нашёл себе место наверху, у стены, бросил вещмешок под голову. Следом уже лез парень из соседнего села, черноволосый, с прыщами на щеках. Мы познакомились в автобусе — Валера. Он сейчас лихорадочно рылся в мешке.

— Сигареты, сигареты забыл! А тут говорят, по рублю пачка! — сокрушался он.

Наше копошение прервал властный голос из сумрака:

— Тишина после отбоя!

Заснув, я провалился в странный сон. Мелькали лица, которых я никогда не видел. Огромный светящийся экран, плоский и цветной, как в кинозале, но при этом светящийся изнутри, как телевизор. Странные надписи на незнакомом языке. И чей-то голос — тихий, усталый, насмешливый — бормотал что-то про паттерны и билды.

-Кто ты? — хотел спросить я. Язык не слушался.

А потом я увидел зеркало и лицо в нем — небритое, осунувшееся, с живыми, насмешливыми глазами. Незнакомец смотрел из темноты и шевелил губами. Я дёрнулся и проснулся. Сердце колотилось где-то в горле. Надо мной были всё те же бетонные балки сборного пункта. Рядом сопел Валера.

Приснится же такое, — подумал я, отворачиваясь к стене.

Не приснилось, — шепнул кто-то в голове.

Я решил, что послышалось, и заснул вновь. Слава Богу, следующий сон был обычным — в который раз мне приснился обгоревший «Союз» в зимней тайге, почти утонувший в расплавленном снегу, отброшенный изнутри люк и высунувшееся лицо космонавта — небритое, осунувшееся, но при этом радостное и весёлое. Потом мы с дедом разводили костёр и поили космонавтов чаем, пока вертолётчики искали место, где можно было сесть. Все советские мальчишки хотели в космос — у меня же был бонус, я видел настоящий космический корабль и был знаком с живыми космонавтами.

Сон прервала сирена побудки. Кто-то от неожиданности долбанулся лбом о нары, кто-то заорал, некоторые матерились. Так или иначе, все быстро пришли в себя. Самые умные или быстрые оказались в туалетах первыми, избежав очередей. Я был среди них и оказался у места построения минут за десять до начала.

Тут-то я и заметил возможное решение своей задачки — явно нездешнего капитана, в отутюженной и явно подогнанной по фигуре форме, в кожаных сапогах и с кожаным, а не дерматиновым портфелем. На носу капитана сияли золотые очки — словом, это был тот самый «антилигент» из подсказки Сергеича, явный москвич и явно не из пехоты — на чёрных петлицах сияли «мухи» связистов.

Я набрался наглости, подошёл к капитану на подгибающихся ногах и через шум в голове с запинкой произнёс:

— Т-товарищ капитан, разрешите обратиться!

Капитан удивлённо посмотрел на меня, но тем не менее благосклонно кивнул.

— Призывник Проскурин, — продолжил я, чувствуя, как горят мои уши, — десять классов, собирал детекторный радиоприёмник, хочу служить в связи!

Капитан пристально посмотрел на меня поверх очков.

— Ты из какого района, степь или тайга? — задал он внезапный вопрос.

Половина нашего края — степь, где Леонид Ильич ого-го как развернулся со своей целиной, а вторая половина — горы и тайга. Я понял вопрос капитана и ответил:

— Тайга, товарищ капитан!

— А где диод брал для приёмника, призывник Проскурин? — продолжил расспросы капитан, уже улыбаясь.

— Так где и все, товарищ капитан, из бритвочки и карандаша делал!

— «Голос Америки» поймал? — поинтересовался капитан, понизив голос и, как мне показалось, подмигнув.

— Нет, не ловится у нас ничего такого, — ошарашенно ответил я. — Только китайцы какие-то, только у них ни бельмеса не понятно!

По громкой связи скомандовали построение, и местный подполковник уже недовольно косился в нашу сторону.

— Иди в строй, Проскурин, — не по-уставному тихо сказал капитан. — Проходи комиссию. Руки, ноги, а главное голова, как я вижу, у тебя на месте. Никуда не записывайся, пройдёшь комиссию — я вечером тебя заберу официально. Поезд завтра в двенадцать. Запомни — капитан Медведев, в/ч тридцать два сто три.

Я кивнул и бегом побежал в строй. Где-то минут через пять напряжение меня отпустило, и я понял, насколько сильно на самом деле перенервничал. Тем не менее, первый шаг был сделан, и первая задача решена — я не знал, куда именно меня «выкупили», зато знал, что в двенадцать из города отходит один-единственный поезд — фирменный, на Москву. Как и в большинстве краевых и областных центров Союза.

И, конечно, под обязательный марш «Прощание славянки».

Глава 2. Залёт.

Автобус въехал в ворота части под проливным дождём. Да, Москва встретила нас неласково — холодом, дождём и пазиком с военными номерами, который повёз нас куда-то за город, сквозь московские дым и слякоть.

Внутри охраняемого периметра располагался жилой городок, а в нём, ещё за одним забором, — расположение части. Было тихо и безлюдно, и только жёлтые квадраты окон в высоких кирпичных корпусах говорили о том, что здесь теплится жизнь.

ПАЗик чихнул и замер на плацу, и тишина показалась оглушительной. Нас выгрузили под дождь, где мы сбились в кучу — холод пробирал до костей мгновенно.

Капитан Медведев расстался с нами ещё на вокзале, сдав старшине учебной роты, а тот сейчас передавал нас нашему новому царю и богу — «замку», заместителю командира учебного взвода. Тот стоял в круге света от фонаря, и я смог разглядеть его лицо — молодое, но грубое, с морщинками вокруг глаз и жёстким, тонким ртом. Видневшиеся из-под фуражки волосы были цвета пепла.

Он медленно окинул нас тяжёлым взглядом, как будто проверяя качество сырья. В его молчании было больше угрозы, чем в любой ругани.

— Быстро в казарму и построиться там, внутри! — голос у него оказался неожиданно тихим. Он показал рукой на приоткрытый проём двери. — Бе-гом марш!

Хмуро оглядев нас в пристройке казармы, сержант продолжил:

— Все вы зачислены в первый учебный взвод. Командир — лейтенант Лисицын, но видеть вы его будете днём, на занятиях. А я, его заместитель, с вами всегда, буду вас казнить и миловать — в основном, конечно, казнить. Зовут меня Седой.

Я вдруг разглядел в нём не просто человека, а часть самой армии. Страх прошёл, я взял себя в руки и понял: Седой вовсе не злой. Просто он сразу замечает тех, кто выбивается из общего ряда — кто сник или, наоборот, лезет вперёд. Тут я вспомнил мамин наказ: не высовывайся. Опустил глаза — и вовремя: увидел, что стою чуть впереди невидимой черты, которую мы сами для себя обозначили как строй. И тихонько сдвинулся назад.

Седой тем временем, видимо, окончил мысленную сортировку свежего пополнения и скомандовал всё тем же тихим и хриплым голосом:

— Вольно! За мной.

Казарма, куда мы нестройной толпой ввалились вслед за Седым, мне, в общем, понравилась. Тепло, сухо, чисто. Пахло сукном, потом, металлом и совсем чуть-чуть — хлоркой из туалетов, мимо которых мы проходили. Под белёным потолком в один ярус стояли стандартные армейские кровати, у каждой — деревянная тумбочка.

— Пионерлагерь, да и только, — одобрительно сказал кто-то из наших. И действительно, для уюта не хватало только занавесок на окнах, но тут уж ничего не поделаешь — солдату они не положены.

— Это ваши места, — сказал Седой, остановившись. Его голос прокатился по тишине казармы. — Утром — подъём, зарядка, завтрак. Пока что располагайтесь. Но чтоб ни звука. Услышу — весь взвод будет драить туалеты до рассвета. Понятно?

Вопрос был риторическим, и ответа он не ждал. В его тоне не было злобы, только уверенность в том, что всё так и будет. Он развернулся и ушёл в сторону своей комнатушки, дверь в которую была приоткрыта и из которой лился свет и доносился звук радио.

Мне досталась койка у стены, под номером двадцать четыре. Я закинул вещмешок в тумбочку, не разбирая, и сел на жёсткий матрац, покрытый серым суконным одеялом. Дверь в каморку Седого закрылась, и казарма загудела приглушённым шёпотом, шорохами, хрустом. Я с любопытством смотрел вокруг. На высокие, чёрные окна без занавесок. На ряды одинаковых коек. На тени, которые отбрасывали колонны. На дневального у тумбочки между дверью Седого и туалетами. Есть хотелось дико, а у меня в вещмешке оставалась пачка печенья из поезда. Я посмотрел вокруг ещё раз и понял, что есть сейчас не следует — армия, которую я начал потихоньку понимать, мне этого не простит.

Я подошёл к стене и уставился на замеченный ещё раньше листок в рамке с надписью «Распорядок дня». Сверился с часами, которые висели на другой стене, достал из вещмешка щётку и зубной порошок. Подумал и снял китель и рубашку, оставшись в майке, и пошёл чистить зубы — по распорядку значилось «Туалет и подготовка ко сну».

Не прошло и пяти минут, как из казармы послышался хриплый голос Седого, и в туалет пулей, стряхивая с одежды крошки печенья, влетела пара ребят из моего пополнения. За ними неспешно ввалился Седой. Я повернулся лицом ко входу и замер с зубной щёткой в зубах.

— Молодец, рыжий, — похвалил он. — А вы, — он повернулся к ребятам, — когда всё здесь отдраите, вымойте ещё и пол в казарме, который засрали своим печеньем! Вёдра и тряпки — под умывальниками. — Вольно! — закончил он и вышел.

Засыпая, я подумал о том что лампы в казарме горят как-то странно и с улицы доносится знакомы низкий гул. Генератор? Такой был у нас в колхозе на летней дойке, где я работал на каникулах в школе.

Сон на новом месте мне приснился яркий и цветной — не такой, как мои обычные сны. Опять кресло, экран во всю стену и на нём дерутся на мечах нарисованные человечки. Они красиво дрались — как будто танцевали. Я видел свои пальцы, которые лежали на каких-то кнопках, и я знал: если сейчас нажать нужную комбинацию, мой человечек увернётся от удара.

Надо уйти влево и сразу контратаковать, — подумал я.

Поздно, у него неуязвимость после ролла, — ответил кто-то чужой и насмешливый в моей голове.

Я дёрнулся и открыл глаза. Нары. Казарма. Сопение соседей.

Приснится же такое, — подумал я, отворачиваясь к стене. Сон теперь не шёл, и я лежал, глядя в потолок, слушая, как за стеной шумит дождь и гудит генератор.

На грани сна и яви мне показалось, что внутри, в темноте, кто-то незваный, чужой устраивается на новом месте.

***

В первый же день Седой довел до нас главный армейский принцип — не отсвечивай, будь как все. На таких, как все, бочек не катят и воду не возят. Я вспомнил слова матери про друга с пробитой головой и решил, действительно, быть как все — слиться с безликой серой массой, не умничать, не лезть вперед — но и не отставать.

Собственно армейский быт у меня особых проблем не вызывал. Кирзовые сапоги с портянками были для меня почти как родные — весной и осенью в тайге, в восьмидесятые годы, в деревне ничего лучше и не было. Кожаные сапоги, конечно, лучше, но безусому пацану такое не полагалось, да и принцип ношения в целом тот же.

С ниткой и иглой я тоже был хорошо знаком: подшить подворотничок, зашить штаны или пришить петлицу — дело привычное. Правда, получалось не всегда идеально, и нередко Седой, оценив результаты моих трудов, заставлял всё спарывать и перешивать — но без особой злости, скорее для соблюдения порядка. Не всем это давалось легко: хотя большинство из нас оказалось родом из села, с Севера и из Сибири, некоторое количество городских ребят, и даже пара непонятным образом оказавшихся так близко к дому москвичей, у нас всё же было. У них-то как раз и возникали типичные проблемы вроде натертых портянками ног и вечно отваливающихся подворотничков.

Самой ощутимой личной проблемой для меня было постоянное чувство голода. Кормили нас в целом неплохо, и порции по нормам были достаточными, но солдат-первогодок находился в постоянном движении, тратя много энергии. Даже на обязательной прогулке, которая полагалась по режиму сразу после просмотра по телевизору программы «Время», главных ежедневных советских новостей, мы под командованием Седого ходили строем и громко горланили строевые песни. Чаще всего звучала любимая песня нашего сержанта — «У солдата выходной». В общем, за время учебки я прилично похудел, хотя от природы никогда и не был полным.

Учебной нагрузки в первые месяцы службы тоже было много. Помимо общего для всей Советской Армии курса молодого бойца с его обязательной разборкой-сборкой автомата Калашникова на время и вслепую, рытьем окопов полного профиля, а также стрелковой и строевой подготовкой, нам, как будущим младшим командирам, давали необходимые специальные знания — тактику, радиационную, химическую и биологическую защиту, основы связи, военно-медицинскую подготовку и даже военную топографию — любой сержант Советской Армии должен уметь читать карту.

Подготовка по нашей военно-учетной специальности проходила в отдельном здании, отгороженном от остальной территории части своим забором с колючей проволокой. Здесь я окончательно понял, что действительно вытянул на сборном пункте счастливый билет и сделал шаг к своей мечте.

Мы изучали мобильные системы космической связи. Изучали, конечно, с приземленного, сержантского конца: общее устройство комплексов, простейшие операции — как развернуть аппаратуру из походного положения и свернуть обратно в транспортное, обеспечить электропитание, выполнить регламентные работы, включить, выключить. Нас учили читать эксплуатационную документацию и правильно заполнять формуляры. Управлять такой сложной системой, конечно, должен был офицер, прошедший соответствующую подготовку.

Странности мои никуда не исчезли, хотя и проявлялись реже. Например, как-то раз, глядя на Седого, я вдруг поймал себя на мысли: у этого босса фаза агрессии длится ровно минуту, потом можно контратаковать. Я не вполне представлял себе, что такое «босс», и, главное, откуда взялось само это слово, но мысль была четкой и ясной.

Время тем временем летело, и хмурую подмосковную осень сменила хмурая подмосковная зима. Мать из деревни писала, что колхоз «Красный таёжник» опять замешкался с уборкой и половина гречихи с поля у Сухого лога ушла под снег. Брат писал, что напилил матери дров, а дед — что начал гнать из мокрой гречки самогон. Жизнь в деревне не остановилась с моим отъездом и шла своим чередом. Девчонки не писали ничего и, если честно, я был только рад. Считалось, что недождавшаяся солдата из армии девчонка — причина половины армейских суицидов. Лучше уж я без девчонки по переписке обойдусь, так оно спокойнее.

Как-то утром, после построения, я заметил, как капитан Медведев что-то втолковывает Седому, при этом, как мне показалось, поглядывая конкретно на меня сквозь стекла своих золотых очков. Нехорошее предчувствие шевельнулось во мне, и не напрасно. Вечером, в свободное время, когда Седой, как обычно, смотрел телевизор с другими сержантами и старшиной в ротной каптёрке, я сел за стол в комнате самоподготовки с двумя такими же, как и я, голодными душами и с предвкушением развернул чистый носовой платок со «слоновьим» бутербродом — двумя ломтями белого хлеба с маслом между ними. Он обошёлся мне в четверть солдатской зарплаты, между прочим — солдаты взвода снабжения давно открыли альтернативный военторг.

Только я открыл рот и приготовился откусить, заранее закрыв от наслаждения глаза, как за спиной раздался хриплый злорадный голос Седого, неизвестно откуда появившегося в этот неурочный час:

— Та-ак, Проскурин, жрём в неположенное время в неположенном месте?

Двух моих соратников по несчастью сержант демонстративно проигнорировал, и те поспешно ретировались.

Седой, хмыкнув, забрал бутерброд и довольно крякнул.

— Проскурин! Одевайся и выходи на улицу. И фонарик возьми.

Мы подошли к административному зданию с торца. Под жестяным козырьком тут обитая металлом дверь в подвал. Надписей на двери не было.

— Вот твой объект, салага. Седой отпер замок, толкнул дверь и сунул мне фонарик.

— Смотри, Проскурин.

Подвал был забит коробками. Они громоздились вдоль стен, лежали штабелями на полу, а дальний угол скрывала баррикада из рухнувших коробок. В нос ударил запах сырой бумаги и пыли. Где-то капала вода.

— Архив, — Седой обвёл лучом фонаря помещение. — Старые перфокарты. А вон там, — он показал на другой угол, — списанные магнитные ленты. Все это добро устав предписывает хранить, как лысину Ильича, пока сроки хранения не выйдут. А там, глядишь, и новый Ильич появится — Седой хихикнул, потом почесал в затылке.

— Пару месяцев назад наверху, вон там — он показал пальцем на ржавое пятно на потолке — потекла батарея отопления. Текла она долго, пока заметили. Сюда, в подвал, загнали Ходжу с товарищами из хозвзвода на спасательную операцию. Они, конечно, спасли что смогли. И как смогли. В итоге вышла — жопа.

Он обвёл взглядом хаос. Потом зыркнул на меня:

— А должно быть — что?

— Порядок! — гаркнул я и добавил тише — Образцово-показательный!

— Вот. Правильно. Приступай — и чтоб к концу недели тут он и был. Порядок. Образцово-показательный.

Я озадаченно молчал.

Седой примерительно хмыкнул.

— Да не ссы, Проскурин. Медведев дал неделю. Неделя в тепле, в уюте. Не работа — мечта.

Он достал из кармана шинели свёрток. Мой бутерброд. Едва надкусанный.

— Чего пялишься? Давай, трудись. Шагом марш.

— Товарищ сержант, — я замялся. — А как разбирать-то? Что куда?

— Умный у нас ты, Проскурин. А не я. Вот и разбирайся. А у меня дела. Таких, как ты, умных, знаешь ещё у меня сколько?

Он развернулся и, насвистывая «У солдата выходной», отправился в командные дали.

Я остался один.

Фонарь выхватывал из темноты коробки. Некоторые были подмочены — картон разбух, пошёл волнами. Какие-то стояли открытыми, и продолговатые листы плотного картона с рядами дырочек — первфокарты — рассыпалось по бетонному полу. Я поднял одну перфокарту. Повертел в руках. Дырочки, цифры, пометки чёрной тушью по краям.

Тут луч фонаря выхватил из тьмы выключатель на стене. Я подошел и аккуратно щелкнул правой рукой, опасаясь удара током. Током меня не ударило, а вот свет — зажегся, стало намного веселее.

Я представил себя археологом Шлиманом и начал раскопки. Сначала постарался просто понять масштаб бедствия. Сколько чего тут складировано и на сколько куч делить.

На каждой коробке были написанные чёрной тушью плакатным пером номера. Первые две цифры, потом буквы, потом снова цифры. Первые цифры — точно год. Я взял несколько коробок из завалов и попробовал расставить их по годам — 74-й к 74-му, 75-й к 75-му. На большее фантазии пока не хватало.

Через пару часов спина у меня уже ныла, руки были в пыли. Я закрыл подвал на ключ и пошёл в казарму. Засыпая, видел ряды дырочек на перфокартах.

На следующий день я подловил Седого после обеда.

— Товарищ сержант, разрешите обратиться.

— Чего тебе, Проскурин? — поморщился он.

— Стелаги бы сделать в подвале. Коробки расставить. Там за десять лет их всего — если вдоль стен выставить, и немного выйдет. И найти что надо можно будет сразу.

— Стелаги? Это что? Полки?

— Так точно. Полки у стены.

— А, ну так бы и сказал. Ты мне тут своими сибирскими словечками не козыряй, по-русски разговаривай, чай не таджик. — Он почесал в затылке. — Ладно. Поговорю с капитаном.

На следующий день пришёл Ходжа и с ним ещё трое из хозвзвода. Эти трое по-русски совсем не понимали. Притащили доски. Сырые, тяжёлые. Начали было лепить что-то. Я глянул — и понял: в дереве они не соображают совсем.

— Ходжа, — я взял его за плечо, подвёл к ближайшей доске. — Смотри. Доска сырая. Высохнет — ее крутить будет. Вот эту, — я ткнул пальцем, — от комля пилили, видишь? Годичные кольца вон как идут. Скрутится винтом. Её вдоль ставить нельзя. Режь и ставь поперёк. К ней прибивай вот эти, с серёдки. С двух сторон ими поперечную разопрёшь — и никуда она не денется.

Ходжа слушал, кивал, щурился. Потом затараторил что-то своим. С горем пополам разобрались: что ставить, что класть, что пилить, что прибивать. Работа закипела.

К вечеру третьего дня стеллажи уже стояли, не очень ровные, зато крепкие. Коробки я тоже уже разобрал по годам. Но дальше начиналась тарабарщина: буквы, цифры, логики не было.

На следующее утро я проснулся я за пять минут до подъёма. Я лежал, глядя в потолок, и вдруг понял, что увидел во сне систему в номерах, как Менделеев — таблицу. Первые две цифры — год, две буквы и две цифры следом — номер темы, а пять цифр в конце — сквозная нумерация коробок, начиная с самой первой в сорок девятом. Всё просто.

Я сел на койке. Я не мог бы сам до такого додуматься. Но подиж ты — не смог додуматься, так во сне увидел!

К концу дня во вверенном мне подвале царил идеальный порядок. Коробки стояли рядами — на стелажах я подписал годы, а дальше коробки этого года по номеру. Мне показалось, что восьми коробок с перфокартами и трех с магнитными лентами — не хваватет, на стеллажах их не было. Я оставил пустые промежутки там где номеров не хватало — вдруг коробки забрали и когда вернут на склад, их сразу можно было поставить на свое место.

Я отошел к двери и с удовлетворением полюбовался результатом. На складе наконец-то царил тот самый образцово-показательный порядок — он сиял, как лысина гипсового Ильича. Спина моя конечно гудела, ладони были в занозах, но внутри разливалось спокойное удовлетворение. Я сделал это, не знаю как — но я сделал.

Дверь скрипнула, и я обернулся.

В проёме стоял начвещ прапорщик Кныш. Без шапки, в расстёгнутой шинели. Лицо тёмное, непроницаемое. Он обвёл взглядом подвал — медленно, по порядку: стеллажи, коробки.

Подошёл к стеллажам, остановился. Глаза его, бесцветные, как вода, скользили по коробкам. Я стоял у входа, сжимая в руке веник. Он точно заметил дыры на полках — пустоты зияли, как выбитые зубы.

Кныш перевёл взгляд на меня, ничего не сказал — только хмыкнул. Развернулся и вышел, притворив за собой дверь.

В подвале снова стало тихо.

Я выключил свет, закрыл дверь на ключ и пошёл докладывать.

Работа на складе закончилась, а внимание, которое я на себя накликал, осталось. Капитан Медведев при встречах стал поглядывать на меня долгим, холодным взглядом. Что же до Седого, то, выполнив поручение начальства, он вернулся к своим прямым обязанностям — поддерживать во вверенном взводе тот естественный порядок вещей, при котором новобранец есть низшее существо, созданное для ношения тяжестей и отдания чести.

А мне теперь не давала спать простая мысль.

Пропуски. Пропуски в номерах коробок. Выходит, восемь штук вынесли?

Это точно не хаос, значит, это зачистка следов?

Глава 3. Генератор.

Клуб сегодня, как и обычно по воскресеньям, полон. Низкое зимнее солнце едва прорывается сквозь затянутые инеем окна, но в помещении жарко — котельная в части работает исправно.

На сцене — стол с красной скатертью, графин с водой, стакан. Лектор — молодой, очкастый, в мятом пиджаке с каким-то значком на лацкане. На афише значилось: Общество «Знание», лектор из Лаборатории солнечной астрономии Института космических исследований Академии наук СССР.

Рядом с лектором сидит замполит — лысый краснолицый подполковник средних лет, и, как обычно, смотрит на шумную солдатскую массу исподлобья — как Ленин на буржуазию.

Наконец звенит звонок. Замполит коротко, минут на пятнадцать, напоминает нам слова Ильича о том, что нужно «учиться, учиться и учиться», и передает слово лектору. Тот не мнется, а начинает сразу, голос уверенный и хорошо поставленный — видно, что читать лекции этому ученому не в новинку.

— Товарищи солдаты, сержанты и офицеры! — начинает он и делает небольшую паузу. — Разрешите начать нашу сегодняшнюю встречу, посвященную удивительным явлениям, происходящим в ста пятидесяти миллионах километров от нас, но напрямую влияющим на нашу с вами службу, на связь и на самочувствие.

К концу 1979 года мы оказываемся на пороге не просто нового десятилетия. Наступает чрезвычайно интересный период в жизни нашей звезды по имени Солнце. По рядам слушателей пролетает изумление — для многих тот факт, что Солнце — звезда, становится настоящим откровением.

Лектор рассказывает о том, что ждет нас в следующем году. Оказывается, весь следующий, 1980-й будет годом особенным. Активность Солнца подчиняется строгим циклам. Примерно каждые одиннадцать лет наступает максимум. В такие годы поверхность Солнца бурлит — пятна, выбросы, коронарные дыры. Согласно расчетам советских ученых, пик двадцатого цикла солнечной активности придется именно на 1980 год.

Что это означает? Представьте себе Солнце в виде гигантского кипящего котла. В спокойные годы, котёл на малом огне, на нем почти не видно пятен. А в период максимума их число резко возрастает, как если бы вода в котле бурно кипела. В областях пятен происходят мощнейшие взрывы — вспышки, напоминающие лопающиеся пузыри, и это не просто яркий свет. Во время таких вспышек в космос выбрасываются потоки заряженных частиц, протонов и электронов, которые летят со скоростью тысячи километров в секунду и уже через двое-трое суток достигают окрестностей Земли.

По рядам снова пролетает возбужденный гул, офицеры шикают, а замполит на сцене встает и буравит своим ленинским взором солдатские ряды. Гул постепенно смолкает, однако приглушенный шепот не прекращается — всем интересно, пробьют ли протоны крышу казармы или клуба. Кто-то шепотом сообщает, что прапорщик Кныш подогнал прямо к зданию клуба два «Урала», полных касок, и сразу после лекции их начнут раздавать.

Лектор усмехается и успокаивает аудиторию: потоки заряженных частиц не принесут вреда ни зданиям, ни нашим головам, однако для нас с вами это не просто астрономия. Когда эти частицы врываются в земную атмосферу, они вызывают магнитные бури, и здесь мы подходим к вопросу о роли советских ученых и, конечно, руководящей роли Коммунистической партии в изучении этих процессов. Понимаете, товарищи, наша работа — это далеко не просто наблюдения из любопытства: благодаря постоянной заботе партии о развитии советской науки в нашей стране создана лучшая в мире сеть наблюдательных станций. Под руководством партийных органов координируется работа Академии наук, обсерваторий и Министерства связи. Перед учеными поставлена четкая задача: научиться прогнозировать космическую погоду так же точно, как мы прогнозируем погоду обычную.

Здесь по рядам пролетает смешок — точность советских прогнозов погоды давно вошла в анекдоты. По популярности в этом жанре Гидрометцентр не уступает Штирлицу. Хотя до Чапаева и Петьки ему, конечно, далеко.

— Так зачем же нужны наблюдения и предсказания солнечной активности? — продолжает лектор, не обращая внимания на шепотки. — Первое — связь и радиолокация. Заряженные частицы возмущают ионосферу — верхний слой атмосферы, который отражает радиоволны. В 1980 году мы можем столкнуться с перебоями в радиосвязи, особенно на коротких волнах. Думаю, наши связисты и военные инженеры, вдохновляемые партией, готовятся к таким условиям.

Второе — надежность техники. Сильные потоки частиц могут создавать паразитные электрические заряды на космических аппаратах и даже влиять на работу наземных линий электропередач. Советские ученые учитывают это, чтобы наша военная и гражданская техника работала надежно при любых условиях.

Теперь я заранее отвечу на вопросы, которые задают мне на каждой лекции. Самый частый вопрос: будет ли северное сияние в Подмосковье?

Обычно северное сияние — удел Заполярья. Но в годы максимума активности возмущения магнитосферы столь сильны, что полярные сияния сползают далеко на юг. В 1980 году, во время особо мощных вспышек, мы вполне можем увидеть багровые или зеленые сполохи в небе и над средней полосой, и даже над Подмосковьем. Это будет грандиозное зрелище, подаренное нам наукой и природой.

Вопрос второй: как же наши космонавты на орбите?

Это самый важный вопрос. Ведь наши космонавты — Герои Советского Союза, находящиеся на станциях «Салют», — первыми принимают на себя солнечный удар вне защитного слоя атмосферы. Благодаря усилиям партии и правительства, службы радиационной безопасности работают круглосуточно. Если на Солнце произошла мощная вспышка, ученые сразу же рассчитывают траекторию движения опасных частиц. Наши космонавты получают команду предпринять специальные защитные меры — тут лектор сделал многозначительную паузу, и все поняли: секретность. — График выходов в открытый космос в дни пиковой активности, конечно, корректируется. Здоровье наших соколов — главный приоритет.

Так что, товарищи, 1980 год будет богат на сюрпризы со стороны нашего светила. Мы должны быть к ним готовы. Солнце проверяет на прочность нашу технику и нашу науку. И я не сомневаюсь, что, вооруженные передовыми советскими знаниями и направляемые мудрой политикой Коммунистической партии, мы с честью выдержим этот экзамен.

Спасибо за внимание! Готов ответить на ваши вопросы.

— Разрешите вопрос, товарищ лектор!

Прапорщик Козлов с первого ряда тянет руку, как на уроке. Лицо мятое, глаза цепкие.

— Скажите, а как этот ваш пик на радио повлияет? Ловиться будет? — Козлов почти постоянно сидит в своей каптерке и слушает радио.

Лектор поправляет очки, улыбается — ему нравится вопрос.

— Хороший вопрос, товарищ прапорщик. «Маяк» на длинных волнах, я думаю, слышно будет, а вот короткие волны будут вести себя непредсказуемо — могут быть шумы и помехи.

Козлов разочарованно кивает — слушать «Маяк» скучновато.

Рядовой Ходжиев из-под Ленинабада поднимается, ремень съехал вниз, шапка в руках. Уши у него красные, будто кипятком ошпарили. В части его зовут просто «Ходжа». Служит в хозвзводе — но сегодня не его смена.

— Слушаю вас, товарищ солдат, — лектор заинтересованно смотрит на Ходжиева, ему тоже интересно, что за вопрос хочет задать восточного вида солдатик.

Ходжиев мнется, переступает с ноги на ногу. В зале тихо — все знают, что Ходже трудно говорить по-русски.

— Вот ты говориль — солнце, солнце, — начинает Ходжиев с сильным акцентом. — А я спросить хочу. У нас дома, в Таджикистан, солнце есть. Там солнце горячий, сильно горячий. Солнце есть — тепло есть. А здесь, — он оглядывается на затянутое инеем окно, — здесь солнце есть, а холодный такой, что уши, — Ходжиев показывает руками, — уши трубочка заворачивается! Как так? Это солнце виноват или нет?

Все улыбаются, а в задних рядах кто-то не сдержался и смеется.

Лектор тоже улыбается.

— Садитесь, товарищ солдат! Ну, давайте разберемся.

— Солнце, безусловно, греет. Но делает оно это по-разному в зависимости от места. — Лектор встаёт и подходит к краю сцены. — Вы ведь из Таджикистана, товарищ… Ходжиев? Там солнце находится высоко над горизонтом. Его лучи падают прямо, вот так, — он показывает рукой, — поэтому там и жарко.

А здесь, в Подмосковье, зимой солнце стоит низко; Ходжа кивает, потому что он знает: здесь солнце действительно низкое. — Лучи скользят по поверхности, словно камешек по воде, — продолжает лектор, — они не греют землю, а только гладят её, поэтому и холодно.

Есть ещё один важный фактор — атмосфера: зимой воздух чистый и прозрачный, поэтому тепло быстро уходит, а летом появляются влажность и облака, которые задерживают тепло и действуют как своеобразное одеяло.

Ходжиев внимательно слушает, шевелит губами и переваривает услышанное.— Так это выходит, что Солнце не виноват? — осторожно уточняет он.

— Не виновато, — кивает лектор. — Солнце работает исправно, просто здесь его лучи почти не доходят до земли. А вот через год, в период пика активности, возможно, здесь станет немного теплее — ненамного, но всякое бывает.

— Ага, — говорит Ходжиев удовлетворенно. — Значит, солнце есть, а холодный — это атмосфер виноват. Я понял. Спасиб.

Он садится. Рядом сидящий сержант хлопает его по спине — молодец, Ходжа, вопрос правильный задал.

— Э, — тихо говорит Ходжиев соседу, — теперь я этот атмосфер знаю. Он уши заворачивает. Те кто слышат это разговор, ржут в голос, остальные тянутся к углу, куда сел Ходжа, пытаясь понять, в чем дело.

Лектор собирается закругляться, смотрит на часы. Но тут встает ротный старшина Петренко. Все затихают. Старшина — человек суровый, двадцать пять лет в строю. Он редко вопросы задает, в основном командует или распекает, и всё — матом. Все замерли в ожидании — справится ли Петренко с тем, чтобы задать вопрос без мата?

— Товарищ лектор. Вот ты говоришь — пик, вспышки, бури. А по мне — солнце оно и есть солнце. Светит — хорошо, не светит — плохо. Ты скажи простыми словами: нам, солдатам, в восьмидесятом от этого что? Служить будем как служили? Или что-то изменится?

Все облегченно выдохнули. Старшине было неимоверно сложно, но он справился.

Лектор задумался, даже стакан с водой допить забыл.

— Ну, солнечная активность — это тоже, можно сказать своего рода погодное явление. Осенью мы достаем плащи, а зимой — тулупы и валенки. Я думаю, ваше командование тоже ко всему уже подготовилось — напомню, мы, ученые, предупреждаем заранее о солнечной непогоде заранее. Думаю, для солдата все будет просто: если связь по радио барахлит — не паниковать, докладывать по проводам. Северное сияние заметите — не надо креститься, нужно помнить, что это всего лишь повышенная солнечная активность. Научный, можно сказать, факт! И помните: советская наука, советская техника, советский солдат — справятся с любыми условиями.

Петренко кивает — он доволен ответом. Все ясно, конкретно и без воды.

Лектор наконец прощается и мы искренне аплодируем. Лекция всем понравилась, интересно и не очень длинно.

После лекции, как обычно по воскресеньям — кино. Сегодня, как по заказу, на афише старый, но всеми любимый фильм — «Белое солнце пустыни». Будем теперь смотреть и гадать, какое там было Солнце в фильме — активное, или не очень?

***

Под Новый год, тридцать первого декабря, в казарме царило предпраздничное оживление. Еще в ноябре, задолго до праздника. мы скинулись на праздничный стол, и сержанты закупили в городке нехитрую снедь — сыр, масло и колбасу для бутербродов, печенье, и даже по одному торту «Белковый» на каждый взвод, а мандарины и шоколадные конфеты брали вообще килограммами. В магазинах в военном городке, отделенном от большого мира еще одним забором, ни дефицита, ни очередей не было, а к солдатам срочной службы относились тепло. Словом, мой первый Новый год в армии должен был удаться на славу.

Правда, ротный старшина строго-настрого запретил всем даже и думать об алкоголе, но меня лично это ни капли не расстраивало, меня вполне устраивал и чай.

Офицеры, разумеется, разошлись по семьям, ушел и сверхсрочник-старшина, возложив все права и ответственность на Седого. Из офицеров остался дежурить молодой командир нашего взвода, недавний выпускник училища лейтенант Лисицын — человек добрый, но не умевший принимать самостоятельные решения.

В общем, все было хорошо. Смущало одно — свет ламп в казарме был тусклым, лампы накаливания под потолком уже несколько часов горели вполнакала, с нездоровым, рыжим оттенком. Видимо, генератор, обеспечивающий казарму, работал с перебоями, но дежурный электрик-дизелист тоже был в увольнении. Лисицын пару раз звонил куда-то, но помощи так и не дождался. «Ну, светит и ладно, — сказал он в конце концов. — Утром разберемся». Мы терпели, предвкушение от праздничного ужина перевешивало такую мелочь, как тусклый свет. Волновало нас только то, будет ли работать небольшой черно-белый телевизор, который мы с разрешения старшины забрали из его каптерки — Новый год без поздравления Леонида Ильича и без «Голубого огонька» — не Новый год вовсе. Но телевизор работал, я посмотрел на задней панели шильдик — напряжение питания от 110 до 250 вольт.

Телевизор работал, начиналась новогодняя программа, а ночью, если Лисицын нас не разгонит, мы посмотрим «Мелодии и ритмы зарубежной эстрады». Там можно будет, если повезет, увидеть номера Берлинского мюзик-холла с девушками в блестящих купальниках. Изредка ставили и антивоенные или социально-протестные песни западных поп- и рок-групп. Седой заверил, что с Лисицыным он договорится на поздний отбой.

Старый год утекал, как вода через решето, и так же стремительно тускнел и свет в казарме. Угасал, как жизнь в больном организме. Лампы потускнели еще сильнее, спирали внутри них теперь едва давали тёмно-оранжевый, едва теплящийся свет. Напряжение в сети продолжало падать. Наконец, отключился телевизор и, спустя минуту, свет погас совсем.

На секунду воцарилась оглушающая тишина. Потом тишину взорвал хаос голосов.

— Твою мать! Свету нет!

— Опять эти…

— Дневальный! Свет включи, гад!

— Я не вижу, куда нож положил…

— Тихо там! — рявкнул из своего угла Седой, но и в его голосе звучала тревога.

В темноте началась возня, кто-то споткнулся, где-то упала табуретки. Я молча сидел на своей койке и не двигался. Мои глаза медленно привыкали к темноте в казарме, слабо освещенной лишь тусклым светом из окон от уличных фонарей.

— Товарищ лейтенант, связи тоже нет, телефон мёртвый! — растерянно доложил дневальный.

— Всё, — ответил лейтенант Лисицын, обращаясь больше к самому себе, чем к нам. — И рация на посту тоже села. Связи нет. Генератор…

В его голосе послышалась паника.

Я думал. Резкого отключения не было — значит, не было и короткого замыкания или обрыва. Суда по гудению, генератор работал, но напряжение в сети почему-то упало. Лисицын объявил, что пойдет лично в генераторную и попробует разобраться, но в его голосе не было уверенности.

— Товарищ лейтенант, — сказал я — Разрешите с вами.

Он резко обернулся.

— Проскурин? Ты что-то понимаешь в генераторах?

У нас в деревне стоял на ферме, — сказал я — часто ломался. Могу посмотреть.

— Товарищ лейтенант, Проскурин у нас солдат грамотный, в технике сечёт — поддержал меня Седой.

Мы вышли на мороз, в новогоднюю ночь. Ходжа был прав, морозы в этом году стояли такие, что у всех уши в трубочку сворачивались. Генераторная, небольшой кирпичный сарай, находилась у самого забора. Лейтенант с трудом открыл висячий замок. Внутри пахло соляркой и горелым металлом. На раме посреди помещения стоял старый, но мощный дизельный агрегат. Он действительно работал, но как-то странно — дрожал и тарахтел. Стрелка на вольтметре подрагивала у нулевого деления.

Лисицын растерянно смотрел на машину, не зная, что делать дальше. Дневальный, который увязался с нами, тоже молчал. Я подошёл ближе, посветил фонарём на клеммную коробку и панель управления.

— Думаю, проблема в контактах, товарищ лейтенант, — сказал я — Генератор работает, но напряжения в сети нет. Нужно проверить соединения. Разрешите?

Лейтенант молча кивнул. Я заглушил генератор, нашел и взял с верстака ключи. Начал я проверку с силовых клемм — и сразу же нашёл проблему. Массивные болты, стягивающие медные шины генератора с кабелями, уходящими в распределительный щит, были очень горячими — обжигали руку. Отвернув их, я обнаружил, что контакты покрыты толстым слоем сине-зелёной окиси.

— Нужно зачистить и подтянуть — сказал я и вопросительно посмотрел я на лейтенанта.

Тот растерянно махнул рукой: — Да, конечно. Делай что знаешь.

Я нашёл в куче инструмента обломок трёхгранного напильника. Не лучший, конечно, инструмент, но должен подойти. Минуты три я методично, с силой тёр по окисленной поверхности клемм и медной шины, счищая зелёный налёт до жёлтого металла и вновь затянул болты.

— Всё, можно пробовать — сказал я минут через пять, когда зачистил клеммы и вновь затянул болты.

Моторчик зажужжал! Дизель теперь работал ровно, стрелка вольтметра как будто приклеилась к отметке 230В, лампочка под потолком горела ровным желтым светом.

В казарме царило облегчение, и нас как героев встретили приветственными криками.

Через полчаса Лисицын махнул рукой: — Ладно, с наступающим Новым годом. — Отбой в час, можете смотреть свой концерт. Только чтобы тихо и порядок!

И он поспешно ретировался в дежурку, с облегчением сбросив с себя бремя ответственности.

***

С его уходом жёсткие рамки армейской службы сразу ослабли. Мы все собрались вокруг телевизора, где на экране блистал «Голубой огонёк» — песни Пугачевой и Леонтьева, репризы Аркадия Райкина.

Бобров, «замок» второго взвода, принёс рукописную стенгазету, заранее подготовленную к празднику. Там были корявые смешные шаржи: на Седого в виде былинного богатыря, сжимающего вместо щита красную книжечку устава; на повара, бегущего с котелком от рассерженной роты; на нас, новобранцев, в виде беспомощных цыплят. Был даже рисунок, изображавший президента США Картера в виде тощего взлохмаченного чёртика, пытающегося оседлать земной шар. а стенгазету смотрели, смеясь, тыкали пальцами, и даже Седой улыбнулся уголком рта.

Героем той ночи стал рыжий, упитанный кот по кличке Дембель. Сержанты соорудили для него «парадную форму» — из одной верхонки сделали китель. Красной ручкой намалевали погоны, черной — петлицы с мухами. Из второй верхонки сделали пилотку, звезду прикололи настоящую. Замполит не оценил бы такого кощунства, но замполита тут не было. Затем «дедушке-коту» зачитали приказ о заступлении в караул по охране колбасы.

Кота торжественно пронесли по казарме и посадили на тумбочку — удивительно, но кот вытерпел всё безропотно и стоически. За это его наградили огромным куском той самой колбасы.

Ровно в полночь Брежнев закончил поздравление. Начался бой курантов. Мы встали и чокнулись кружками с лимонадом.

— С Новым годом, товарищи, — важно произнёс Седой.

Когда «Голубой огонёк» закончился, диктор объявил: — В эфире — «Мелодии и ритмы зарубежной эстрады». Зазвучала музыка с чётким битом, возможно, «Boney M». Несколько человек вскочили с коек и начали танцевать. Они слегка неуклюже, но с азартом притопывали и прихлопывали. Начались танцы.

Я сидел в стороне, прислонившись к спинке койки, и наблюдал — постоянное напряжение армейской жизни отступило. Лимонад, мандарины, конфеты. Дискотека. Новый год.

Сержанты собрались в пустой каптерке ротного старшины. В какое-то время дверь её открылась, и Седой жестом поманил меня внутрь. Сержанты собрались вокруг накрытой газетой тумбочки, на которой стояла початая бутылка «Русской», нарезанная толстыми кусками колбаса и несколько стаканов. Седой усадил меня на скамейку рядом с собой и положил мне руку на плечо.

— Говорю вам, нормальный парень, наш, сибиряк! — Правда же, Архип? — Давай, с нами, по чуть-чуть, за Новый год!

Глава 4. Сигнал.

Лейтенант Лисицын, как я позже узнал, не написал в рапорте ничего о моём участии — видимо, не решился признать свою беспомощность. Слух, однако, разошёлся по части сам собой.

Через несколько дней меня вызвал командир учебной части майор Львов.

Перед дверью кабинета Львова я на несколько секунд замер, потом решительно постучал и толкнул дверь. Кабинет был залит солнечным светом из окна, сквозь лучи проступали фигуры: Львов за столом и на стуле у стола — незнакомый капитан.

— Курсант Проскурин по вашему приказанию прибыл! — доложил я, остановившись у порога. Львов отложил бумагу и тут же, без предисловий, спросил в лоб:

— Генератор в новогоднюю ночь на самом деле чинил ты?

Я подтвердил: — Так точно, зачистил и протянул контакты.

Львов выслушал, барабаня пальцами по столу, и жёстко подытожил: — инициатива, даже полезная, в армии наказуема. Не твоего ума дело — лезть в схему питания, на которую, к слову, завязан узел внутренней связи. С этим сейчас разбираются.

Я вытянулся по стойке смирно, хотел сказать, что Лисицын разрешил — но счел за лучшее промолчать.

Тут незнакомый капитан, молчавший до этого, подался чуть-чуть вперёд и тихо спросил.

— Не заметил ли ты тогда еще чего-нибудь странного, в генераторной, в казарме, на улице?

— Болты на шинах были затянуты слабовато, а на гранях — свежие царапины от ключа. Кто-то их трогал незадолго до нас. И напряжение падало слишком быстро. — подумав, ответил я.

Капитан кивнул и бросил короткий взгляд на Львова. Тот, без единого слова, встал и вышел. Дверь за ним закрылась плотно, без стука. Я смотрел на капитана и не понимал: откуда у него такая власть над целым майором?

Капитан посмотрел на меня — и как будто снял с лица маску, стал живым и общительным.

— Капитан Комов, контрразведка, — представился он негромко, буднично. — Наша аппаратура засекла посторонний сеанс связи где-то рядом. Точное место неизвестно, проверяем всё. Он помолчал, давая мне время осмыслить. — Генератор, что ты чинил, предназначен в основном для питания учебки, но, кроме того, он является и резервным для внутренней телефонной связи части. Однако, кто-то переключил основное питание внутреннего коммутатора на ваш генератор, а первоначальную схему не восстановил. В соседнем со щитовой помещении, на коммутаторе, стояла наша аппаратура. Она могла засечь тот самый сеанс связи, но в нужный момент она оказалась обесточена.

— А с обычной армейской рации можно было засечь сеанс?

Комов внимательно посмотрел на меня, на губах тень улыбки.

— Вероятность, наверное, есть, но точно сказать не могу. А почему ты спросил?

Я рассказал про батареи:

— Батареи. На столе, возле рации, всегда стояли две резервных батареи. Неделю назад они куда-то исчезли.

Комов чуть заметно оживился, потом достал и протянул мне лист бумаги — «Обязательство о неразглашении и содействии» — прочитал я.

Ровным почерком, синими чернилами, в бланк уже были вписаны мое имя, звание, год и место рождения. Я читал строчки, и внутри шевелилось сомнение, липкое и холодное: я впутываюсь в историю, из которой не вылезу, пока армия не кончится. А может и вообще никогда. Но подпись я все же поставил. Комов убрал бумагу обратно в папку, кивнул и сказал на прощание:

— Свободен, Архип Проскурин. Мы ещё встретимся.

***

Все когда-нибудь кончается. Кончилась и учебка. Казарма родным домом ещё не стала, но уверенно двигалась в этом направлении. Быт наладился, и даже голод первых дней ушёл в прошлое.

В один из январских дней нам выдали по комплекту рабочей зимней формы, погрузили в тентовые «Уралы» и повезли в Кубинку. На полосе военного аэродрома нас ждал видавший виды Ан-26. Кто-то пошутил, что сейчас нас будут бросать как десантников, а в баулах у нас не телогрейки, а парашюты.

Архангельск встретил нас морозом и колючим ветром с подзёмкой. Нас перегрузили в тёплые в грузовики с теплыми фургонами — «КУНГами», и повезли дальше на север. На месте нас ждали полярная ночь и капитан Глухов, который сразу на построении объяснил задачу: практический экзамен по военно-учётной специальности. Командная часть — развёртывание комплекса «Трал» из походного положения с соблюдением норматива. Индивидуальная часть — шестичасовое дежурство.

— Ловить сигнал без офицера вам не придётся, — объяснил Глухов. — Просто поддерживаете работу комплекса, топите печь, ведёте журнал, гоняете песцов.— Песец, — выдохнул кто-то из второй шеренги.— Так точно, он. Причём полярный. Тем, кто не сдаст, — подтвердил Глухов. — Ко не сдаст, остаётся служить у меня, рядовым. Охрана, уборка, приём гостей. Ну, и гонять песца все полтора оставшихся года.— В казармах вас ждёт документация на «Трал», если кто его подзабыл. Всем советую освежить в памяти. Начинаем завтра в двенадцать. Вольно, разойдись.

Остаток вечера и утро мы провели в тёплой казарме, штудируя потрёпанные технические мануалы, вспоминая схемы кабельных соединений и последовательность запуска. Тепло от печки и согревало, и пугал тем, что ждало нас на полигоне.

Первая очередь досталась нам. На часах было двенадцать дня, а на улице — полярная ночь. Мы построились перед тремя «кунгами» комплекса «Трал» на шасси ЗиЛ-157. Начинался наш экзамен. Нужно было развернуть комплекс из походного положения и принять телеметрию со спутника. Винтовая антенна с ручным приводом на крыше аппаратной возвышалась тёмной пирамидой на фоне полярного неба, украшенного росчерками полярного сияния.

Капитан Глухов, выполнявший роль экзаменатора и командира расчёта, распределял задачи. Лицо его было спокойным, голос — сухим и ровным, без эмоций.

— Проскурин, на крышу, работаешь с антенной. Остальные — генератор и аппаратная, развёртывание в боевое положение. Время пошло!

Я взобрался по обледеневшим скобам наверх. Для начала мне нужно было снять с антенны чехол и как-то умудриться не отдать его на растерзание свирепому северному ветру. Затем антенну нужно было развернуть в боевое положение. Шестерни внутри механизма проворачивались с усилием, издавая сухой скрежет.

Внизу ребята уже раскатывали тяжёлые кабели, подключая аппаратную к машине с генератором. Я слышал отрывистые команды, шум двигателя, работающего на холостых, а сам смотрел на антенну. От точности её наведения зависел результат всей нашей работы. Если я промахнусь — сигнал мы точно не поймаем и экзамен будет провален.

Теперь нужно было проверить работоспособность механизма наведения. Я снял правую рукавицу. Холод сразу ухватил за пальцы, но в рукавице было никак не справиться. Я подумал, что нужно было купить в военторге шерстяные перчатки, но делать нечего — я упёрся в стойку и начал медленно вращать колесо горизонтали. Сперва механизм сопротивлялся, скрипел. Затем скрежет стих, а движение стало плавнее.

— Десять минут! — крикнули снизу.

Мои пальцы онемели, но я уже понял, как нужно действовать. Я сориентировал установку по компасу, сунул замерзшую руку за пазуху и стал ждать команды.

— Запускаем! Объект на подходе! — из люка повалил тёплый воздух, и вместе с ним послышался писк несущей частоты.

Голос Глухова из фургона прозвучал чётко — Азимут двести семьдесят. Угол места пятнадцать. СЕЙЧАС!

Я сконцентрировался. Нужно вращать колеса наведения, пока на лимбах не встанут эти цифры… Двести пятьдесят, шестьдесят, семьдесят… Десять… Пятнадцать!

И тогда поверх тональной частоты пошла ритмичная последовательность импульсов — телеметрия.

— Есть! Прием стабильный! Сопровождай!

Я попробовал сопровождать антенной невидимый спутник. Вроде, получилось — импульсы не прекратились.

— Отбой! Сеанс окончен! — наконец подытожил Глухов.

Я свернул антенну и спустился вниз. Лицо горело, пальцы плохо слушались. Глухов подошёл, посмотрел на меня, затем на антенну.

— Нормально, — сказал он. Его тон был деловым. — Комплекс развёрнут. Результат принят. Иди грейся.

Я кивнул и направился к двери третьего, вспомогательного фургона. Внутри пахло горячим металлом, соляркой и углём от весело гудящей печки. Чумазый весёлый солдат-среднеазиат улыбнулся во весь рот и сунул мне в руки кружку с горячим чаем. Первая часть экзамена была завершена. Впереди было дежурство.

***

Вторая часть экзамена — одиночное дежурство. Я остался один в аппаратной. Снаружи была полярная ночь с сполохами северного сияния и морозом под минус тридцать. Внутри — тесное пространство, забитое стойками с аппаратурой. Лампочки под потолком почему-то едва горели. Воздух был густым от запахов: уголь от печки, сладковатый запах перегретого текстолита печатных плат, пыль… Печка уютно гудела ровным, низким гулом.

Я должен был шесть часов выполнять обязанности оператора — вести связь по рации, следить за оборудованием, слушать эфир. Кидать уголь, не давая огню угаснуть. Задача несложная, главное — не уснуть. Я сидел на табурете, вглядывался в экраны приборов, слушал шипение эфира в наушниках.

Примерно на четвёртом часу дежурства, поверх привычного шума в наушниках рации возник новый звук. Слабый, едва уловимый писк, повторяющийся с чёткой периодичностью, шёл не из наушников рации, а из динамиков основного комплекса. Я замер, прислушался. Потом сбросил наушники на шею, чтобы не пропустить ненароком вызов Глухова, и осторожно повернул ручку настройки станции приёма телеметрии, стараясь поймать сигнал чётче. Рука сама легла на штурвал ручной подстройки антенны на крыше — я вспомнил её ход, её сопротивление. Микроскопическими движениями я стал ловить этот писк. Он то появлялся, то пропадал в шумах. Нужно было терпение.

Я отрегулировал усиление, погасил лишние помехи. Сигнал стал громче, яснее. Не наш штатный — мой блок обработки телеметрии его не воспринимал. Чужой спутник? Испытательный импульс? Я записал характер сигнала и частоту — 6.72 МГц — в журнал, отметил время.

Когда сигнал окончательно исчез из эфира, я ещё несколько минут слушал шипение помех. В голову лезли и лезли фантазии по поводу неведомого сигнала. Воображение живо рисовало американского шпиона, непременно в плаще и надвинутой на глаза шляпе, склонившегося над передатчиком и морзянкой передающего прямо на спутник важнейшие оборонные секреты Родины, а ему в ответ льется благодарность мирового капитала в виде презренных зеленых бумажек, и он довольно потирает руки.

Я досидел до конца смены, сдал дежурство сменщику, передал журнал с записью Глухову. Он мельком глянул на мои записи, кивнул.

Следующим утром, то есть опять ночью, конечно же, нас погрузили обратно в самолёт.

Подмосковье встретило нас, вернувшихся из-под Архангельска, тёплым февралем. Снег в Голицыно осел и почернел, и от появившихся проталин тянуло сырой землёй. Казарма после полярной ночи и тесного «КУНГа» показалась просторной и светлой, даже при тусклом свете февральского солнца, вечно затянутого серой пеленой туч.

***

Через несколько дней после возвращения объявили общее построение учебной роты на плацу. Мы стояли в строю в парадной форме, чувствуя на лицах этот мокрый, не по-зимнему тёплый ветер. Парадку я одел только раз за все время службы.

Нам предстояло присвоение звания и квалификации по итогам учёбы и северной командировки. Я был спокоен, напряжение архангельского полигона давно отпустило.

На плац вышли офицеры — командир роты майор Львов, его заместитель капитан Медведев, командиры взводов — среди них и наш лейтенант Лисицын. И с ними — незнакомый мне коренастый подполковник, позже я узнал, что это командир Батальона РМКТ Зверев.

Львов зачитывал приказ, называл фамилии. Курсанты по одному выходили из строя, получали из рук офицеров новые погоны — черные, с поперечными желтыми полосками.

Сержант. Младший командир.

Кому-то жали руку, кого-то просто похлопывали по плечу, называли военно-учётную специальность. Свою фамилию я услышал в общей череде.

— Проскурин Архип Архипович. Присваивается воинское звание «сержант», квалификация «радиотелеграфист-оператор специальных систем».

Тут Львов сделал небольшую паузу, перелистнул бумаги.

— Кроме того, — его голос прозвучал громче, — за проявленную инициативу, грамотные действия в полевых условиях и устранение неисправности оборудования в нештатной ситуации сержанту Проскурину вручается нагрудный знак «Отличник Советской Армии».

Я вышел вперёд, принял погоны из рук капитана Медведева. — он коротко мне кивнул. Львов снял с небольшой бархатной подушечки тот самый значок — красную звёздочку в венке. Приколол его мне на правую сторону груди. Когда я отходил, наши взгляды на секунду встретились, и он тоже кивнул.

Этот день завершался в столовой торжественным ужином. Длинные столы были накрыты богаче обычного: кроме стандартной каши и компота, стояли тарелки с тушёной говядиной и картофельным пюре, и у каждого места лежала плитка шоколада. Офицеры сидели за отдельным столом впереди, каждый произнес короткую речь. Капитан Медведев говорил о долге и о высокой чести носить сержантские погоны.

Лисицын, наш взводный, сухо отметил, что специальность получена, но настоящая служба у нас ещё впереди, и расслабляться рано.

Потом встал майор Львов:

— Вы прошли первую серьёзную проверку, — сказал он, обводя взглядом зал. — Не на плацу, а в условиях, максимально приближенных к боевым. Кто-то справился лучше, кто-то справился хуже. Те, кто не справился совсем — получили то, что заслужили. Запомните этот принцип. Вы, те кто остался, больше не курсанты. Вы — младшие командиры. А значит, и спрос с вас будет другой.

Он сел. Его последние слова повисли в тишине.

Последним встал подполковник Зверев. Теперь он был нашим командиром, и его присутствие придавало происходящему дополнительный вес. Он говорил медленно, низким, глуховатым голосом, будто взвешивая каждое слово.

— Сержанты, — начал он. — Вы не просто солдаты с полосками на погонах. Вы — первый, базовый уровень управления в этой армии. Самой сильной армии мира. Самая сложная работа — работа с людьми и техникой одновременно — ложится на вас. Вы прошли отбор. Но отбор — это не конец вашей службы, это ее начало. Вы будете служить в разных расположениях нашей части, от Калининграда до Владивостока и от Архангельска до Кушки, работать на разной технике. Будет трудно. Техника будет ломаться, люди — ошибаться. Ваша задача — не пасовать. Искать решения. Как вы искали их на Севере. — Он сделал небольшую паузу, и его взгляд, тяжёлый и внимательный, коснулся каждого. — Армия держится не на генералах. Она держится на сержантах, которые знают своё дело. Не забывайте, чему научились здесь -и учитесь дальше, не останавливайтесь. Тот, кто перестаёт учиться, становится балластом. А балласт — балласт навсегда остаётся в трюме.

Раздались дружные, но не очень искренние аплодисменты. В трюме, конечно, сидеть не хотелось никому, но и учиться — тоже.

Торжественный ужин продолжился. Офицеры вскоре ушли. В столовой поднялся гул голосов, звон ложек, смех. Кто-то уже менял шоколад на пачку сигарет, кто-то тут же, на обеденном столе, писал девушке — хвастался погонами.

Я в одиночестве пил горячий, обжигающий чай — всё никак не мог отогреться после командировки, и думал. Думал о том, что первый рубеж взят, я теперь сержант и специалист с правильным ВУСом.

Путь вперёд открыт. И я знал, что не остановлюсь.

Глава 5. Возможность выбора.

Март в Вашингтоне выдался непогожим. Тяжелые тучи нависали над лужайкой Белого дома, порывы ледяного ветра пригибали к земле еще не успевшую до конца распуститься магнолию. Мокрая трава быстро потеряла свой изумительный изумрудный оттенок. Вдали, над монументом Вашингтона, клубился туман. Косой дождь барабанил по стеклам, и старые рамы, помнившие еще президента Гувера, мелко подрагивали — но не пропускали ни влагу, ни холодный воздух в святую святых американской демократии — Овальный кабинет Белого дома.

Картер сидел за столом «Решительный», сложив перед собой руки, и слушал. Он выглядел уставшим — последние недели выдались тяжелыми, Афганистан перевернул все планы, но сейчас он старался вникать в каждое слово.

Фрош, администратор НАСА, был спокоен и убедителен. Он остановился у экрана проектора с указкой в руках.

— Господин президент, — сказал он. — Как известно, Солнце проходит через регулярные циклы активности. Один такой цикл длится примерно одиннадцать лет. В пике цикла на поверхности Солнца возникает множество пятен, происходят мощные вспышки, и в сторону Земли в том числе летят потоки заряженных частиц. В ближайшие месяцы как раз и наступит такой пик. Ученые из НАСА — группа в Центре космических полетов имени Маршалла в Алабаме, готовит специальную миссию под названием Solar Maximum Mission, или SMM. Успех миссии позволит нам давать точные краткосрочные прогнозы солнечной погоды. Мы сможем давать предупреждение минимум за сутки до того, как начнется сильная буря. А сами бури будут продолжительными, по двенадцать часов и даже больше. Это означает, что у правительства США будет целый день, чтобы подготовиться к последствиям или, если потребуется, принять какие-то решения, используя это знание.

Браун, министр обороны, сидел в кресле у камина. Он был физиком по образованию, поэтому слушал Фроша не как политик, а как человек, понимающий суть явлений. Когда Фрош закончил, Браун наклонился вперед, поставив локти на колени.

— Давайте я объясню, что произойдет, когда солнечная буря достигает Земли, — начал он. — Потоки частиц и электромагнитное излучение воздействуют на верхние слои атмосферы и на ионосферу, создают помехи для распространения радиоволн. Для спутников, в том числе и военных, это критично. Особенно спутников на геостационарной орбите.

Фрош кивнул, подтверждая его слова.

— Геостационарная орбита — это очень высокая орбита, на которой спутник висит все время над одной точкой Земли, — продолжил Браун. — Это крайне удобно для связи и наблюдения. Но именно эти спутники сильнее всего подвержены воздействию солнечных бурь из-за их места расположения в магнитном поле Земли. Связь с ними может полностью прерваться из-за магнитной бури. Самые интересные для нас — спутники советской системы «Око», предназначенные для обнаружения пусков наших ракет. Они следят за земной поверхностью в инфракрасном диапазоне, фиксируя факел стартующей ракеты. Если связь с ними пропадет, Советский Союз на время ослепнет — они не увидят наш пуск, если он произойдет во время магнитной бури.

Джонс, председатель Объединенного комитета начальников штабов, слушал, положив тяжелую ладонь на портфель. При последних словах Брауна он кивнул, подтверждая, что военные уже прорабатывали такие сценарии.

— Как известно, у нас есть подводные лодки с баллистическими ракетами, — сказал Джонс. — Самая новая из них — головная подлодка класса «Огайо». Она специально спроектирована для несения ракет «Трайдент» — новейших ракет с большей дальностью и точностью, чем предыдущие модели. Кроме нее, на сегодня есть еще две лодки — «Бенджамин Франклин» и «Симон Боливар» более старого класса, но их перевооружили на те же новые ракеты «Трайдент». Они сейчас проходят заключительные испытания и через три-четыре месяца будут полностью готовы к боевому патрулированию. На трех лодках в сумме четыреста пятьдесят очень точных боеголовок индивидуального наведения.

— Есть место, которое называется Новосибирской полыньей — продолжил он — это район в море Лаптевых, части Северного Ледовитого океана у берегов Сибири. Там даже зимой есть участки открытой воды, где подводная лодка может всплыть или произвести пуск ракет, не пробивая лед. Это удобная позиция, потому что оттуда до Москвы наши ракеты летят всего двенадцать минут. Траектория проходит в основном над малонаселенной территорией, и системы предупреждения в этом направлении могут быть не так эффективны. Если советское «Око» ослепнет из-за солнечной бури, у них просто не будет этих двенадцати минут, чтобы обнаружить пуск, принять решение и отдать приказ на ответный удар. Их система предупреждения не сработает, и шаанс на организованный ответный удар будет минимален. Картер спокойно слушал эти обыденные рассуждения, так, словно речь шла не о ядерной войне.

— Сколько советских ракет сможет стартовать в ответ? При самом плохом, пессимистическом варианте удара? — спросил президент. Джонс помедлил с ответом.

— Нужны точные расчеты, господин президент, — ответил он. А для расчетов нужна информация о поражённых целях. При первом ударе цели могут быть разными, например, удар только по пусковым установкам и шахтам — обезоруживающий сценарий, это одно. Но есть командные центры.Есть узлы связи, бункеры. Удар по ним называется обезглавливающим. Для разных сценариев ответ на вопрос будет разным. Советский Союз может успеть запустить часть ракет при получении предупреждения о нашем ударе. Если же предупреждения не будет, русские не успеют ничего. Сначала нужно понять масштаб и цели удара, и только потом проводить расчёты, — пояснил Джонс.

Тернер, директор ЦРУ, сидел в тени, у стены, и до этого момента молчал. Теперь он подал голос.

— У нас есть агентурная сеть, которая работает в Москве, — сказал Тернер. — Кодовое название «Зенит». Это группа людей, завербованных ЦРУ, которые передают нам информацию. Они подтверждают, что состояние советских военных космических программ, в том числе системы и «Око», именно такое, как мы думали — они подвержен влиянию магнитных бурь.

Тернер пояснил:

— У нас есть ценный источник, глава этой сети. В документах он проходит под псевдонимом «маршал». Этот человек имеет доступ к совершенно секретной информации и по советским военным космическим программам тоже. Мы задали ему конкретные вопросы, подготовленные нашими военными. И «маршал» дал ответы, основанные на реальных данных, к которым у него есть доступ. И не просто догадки, это конкретные факты от человека внутри системы.

Бжезинский не выдержал — вскочил с места, подошел ближе к столу президента. Его лицо горело.

— Господин президент, Афганистан — это только начало! — воскликнул он. — Советский Союз вторгся в соседнюю страну, это акт агрессии! Это империя зла! Коммунизм по своей сути агрессивен и стремится к мировому господству! Санкции, которые вы уже ввели — эмбарго на поставки зерна, бойкот Олимпиады — это хорошие меры, но их недостаточно! Если мы сейчас не ударим, если мы не освободим народы Восточной Европы, народы России от гнета коммунистического режима — история нам этого не простит!

Бжезинский закончил и сел, тяжело дыша. Наступила напряженная тишина. Мондейл, вице-президент, который всегда считался сторонником более мягкого курса, заговорил первым.

— Збигнев, то, что вы предлагаете, — это начало Третьей мировой войны, — сказал Мондейл с глубоким сомнением в голосе. — И все это основано на солнечных пятнах и на докладе агента, с которым никто из присутствующих не встречался лично.

Вэнс, госсекретарь, поддержал его.

— У нас нет неопровержимых доказательств, — сказал Вэнс. — Есть прогноз ученых, который может и не сбыться. Есть слова человека, которого мы никогда не видели и не можем проверить его информацию. На этом основании начинать ядерную войну? Если мы так поступим, мы ничем не будем отличаться от Советского Союза. Мы станем такими же агрессорами, действующими на основе подозрений и страха.

Картер слушал. Руки его по-прежнему лежали на столе. Он смотрел куда-то в сторону, на портрет Вашингтона над камином. Лицо его было задумчивым, но не жестким. Когда спор разгорелся, он поднял руку и негромко попросил тишины.

— Я понимаю все риски, — сказал он. — Понимаю сомнения Уолтера и Сайруса. Они правы, нужно быть осторожными. Я и сам не хочу войны. Но я также не могу игнорировать тот факт, что у нас появляется уникальная возможность. Информация, которую нам сейчас предоставили ученые, военные и разведка, слишком важна, чтобы просто отложить ее в сторону. Я не говорю, что мы завтра должны начать войну. Мы должны быть готовы к любому развитию событий, мы должны понимать свои возможности в любом варианте.

Он обратился к Джонсу:

— Дэвид, пусть ваши люди подготовят предварительные расчеты для двух-трех вариантов удара.

Потом к Тернеру:

— Стэнсфилд, попробуйте получить подтверждение ваших данных из других источников, если это возможно.

Он посмотрел на собравшихся и подытожил:

— Господа. Мы не решаем начать войну. Мы создаем для себя возможность выбора.

Он посмотрел на Бжезинского.

— Збигнев, вы координируете эту работу, но без лишней спешки и без излишнего давления на военных.

Потом кивнул остальным, давая понять, что совещание окончено.

Люди начали вставать. Вэнс задержался на пороге, обернулся, посмотрел на Картера долгим взглядом — и вышел, плотно притворив за собой дверь.

Бжезинский стоял у стола, глядя на президента. В его глазах читалось удовлетворение.

Картер сидел неподвижно, глядя на метель за окном.

***

Каждый вам скажет, что Серпухов — это Московская область, где же ему быть еще? Этот же знаток географии сориентирует вас, что Курилово вам надо искать на Курилах. И только немногие, очень немногие знают что Курилово, или Серпухов-15, это не под Москвой и не на островах, это за трехметровой толщины бетонными стенами на глубине двадцати семи метров где-то под глухими калужскими лесами, а вот где именно — военная тайна.

Там нет ни дневного света, ни вечерних сумерек — всегда один только мертвенный свет люминесцентных ламп, сухой прохладный воздух из автономной системы вентиляции да гул систем охлаждения вычислительных комплексов.

Там расположены сердце и мозг советской Системы предупреждения о ракетном нападении, самые важные ее органы. Без этой системы вся ядерная мощь страны — как бицепсы у слепоглухого, мощно, красиво — но бесполезно.

Самый мощный, самый передовой советский компьютер М-10 опрашивает свои глаза и уши — спутники на эллиптических и геостационарных орбитах, наземные радары, системы радиоперехвата, и каждые две минуты проверяет, не запустил ли мировой капитал в своем зверином оскале ядерные ракеты в сторону страны победившей пролетарской революции.

И так — все двадцать четыре часа, каждые сутки, каждый день, будний, выходной и праздничный.

— А как же ночь — спросите вы, и спросите зря. В Серпухове-15 всегда день.

И вот в один из весенних дней одна тысяча девятьсот восьмидесятого года на дежурство в подземном бункере СПРН СССР заступил полковник Василий Петрович Строганов. Это дежурство здесь было для полковника последним — он уходил на долгожданное повышение в Генеральный штаб. Василий Петрович был грамотным офицером грамотным, образцовым командиром и коммунистом, но перспектива сменить Курилково на Москву и быть наконец ближе к любимой дочери Леночке всё-таки поднимала настроение и навевала приятные мысли.

Однако именно в тот день и случилось то, чего подспудно боялся каждый спускающийся в подземный бункер на боевое дежурство офицер.

Тишину разорвала сирена.

Передовой советский компьютер М-10 показывал пуск одной межконтинентальной ракеты из США с «наивысшей» степенью достоверности.

Строганов застыл у экрана в недоумении. Одна единственная ракета? Американцы предупреждают об всех испытательных пусках. Так же, как и мы их.

Через минуту сирена сработала снова. Потом ещё раз. И ещё. Всего компьютер сообщил о пяти пусках. Протокол был однозначен: немедленно отправить сигнал о нападении наверх, и через считанные минуты СССР нанесёт ответный ядерный удар — сотни советских ракет вылетят из шахт по всей стране, получат длинноволновой кодированный сигнал подводные лодки и добавят к ракетам шахтного базирования свои, морские, а там придёт и черед советских лётчиков атаковать супостата крылатыми ракетами со стратегических бомбардировщиков…

Строганов запросил данные с наземных радаров — они не видели ничего.

Следующие две минуты, пока длился новый цикл опроса и вычислений, запущенных по непрерывной никогда не отдыхающим программе никогда не отдыхающим суперкомпьютером М-10, были самыми долгими в жизни Василия Петровича. Они добавили седины на виски не старого, в общем-то, полковника — добавили столько же, сколько и непростые предыдущие двадцать лет армейской службы.

Но и эти минуты прошли.

Компьютер исполнил программу, проанализировал данные, рассчитал вероятности…

И зажег зеленый огонек на дисплее.

Факелов ракетных двигателей над территорией вероятного противника не обнаружено.

Растворились они в черной капиталистической ночи так же внезапно, как и появились.

Строганов убрал дрожащую руку от той самой кнопки.

Он сделал свой выбор. И выбор этот оказался правильным.

Расследование инцидента впоследствии показало, что глазастые советские спутники приняли за факелы стартующих американских ракет небывало сильные всполохи северного сияния, которые зажгла нарастающая солнечная активность необычно далеко на юге, почти что над самой Оклахомщиной.

Полковник встал, размял плечи, попытался унять дрожь в руках — и заметил спешащего вестового:

— Товарищ полковник… Василий Петрович… ваша дочь, Лена… увезли на скорой. Сердечный приступ.