1928 год: ликвидировать ликвидаторов. Том 3

Пролог

Наших товарищей, погибших от рук троцкистов, мы хоронили всей конторой с почестями и с многолюдным траурным митингом, состоявшемся на кладбище. Заколоченные гробы, покрытые красными знаменами, привезли на грузовиках, сгрузили под звуки траурного марша и выставили в ряд вдоль центральной кладбищенской аллеи. На торце каждого гроба имелась небольшая фотография того, кто лежал внутри, которую потом поместят под стеклом на памятнике. В морозном воздухе последней декады января кружились и сыпались, оседая белой коркой поверх знамен, снежные хлопья. Но, люди все прибывали.

Среди этих сотен мужчин и женщин, пришедших на похороны, посторонних не было. На похоронах присутствовали только чекисты и самые ближайшие родственники погибших. Эти люди видели за время своей жизни немало смертей. Но то, что сделали троцкисты, совершив в Горках настоящее массовое убийство, не имело аналогов в мирное время. Такое бывало во время Гражданской войны, когда красные устраивали террор белым, а белые устраивали террор красным. Но, за прошедшие мирные годы многие успели позабыть ужасы войны.

Во всяком случае, участники тех событий не очень-то хотели вспоминать, как свои же люди, жившие до революции все вместе в Российской Империи, убивали друг друга, устраивая массовые казни тех, кто оказался по другую сторону баррикад. Бывало даже, что братья убивали братьев, отцы убивали сыновей, а сыновья убивали отцов. Теперь же, когда десятилетие революции всенародно отпраздновали в прошлом году, да и война давно осталась в прошлом, даже для сотрудников ОГПУ произошедшее оказалось настоящим шоком. Тем более, что события вокруг ссылки троцкистов в Горки оставались засекреченными до самого последнего момента.

Но, когда я вместе с Глебом Бокием спустился следом за Буденным в тот расстрельный подвал, то понял, что такое скрывать нельзя. А надо, наоборот, придать огласке немедленно, использовать против троцкистов для того, чтобы показать всем их истинный облик убийц, потерявших любые нравственные ориентиры ради своей пагубной идеи мировой революции. И то, что они безжалостно расстреляли наших девушек из прослушки вместе с поварихами и горничными, поиздевавшись над ними перед смертью, на следующий день уже было напечатано на первых полосах всех столичных газет вместе с фотографиями погибших и с известием о том, что именно троцкисты по распоряжению самого Льва Троцкого покушались на жизнь Сталина.

И эти страшные известия, растиражированные на всю страну, конечно, помогали дискредитировать оппозиционеров в глазах рабочего класса. Узнавая о зверствах, учиненных троцкистами, рабочие набрасывались на тех из троцкистских активистов, кого еще не успели вычистить наши сотрудники. Трудовые коллективы самостоятельно вершили самосуд. А мы им просто не препятствовали в эти дни. И, таким образом, Москва довольно быстро была избавлена от пагубного влияния оппозиционеров.

На кладбище я стоял рядом с Глебом Бокием и Меером Трилиссером прямо в самом центре толпы, напротив гробов. Со всех сторон нас окружали сотрудники из разных отделов Лубянки. Некоторые женщины плакали, хотя тоже являлись чекистками. Даже моя секретарша Эльза, стоящая поблизости, промакивала глаза носовым платочком. Больше всех, конечно, горевали родные и друзья погибших.

Для обеспечения безопасности по периметру кладбища находились броневики с пулеметами и бойцы из дивизии имени Дзержинского. Но, здесь я не опасался покушения. Похороны, как сказали бы в двадцать первом веке, откуда моя душа переместилась в тело Менжинского, были исключительно корпоративными. Со всеми этими людьми мы работали бок о бок каждый день.

Мне, как руководителю ОГПУ, пришлось выступить первым. Поднявшись на небольшую трибуну, наспех сколоченную из досок и задрапированную кумачом, я прокричал, стараясь перекрыть гул голосов и завывания холодного ветра:

— Товарищи! Сегодня, когда нашу службу постигла тяжелая утрата, я хочу сказать, что те, кто совершил это чудовищное преступление, понесут наказание по всей строгости! То, что сделали троцкисты, нельзя простить! И, в первую очередь, вместе с непосредственными исполнителями, за это персональную ответственность должен понести сам Лев Троцкий и его ближайшее окружение! Мы обязаны сделать все, чтобы найти и уничтожить их, где бы они ни находились! И клянусь вам перед гробами наших девушек и остальных сотрудников, погибших от рук троцкистов, что я приложу для этого все возможные усилия! Сама идеология троцкизма должна быть вырвана с корнями и выжжена каленым железом. Только так мы отомстим в полной мере этим новым коварным внутренним врагам нашей страны!

Меня слушали внимательно, в полном молчании, глядя строго, но с надеждой. А когда я закончил свою небольшую речь, чекисты подняли кулаки и начали скандировать: «Отомстим! Отомстим! Отомстим!» И я ощутил в тот момент, что кое-какой авторитет среди этих людей у меня имеется. А после на трибуну поднялись и высказались несколько начальников отделов. «Не забудем, не простим, отомстим!» — прозвучало основным мотивом во всех выступлениях перед тем, как гробы под грустные звуки, извлекаемые из музыкальных инструментов на морозе похоронным оркестром, опустили в заранее подготовленные могилы. Напоследок прогремел салют из служебного оружия.

Глава 1

Бежав из Горок, Лев Троцкий проявился на вторые сутки. Как выяснилось во время расследования инцидента с мятежом, под прикрытием пулеметчиков из курсантов академии имени Фрунзе, лидеры оппозиционеров ночью благополучно добрались до местечка Домодедово. Никакого аэропорта там в это время еще не существовало, но имелся аэроклуб с небольшим летным полем. Там троцкистов ожидали самолеты, поставленные на лыжи.

Совершив перелет, штаб Троцкого внезапно обнаружился в Нижнем Новгороде, где, как оказалось, оппозиционерами была проведена серьезная подготовительная операция. Накануне поздно вечером красногвардейцы троцкистов, действуя под командованием бывшего наркома внутренних дел Александра Белобородова, захватили Нижегородский кремль, взяв власть в городе. Эта древняя крепость, стоящая на высоком берегу в месте слияния Оки и Волги почти на уступала Кремлю Москвы по своей площади и протяженности защитных стен.

А наутро Троцкий обратился на территории городского кремля, возле обелиска в честь Кузьмы Минина и князя Дмитрия Михайловича Пожарского, к своим сторонникам. После случившегося в Горках мятежа, Троцкий пошел ва-банк. Терять ему уже было нечего. Понимая, что расплата за совершенные преступления неминуема, он перешел к активным действиям.

Разумеется, я ужасался всем этим донесениям, поступающим с опозданием от чекистов, которые сумели из Нижнего, захваченного троцкистами, все-таки выбраться, добравшись до столицы. В моей прошлой истории ничего подобного не происходило. Троцкий, конечно, упирался всеми силами и громко кричал, когда его тащили к поезду, уезжавшему в Алма-Ату, устроив скандал, но и только. Теперь же он словно внутренне переключился, вновь сделавшись из теоретика «демоном революции», только, на этот раз, революции своей собственной, троцкистской. Более того, в своем выступлении он открыто провозглашал себя самого и своих приближенных единственным законным правительством Советского Союза.

Содержание той речи до меня довели, хотя и с опозданием. Троцкий говорил ужасные вещи, перекладывая вину за сложившуюся ситуацию, что называется, с больной головы на здоровую, все переврав в надежде привлечь в свои ряды не только троцкистов, но и сталинистов:

— Товарищи! В Москве чекисты организовали покушение на Сталина. И сегодня я точно знаю, кто именно стрелял в вождя. Это был чекист Яков Блюмкин, выходец из террористов-эсеров, подосланный к вождю заместителем Менжинского Меером Трилиссером, выдающим себя за Михаила Москвина. Эти негодяи решили захватить власть! И они думают, что добились своего, раз исполняющим обязанности генерального секретаря ЦК назначен именно Менжинский.

Как и почему члены Политбюро утвердили на такую должность настоящего преступника, непосредственно стоящего за этим подлым покушением на всенародно любимого Иосифа Виссарионовича, я не знаю. Возможно, что председатель ОГПУ попросту запугал их. Добавлю только, что именно Менжинский стоял за всей этой гнусной компанией травли, развязанной против меня и моих соратников по оппозиции на последнем партийном съезде. А, как вы все знаете, я являлся вторым человеком в партии после Ленина. И именно поэтому из-за интриг и зависти со стороны Менжинского я был снят со всех постов, исключен из партийных рядов и отправлен в ссылку.

Но сегодня, в этот критический момент для страны, когда власть узурпирована преступниками из ОГПУ, я не могу позволить себе смириться с происходящим! И потому на этом самом месте, возле обелиска Минину и Пожарскому, спасителям России в смутное время, я провозглашаю себя приемником Ленина, объявляю об организации новой большевистской партии «Верные ленинцы» и призываю в ополчение лучшие силы рабочего класса и крестьян, всех тех, кто сохранил верность великому Ленину. С этой минуты правительство, находящееся в Москве, я объявляю незаконным, а столица с этого момента переносится в Нижний Новгород, где волей народа провозглашается Волжская Советская Социалистическая Республика, живущая по своим собственным новым революционным законам, по законам Ленина! И первоочередной задачей, товарищи, мы обязаны распространить нашу новую справедливую революцию ленинцев во всем Поволжье. Да здравствует новая ленинская революция против террористической хунты чекистов!

Прямо направив свои усилия против меня, Троцкий, разумеется, рисковал очень серьезно. Я предполагал, что настолько радикализировать свои действия ему позволило то обстоятельство, что во время пребывания в ссылке в Горках вместе с другими лидерами оппозиции, им каким-то образом удалось выработать не только некий внутренний компромисс, но и совместный план действий. Ведь совсем не так давно те же Зиновьев и Каменев считались для Троцкого врагами! На противоречия между ними, собственно, рассчитывал не только я, но и Сталин, одобривший мою идею поместить главных оппозиционеров в ссылку всех вместе. Но, как видно, вышло из всего этого прямо противоположное. Способность оппозиционеров к компромиссам между собой и их решительность мы со Сталиным недооценили. В стесненных условиях оппозиция быстро консолидировалась и радикализировалась. Типичная недооценка противника. Вот и результат!

Как бы там ни было, а мятежникам удалось захватить на этот раз уже не какие-то там маленькие Горки, а большой промышленный город самого сердца России. Да еще и торгово-логистический центр со знаменитой Нижегородской ярмаркой, стоящей на слиянии рек, которые сами по себе являлись важными транспортными артериями. Более того, Троцкий провозгласил своей сферой влияния все Поволжье. Понятно, что ему необходим был выход по Волге в Каспийское море и дальше через Иран на международную арену. А это неминуемо сулило начало новой гражданской войны.

Я хорошо понимал, что если мятеж в Нижнем Новгороде быстро подавить не удастся, то весьма вероятно скорое его распространение на другие области страны. Хотя убежденных троцкистов-активистов, вроде бы, было в СССР не так уж и много, по оценке Сталина не более тридцати тысяч, но для того, чтобы взбаламутить население, подняв людей на новое вооруженное противостояние и массовое кровопролитие, этого количества может вполне хватить. Особенно, если учитывать ту энергичность крысы, загнанной в угол, с которой Троцкий взялся за дело.

После покушения и операций Сталин по-прежнему большую часть времени спал. Впрочем, летаргическим сном или комой назвать его состояние было нельзя, поскольку он иногда все-таки приходил в себя, просил есть и пить на грузинском языке, а поев с ложечки из рук медсестры и попив из чашечки, поднесенной к губам, снова засыпал, словно малыш. И действительно, все, кто посещали его, жаловались на то, что он пока никого не узнает и, похоже, впал в детство, поскольку даже русский язык позабыл, а бормочет нечто нечленораздельное, словно маленький ребенок. Врачи объясняли его состояние пулей, засевшей в мозге, извлекать которую не решался ни один хирург.

Так что я пока утвердился в должности исполняющего обязанности генсека. В связи с новым назначением, мое расписание претерпело изменения. На Лубянке я теперь находился лишь в первой половине дня, а после обеда выезжал в Кремлевский дворец, где занимался делами в том самом зале для совещаний, в котором, обычно, проводились заседания Политбюро. Я думал о том, что оказался в уникальном положении, сосредоточив в своих руках не только руководство чекистами, но и управление всем партийным аппаратом. И это сулило очень широкие возможности, гораздо шире тех, которыми обладал сам Сталин перед покушением.

Я ловил себя на мысли, что подобный прецедент имел место в истории Советского Союза, но гораздо позже, когда должность генсека занял Юрий Андропов, возглавлявший до этого КГБ. Вот только изначально Андропов, еще до того, как Брежнев назначил его руководить КГБ вместо Семичастного, был именно партаппаратчиком, а не чекистом. Я же оказался все-таки ближе именно к силовой составляющей, если учитывать опыт моей прошлой жизни, а он никуда не делся.

Но вот опыта руководства целой страной у меня, разумеется, не имелось. И приходилось учиться на ходу, да еще и в такой ужасной обстановке, когда Троцкий, уже озверевший и хорошо понимающий, что терять ему нечего, фактически объявил мне войну. Впрочем, несмотря на все его обвинения, высказанные в мой адрес, в Москве сторонников у Троцкого с каждым днем становилось все меньше. Жители столицы понимали, что он прямо сейчас раскалывает страну, подобно тому, как уже было во времена Гражданской. Но, время все-таки изменилось, обстановка сделалась немного другой, и 1928 год сильно отличался от 1917-го или 1918-го. Потому новой войны между собой обычные люди совсем не желали. Революционными идеями народ пересытился настолько, что многих от их упоминания просто тошнило. Простые граждане гораздо больше жаждали спокойной жизни, пусть и наполненной трудной работой на благо страны до краев, но стабильной и созидательной.

А умирать из-за того, что Троцкий провозгласил врагами правительство в Москве и всех чекистов, желающих имелось маловато. К тому же, народ уже хорошо знал по опыту, что идти против чекистов себе дороже. Потому оппозиционеры, какими бы пламенными речами они людей не завлекали, на многое рассчитывать не могли. Конечно, было очень плохо, что им удалось захватить Нижний Новгород и установить там свою собственную власть. Но, все-таки это отнюдь не являлось для страны смертельным ударом. Скорее удар, подготовленный троцкистами, можно было охарактеризовать, как неприятный и болезненный. Но, одним подобным мятежом в Нижнем Новгороде развалить СССР троцкисты не имели возможности. Тем более, что все центральные органы печати, радиостанции, телеграф и главные железнодорожные узлы находились по-прежнему под контролем правительства в Москве.

Гораздо эффективнее для троцкистов было бы, например, поднять мятеж в Ленинграде. Учитывая близость этого большого города к границе и наличие выхода к морю, Троцкий вполне мог рассчитывать на иностранную помощь. Но я знал про ячейки сторонников Троцкого в городе трех революций, а потому принял превентивные меры сразу же, как только начался мятеж в Горках, приказав телеграммой чекистам Ленинграда начать аресты наиболее активных троцкистов. На Украине Троцкий тоже мог бы попытаться захватить власть, вот только там как раз в это время находился и заправлял всем Лазарь Каганович, давний и непримиримый враг Троцкого, открыто выступающий против него и обвиняющий в деятельности, подобной, по сути, Кронштадтскому мятежу внутри партии. А вот по поводу Нижнего Новгорода никто даже не подумал! И потому захват троцкистами именно этого города стал для меня, и не только для меня, а для всего правительства, полной неожиданностью.

Глава 2

Свою утреннюю воскресную речь в Нижнем Новгороде, как и переворот, устроенный им в этом городе, Лев Троцкий подгадал точно к двадцать второму числу, к дню памяти Ленина и жертв 9-го января по старому стилю, когда по всей стране должны были пройти памятные мероприятия. И потому он выиграл на этом какое-то время, заодно поспекулировав на памяти Ленина в своих интересах. Пока я в Москве получил подробную информацию, да пока перепроверил ее в условиях, когда ни одна из линий связи с Нижним не работала, поскольку все телефонные и радиостанции, как и телеграф, в самом городе и его окрестностях захватили троцкисты, время для быстрого реагирования было упущено.

А Троцкий, похоже, укреплялся в роли правителя с каждым часом, подчинив себе не только вооруженные формирования добровольцев-красногвардейцев и речников Волжской флотилии, которые оказались на его стороне сразу же, но и окрестные воинские части, включая авиационные. Более того, по сообщениям чекистов, бежавших из Нижнего и добравшихся все-таки до Москвы, на сторону троцкистов перешли и многие местные милиционеры. А вот против чекистов с подачи Троцкого в Нижнем поднялась волна настоящего народного гнева, который до этого копился годами. И теперь вся та застарелая ненависть, направляемая троцкистами, сразу выплеснулась наружу, превратившись в жестокие погромы, которые прокатились не только по местам службы, но и по адресам проживания сотрудников ГПУ.

Имелись, разумеется, и основания для возмущения местных жителей, поскольку чекисты настроили многих против себя. В Нижнем Новгороде еще хорошо помнили тот беспредел, который совершали команды по экспроприации и раскулачиванию в первые годы Советской власти. Тогда кадров не хватало, и в ЧК Нижнего набирали, в том числе, бывших уголовников, сидевших при царе за кражи и убийства, но объявивших себя революционерами и жертвами царизма, сразу примазавшись к революционным преобразованиям. И эти личности, разумеется, особенно усердствовали, экспроприируя ценности в свою пользу. Потому, как только троцкисты дали команду, пострадавшие от этой самой экспроприации набросились всем скопом и мстили с упоением. Во всяком случае, большая часть местных чекистов была быстренько развешена на фонарях. И только единицы сумели спастись.

А еще мне докладывали, что и местные коммерсанты-нэпманы поддержали Троцкого, пообещавшего им большую экономическую свободу, а также инвестиции и кредиты от банкиров Англии и Америки. В том случае, если местные коммерсанты помогут наладить сообщение и торговлю по Волге и Каспию через Иран. Ситуация не сулила ничего хорошего, угрожая в ближайшей перспективе выйти на международный уровень. И правительству СССР требовалось немедленно решать, что же делать со всем этим дальше. Потому, получив и перепроверив информацию, я собрал первых лиц, способных принимать ответственные решения, на срочное совещание.

Сидя в просторном зале для совещаний, оборудованном длинным столом с множеством стульев и отделанным по стенам панелями красного дерева, я ощущал холод. Январский мороз снаружи усилился. И большая старинная изразцовая печка в углу явно не справлялась с прогревом солидного объема помещения. Ведь отопление в Кремлевском дворце до сих пор оставалось печным! Кремлевскую котельную еще даже не начали строить, а в эксплуатацию в прошлый раз запустили, насколько я помнил, прочитав на эту тему какую-то заметку еще в своей прошлой жизни, только к середине тридцатых! И потому в 1928 году добросовестные и умелые истопники все еще очень ценились в качестве обслуживающего персонала, будучи людьми уважаемыми, для которых комендант Кремля не жалел выделять особые продовольственные пайки. Но, вспомнив в этой связи недавнее покушение на Сталина, я подумал, что надо все-таки ускорить строительство системы парового отопления.

Первым появился, как обычно, Молотов. А Ворошилов пожаловал следом за ним. Потом прибыли Рыков и Куйбышев, Томский и Калинин. Последними из членов Политбюро явились Рудзутак и Бухарин.

— Как вы думаете, почему Троцкий выбрал именно Нижний Новгород? — спросил Ворошилов у меня, Молотова и Рыкова, пока остальные рассаживались.

— Так понятно же, что у него там сторонников имелось достаточно, раз взял власть так легко. И это уже вы недоработали, товарищ Менжинский, — ответил наркомвоенмору Рыков, бросив упрек в мою сторону.

Но, неожиданно в мою защиту высказался Молотов:

— Так у Троцкого сейчас повсюду полно сторонников. Больше всего их было в Москве и Ленинграде. Осмелели они и по всей стране, узнав о покушении на товарища Сталина. Но столицы троцкисты и зиновьевцы раскачать не смогли. И тут товарищ Менжинский хорошо поработал. А что касается окраин, то там навести порядок еще предстоит нам всем вместе. Положение у нас после Гражданской до сих пор во многих местах непростое. Особенно в Поволжье, которое еще не оправилось после голодных лет. Вот Троцкий и воспользовался недовольством жителей Поволжья Советской властью.

— Можно подумать, что Троцкий не Советскую власть предлагает, а нечто иное, — встрял в разговор Томский.

Но Рыков, который уже пробежал глазами листок с напечатанной речью Троцкого в Нижнем, приготовленный для каждого участника совещания моей секретаршей, возразил:

— В том-то и дело, что Троцкий предлагает народу под видом Советской власти все тот же свой собственный «Новый курс», то есть свой троцкизм в чистом виде. И он хочет этим своим троцкизмом подменить ленинизм. С его стороны использовать имя Ленина в своих целях — это очень хитрый ход. А еще он не скрывает, что хочет поджечь пламя новой мировой революции. А Поволжье, в данном случае, нужно ему в качестве того самого «хвороста», с которого, по коварному замыслу Троцкого, начнется большой революционный пожар сначала внутри страны, а потом и за ее пределами.

— Это что же такое получается? Он же хочет создать вместо страны сплошной бардак! — с солдатской прямотой заметил Ворошилов.

Вставил свое мнение и Молотов:

— А еще для того, чтобы поднять массы на борьбу внутри страны, Троцкому необходим конкретный враг. И желательно, чтобы он выглядел устрашающе. Потому таким врагом он провозгласил всю организацию ОГПУ, всех чекистов и лично товарища Менжинского, использовав покушение на Сталина, как хороший повод для того, чтобы снять вину с себя и переложить ее на кого-то другого. К тому же, тем самым, Троцкий сохраняет за собой возможность маневра на случай возможного будущего компромисса с партийным аппаратом. Заодно, чего уж тут скрывать, он умело использует недовольство народа действиями чекистов.

Тут вмешался и я, сказав:

— Этот козырь из его рук мы быстро выбьем. Раз он хочет информационной войны, то он получит ее. Но, он не учитывает, что подобный меч обоюдоострый. Я собираюсь не играть с Троцким в молчанку, а встречно ответить на все его обвинения, предъявив публике Авеля и Трифона Енукидзе, которые расскажут журналистам, кто именно готовил покушение на вождя большевиков. Белобородова их признания сразу спалят. Кроме того, наши математики из отдела СПЕКО все-таки расшифровали стенограмму зашифрованного телефонного разговора между самим Троцким и Блюмкиным, состоявшимся до покушения, в котором этому террористу даются прямые распоряжения о подготовке к убийству Сталина. И я собираюсь выступить с заявлением по этому поводу. От этого доказательства Троцкому не отвертеться. А еще, мною даны указания организовать информационную блокаду Нижнего Новгорода, уничтожить там все достаточно мощные радиостанции, а также перерезать телефонные и телеграфные линии. И эта директива чекистами уже выполняется, пока мы с вами заседаем.

Тут неожиданно высказался Куйбышев:

— Блокада связи, разумеется, очень важна. Но, как человек, окончивший когда-то Сибирский кадетский корпус, смею добавить, что необходимо блокировать противника и военным путем. Нельзя позволить, чтобы троцкизм распространялся, чтобы Троцкий обращался к иностранцам. Нельзя давать ему возможность выносить сор из избы. Потому следует действовать быстро. С помощью военной силы нужно в кратчайшие сроки перерезать все железнодорожные и водные пути, а также обычные дороги, ведущие в Нижний Новгород.

— Для этого потребуются войска, — заметил Томский.

И все дружно уставились на Ворошилова. А я озвучил общий вопрос:

— Так что у вас с готовностью войск, товарищ наркомвоенмор?

— Да, мы все хотим знать, что с войсками? — поддакнул Рудзутак, который явился на заседание Политбюро последним вместе с Бухариным.

Ворошилов потупился, но высказался предельно честно:

— Вы что же думаете, что я не понимаю всей серьезности положения? Понимаю. Понял уже тогда, как только в Горках мятеж начался, что хотят троцкисты новую гражданскую войну развязать. Зная коварство Троцкого, продолжения мятежа и следовало ожидать. Вот только покойный Тухачевский совсем не следил за боеспособностью Красной Армии в последнее время. Более того, он что-то там мямлил мне насчет того, что инцидент, мол, незначительный и надо бы попытаться провести с мятежными курсантами военной академии переговоры прежде, чем стрелять в них. Если сказать короче, Тухачевский тихо саботировал мои действия. Да и брат ваш Николай, товарищ Куйбышев, действовал как-то нерешительно. Пока он привел войска Московского военного округа, все уже в Горках закончилось. Потому стремительно уничтожить мятежников у меня, уж извините, не получилось. Но я сделал, что мог: привлек Буденного с конницей, да и товарищ Менжинский здорово помог с бронепоездом. Вот только упустили мы троцкистов, конечно. И теперь, боюсь, что без большой крови дело уже не обойдется…

— Вы не темните, товарищ Ворошилов, а прямо скажите нам, есть у вас войска для немедленной блокады Нижнего Новгорода, или нету? — нагло перебил наркомвоенмора Бухарин.

Ворошилов недовольно зыркнул глазами в сторону Бухарина, и продолжил, повысив тон:

— Я и не думаю «темнить», как вы выразились, товарищ Бухарин. Просто Красная Армия растянута сейчас вдоль всех границ Советского Союза. Все время неспокойно на Западном направлении, в Средней Азии басмачи до сих пор из Афганистана налеты устраивают, на КВЖД стычки с врагами не прекращаются. Пограничников на такие длинные границы не хватает. Потому повсеместно им в помощь мы вынуждены держать войска. И по этой причине у нас под рукой в Московском военном округе войск сейчас не слишком много. Хотя и числится немало военных частей, но они не укомплектованы. А на бумаге много чего имеется: 6 стрелковых дивизий, стрелковый корпус, 2 стрелковые бригады, кавалерийская дивизия и отдельная кавбригада, корпус броневиков, артиллерия, инженерные части и даже авиация. Есть еще связисты и служба снабжения…

Бухарин снова перебил:

— Ну, раз вокруг столицы столько войск, то не понимаю, что мешает вам действовать незамедлительно?

— Наша неповоротливость мешает. Вот что. Управление войсками осуществляется неудовлетворительно, — признался Ворошилов, но тут же добавил:

— Это Тухачевский так все запустил. А я уже принимаю необходимые меры. Товарищ Шапошников, назначенный руководить генштабом вместо Тухачевского, скоро все поправит. Будет порядок…

— Так это когда же он порядок в армии наведет? Точно не за один день и не за два. А нам войска позарез нужны прямо сейчас! — встрял Рудзутак.

— Прямо сейчас у меня есть в полной боевой готовности кавалерия Буденного и 14-я Московская стрелковая дивизия, которую все-таки укомплектовал и выделил для штурма Горок Николай Куйбышев. Самолеты, броневики и полевую артиллерию тоже можем предоставить в некотором количестве, — более конкретно сообщил наркомвоенмор.

— А чем располагает противник? — спросил Куйбышев.

И тут наркомвоенмор доложил четко:

— По последним донесениям, к троцкистам перешла в полном составе 17-я Нижегородская дивизия, вся Волжская военная флотилия, один бронедивизион, укомплектованный старыми бронеавтомобилями, три дивизиона полевой артиллерии, две авиационных эскадрильи. Возможно, какие-то еще части. Точно сказать пока не могу, какие именно, потому что нет связи, а разведка пока из Нижнего Новгорода не докладывает.

Глава 3

Валериан Куйбышев заметил:

— Насчет Волжской флотилии нам, можно сказать, повезло. Зимой она бесполезна, потому что все кораблики вмерзли в лед до весны. А речники вряд ли станут хорошими пехотинцами, пригодными для атак. Если только попробуют снять пушки и пулеметы со своих кораблей ради обороны на суше.

Ворошилов кивнул:

— Да, это хорошо, что Волга и Ока сейчас замерзшие, а то бы мятежники сразу же попытались распространить свое влияние по этим рекам. С помощью вооруженной флотилии они могли бы сделать это в теплое время года довольно скоро. А вот зимой по суше через сугробы вряд ли у них выйдет быстро продвинуться. Кавалерии у них нет, а бронеавтомобилей мало. Самолетов и того меньше. Ну, а силами одной Нижегородской дивизии троцкисты много не навоюют.

Тут и я вставил пару фраз:

— Я считаю, товарищи, что мятежники пока не в состоянии взять все Поволжье. А, тем более, не смогут они организовать поход на Москву. Так что военной опасности для столицы я, в данный момент, не вижу. У Троцкого, конечно, как всегда, великие амбиции и грандиозные планы, но вот силенок-то маловато. Потому я считаю, что на большее, чем просто удерживать и оборонять какое-то время Нижний, военной силы у мятежников нет. У нас же имеется в запасе немного времени, чтобы произвести развертывание войск и блокировать троцкистов, окружить город и подавить мятеж. Одновременно чекисты попробуют организовать саботаж внутри Нижнего Новгорода.

— Хм, как ни крути, а получается, что разгорается новая гражданская война, — заметил Калинин.

Высказался и Бухарин:

— Еще недавно я не подумал бы, что Троцкий встанет на путь открытого вооруженного противостояния, да еще и сепаратизма. В последнее время он казался мне всего лишь ошибающимся теоретиком…

Его перебил Рыков:

— А я всегда чувствовал, что Лейба Бронштейн очень хитер и опасен, только не думал, что эти его качества проявятся именно подобным образом. Признаться, я не предполагал, что он способен устроить покушение на Сталина. Но, устроил же, подлец! Потому воздержусь от того, чтобы недооценивать его коварные замыслы. А я убежден, что они у него, разумеется, есть, раз он решился на такие тяжкие преступления. И хуже всего то, что мы его планов не знаем. А троцкисты, наверняка, готовят нам удары в спину. Нам же сейчас жизненно необходимо вовремя распознать неприятные сюрпризы, которые они подготавливают. И вся надежда только на вас, товарищ Менжинский.

И присутствующие на заседании дружно повернули головы в мою сторону, ожидая, что же я скажу. И я сказал:

— Учитывая обстоятельства, предлагаю учредить Комитет Государственной Безопасности с чрезвычайными полномочиями.

Итогом заседания стало утверждение нового Комитета. Я, разумеется, помнил, что КГБ создали только в 1954 году. Но, с другой стороны, а чего с этим тянуть? Тем более, что значение КГБ здесь намечалось совсем иное, да и полное название тоже утвердили немного другое: Чрезвычайный Комитет Государственной Безопасности при Генеральном секретаре ЦК партии. Потому ЧКГБ получилось. А подразумевалась не какая-то отдельная специальная служба, а целый комплекс служб, призванных обеспечить государственную безопасность СССР в условиях чрезвычайного положения, в которое поставил страну Троцкий своим мятежом.

Я помнил и о том, что КГБ в прежнем виде создавал после смерти Сталина и ликвидации Берии Хрущев. Причем, стремился Никита Сергеевич не столько укрепить безопасность государства, сколько обеспечить безопасность свою собственную, разрушив ту систему, которую выстраивал Берия, впервые выделивший из НКВД службу государственной безопасности в качестве самостоятельного ведомства в 1941 году. Причем, если при Берии эта служба больше занималась именно деятельностью, обозначенной в ее названии, то Хрущев нацелил КГБ, в первую очередь, на обеспечение безопасности партии и ее высокопоставленных партбюрократов, создав ту самую партийную номенклатуру, неприкасаемую и почти неподсудную, которая вскоре встала во главе Советского Союза, проявив себя во всей красе и сильно поспособствовав возникновению класса новых капиталистов, которые и произвели потом относительно бескровную буржуазную контрреволюцию с развалом СССР, запудрив мозги народу, уставшему от дефицита многих товаров, перспективой пресловутой «рыночной экономики».

И, конечно, совсем не удивительно, что после такой «реформы» Хрущева между КГБ и МВД возникли противоречия. Ведь статус у новой службы безопасности был ниже министерского. Здесь же все получалось по-другому. КГБ учредили не как комитет при правительстве, а как Комитет над правительством. То есть, его правовой статус на заседании Политбюро обозначили, как стоящий не только над всеми советскими наркоматами и силовыми структурами, но и над самой партией, сформулировав особое определение уже в названии, а задачей определили оперативную координацию всех усилий государства в области безопасности. Таким образом, партийный аппарат объединился с чекистами и даже с армией под моей властью. Правда, в постановлении имелась и оговорка, что Комитет образован «в виду непосредственной угрозы со стороны троцкистов и на период чрезвычайной ситуации». Но, как известно, нет ничего более постоянного, чем временное.

Заручившись такой мощной поддержкой от Политбюро, члены которого проголосовали за создание ЧКГБ единогласно, видя в нем спасение для себя, поскольку разбушевавшегося Троцкого, захватившего большой город, они боялись, я сразу же после заседания поехал наводить порядок в штаб РККА, взяв с собой Ворошилова больше в качестве гида, чем наркомвоенмора. Ведь теперь я и сам, как глава Комитета, имел право принимать любые решения, касающиеся, в том числе, армии и флота. По поводу состояния и того, и другого никаких иллюзий я не питал, зная, что вооруженные силы страны, мягко говоря, к серьезным боевым действиям подготовлены плоховато. Это наглядно показала еще та самая «военная тревога» прошлого 1927 года с «нашим ответом Чемберлену», который, в сущности, обернулся пшиком из пустых воинственных сотрясений воздуха, а то и почти паническими речами отдельных истеричных личностей, вроде Бухарина, прозванного в народе «Колей-балаболкой».

Шапошников сразу произвел на меня хорошее впечатление благородными манерами настоящего русского офицера, которые этот человек, дослужившийся до полковника в царской армии, не растерял и после революции, перейдя на сторону красных. Во всяком случае, меня он приветствовал крепким рукопожатием и со сдержанной улыбкой на вытянутом лице проговорил, глядя в глаза:

— Приятно видеть на самом верху интеллектуала, вроде вас, хоть вы и поляк.

— В душе я совсем не поляк, а обыкновенный русский человек, — заверил я его. Добавив:

— И, знаете ли, Борис Михайлович, я сейчас прорабатываю вопрос об упразднении графы «национальность», потому что пришло время сделаться нам всем советскими людьми независимо от происхождения.

И, похоже, это мое высказывание понравилось не только Шапошникову и Ворошилову, но и всем остальным военным специалистам, присутствовавшим на встрече в штабе. Они тоже закивали головами в знак согласия. А на совещании, которое затем состоялось, я сказал главным штабистам, что отныне штабу РККА будет официально возвращено название Генеральный штаб. И полномочия его тоже станут вполне соответствующими этому названию. Войсками командовать будет именно генштаб, и не только командовать, а и определять всю войсковую структуру новой Советской армии, которую предполагалось немедленно начать создавать заново. А наркомвоенмор пусть сосредоточится на обеспечении армии и флота всем необходимым, а также на развитии материальной базы для дальнейшего армейского и флотского строительства. Но, сначала нам всем необходимо победить Троцкого.

Ворошилов хоть в полководцы не слишком годился, но с функциями снабжения войск справлялся неплохо. Насколько я помнил, за свою карьеру он проявил себя вполне неплохим политработником и организатором, но отнюдь не «кутузовым». Впрочем, не всем же быть «кутузовыми» или «наполеонами»? А если к Ворошилову не предъявлять те требования, которые предъявляются к настоящим полководцам, то со своей деятельностью на посту наркомвоенмора он справлялся вполне удовлетворительно. И потому я не собирался его пока менять на кого-то другого, тем более, что уже вполне мог назвать его человеком из своей команды.

Я понимал, что пусть даже он не слишком компетентен и талантлив, но со мной склонен соглашаться. Да и выполнял пока Ворошилов все мои поручения добросовестно. А верными людьми разбрасываться не годилось. Поэтому, чтобы не обидеть его, я заранее прощупал почву, обговорив с Климентом по дороге, пока мы ехали в машине до штаба, нюансы предстоящих преобразований в армии. Что же касается передачи части прежних функций от наркомвоенмора к начальнику генштаба, то тут Ворошилов тоже не обиделся, опять же согласившись и сказав мне, что так у него станет даже меньше головной боли.

Все эти военспецы, бывшие царские офицеры, собранные Шапошниковым, которые сидели передо мной, прекрасно понимали в каком плачевном состоянии находится Красная Армия. Ведь после Гражданской многие боеспособные части расформировали, а опытных бойцов демобилизовали. И теперь, чтобы быстро сформировать боеспособные войска, нужно было приложить немалые организационные усилия. С вооружением и экипировкой тоже имелись серьезные проблемы. Потому главный и самый актуальный вопрос, который я поднял на этом совещании, состоял в том, какие силы может выделить штаб РККА для борьбы с Троцким прямо сейчас?

Одной Московской дивизии и конницы Буденного даже вместе с моими воинами-дзержинцами, усиленными еще двумя-тремя бронепоездами и авиацией с подмосковных аэродромов, все-таки не хватало для штурма Нижнего Новгорода, который обороняли примерно равные силы. К тому же, как мне докладывали, Троцкий спешно вооружал дивизию рабочего ополчения, набираемую с местных заводов. И скоро сила троцкистов вырастит. Пусть даже каждому из этих ополченцев они и смогут выдать из городских арсеналов всего лишь по «мосинке» с пятью патронами.

И нам для усиления необходимо было снимать боеспособные войска с тех направлений, которые этими войсками защищались. Вот и приходилось решать задачу про тришкин кафтан, поскольку каждое из трех главных направлений, на которых находилось больше всего войск, оголять было бы очень нежелательно. Ведь противники СССР внимательно следили за происходящим. Мне докладывали, что по всем каналам сбора информации началась усиленная работа агентуры иностранных разведок.

Развитие троцкистского мятежа открывало для внешних врагов Советского Союза новые возможности ослабить нас изнутри. И если, например, снять дивизии с Западного направления, то Польша может попробовать двинуться на Украину. Если же отозвать войска с КВЖД, то на Дальнем Востоке этим сразу воспользуются японцы. А если вывести военные части из Средней Азии, то недобитые басмачи быстро поднимут головы и выдвинутся громить Туркестан. Усугублялось положение еще и тем, что во многих воинских частях, размещенных в Центральной России, начались политические брожения, поскольку сторонники троцкистов немедленно активизировались повсюду, приступив к своей агитационной компании, целью которой было перетянуть на свою сторону красноармейцев или, как минимум, устроить нам серьезный саботаж.

Глава 4

В штабе меня огорошили еще одним неприятным известием. Оказывается, к мятежу троцкистов присоединился известный комдив Дмитрий Шмидт! Тот самый, который не так давно грозился отрезать Сталину уши! Год назад этот командир, знаменитый кавалерист, Георгиевский кавалер и герой Гражданской, открыто примкнул к оппозиции, голосуя за Троцкого и поддерживая его политическую платформу.

На XV съезд партии, где решался вопрос об исключении Троцкого и его сторонников, Шмидт явился в кавалерийской бурке, в папахе и при оружии, а столкнувшись в коридоре со Сталиным, он матерился в лицо генсеку, хватаясь за свою шашку и грозя лишить Кобу ушей. Лишь вмешательство других делегатов съезда, которые оттащили комдива, в последний момент спасло ситуацию. Когда после инцидента Сталин вбежал в зал заседаний, он был бледный, словно бумага, но проигнорировал оскорбления комдива, никак не ответив на них в тот момент. Это уже потом, спустя десять лет, Иосиф Виссарионович все припомнил Шмидту, подписав для него расстрел. Но случилось это в той моей истории. Здесь же этот Дмитрий Аркадьевич Шмидт, которого, как и многих революционеров, на самом деле звали по-другому: Давидом Ароновичем Гутманом, пошел в разнос.

С 1926 года он командовал и одновременно был военным комиссаром 7-й Самарской кавалерийской дивизии имени… английского пролетариата. История с этим наименованием выглядела какой-то мутной, поскольку в 1927 году, когда дипломатические отношения с Англией были разорваны, неожиданно в Самаре объявилась какая-то делегация, якобы от английских рабочих, вручившая комдиву свое Красное знамя. Интересно, что эти «рабочие» передали Шмидту вместе с флагом? Не денежки ли на организацию мятежа? Ведь не случайно же, как только Троцкий объявил свою власть в Нижнем Новгороде, так почти сразу Шмидт поддержал его в Самаре.

Видимо, присоединение Шмидта к мятежу было заранее согласовано троцкистами между собой. Не зря же Троцкий претендовал на власть над всем Поволжьем, объявив об этом в первой же своей речи, произнесенной в Нижнем. А присоединение самарских мятежников к нижегородским не сулило нам в Москве ничего хорошего. Тем более, что в составе дивизии Шмидта 39-м кавалерийским полком командовал тот самый Георгий Константинович Жуков, который в моей прошлой истории должен был стать знаменитым маршалом Победы!

И, самое ужасное, в Самаре кавалеристы Шмидта порубили шашками за одну ночь всех чекистов до такой степени организованно и стремительно, что никто ничего не успел доложить оттуда в Центральный аппарат ОГПУ! И, если бы не военные, которые имели свои собственные каналы оперативного информирования, я бы узнал о происшествии с серьезным опозданием. А кавалерийская дивизия под командованием этого мятежника представляла собой большую проблему еще и потому, что Шмидт считался в Красной Армии авторитетным комдивом.

Да и в силу своих качеств характера, не только бесшабашной храбрости, но и склочности, несдержанности на язык и демонстративного презрения к вышестоящим партийных деятелям, про которых он распространял похабные анекдоты, этот человек был опасен. Ворошилов охарактеризовал мне этого Шмидта и вовсе мерзавцем, хулиганом, пьяницей и прелюбодеем, рассказав, что он даже мог заехать в квартиру верхом на лошади. Но, в то же время, заметив, что бойцы своего комдива любят, видя в нем такого же остряка, балагура и храбреца, как они сами.

Некоторые в РККА даже считали, что Черниговская червонно-казачья дивизия под командованием Шмидта преуспела во время Гражданской больше, чем конница Буденного. Между конниками Шмидта и Буденного частенько фиксировались нездоровые факты вражды. Ворошилов рассказал мне, что между буденовцами и черниговцами-червонцами даже имели место на Украине вооруженные стычки. А еще Шмидт считал себя обиженным тем, что на руководящие должности после окончания войны выдвинуты Буденный с Ворошиловым, а он по-прежнему командует всего лишь дивизией. Шмидт считал, что его продвижению вверх по карьерной лестнице мешают «конармейцы», засевшие на самых важных должностях. И на этих настроениях комдива, видимо, успешно сыграл Троцкий.

Сразу же после посещения штаба РККА я возвратился на Лубянку, где заслушал секретный доклад, подготовленный отделом ИНФО ОГПУ о положении в стране по итогам двух декад января 1928 года. Зачитать его мне пришел начальник отдела Алексеев:

— …По поводу положения рабочих. За две декады января трудовые коллективы занимались перезаключением коллективных договоров. Некоторые фабрики поднимали вопросы перехода на семичасовой рабочий день. Большинство предприятий увязывало перезаключение колдоговоров с вопросами снабжения и с новой тарифной сеткой. Из-за непонимания между государственными администрациями предприятий и их коллективами имели место разногласия.

На Люберецком заводе сельхозмашин прошла серьезная забастовка. Рабочие не выходили на работу три дня. Более мелкие акции неповиновения дирекциям отмечались на Владимирских заводах, на заводе «Красное знамя» в Москве, на фабрике «Красный Перекоп» в Ярославле и на некоторых предприятиях Урала. Всего по стране отмечалось сорок забастовок за январь до момента троцкистского мятежа.

Разумеется, в провоцировании забастовок виновны активисты оппозиционеров. Но, необходимо отметить, что попытки троцкистов раскачать рабочих на всеобщую стачку провалились. Для сравнения, в декабре троцкисты смогли организовать 62 забастовки. Самый острый вопрос, который поднимают трудовые коллективы предприятий — это снабжение продовольствием и товарами. А перебои с поставками создают у рабочих тревожное настроение.

Теперь по крестьянству. За две первые декады января была активизирована хлебозаготовительная компания. По вашему указанию были приняты меры по усилению завоза в деревни промтоваров в обмен на хлеб, а также по взиманию недоимок за предшествующий период. Результатом этого стало усиление подвоза хлеба в города. Настроения у крестьян различные в зависимости от достатка. Колхозники охотно отдают хлеб в обмен на товары. Середняки-единоличники — менее охотно, но все-таки отдают. А вот крупные кулацкие хозяйства хлеб стараются придерживать, дожидаясь роста закупочных цен. Такие отказываются не только от продажи хлеба прямо сейчас по закупочной цене, но и от обмена на промтовары, а отдают излишки только под угрозами применения репрессий.

Троцкистские элементы, проникнув в деревни, агитируют злостных недоимщиков за восстания, против Советской власти. Они распространяют ложные слухи, способствующие развитию паники в сельской местности о том, что хлеб на государственные ссыпные пункты нельзя отдавать, поскольку вот-вот начнется новая гражданская война. На волне этих слухов активизируются и контрреволюционные элементы из бывших разного рода, которые распространяют свои воззвания, призывающие к саботажу. Пока ситуацию удается удерживать под контролем за исключением отдельных территорий Поволжья, на которых троцкисты установили свою власть.

Проверки, проведенные по вашему распоряжению, выявили многочисленные искажения линии партии низовыми совработниками. Чекистам на местах удалось раскрыть факты необоснованного запугивания и арестов деревенской бедноты и даже семей крестьян-красноармейцев, избиений и принудительных изъятий хлеба. Подобные действия создавали среди крестьян тревожные настроения, что провоцировало отказ от выдачи хлеба и уплаты налогов на Северном Кавказе, на Украине и в Сибири. Но, все виновные в саботаже уже выявляются, и эта работа продолжится до тех пор, пока все эти совработники-саботажники не понесут наказание. Несмотря на все принятые меры, антисоветские проявления в январе усилились. Отмечен в сельской местности и заметный рост террора до 128 случаев.

В сельхозкооперации прошли перевыборы. На собраниях поднимались вопросы о недостатке товаров в деревнях и о снабжении городов сельхозпродукцией. Представители кулачества на этих собраниях пытались выступать за частную торговлю, против кооперации бедноты. Однако, победила точка зрения о полезности развития кооперации. Со стороны кулачества отмечен бойкот бедноты, отказ от предоставления в аренду сельхозинвентаря и рабочего скота.

По национальным республикам и автономным областям в Татарии, в Башкирии, в Акмолинской и в Семипалатинской губерниях, а также в Кустанайском округе Казахстана хлебозаготовки проходят вяло по причине неправильной работы местных заготовительных органов и халатности совработников. Троцкисты распространяют повсюду панические слухи о предстоящей гражданской войне и о введении продразверстки...

Я слушал Алексеева, думая о том, что срочно требуются какие-то кардинальные решения, иначе троцкисты вместе с контрреволюционными элементами просто парализуют всю страну в самое ближайшее время. Оказавшись на месте Сталина и даже превзойдя его своими полномочиями в качестве главы ЧКГБ, я внезапно почувствовал огромную собственную ответственность за будущее страны и народа. Миллионы людей теперь надеялись именно на меня а не на кого-то еще. И мне надлежало принимать срочные меры для улучшения их положения. Но, с чего же начать, когда возможности маневрирования ограничены элементарной бедностью и неразвитостью огромных территорий, резервов почти нет, а Лев Троцкий наносит удары в спину, не только подняв мятеж, но и запустив своих агитаторов, кажется, во все сферы жизнедеятельности?

Взвалив на себя грандиозную ношу управления Советским Союзом, я не слишком понимал, что же следует предпринять в первую очередь. Конечно, я уже принял какие-то меры в очень короткий срок и не собирался сдаваться, просто наблюдая за тем, как на страну надвигается крах, подготовленный внутренними врагами. Выбрав для себя борьбу, я старался выработать противодействие и этим самым врагам, и экономическому коллапсу. Но, мои усилия все еще не выглядели достаточными. Мне пока даже не удалось перевести предприятия на трехсменный график по восемь часов. Ведь рабочим до этого не так давно был, наоборот, обещан переход к семичасовому рабочему дню. И оттого даже это мое начинание становилось поводом для недовольства в глазах рабочего класса. А на селе и вовсе творилось черт знает что!

Глава 5

Снова на Москву опустился зимний морозный вечер. За окнами большого здания на Лубянке метель кружила снежные хороводы, а я все не ехал домой, хотя день выдался трудным, и я уже чувствовал усталость. Если бы мое тело все еще оставалось в том немощном состоянии, в котором оно досталось мне, как попаданцу, я уже после такой напряженной работы давно бы слег. К счастью, у меня здесь развились удивительные способности целителя, позволяющие подкачивать биологическую энергию не только другим, но и самому себе. И я, глубоко вдыхая воздух, мысленно наполнял себя еще и энергией космоса, разгоняя ее, опять же силой мысли, по телу.

Мое новое расписание еще не устоялось, и, поработав в Кремле несколько часов, я снова вернулся в свой привычный кабинет председателя ОГПУ. Впрочем, эта служба теперь вместе с другими силовыми структурами СССР, вместе с погранвойсками, с армией, с милицией, даже с партийным контролем и с наисекретнейшей разведкой ЦК входила в надведомственный ЧКГБ, который тоже возглавлял я. Сидя в удобном кресле из черной кожи в президиуме актового зала, задрапированного красной материей, я внимательно вглядывался сквозь стекла очков в лица людей, собравшихся на внеочередную коллегию ОГПУ. Мне было интересно, кого же они видят во мне? Диктатора ли, который вознамерился превзойти Сталина в своей тирании? Или наоборот, они замечают в моем лице отблески надежд на перемены, ведущие к гораздо более рациональному и справедливому государственному устройству, «к социализму с человеческим лицом»? Как бы там ни было, а все присутствующие смотрели на меня не менее внимательно, чем я на них.

Я понимал, что выгляжу человеком немолодым, да и внешности нерусской. Но, внешний вид бывает обманчив, как бывает обманчива и национальная принадлежность. Ведь Иосиф Виссарионович тоже не был русским. А он сделал страну великой, выиграв страшную войну, создав ядерный щит и построив все-таки социализм. Пусть даже и такой, каким сам Сталин понимал его: слишком жесткий, бескомпромиссный и забюрократизированный сверх меры. Понятно, что Джугашвили действовал беспощадными методами, шел путем интриг и аппаратной борьбы, репрессий, перегибов и ошибок, но сделал же! А не ошибается скорее тот, кто не делает ничего.

К сожалению, жертв оказалось на этом трудном пути все-таки слишком много. Весь пассионарный фонд народа уничтожили потери, понесенные в сталинское время. Так и не смогла огромная страна победившего социализма зализать раны страшной войны с Германией, а фактически с большей частью Европы. Ведь погибли в этой войне многие миллионы самых храбрых советских людей, которые оказались на переднем крае борьбы. И сейчас передо мной стояла задача не допустить подобного развития событий. Вот только в той прежней реальности, откуда я переместился сюда, не имело места ничего подобного нынешнему вооруженного мятежу троцкистов. А это обстоятельство сильно осложняло мою задачу. Оттого на моем лице обозначились суровость и сосредоточенность, а для какой-либо доброжелательности не было сейчас и намека.

Собравшиеся начальники отделов ОГПУ обсуждали последние события и сложившееся положение. После покушения на Сталина и бегства Троцкого со своим штабом из Горок в Нижний Новгород изменилось многое. Ведь еще совсем недавно никто и предположить не мог, что так внезапно в Советском Союзе вспыхнет новая гражданская война, когда прежние враги отойдут на второй план, а возникнут новые, да еще и изнутри. Никто почему-то всерьез не думал, что партийная оппозиция способна устроить самый настоящий вооруженный мятеж. А ведь первый грозный звонок прозвенел еще 7 ноября 1927 года, когда троцкисты сделали свою первую попытку захватить власть. Вот только с ними после этого, оказывается, обошлись слишком мягко. И теперь, как ни оправдывайся, а получалось, что чекисты прошляпили вторую попытку троцкистов добиться своего любым путем.

Но, ругать начальников отделов и искать среди них виноватых на коллегии я счел делом бесполезным. Тем более, что точно знал, кто всему виной. Не надо было мне ссылать Троцкого и его соратников по оппозиции всех вместе в Горки. Но, я не мог знать тогда к чему подобное решение способно привести. А оно привело… Впрочем, как говорится, плакать из-за разлитого молока я не собирался. Сделанное не воротить. Фарш назад не провернуть. И теперь необходимо пытаться минимизировать последствия этой ошибки.

Нам предстояло сейчас не искать виноватых, а вырабатывать меры для оперативного реагирования. Всем было понятно, что троцкисты затеяли гражданскую войну в самое неподходящее время, когда даже проблема с продовольственной безопасностью внутри страны снова встала очень остро после прошлых голодных лет. Я предложил почтить память чекистов, погибших уже во время мятежей в Горках, в Нижнем Новгороде и в Самаре минутой молчания. Все присутствующие поднялись со скорбными лицами, простояв молча, пока я не позволил им сесть обратно. В актовом зале повисла тяжелая тишина, пока я не разбавил ее, предоставив слово Трилиссеру.

Мой заместитель и начальник ИНО говорил долго. Все тезисы его речи на коллегии были заранее согласованы со мной и направлены на обличение Льва Троцкого, как иностранного шпиона и главного врага всего советского народа. А также на выработку мер для ликвидации последствий вредительской деятельности Троцкого и его последователей. Поэтому я слушал немного рассеяно, думая о том, что и международное положение СССР все еще не прочное. И виноваты в этом во многом, действительно, те самые идеи Троцкого о мировой революции, которую он собирался распространять на другие страны, а еще и Коминтерн, организованный как раз под эту задачу.

Разумеется, капиталисты и без того считают коммунистов врагами. Но финансовые интересы акул капитала, их выгоды от торговли с нашей страной, могли все же быстро перевесить политические соображения, если бы мы перестали открыто угрожать существованию их государств своей мировой революцией. А так угроза распространения революций с нашей стороны воспринимается капиталистами Запада настолько серьезно, что из-за этого они идут не на сотрудничество, которое выгодно для них с финансовой точки зрения, поскольку СССР предлагает низкие цены на свои товары, а на конфронтацию, считая нас лютыми врагами, а не торговыми партнерами.

Ведь идея мировой революции для капиталистов подобна красной тряпке, которой машет тореадор перед быком, чтобы спровоцировать его на атаку. Так зачем же провоцировать лишний раз? Тем более, если наша страна и армия не готовы к военному противостоянию с капиталистическим миром? Если уж на то пошло, и открытого противостояния с Западом в будущем не избежать, то надо, наоборот, постараться оттянуть его, чтобы выиграть для себя время на тщательную подготовку.

Трилиссер в это время как раз говорил о международном положении Советского Союза, особое внимание уделив тому, как в мире воспринимают большевиков. Докладчиком отмечалось, что распространение революции на другие страны, как и организация Коминтерна, являются детищами Троцкого и троцкистов. Но, в самое последнее время сотрудниками закордонной агентуры ИНО получены неопровержимые доказательства, что Троцкий давно работает на иностранные разведки. И именно он прямой виновник сложившегося положения.

Сначала Троцкий был завербован немецкой разведкой, которая и финансировала через банкиров еврейского происхождения вроде Виктора Адлера, представляющего Ротшильдов, его революционную деятельность, а во время пребывания в Америке, где Троцкий ошивался перед тем, как в 1917 году возвратился в Россию из эмиграции, он был завербован британской разведкой в Нью-Йорке через своего богатого дядюшку по матери Абрама Животовского, известного банкира. Встреча Троцкого с резидентом, которого звали Уильям Вайсман, тоже связанном с Ротшильдами, состоялась в небоскребе на Бродвее при посредничестве некоего бизнесмена, порекомендованного Животовским. Вербовка прошла успешно. И по заданию британской разведки Троцкий отправился в Петроград, чтобы направлять политику большевиков в русло, необходимое британцам, то есть он должен был вредить изнутри, ослабляя Советскую Россию всеми способами. Что он и делал.

И эта его деятельность, направленная против интересов молодой советской страны, проявилась буквально сразу. Заняв пост наркома иностранных дел, Троцкий объявил свою предательскую формулу: «войну прекратить, армию демобилизовать, но мира не подписывать!» Мотивировал он это тем, что, по его мнению, вот-вот должна была вспыхнуть революция в Германии и в Австрии. Но, разумеется, он ошибся, скорее всего намеренно, затянув, при этом, подписание Брестского мирного договора, предложенного, вроде бы, Лениным. Но, не Троцкий ли подсказал Владимиру Ильичу саму эту идею, а потом сделал вид, что отмежевался от нее? И не подсказал ли он Ленину идею независимости Финляндии и стран Прибалтики? Да и такую структуру союзных республик, которая заведомо имела территориальные и национальные противоречия, не он ли предложил?

Воспользовавшись затягиванием мирных переговоров со стороны Троцкого и начав большое наступление с середины февраля восемнадцатого года, немцы и австрийцы без сопротивления заняли огромную территорию и отказались на прежних условиях подписывать мир. В результате Советская Россия отдала, помимо территорий в Польше, на Украине и в Западной Белоруссии, уступаемых по мирному соглашению, еще и всю Прибалтику. В Закавказье в это время, воспользовавшись слабостью советских властей, Турция заняла часть территорий Армении, освобожденных до этого русской армией. Получалось, что из-за подрывной деятельности Льва Троцкого страна уже тогда, к моменту подписания Брестского мира 3 марта 1918 года, фактически потеряла почти миллион километров своей прежней площади. Что, конечно, не могло не порадовать правительство Великобритании. Ведь из-за действий британского агента Троцкого территория бывшей Российской Империи сильно уменьшилась!

Получается, что это Троцкий, как шпион враждебного государства, враг советского народа и революции, намеренно внес все противоречия и в партийную идеологию, чтобы рассорить СССР со всем остальным миром, дискредитируя, таким образом, большевиков и всю страну на международной арене. Следовательно, все начинания Троцкого должны быть немедленно искоренены, как явления вредные, чуждые и ошибочные.

К антиреволюционным деяниям Троцкого Трилиссер отнес и воинствующий атеизм, насаждение которого мешало наладить взаимодействие не только со многими странами, которым была свойственна традиционная религиозность, но и с собственным глубинным верующим народом. И в гонениях на церковь тоже была несомненная вина Троцкого, который ценностями, изымаемыми в церквях, финансировал через Коминтерн свою провокационную политику распространения революции по всему миру.

Но, на самом деле, как выяснили сотрудники ИНО, большая часть средств, полученных от церковных экспроприаций, оседала на заграничных банковских счетах Троцкого и его ближайших последователей. А ущерб был нанесен просто колоссальный. Теперь же, учитывая происки врагов, окопавшихся в Британии и задумавших через агентов влияния, вроде Троцкого, подрубить всю основу русской духовности, что ими успешно осуществлялось целое десятилетие, надлежало немедленно переменить всю политику по отношению к религии, объявить Иисуса Христа первым борцом за права трудящихся и вновь открыть церкви под патронажем ОГПУ. Только теперь уже специально подготовленные служители этой новой церкви, набранные из чекистов, станут использовать религию в качестве пропаганды социалистических ценностей и мировоззрения. Ведь Христос проповедовал, по сути, те же советские ценности: братство, любовь и равенство людей.

Речь Трилиссера вызвала горячее одобрение всех присутствующих на коллегии. И даже Глеб Бокий на этот раз аплодировал своему конкуренту. А я подумал, что если еще и трудовой день для рабочих сделать шестичасовым, обыграв это соответствующим образом в пропаганде, но, при этом, трудиться всех обязать в четыре смены по 6 часов, то это будут настолько серьезные преобразования, что станут настоящей «революцией сверху».

Глава 6

После коллегии я все-таки отправился к себе на квартиру. В виду чрезвычайного положения, мой кортеж усилился броневиком, вооруженным пулеметом, установленным во вращающейся башенке, который тащился сзади, прикрывая арьергард. А впереди моего черного «Паккарда» ехал еще один точно такой же автомобиль с охранниками, вооруженными автоматами «Томпсона». Причем, поскольку тонировка стекол отсутствовала, я приказал завесить боковые окна в каждой из машин черными шторками, чтобы было непонятно, в какой именно машине я нахожусь. Более того, в своей машине я приказал поставить перед собой сразу за передними сидениями броневой лист, способный задержать пули или осколки. Эти элементарные меры безопасности я отнюдь не считал лишними после покушения троцкистов на Сталина. Конечно, лучше было бы использовать специальный представительский автомобиль, защищенный противопульной броней, но, такого пока в спецгараже Лубянки почему-то не имелось.

Придется мне, видимо, воспользоваться машиной генсека, которую ему совсем недавно привезли из Америки. Иосиф Виссарионович хоть и казался скромным человеком в быту и одежде, но в автомобилях толк знал. Все машины из его гаража были просто шикарными для своего времени. Пару лет он разъезжал на «Ролс-Ройсе Силвер Гост». Но сразу же после смерти Ленина, который тоже предпочитал «Ролс-Ройсы», Сталин, видимо из суеверия, пересел на американские модели. Заказав по линии правительства в Америке разные автомобили, Иосиф Виссарионович перепробовал «Бьюики», «Линкольны» и Кадиллаки», но остановил свой выбор на «Паккардах».

В самом начале января 1928 года в гараж Кремля поступил новенький «Паккард-533», сделанный по специальному правительственному заказу и оснащенный 8-цилиндровым мотором, с красивыми хромированными бамперами и с белыми колесами. А самое главное, двери этой машины имели внутренние броневые вставки, за которыми можно было спрятаться от пуль, пригнувшись. Вот только бронированные стекла еще не придумали применять на подобных «членовозах», предназначенных для самых важных персон. Хотя первое бронестекло и было получено французским химиком Эдуардом Бенедиктусом еще в 1903 году, и из него к 1928 году в мире уже изготавливали приборы наблюдения для бронетехники, но применение бронестекла на автомашинах вошло в практику только с развитием технологий изготовления пуленепробиваемых «фонарей» самолетных кабин в конце тридцатых. Потому следует ускорить и этот процесс.

Я понимал, что для Троцкого моя ликвидация стала бы отличным подарком. Но, я все-таки собирался опередить его. По моему приказу Эльза уже собирала группу из женщин-чекисток, таких же отчаянных, как и она сама, которым предстояло проникнуть в Нижний Новгород под видом торговок, чтобы пристрелить или взорвать там Троцкого. А я был абсолютно уверен, что если этого злобного революционного демона ликвидировать, то и весь троцкистский мятеж сойдет на нет. Ведь личность лидера оппозиции, объявившего себя приемником Ленина, являлась мощным катализатором для неповиновения властям Советского Союза, которым Троцкий бросил вызов, быстро собирая вокруг себя в Поволжье всех недовольных правительством в Москве и чекистами на местах.

Меры безопасности в Кремле были усилены. Кольцо оцепления по прилегающим улицам оставалось на месте. Только теперь всеми караулами командовали уже не люди Паукера и Петерсона, которым я после покушения на Сталина не доверял, а мои проверенные чекисты. К счастью, таких после чистки в рядах ОГПУ от сторонников Ягоды и Троцкого осталось все-таки достаточно.

Едва завидев мой кортеж с соответствующими номерами на машинах, караулы отдавали мне честь. Разумеется, я не сбрасывал со счетов возможность врагов мимикрировать под лояльных сотрудников, но вся эта маскировка все равно не поможет им, поскольку внутреннее расследование продолжалось. И повсюду на стратегические объекты были, помимо штатных, внедрены законспирированные внештатные секретные сотрудники для наблюдения за штатными и для их перепроверки. Эти сексоты-внештатники сдавали доклады о деятельности каждого чекиста за прошедшие сутки в секретариат Центрального аппарата ОГПУ, которым руководила моя секретарша Эльза. Для успешного продолжения своей деятельности я очень нуждался в лояльных и неглупых людях. Потому сворачивать свое расследование я не собирался до тех пор, пока лояльность и профессиональная пригодность каждого чекиста не будет доказана на деле.

И не только от врагов, но и от некомпетентных дураков, занявших должности на волне революции в системе ОГПУ, я тоже собирался постепенно избавляться. Ведь в нашей работе ошибаться нежелательно, потому что на чашах весов Фемиды находятся не только само понятие справедливого возмездия, но и человеческие жизни, которые потом, в случае ошибочного следствия и приговора, уже не вернешь. А я всегда, даже еще в прошлом своем воплощении, занимаясь расследованиями преступлений, остро чувствовал свою ответственность не только за соблюдение буквы закона, но и за каждого осужденного.

Потому массовых репрессий я постараюсь, конечно, избежать. И, в то же время, отменять смертную казнь в СССР я не собирался, считая, что законченные негодяи должны обязательно понести кару, соответствующую их деяниям. Вот только их негодяйство должно быть для этого явным и полностью доказанным, а не сфабрикованным. Потому и механизмы контроля потребуются соответствующие, чтобы никто подобным образом не смог бы сводить на просторах страны личные счеты, например, подставляя соседа анонимками под расстрельную статью. Так, рассуждая о мерах по укреплению безопасности и социалистической законности, я подъехал к своей кремлевской квартире.

Хотя я не появлялся дома уже несколько дней, и за это время произошло множество серьезнейших событий, у подъезда меня встречал все тот же дворник, взявший снегоуборочную лопату к ноге и вытянувшийся по-военному при виде моего кортежа. И я, хотя на военной службе и не состоял, а был, скорее, государственным чиновником, но потянулся к полю своей шляпы, чтобы тоже поприветствовать его. Только не отдал честь, как делают военные, а чуть приподнял шляпу, как делают иногда гражданские.

Едва я отпер квартиру своим ключом и вошел внутрь, как Аллочка вышла из детской комнаты в коридор, прикрыв за собой дверь и встретив меня весьма холодно, с недовольным выражением лица. Она скрестила руки на груди, даже не приблизившись, а сразу задав вопрос:

— Где ты болтался столько времени, Вяча? Тут мне страшно одной было. Под окном все время какие-то военные ходили с винтовками. А потом узнала, что в Сталина стреляли прямо внутри дворца.

— И что еще узнала? — спросил уже я ее, поставив свой дорожный чемоданчик в прихожей.

— Еще узнала то, что ты, оказывается, уже давно из командировки вернулся, а домой не идешь! Слышала я, что ты со своей секретаршей мне изменяешь! — выпалила она.

— Кто это тебе такое сказал? — поинтересовался я, снимая пальто.

— Кремлевские жены сказали, вот кто! Наш Рудик заболел за это время, жар у него обнаружился сильный ночью. Ну я и отнесла его на утро в детскую поликлинику при нашей больнице, а там жены разных больших начальников тоже в это время находились со своими больными детишками. И, увидев меня, эти женщины только и судачили друг с другом о том, ничуть меня не стесняясь, что ты теперь вместо Сталина, а ночуешь на Лубянке со своей секретаршей! — всхлипнула Аллочка. Потом ее прорвало на рыдания, и она выпалила сквозь слезы:

— Весь Кремль уже знает, что ты изменяешь мне, и что ее зовут Эльза! Это с ней ты в командировку ездил, оказывается! И это у нее ты застрял на этих днях, предатель! Тебе не понять, какую я чувствую душевную боль! Еще говорят, что эта Эльза старая и страшная баба из Прибалтики! Какая несправедливость! Это мерзко! Я больше не могу тебе доверять! Я не понимаю, Вяча, как смогу теперь с тобой жить вместе! Мне захотелось сразу же забрать Рудика и уйти! Да только не знаю, куда? Ведь ты же меня повсюду найдешь со своими чекистами! Даже и не спрятаться от тебя нигде!

Я мог бы, конечно, отрицать очевидное. Но не стал, решив, что ни к чему хорошему такое отрицание не приведет. Раз уже информация просочилась, и кремлевские жены сплетничают о моих отношениях с Эльзой, то правду скрыть от законной жены будет трудновато. Впрочем, восприняв знание Аллочки о моей измене, как определенный знак, я произнес:

— Да и не надо тебе никуда прятаться. Раз я виноват, то сам и уйду.

И, пройдя в спальню, я молча начал собирать свои вещи. А Аллочка все рыдала и говорила сквозь слезы за моей спиной о том, какой же я подлый изменщик и негодяй, что предал не только ее, но и маленького ребенка, своего сына, который ни в чем не виноват! Видимо, она для себя решила, что припрет меня к стенке своими доводами и, надавив на совесть и на жалость, заставит меня каяться и просить прощения, чтобы я потом, словно побитая собака, чувствовал себя всю жизнь виноватым перед женой и исполнял все ее прихоти. Слушая ее причитания, я понимал, что Аллочка, с одной стороны, разоблачив мою измену, хочет добиться от меня извинений, а с другой стороны, все-таки лелеет надежду, что я останусь с ней. Но, я решил не поддаваться. Чему быть, того не миновать! Раз не сложилась у меня жизнь с этой Аллочкой, то и ладно. Даже и к лучшему, наверное. Ведь ее выбирал себе в жены прежний Менжинский, а вовсе не я!

Начав весь этот разговор прямо с порога, она продемонстрировала тем самым, что уже все обдумала и хорошо подготовилась, чтобы сразу, едва только я вернулся, вылить на меня все эти словесные помои. Впрочем, информация о моей связи с Эльзой, разумеется, была неопровержима. А, поскольку я даже и не пытался ничего отрицать, но и не собирался извиняться, Аллочка только распалялась все больше, перейдя уже на истерический крик. Но, к своему немалому удивлению, внезапно я различил в этом истеричном потоке, похожем на вой сквозь слезы, слова: «Я же так тебя люблю! Я же не смогу жить без тебя! Я не хочу разводиться!». Она противоречила самой себе, тому, что только что наговорила.

Похоже, что жена, действительно, не рассчитывала на настоящий развод. Но, кажется, она боялась не столько разрыва со мной, сколько остаться без пресловутого статуса «кремлевской жены». Ей не хотелось лишиться возможности жить в хорошей квартире на территории Кремля, пользоваться кремлевским медицинским обслуживанием и услугами личной домработницы, а также персональным телефоном и весьма неплохим денежным содержанием. Не обращая внимания на вопли Аллочки, к которым присоединились крики проснувшегося младенца Рудика, я тащил к выходу, помимо того небольшого дорожного чемоданчика, с которым пришел, еще один громадный чемоданище, набитый моими вещами.

Обернувшись на пороге, я сказал ей:

— Можно и не разводиться. Живи здесь, как жила. А я буду иногда заходить, чтобы навестить малыша.

Глава 7

После выяснения отношений с женой, мне пришлось переехать со своими вещами на Лубянку. Конечно, я имел возможность сразу же поселиться в любой конспиративной квартире, принадлежавшей жилфонду ОГПУ, некоторые из которых имели вполне приличную жилую площадь и располагались на центральных улицах Москвы, но я предпочел пока наладить себе временный быт в рабочем кабинете. Во-первых, обострившаяся обстановка в стране, действительно, требовала моего постоянного присутствия на службе, а во-вторых, там вместе со мной находилась Эльза. И наш с ней служебный роман, похоже, в силу сложившихся обстоятельств, плавно перетекал в некую новую категорию «служебной семьи». Ведь мы не только занимались любовью, а большую часть времени просто вместе работали и разговаривали друг с другом, делясь мыслями. И мне это общение очень помогало, потому что лишь с Эльзой я мог обсудить откровенно самые секретные планы, вырабатывая вместе с ней и кое-какие решения.

Она, хоть и была с виду обыкновенной женщиной среднего возраста, но разительно отличалась от беззаботной молоденькой Аллочки не только внешне и по возрасту, но и по своему интеллектуальному развитию и восприятию мира. Хотя Эльза университетов и не кончала, но ее суровый чекистский опыт много значил. Она искренне считала себя бойцом революции, стоящим на страже идей, ради которых эта революция делалась. И Эльза жила этими идеями на самом деле, а не в лозунгах, стараясь делать ежедневно все возможное для того, чтобы бороться с врагами, угрожавшими делу построения социализма.

Причем, ее понимание развитого социалистического общества во многом совпадало с моим пониманием того, каким должен в идеале стать Советский Союз: справедливым и сильным государством, где каждый гражданин будет чувствовать поддержку своей страны во всех начинаниях, направленных на общественный прогресс, одновременно научившись остро чувствовать ответственность за лучшее будущее для всего общества и за свои собственные ошибки. И в этом идеальном государстве каждый человек сделается не эгоистом, а творцом прогресса, обладающим обостренной эмпатией и приносящим пользу обществу на своем месте хоть дворника, хоть высшего госчиновника. А взаимопомощь, забота о согражданах и о благе страны станут смыслом жизни для каждого.

Но, и Эльза, и я отлично понимали, что пока до идеала советским людям очень далеко. Хотя и имелись, конечно, энтузиасты, стремящиеся, как и Эльза, выстроить новый лучший мир, о котором столько говорили коммунисты. Но, энтузиастов этих, своеобразных чудаков, верящих в лучшее и готовых работать даже бесплатно ради скорейшего наступления коммунизма, все-таки было не слишком много. К тому же, далеко не каждый из них посвящал свою жизнь не только трудовым подвигам, сутками засиживаясь на работе, как могла это делать Эльза, но и постоянному преодолению смертельной опасности, которой подвергался каждый чекист без исключения. Ведь любого из сотрудников ОГПУ могли в любой момент убить враги просто за принадлежность к нашей конторе, как, например, троцкисты вырезали всех наших в Горках, в Нижнем Новгороде и в Самаре.

Что же касалось прочих энтузиастов строительства коммунизма или, хотя бы, настоящего справедливого социализма, то этих не слишком многочисленных восторженных пассионариев, как я хорошо знал, потом почти поголовно перебили на войне, если, конечно, они уже и раньше не попали под репрессии тех же Ягоды и Ежова. Например, в деревне под Рязанью, откуда происходила и где всю жизнь прожила моя бабушка, с фронта из полсотни деревенских мужчин, ушедших воевать, вернулись только двое. Причем, один из них на фронте потерял левую ногу, а второму взрывом минометной мины оторвало половину правой руки. И так было во многих деревнях. Сильно не хватало мужского населения после войны. Вот и образовалась пресловутая «демографическая яма». Физически, конечно, отстроила обратно страна все разрушенное немцами тяжелым трудом наших женщин, немногочисленных выживших мужчин и нового подросшего поколения, но только тот неповторимый дух энтузиастов первых советских пятилеток, верящих в идеальное новое общество, основанное на справедливости, исчез навсегда. Ведь лучшие и самые сильные духом люди погибли, не успев вырастить себе достойную смену! И теперь мне нельзя было допустить ничего подобного.

Слушая Эльзу, искренне верящую в коммунизм, я вспоминал свое собственное становление в той далекой уже прошлой жизни, где я умер в солидном возрасте, переместившись назад во времени и очутившись здесь, в теле Менжинского. Когда я после срочной службы во внутренних войсках МВД СССР поступил в Высшую школу милиции в середине семидесятых, при Брежневе, то преподаватели убеждали нас, что мы обязаны гордиться своей страной развитого социализма, что мы все молодые строители коммунизма, что у нас человек человеку друг, товарищ и брат, что все у нас в стране равны перед законом, а партия является руководящей и направляющей силой нашего развития, которая ведет советский народ в сторону построения коммунистического общества. И мы, курсанты-комсомольцы, поначалу вполне искренне стремились соответствовать тому, что внушалось нам.

Вот только каждый из курсантов довольно быстро понимал, что все это больше пустые слова, красивые лозунги, не подкрепленные, к сожалению, практикой реальной повседневной жизни. Но все продолжали и дальше делать вид, что идут по жизни под этими лозунгами. Кто-то из нас притворялся целенаправленно ради успешной карьеры, кто-то просто из боязни показаться не таким, как все, а тех, которые продолжали искренне верить во все это, уже на втором курсе оставались единицы. Все раньше или позже начинали замечать, что слова у нашего преподавательского состава расходятся с делами. Да и четкого определения критериев развитого социализма никто из преподавателей нам не формулировал. Помнится, когда я прямо спросил об этом одного из них, он сказал мне что-то вроде: «Развитый социализм характеризуется тем, что мы живем в обществе зрелой и целостной социальной системы, которая, динамично развиваясь, продвигается к более высокой стадии развития, то есть строит коммунизм, но, пока мы его не построили, основным принципом остается все тот же: от каждого по способностям, каждому по труду». Таким образом, круг лозунгов замыкался сам на себе, ничего не объясняя по сути. Было ясно только, что мы продвинулись вперед в сравнении с первыми пятилетками. На это указывали показатели промышленного роста. Так и лет немало прошло к семидесятым годам с тех пор от первых пятилеток, да и прогресс все это время не стоял на месте по всему миру. И объективное сравнение с промышленным ростом тех же капиталистических США все равно складывалось не в пользу СССР. Мы, почему-то, хоть и строили прогрессивный коммунизм, но никак не могли догнать и перегнать Америку с загнивающей, как у нас вещали все средства массовой информации многие годы, капиталистической системой.

Разумеется, те брежневские годы моей курсантской молодости стали золотым временем развития страны. Заметно выросло качество жизни граждан, которых обучали и лечили бесплатно, а семейным предоставляли за счет государства квартиры. Развивались промышленность, наука и вооруженные силы, а советские космонавты успешно летали в космос. Советский спорт тоже радовал, ставя рекорд за рекордом. Но, все-таки, чего-то не хватило СССР, чтобы не только стать супердержавой, но и укрепиться в этом статусе на века. Ведь не просто так Советский Союз потом развалился, а имелись к такому концу предпосылки, намеки на которые виднелись внимательному наблюдателю уже тогда, в благополучные годы «брежневского застоя».

А застой имел место на самом деле. И, прежде всего, он выражался в ухудшении оперативности государственного управления. Не только излишняя заидеологизированность, но и забюрократизированность всех государственных структур и самой партии, которая к тому времени срослась с чиновничьим аппаратом в единый и неделимый огромный больной организм, сделали управление этой самой социалистической «динамично развивающейся системой» совсем не динамичным, а наоборот, абсолютно неуклюжим и неповоротливым. И если на внешние угрозы реагировать тогда еще как-то успевали, то для реагирования на внутренние изменения в стране, порождаемые новыми реалиями и увеличившимися запросами общества, скорости принятия решений застойного Политбюро уже критически не хватало.

Потому, например, и планы, спускаемые сверху на предприятия, все больше теряли обратную связь с реальностью, переставая соответствовать запросам людей и порождая многочисленные приписки вместо полезной продукции, необходимой гражданам. И это помимо всей пагубности чиновничьей коррупции, повсеместного кумовства и воровства, расплодившихся к концу застойных лет на всех уровнях. Наблюдая все эти явления жизни вокруг себя, я уже в пору своей курсантской молодости задумывался над противоречиями советской системы, подозревая, что что-то у нас делается совсем не так, как надо бы, если мы на самом деле собираемся строить развитый социализм, а не только говорим об этом на комсомольских собраниях. Но, к моему все большему удивлению и разочарованию, красивые слова звучали, а ничего к лучшему не менялось. Наоборот, в конце семидесятых ассортимент в магазинах начал ухудшаться, а когда я выпустился, сделавшись поначалу участковым, началась знаменитая «гонка на гробах», когда генсеки умирали друг за другом. А за скоротечными смертями старых генсеков пришел Горбачев, разваливший страну…

Слушая мечтания Эльзы о коммунизме, мне почему-то вспоминалось и то, как я в детстве одно время мечтал стать не космонавтом, не полярником, а стахановцем. Каким же наивным я тогда был мальчишкой, мечтая добывать самый обыкновенный уголь в шахте! Ведь мне старшие внушали, что Стаханов являлся самым настоящим героем труда и примером для подражания. Но, позже, когда немного подрос, то начал понимать, что в СССР не только слова с делами расходятся, а что у нас далеко не все равны, а есть те, кто ровнее других, например, милиционеры. Потому в милиционеры я и пошел, дослужившись, в итоге, до должности председателя ОГПУ и даже до генсека.

Правда, для этого мне пришлось сначала умереть в будущем, чтобы потом оказаться в прошлом. Впрочем, это, наверное, не слишком высокая цена за уникальную возможность изменить путь развития огромной страны? Мне выпал удивительный шанс все поправить, который ни в коем случае нельзя упустить! Обнимая заснувшую Эльзу, лежа с ней на черном диване в начальственном кабинете на Лубянке, слушая, как она посапывает рядом, и думая о своем, я прокручивал в своей голове разные варианты развития Советского Союза, отчетливо понимая свою ответственность перед его жителями. И, возможно, все бы могло сложиться неплохо, вот только теперь мне очень мешал Троцкий. Этот мятежный демон, возмутитель спокойствия, разумеется, не сидел без дела у себя в Нижнем Новгороде, собирая силы. Впрочем, наши войска тоже постепенно подтягивались к Москве из других округов.

Глава 8

Всю ночь в среднерусский старинный город Владимир, находящийся примерно посередине между Москвой и Нижним Новгородом, прибывали со стороны столицы все новые эшелоны с войсками. Дело в том, что Троцкий не собирался терять время. Понимая, что шансов на победу в стремительности бросков больше, чем в пассивном окопном сидении глухой обороны, он немедленно бросил свою Нижегородскую дивизию в атаку в сторону Владимира, рассчитывая с наскока взять этот важный транспортный узел. А оттуда, при благоприятных обстоятельствах, троцкисты могли бы довольно быстро распространить свою власть на север до Костромы и на юг до Рязани, создав, таким образом, угрозу Ярославлю на севере, Туле на юге и даже самой Москве на западном направлении от Владимира. Создав в перспективе настоящий фронт протяженностью более трех сотен километров по дуге Рязань — Владимир — Кострома, угрожающий охватом столицы с востока и имеющий перспективы развития на флангах на Ярославль и Тулу.

Но, взять стратегически важный город Троцкому не позволили. Его войска остановили еще на середине железной дороги между Нижним Новгородом и Владимиром. Буденный успел выставить заслон перед Вязниками. И первое крупное сражение новой гражданской войны с троцкистскими мятежниками состоялось в семи километрах к востоку от этого населенного пункта возле села Пировы-Городищи. Поле боя с севера ограничивалось берегом реки Клязьма, а с юга — насыпью железной дороги. Именно в этом месте, на подходе к селу, возле ручья Чагановка, конница Буденного на рассвете атаковала пехотные части нижегородцев.

Правый фланг командарму прикрывали два бронепоезда, стоящие на железнодорожных путях и обороняемые бойцами из дивизии имени Дзержинского, которые и остановили продвижение троцкистов по самой железной дороге, вовремя разобрав рельсы впереди и вынудив прибывающие эшелоны противника останавливаться и разгружаться, накапливая живую силу на этом открытом участке сельской местности возле деревеньки Секерино, откуда мятежники и двинулись через заснеженные поля на Пировы-Городищи, пытаясь взять более крупный населенный пункт, в котором имелась даже большая каменная церковь. Задние эшелоны с войсками, посланные Троцким на штурм Владимира, прибывая, подпирали передние, не давая им отступить и внося изрядную сумятицу. В результате чего самый первый эшелон с мятежниками, попав под плотный огонь, ведущийся с переднего бронепоезда дзержинцев, был полностью уничтожен. Попав в эту импровизированную засаду, устроенную дзержинцами на железной дороге, мятежники понесли существенные потери. Им приходилось разгружать свои оставшиеся эшелоны в чистом поле под артиллерийским огнем бронепоездов дзержинцев.

Впрочем, троцкисты из Нижнего тоже вскоре пригнали свой бронепоезд, вооруженный орудиями, спешно снятыми с кораблей Волжской военной флотилии. И, пока бронепоезда перестреливались друг с другом, прискакали отряды буденовцев и сходу атаковали. Не давая троцкистам закрепиться на краю села Пировы-Городищи, они беспощадно рубили мятежников шашками. Впрочем, атаку стремительно развить конникам не удалось, потому что лошади попадали под фланговый огонь пулеметных гнезд, которые троцкисты успели оборудовать в окрестных амбарах. Под плотным пулеметным огнем, теряя коней и их всадников, буденовцы вынужденно отступили, укрывшись среди сельских домов. Но, они все-таки сумели достать своими шашками и затоптать лошадьми многих мятежных нижегородцев.

Оставшиеся в строю нижегородцы, воодушевленные тем, что кавалерийский наскок буденовцев, хоть и с потерями, но все же удалось отразить, перешли в контратаку при поддержке речников волжской флотилии, одетых, как и настоящие моряки, в черные бушлаты и бескозырки. Вот только на суше они воевать совсем не привыкли, оттого контратака быстро захлебнулась, не достигнув успеха. После еще нескольких попыток обоюдных контратак силы сторон для решительных бросков оказались истощены. И потому обе противостоящие стороны перешли к обороне, спешно окапываясь и организуя огневые рубежи между селом Пировы-Городищи и деревней Секерино.

В Москве события тоже развивались стремительно. Все время ночью поступали доклады из штаба РККА, а рано утром Глеб Бокий позвонил мне, сообщив, что накануне поздно вечером его чекистами из прослушки перехвачен интересный разговор, состоявшийся по телефону между Бухариным и Рыковым. Стенограмму мне вскоре принес курьер. Содержание, действительно, показалось мне весьма любопытным. Уже одно то, что оба этих товарища в разговоре между собой именовали себя «левыми коммунистами», настораживало.

Насколько я помнил, когда их обоих судили в 1938 году, то обвиняли в принадлежности к право-троцкистскому блоку, то есть, расстреляли Бухарина и Рыкова при Ежове, как сторонников Троцкого. Но, из перехваченного разговора между ними выходило, что они считали друг друга причастными к иному оппозиционному течению внутри партии большевиков. Тем не менее, называя себя «левыми коммунистами», они претендовали на какое-то свое особенное мнение в партийной верхушке. Да еще, как следовало из их разговора, заодно с ними из членов Политбюро был и Томский. И меня, разумеется, все это очень заинтересовало.

У них имелась своя собственная концепция развития страны. Они, например, желали сохранить НЭП. Но, кажется, они не планировали новый «дворцовый переворот». Во всяком случае, открыто не говорили по телефону о подобном варианте. Может, опасаясь прослушки, а может просто не считали подобный вариант приемлемым для себя. Во всяком случае, Рыков отзывался обо мне более уважительно, убеждая Бухарина, который меня явно недолюбливал, называя «польским выскочкой», что сейчас, после покушения на Сталина, никого другого, подходящего на роль громоотвода, кто добровольно взял бы на себя все риски создавшегося положения, в верхах не найти.

Почему-то Рыков считал, что я, в данный момент, очень подходящая фигура, на которую потом можно будет списать все неудачи и ошибки сложившейся непростой ситуации. Рыков с Бухариным почему-то не сомневались, что я обязательно натворю что-нибудь ужасное, и потом меня будет в чем обвинить, после того, как я возьму на себя все риски, разберусь с Троцким и троцкистами. То есть, эти двое намеревались банально использовать меня. Они собирались подставить меня под все свалившиеся на СССР проблемы, сами оставшись чистенькими. А потом, когда я сделаю свое дело, они планировали… закопать меня. Бухарин так и сказал: «Ладно, дадим пока этому поляку покуролесить, а потом спишем все на него и закопаем». Тут, как я понимал, речь шла, как минимум, про то, чтобы слить на меня всю грязь и закопать фигурально, обвинив во всех грехах, а, как максимум, они могли и вынашивать план моей физической ликвидации, когда с троцкистским мятежом все закончится. Но, из перехваченной беседы пока было не понять, что же именно они имели ввиду.

— Я считаю, что в данный момент никто другой не сумеет провести страну сквозь эту новую опасность. Только Сталин мог бы справиться с Троцким, вышедшим из-под контроля и начавшим войну, но троцкисты вывели Кобу из игры. Потому Менжинский нам сейчас очень пригодится на месте генсека, — говорил Рыков.

— Да, этот польский выскочка сейчас будет полезен нам, я понимаю, — соглашался Бухарин. И тут же добавлял:

— Но, лично мне он не симпатичен. Он настолько категоричен, что я даже иногда не могу с ним разговаривать, потому что он меня бесит. Слишком правильного из себя строит.

— Думаю, что стоит потерпеть. Во всяком случае, этот поляк помягче, чем Джугашвили, — замечал Рыков.

Но Бухарин возражал:

— Да где уж мягче! Это одна видимость. Мягко стелет, да жестко спать!

Перечитав еще раз стенограмму перехвата, я решил для себя, что обязательно следует разобраться с этими высокопоставленными товарищами, а пока приказал усилить за ними негласное наблюдение. Я подумал, что, возможно, ненависть Бухарина ко мне кроется в том, что я начал серьезно копать под Коминтерн, который он возглавляет с конца 1926 года, после того, как сняли Зиновьева. Возможно, что Бухарин за это время плотно подсел на денежные потоки, идущие по линии этой международной организации. И теперь, разумеется, он не желает с этих выгодных потоков слезать.

И, поскольку Бухарин в курсе, что я форсирую отказ от распространения революции на другие страны, то, возможно, видит в моей политике угрозу для личного обогащения? Хотя, в сущности, я продолжаю в отношении Коминтерна политику Сталина, направленную на сокращение финансирования. Вот только, если Сталин сокращал финансирование постепенно, то я собираюсь действовать в этом направлении более резко. Надо будет проверить, чем же Бухарин живет. А я подозревал, что далеко не только зарплатой…

С другой стороны, мне было обидно, что этот достаточно умный человек ненавидел меня. Ведь, как экономист, Бухарин не только поддерживал НЭП, но и выступал за более мягкую модель коллективизации сельского хозяйства. Впрочем, сама его личность у меня симпатий не вызывала. Он символизировал для меня всю ту аморфность определенного типа советского прогнившего интеллигента, всегда склонного к внутренним метаниям, но не способного лично сражаться со злом и постоянно готового предать даже себя самого в том случае, если внешние обстоятельства переменятся. Да и экономистом он был, надо сказать, все же посредственным, больше из теоретиков, которые не знают практики. И мне казалось странноватым, что такой внутренне неуравновешенный и недостаточно компетентный человек руководил не только влиятельной международной организацией, которой являлся Коминтерн, но и главной газетой страны!

А контроль над СМИ был очень нужен прямо сейчас, поскольку я намеревался оперативно вести против Троцкого еще и информационную войну, отвечая публикациями в центральной прессе на все его провокации. Хотя «Правда» и напечатала на передовице мое воззвание под заголовком: «Все на борьбу с троцкистами!», но из тех материалов, которые я послал накануне через курьера в редакцию, я увидел на полосах свежей газеты лишь некоторые, да и то в сокращенном виде. Например, половину тезисов из важной речи Трилиссера на последней коллегии ОГПУ Бухарин не напечатал. И уж по этому поводу я намеревался переговорить с ним лично, подумав, что по отношению к Сталину Бухарин такого самоуправства себе вряд ли позволил бы, поскольку хорошо знал, что Коба надавит, заставив напечатать каждую строчку. Вот только Бухарин пока не брал в расчет, что я тоже способен надавить.

Я уже хотел вызвать его к себе, но меня отвлекли доклады начальников отделов ОГПУ о принятых мерах в отношении троцкистов. Ведь и этой ночью по всей стране прокатилась волна арестов. Тысячи сторонников Троцкого хватали прямо в квартирах, в коммунальных комнатах, на дачах, даже в больницах и в санаториях. Пытавшихся бежать ликвидировали на месте. Чекисты, озлобленные после расправ, учиненных троцкистами над нашими сотрудниками в Горках, в Нижнем Новгороде и в Самаре не склонны были миндальничать с внутренними врагами. В армии тоже прошли чистки, в результате которых многие высокопоставленные командиры, отметившиеся симпатией к Троцкому, подверглись аресту или ликвидации.

Глава 9

По моему приказу чекисты в Ленинграде арестовали Августа Ивановича Корка, командующего войсками Ленинградского военного округа. Причем, арестовали его сразу, как только вспыхнул мятеж еще в Горках. Одновременно в Киеве арестовали и командующего войсками Украинского военного округа Иону Эммануиловича Якира. Похватали и военных рангами пониже, но тоже симпатизировавших троцкистам. Таким образом удалось предотвратить распространение мятежа по стране.

Но, в Поволжье мятеж все-таки разрастался. Пока Буденный бился с войсками мятежников возле села Пировы-Городищи, агитаторы Троцкого, подкрепленные отрядами красногвардейцев-троцкистов, поднимали людей в сельской местности на бунт, призывая крестьян присоединяться к своему мятежу, который они, конечно, мятежом не называли, именуя себя «верными ленинцами» или просто «ленинцами», желающими восстановления справедливости. И эти люди насаждали повсюду, где они появлялись, ненависть к чекистам, называя всех сотрудников ОГПУ врагами, узурпировавшими власть в Москве. А самым главным врагом, разумеется, объявлялся я.

Если чекистов троцкисты уничтожали без всякой пощады, то партийным и советским чиновникам на местах они не угрожали физически, а просто перетягивали их на свою сторону под страхом увольнения. И те, даже если до этого и не симпатизировали троцкистам, в большинстве соглашались работать на них. Ведь Советская власть, по утверждениям агитаторов Троцкого, вроде бы, не менялась, а лишь «очищалась от узурпаторов-чекистов, от гнусной хунты ОГПУ». Потому и власть самого Троцкого, объявившего своей столицей Нижний Новгород, большевики и советские управленцы на местах все-таки признавали, как вполне законную, хотя и знали, конечно, об исключении Троцкого и его последователей из партии по решению последнего партийного съезда. Вот только люди под давлением троцкистской агитации уже не могли точно понять, было ли это решение законным, или же то была провокация, организованная Менжинским, против верных ленинцев?

Кто-то из местных чиновников переходил на сторону троцкистов, скрепя сердце, действуя так из-за страха лишиться должности. Но были и такие, кто вполне добровольно соглашался сотрудничать с «обновленной советской властью, избавленной от чекистской сволочи». А вот тех большевиков и местных бюрократов, кто пробовал возмущаться и протестовать, оказались единицы. Личность Льва Троцкого, как и то, что он объявил себя после покушения на Сталина «единственным законным и верным преемником и наследником Ленина», разумеется, имела большое значение для простых людей. Ведь все помнили его еще наркомвоенмором Советского Союза, да и выступления Троцкого с самых высоких трибун страны звучали не так давно. А произносить речи, зажигающие народ, он умел. Потому основная масса трудящихся на местах в Поволжье быстро признавала вождем именно его.

Нижегородцы даже вполне охотно вступали в троцкистское ополчение. Многих из них, одурманенных троцкистской пропагандой, распирала гордость за свой город. Они надеялись на то, что Нижний теперь навсегда сделается столицей страны, а Москву скоро возьмут войска Троцкого, наведут там порядок, может быть, даже разграбят в ходе взятия, после чего она станет обыкновенным городом без всякого столичного статуса. Эти люди не понимали сути произошедшей подмены. Ведь красных флагов и лозунгов про революцию никто не снимал. Наоборот, к ним еще и прибавились новые, развешенные повсюду троцкистами: «Даешь мировую революцию! Подожжем мировой революционный пожар!»; «Мы не остановимся! Даешь революцию в Европе и Америке!»; «Трепещи, мировой империализм! Революционные массы скоро раздавят тебя!» И еще: «Бей чекистов, предателей дела революции!»; «Долой узурпатора Менжинского!»; «Верные ленинцы вызывают чекистов на бой!»; «Запретим и ликвидируем ОГПУ по всей стране!»

Обо всем этом мне исправно докладывали. Хотя наши конторы в населенных пунктах, взятых мятежниками под свой контроль, троцкисты и разгромили, убив многих чекистов, но законспирированные сети секретных сотрудников все еще функционировали, посылая зашифрованные телеграммы в центр. Потому я, например, знал, что в газете «Волжская правда» сегодня вышла передовица, обвиняющая чекистов в организации покушения на Сталина и в захвате власти в Москве. Я же не мог оперативно вести контрпропаганду, поскольку Бухарин саботировал мои начинания, отказавшись опубликовать в «Правде» статью о расследовании покушения на генсека, которое, как выяснилось, заказал сам Троцкий. А также главред главной газеты страны не выпустил подробный материал про зверства троцкистов в Горках. И я собирался устроить Николаю Ивановичу разнос в самое ближайшее время.

Но сначала я переговорил по телефону с новым начштабом Шапошниковым, приказав ему немедленно задействовать авиацию против мятежников. Он же сообщил мне, что дополнительные части РККА уже выдвигаются навстречу мятежникам с разных направлений. Вот только глубокий снег не позволял коннице развивать успех, отчего сражение у села Пировы-Городищи шло, в основном, на узкой полосе вокруг железной дороги. Убедившись, что военные организовывают противодействие троцкистам, пусть и не так быстро, как мне хотелось бы, но войска все-таки на передовую прибывают и вступают в бой, я позвонил Молотову, приказав, чтобы он немедленно снова собирал Политбюро. Наскоро перекусив прямо в своем кабинете, я выехал с Лубянки в Кремль.

Молотов, как всегда, выполнил мое распоряжение четко. К двум часам дня все заседатели высшего партийного собрания уже были на месте. А я сразу выступил с небольшой речью, обозначив проблемы борьбы против мятежников. Коротко проинформировав о ситуации и не став скрывать, что не удовлетворен скоростью развертывания войск Красной Армии, я заострил внимание на проблеме ведения информационной войны, открыто обвинив Бухарина в саботаже пропагандистских материалов, которые надо было немедленно напечатать в «Правде» и зачитать на всех радиостанциях Москвы. Но, он не удосужился сделать ни того, ни другого! И я прямо задал вопрос: почему? Все присутствовавшие уставились на него, а Николай сидел, побледневший под взглядами остальных партийных бонз, и что-то мямлил в свое оправдание.

— Я… не хотел слишком сильно волновать народ, — протянул Бухарин. И добавил уже увереннее:

— Мне кажется, что наши люди уже очень устали от насилия. Они хотят спокойствия, передышки. Потому я не считаю нужным лишний раз волновать советских граждан…

Но я поставил его на место, сказав жестко:

— Как председатель ЧКГБ, я требую, чтобы вы, товарищ Бухарин, не рассуждали, а печатали то, что необходимо нам для идеологической борьбы с Троцким! Или же вы собираетесь покрывать его преступления?

Под моим строгим взглядом поверх очков Николай побледнел еще больше, пробормотав:

— Как вы могли подумать такое? Я просто не хотел бы раздувать конфликт. Хватит уже нам убийств. Возможно, дело еще можно уладить переговорами, а такие резкие публикации, которые предлагаете вы, могут сильно осложнить переговорный фон!

— Значит, вы уже о переговорах с Троцким подумываете? — неожиданно задал вопрос Молотов.

И Бухарин признался:

— Да, я за решение проблемы путем переговоров. Все-таки Лев Троцкий много лет являлся нашим партнером по партии и правительству. Возможно, вместо военных действий внутри страны, нам следовало бы попытаться создать коалиционное правительство из разных партийных фракций?

— Товарищ Сталин был бы категорически против! — заметил Молотов, а Ворошилов, как обычно, поддакнул ему.

Тут снова вмешался я:

— Отдаете ли вы себе отчет, Николай Иванович, что предлагаете? Ведь вы, по сути, желаете сотрудничать с врагами, от рук которых прямо сейчас гибнут советские люди! И это вместо того, чтобы беспощадно обличать их бесчеловечные действия через газету «Правда» и по радио! Да вы не пропагандист, батенька, а самый настоящий коллаборационист!

Бухарин зло глянул мне в глаза, проигнорировав мои слова и бросив мне в лицо обвинение:

— Это вы и ваши чекисты втянули нас в вооруженное противостояние! Вы же первый выступили на съезде с обличениями Троцкого и устроили гонения на его последователей! Вот и результат! А Лев не тот человек, который молча стерпел бы подобные унижения! И я не верю вашему расследованию, что за покушением на Сталина стоит именно он. Возможно, что это ваши чекисты все организовали, тот же Трилиссер легко мог подослать этого своего Блюмкина…

Пожалуй, Бухарин вел себя слишком даже дерзко. И мне в мозг закралась мысль: не ведет ли он, на самом деле, с Троцким какие-нибудь сепаратные переговоры? И, возможно, Бухарин уже заручился поддержкой других членов Политбюро? Во всяком случае, никто, кроме Молотова, пока не высказывался, осуждая позицию Николая. Остальные молчали, словно чего-то выжидая. А не сговорился ли Бухарин с остальными заседателями, чтобы предать и сместить меня? От этой мысли даже сделалось не по себе, а на спине у меня выступил холодный пот.

Но, тут высказался Рыков:

— В самом деле, почему бы не попробовать договориться? Если условия устроят нас, мы можем пойти на некоторые уступки. Предлагаю вынести вопрос о переговорах с Троцким на голосование. Кто «за», прошу поднять руки.

И он сам поднял руку первым. А я, внимательно посмотрев на Алексея Ивановича, сразу припомнил их недавний телефонный разговор с Бухариным, перехваченный сотрудниками СПЕКО, подумав: «Ведь точно же сговорились за моей спиной, гады!» Наверняка между Бухариным и Рыковым напрямую, без всяких телефонов, имели место и другие подобные разговоры, направленные на выработку «переговорной позиции». И я уже подозревал, что и остальные члены Политбюро были в той или иной степени втянуты этими «левыми коммунистами» в предательскую «партию мирных переговоров».

Да, это было самое настоящее предательство. Похоже, Бухарин все-таки подговорил Рыкова устроить тихий «дворцовый переворот», который я прозевал, не ожидая подобного удара в спину! Впрочем, голосование быстро дало мне ответы об участниках этого нового заговора. Следом за Рыковым и Бухариным руку поднял Томский, а за ним несколько неуверенно, но все же потянул руку вверх Рудзутак. Похоже, «левые коммунисты» неплохо провели предварительную обработку, раз так быстро перетянули его на свою сторону. Интересно, что они этому Рудзутаку пообещали?

Сердце мое в тот момент екнуло. Но, против переговоров уверенно проголосовали Молотов, Ворошилов, Куйбышев и Калинин. Получалось, что голоса разделились поровну. И это означало самый настоящий раскол в составе Политбюро! Вот только я, конечно, присоединился к голосам против переговоров. И потому перевес в один голос оказался на моей стороне. Но, радоваться было рановато, потому что Бухарин сразу заметил:

— А вы, товарищ Менжинский, формально голосовать права не имеете, поскольку вас еще не успели утвердить членом Политбюро.

— Да, у вас нет совещательного голоса на этом заседании. Вы можете только вносить предложения, — поддакнул Бухарину Томский.

Глава 10

— Но, он же избран нами исполняющим обязанности генерального секретаря ЦК, а это высшая партийная должность! И потому он имеет право принимать участие в самых высших партийных собраниях, — попытался возразить Молотов.

Вот только Бухарин настаивал на своем:

— Принимать участие имеет право. Это так. Но, права голоса на заседаниях Политбюро у него нет! Поскольку правом голоса на подобных собраниях обладают лишь члены Политбюро и те кандидаты в члены, которым предоставлено право совещательного голоса! А товарищу Менжинскому такого права официально не предоставляли.

Тут неожиданно возразил Калинин:

— Позвольте не согласиться, Николай Иванович! Должность генерального секретаря уже сама по себе предполагает его членство в Политбюро, как и право голоса. А раз товарищ Менжинский назначен на эту должность, пусть и исполняющим обязанности, следовательно, он, фактически, объявлен и членом Политбюро. Поскольку генеральный секретарь избирается из членов Политбюро, и никак иначе!

Тут и я перешел в атаку, поняв, что если прямо сейчас не пресеку неповиновение, то эти «левые коммунисты», руководимые Бухариным, начнут вить из меня веревки. Потому я строго сказал:

— Вы, товарищ Бухарин, забываете, что меня избрали еще и председателем ЧКГБ с самыми серьезными полномочиями, делегированными мне этим же собранием, ради наведения порядка в стране. А потому, как председатель ЧКГБ, я обязан арестовать вас, как саботажника и подстрекателя к политическому расколу в Политбюро. А всем прочим напоминаю, что фракции в партии были запрещены еще Владимиром Ильичом Лениным.

Николай дернулся, хотел еще что-то сказать, но Эльза, которая, как всегда, присутствовала вместе со мной на собрании в качестве секретаря, едва услышав о моем решении арестовать Бухарина, сразу переместилась почти мгновенно и бесшумно, словно кошка. Оказавшись за спиной у главреда «Правды», она прижала ствол своего револьвера к его голове, сказав почти ласково:

— Не нужно сопротивляться. Пройдемте со мной.

Но, Бухарин, услышав женский голос, похоже, не воспринял происходящее всерьез. Привстав со стула, он обернулся и попытался отобрать револьвер у секретарши. Ведь он считал Эльзу самой обыкновенной секретаршей и не более того, не предполагая, что перед ним закоренелая хищница, не однажды пробовавшая вкус человеческой крови. Потому он разозлил ее совершенно зря, оказавшись на полу после того, как был оглушен резким ударом рукояткой револьвера в область виска.

Я тоже времени не терял, отступив к двери и приказав караульным из своей личной охраны увести арестованного и доставить его в следственный изолятор Лубянки. После покушения на Сталина, я взял за правило выставлять в коридоре возле тех помещений, в которых мне приходилось работать, крепких парней из дивизии имени Дзержинского, вооруженных «Томпсонами». Они же охраняли меня и в поездках. До создания аналога ФСО было еще далековато, но охрана для первого лица являлась насущной потребностью уже сейчас.

Люди, отобранные мной для этой цели, сопровождали нас с Эльзой, когда мы передвигались по железной дороге на бронепоезде, да еще они же приняли активное участие в атаке на мятежников в Горках. Так что ребята уже показали себя в настоящем деле. К тому же, я отобрал себе в охранники только тех парней, которые умели неплохо стрелять, лично пристрелив кого-нибудь из врагов. Каждый из моих чекистов-телохранителей прошел гражданскую войну, а некоторые из них — и войну империалистическую. Такие ветераны не растеряются в трудный момент.

И сейчас они, разумеется, тоже не растерялись, сразу приняв Бухарина, как положено. На глазах у изумленных заседателей Политбюро, двое рослых дзержинцев быстро вошли в помещение, и, не говоря ни слова, рывком подняли арестованного. А Эльза, вынув из своей дамской сумочки наручники, проворно защелкнула их на запястьях у Николая Ивановича. Он кричал: «Вы ни имеете права! Это произвол! Я председатель Коминтерна и главред центральной газеты!» И еще что-то в том же роде. Когда его выносили из зала для заседаний, он пытался упираться ногами, но, высокие парни подняли его повыше так, что ноги перестали доставать до пола, и он сучил ими в воздухе, словно непослушный ребенок. А Эльза предупредила Николая, что если будет кричать, то рот его заткнет кляпом. И, похоже, на этот раз Бухарин поверил этой женщине, перестав вопить и покорившись судьбе.

Когда двери за конвоирами закрылись, на лицах у заседателей читалась растерянность. Они нервно бросали удивленные и даже затравленные взгляды то на меня, то на Эльзу, словно бы видели нас впервые. Смотрели они и друг на друга, словно бы прикидывая, кто будет отправлен на Лубянку следующим. А я грозно смотрел на них поверх круглых стекол своих очков и загадочно молчал, понимая, что только что серьезно напугал их.

— Ну, у вас и методы, — наконец протянул Рыков. И я уловил дрожь в его голосе.

Вслед за ним более конкретно высказался Томский:

— До сегодняшнего дня у нас руководство всегда осуществлялось путем демократического централизма, посредством съездов и собраний, вроде нашего. Даже товарищ Сталин всегда придерживался этого правила. А вы, товарищ Менжинский, продемонстрировали нам всем только что просто какие-то диктаторские наклонности!

Но, я возразил ему:

— Простите, но вы определитесь вначале, товарищ Томский, чего хотите больше: демократического централизма, или наведения порядка? Я же, всего лишь, действую в рамках своих полномочий председателя ЧКГБ. И хочу напомнить вам, что товарищ Ленин формально не являлся генеральным секретарем партии, а занимал должности предсовнаркома и главы Совета труда и обороны. Но это никак не мешало ему считаться вождем революции и принимать любые решения ради установления Советской власти и победы в гражданской войне. Или же вы считаете, что товарищ Ленин тоже был диктатором?

Томский заспорил:

— Вы не имеете права сравнивать себя с Лениным! Он глыба, поскольку сделал революцию! А сегодня, когда Ленина с нами давно нет, да и товарищ Сталин серьезно ранен, решаем все мы, узкий состав Политбюро. Мы и есть, на данный момент, высший орган власти Советского Союза! И вы не можете без нашего ведома арестовывать кого-то из нас! Даже при всех ваших полномочиях, доверенных вам нами ради скорейшего наведения порядка в стране, вы не имеете права так просто арестовать члена Политбюро без соответствующего голосования!

Посмотрев на остальных заседателей, излучающих неуверенность и нервозность, я сказал:

— Насколько я знаю, подобный регламент, на данный момент, не разработан. И вы, товарищ Томский, как я понимаю, пытаетесь изобрести его на ходу. Что ж, мы можем и проголосовать, раз вы настаиваете.

И я тут же добавил категорично:

— Надеюсь, больше ни у кого не возникает сомнений по поводу правомочности моего совещательного голоса?

На этот раз Томский с Рыковым промолчали, как и почти все остальные. И только Молотов сказал совершенно четко и недвусмысленно:

— По-прежнему считаю, что вы, как генеральный секретарь, имеете право голоса.

И я обратил внимание, что назвал он меня в этот раз уже генсеком, а не исполняющим обязанности. А остальные члены Политбюро не посмели возразить. Воодушевившись этой маленькой победой, я предложил голосовать сначала за исключение Бухарина из Политбюро, а потом за его арест. Как я и предполагал, в обоих случаях против проголосовали только Рыков и Томский. Но, Рудзутак на этот раз не рискнул открыто поддержать «левых коммунистов». Этот хитрец и приспособленец, как видно, почувствовал, что ветер переменился, и потому воздержался. Все остальные проголосовали «за». Тогда я тут же поставил на голосование вопросы освобождения Николая Бухарина от занимаемых должностей.

Впрочем, и это голосование состоялось с тем же результатом. Большинство членов Политбюро поддержали меня. И я понял, что постепенно начинаю успешно осваивать на практике аппаратные игры высокого уровня. Я уже приблизительно знал, как этими заседателями из Политбюро манипулировал Сталин, стравливая их между собой, заручившись поддержкой большинства, вот только до его авторитета мне, конечно, пока было еще далеко. В то же время, постоянно заставлять их одним только страхом делать то, что нужно для блага страны, я не собирался. Мне хотелось наработать настоящий авторитет в их глазах. А для этого мне еще только предстояло совершить поступки, которые произведут на высших партийных бонз достаточно сильное впечатление. Например, если я решу проблему с мятежом троцкистов.

Конечно, когда я думал о ликвидации Троцкого, то на ум сразу приходили мысли о ледорубе Рамона Меркадера. Но, это, разумеется, на меня действовал стереотип, приобретенный в прошлой жизни, до моего попадания сюда. На самом деле, способов ликвидации «демона революции» имелось в арсенале чекистов немало. Зачем же грубо бить этого Лейбу Бронштейна по голове, если можно изящно сделать ему смертельную инъекцию, подложить яд в еду или просто произвести хороший прицельный выстрел или подрыв умело заложенной взрывчатки? А наши девушки-чекистки, которых подобрала Эльза из числа своих боевых подруг, владели разными способами причинения смерти и были полны решимости отомстить. Они уже отправились в Нижний Новгород разными путями и под различными легендами.

Их секретные кодовые имена-позывные Эльза позаимствовала прямо из серпентария: «Белая гадюка», «Коричневая кобра», «Черная гюрза» и «Рыжая медянка». Впрочем, это ненавязчиво подсказал ей я, вспомнив один иностранный фильм, который тут еще, конечно, не сняли, где фигурировала некая «Черная мамба» и ее подельники из отряда убийц. В нашем случае первое слово обозначало цвет волос. И пока я вел политические дискуссии в Политбюро, блондинка, шатенка, брюнетка и рыжая отправились на опасное задание.

Всех их объединял опыт службы в нашей конторе, восходящий к временам ЧК и гражданской войны. В то время каждая из них потеряла кого-нибудь из близких. Одна лишилась родителей, расстрелянных белыми, у другой убили любимого, у третьей погибли братья, у четвертой враги застрелили сына. Так что мотивация у каждой имелась железная, замешанная на крови. К тому же, мы с Эльзой подбирали их таким образом, чтобы ни одна не симпатизировала идее мировой революции, распространяемой троцкистами.

Глава 11

Продолжив работу вместе с членами Политбюро уже после ареста Бухарина, я озадачил их множеством вопросов, которые требовали решения. Несмотря на происшествие, заставившее половину присутствующих не на шутку испугаться, заседание продолжалось. И Рыков с тревогой высказался о международном положении, посетовав на то, что внешние враги непременно воспользуются нашим противостоянием с троцкистами, чтобы попытаться создать новую внешнюю угрозу для СССР. Я же на это сказал ему:

— Позвольте, Алексей Иванович! Но мы тоже не собираемся сидеть, сложа руки. Нам просто надо застращать этих внешних врагов самим Троцким. Ведь он же сам себя постоянно дискредитирует в глазах всех иностранных капиталистов уже самой своей любимой идеей мировой революции! Вот и надо, чтобы иностранные правительства поняли, что им необходимо сейчас нас, наоборот, поддержать. Капиталистические страны просто обязаны оказать помощь нашему правительству ради того, чтобы вот эта самая идея мировой революции, которая их так пугает, была бы искоренена в СССР раз и навсегда. Если главы иностранных государств поймут, что мы искренне желаем строить социализм только в своей стране, а Троцкий нам не дает, требуя уже с оружием в руках распространения революции повсюду, то нам еще и помогут иностранцы против Лейбы Бронштейна, например, оружием. Вот только заниматься этим должны профессиональные дипломаты. Потому я предлагаю немедленно вызвать к нам сюда наркома иностранных дел Чичерина.

Рыков, как председатель Совнаркома, сразу же позвонил, дав соответствующие распоряжения. И уже через полчаса в помещение вошел немолодой лысоватый мужчина с усиками и ленинской бородкой, одетый в дорогой костюм иностранного покроя. В отличие от многих деятелей в руководстве Советского Союза, наркоминдел отличался не только дворянским происхождением, но и отменным профессионализмом. Чичерин окончил Санкт-Петербургский университет еще в 1897 году и получил хороший опыт на царской дипломатической службе. Правда, увлекшись революционными идеями, он через несколько лет примкнул к меньшевикам, а службу свою бросил, поселившись в эмиграции и прожив на чужбине больше десяти лет перед революцией.

Проживая в Европе, он помогал деньгами русским политическим ссыльным и политкаторжанам. С 1907 года Чичерин возглавил Заграничное бюро РСДРП. В 1914 году вступил еще и в Британскую социалистическую партию. После Февральской революции Чичерин помогал политэмигрантам возвращаться в Россию. В 1917 году был арестован британскими властями, как лицо, представляющее угрозу для общественной безопасности и обороноспособности Великобритании.

Уже после победы Октябрьской революции и направления двух дипломатических нот британскому послу Бьюкенену, Чичерина англичане все-таки освободили. И он сразу же прибыл в Петроград. Вступив в партию большевиков, он получил назначение на должность заместителя наркома иностранных дел, которым тогда был Лев Троцкий. На дипломатической работе Чичерин подписал Брестский мир 3 марта 1918 года. А когда Троцкого Ленин назначил наркомвоенмором, Чичерин возглавил наркомат иностранных дел. И он приложил немало усилий ради выведения Советского Союза из международной политической изоляции, заключив мирные договоры с рядом стран.

Это был опытный дипломат. Но, неожиданно он разразился тирадой не только против троцкистов, чего я от него совсем не ожидал, но и против ОГПУ:

— Вы даже не представляете, насколько идея Троцкого о мировой революции мешает в работе нашего наркомата! Да из всех врагов советской внешней политики, первый — это же Коминтерн! Неприятностей у нас с ним постоянно настолько много, что дипломатам бесконечно приходится улаживать множество политических скандалов, происходящих из-за деятельности коминтерновских сотрудников. Вот взять хотя бы радиовещание, которое сейчас разворачивает эта организация в Европе. Это же ужасающее безобразие и неприкрытое вмешательство во внутренние дела другого государства, когда, например, во время забастовок в Германии радиостанция Коминтерна на немецком языке открыто призывает к борьбе не только против германских капиталистов на местах, но и к неповиновению немецкому правительству! Даже солдат немецких публично призывают коминтерновцы дезертировать! Это же с дипломатической точки зрения просто недопустимо! Ну, как прикажете в таких условиях выстраивать дипломатические отношения? Особенно вредоносными, с точки зрения международной политики, я считаю выступления некоторых руководящих товарищей, вроде Бухарина. Я его на этом заседании не вижу, но и в лицо ему готов сказать, что он намеренно обнажает связи между правительством Советского Союза и зарубежными компартиями, что сильно мешает налаживанию диалогов с правительствами ведущих капиталистических держав…

— Георгий Васильевич, вы можете более не опасаться непродуманных речей Бухарина, поскольку он снят с должностей и арестован, — перебил я.

Тогда он повернулся ко мне. И, посмотрев недобро, неожиданно начал бросать камешки и в мой огород, заявив следующее:

— А вы, товарищ Менжинский, следующий внутренний враг советской дипломатии! Ваше ОГПУ арестовывает иностранных гостей без согласования с нашим наркоматом! Что уже привело к многим международным инцидентам! Были даже случаи, что ваши сотрудники незаконно расстреливали иностранцев! А их по всем международным нормам ни в коем случае нельзя подвергать казни без суда! И, при этом, нам ничего не сообщалось! К тому же, ваши сотрудники инспирируют дела против иностранцев без всяких оснований, а лишь по каким-нибудь анонимкам! Ни одна полиция в мире не действует подобным образом! И потому вы обрекаете нас, дипломатов, вечно расхлебывать все эти последствия неправомочных арестов! Ну нельзя же постоянно арестовывать людей только за то, что они контактируют с иностранцами! Это же самым негативным образом влияет на то, как наша страна выглядит на международной арене! Не менее омерзительны и постоянные попытки сотрудников вашей службы принуждением или уговорами добиться от обслуживающего персонала посольств и гостиниц работы на ГПУ! Вы думаете, что иностранцы не знают об этом? Это же глупый неприкрытый шпионаж! Например, все это, вместе с выходками Коминтерна, сильно испортило нам отношения с той же Великобританией! А уж о ваших авантюрах, проворачиваемых отделом ИНО за границей, я и говорить не хочу. Вот, например, последняя новость из этого ряда: вчера в Берлине застрелен лидер Национал-социалистической немецкой рабочей партии Адольф Гитлер! Стрелявшего берлинские полицейские поймали. И им оказался агент вашего ИНО! Какой позор! Если так пойдет и дальше, товарищ Менжинский, то мне придется в самом ближайшем будущем констатировать смерть внешней политики Советского Союза!

По поводу покушения на Гитлера мне уже успели доложить. Вот только исход его был неясным, поскольку бесноватого усатого ефрейтора сразу забрали в госпиталь, выставив там охрану, а сотрудника из отдела ИНО, который стрелял, действительно, оперативно арестовала немецкая полиция. Причем, там тоже не просто все получилось. У Гитлера имелась личная охрана. И его телохранители сразу же открыли огонь по стрелявшему. Поэтому советский агент и не смог скрыться.

Он отстреливался, но почти сразу получил серьезные ранения и потерял сознание. Тут его скрутили те самые гитлеровские телохранители и сдали, вроде бы, в полицию, а на самом деле в специальную службу, предшественницу гестапо, где нашего агента привели в чувство и разговорили, применив пытки и выяснив, что он сотрудник ИНО. После чего и было сделано этим утром официальное заявление протеста со стороны немецких дипломатов. Так что я ничуть не удивился информированности наркома иностранных дел и ответил ему достаточно сдержанно:

— Это все происходит по той причине, товарищ Чичерин, что нет у нас согласованности действий ведомств между собой. Вот и получается, как говорится, что правая рука часто не знает о том, что делает левая. Потому предлагаю нам с вами немедленно создать межведомственную комиссию для разрешения впредь всех подобных недоразумений между ОГПУ и вашей службой. Что же касается Коминтерна, то можете уведомить иностранных дипломатов, что глава этой организации Бухарин арестован. И дело идет к ее ликвидации. А также доведите до их сведения, что новый исполняющий обязанности генерального секретаря партии большевиков не поддерживает идею распространения революции на весь мир, а собирается строить социализм в отдельно взятой стране. Доведите до иностранных политиков, что под руководством Менжинского Советский Союз никакой агрессивности по отношению к другим государствам проявлять более не собирается. Наоборот, советское правительство объявляет открытость своего социального эксперимента для остального мира. А потому все желающие капиталисты могут инвестировать свои деньги в промышленность СССР. И финансовые условия для иностранных инвесторов будут предложены нами самые привлекательные и весьма прибыльные. Что же касается мятежника Троцкого, то в интересах мировых капиталистов помочь нам ликвидировать этот мятеж, а не пытаться раздувать его внутри нашей страны, поскольку мы все равно подавим его, но вот тех иностранцев, кто помог Троцкому, если такие окажутся, мы обязательно запомним и, разумеется, отомстим.

Остальные члены Политбюро слушали всю эту завуалированную словесную перепалку, затаив дыхание. Они ловили каждое мое слово, поскольку уже понимали, что их ожидают большие перемены, происходящие вместе с назначением генсека еще и председателем ЧКГБ. А все мои новые полномочия и действенность методов им четко продемонстрировала ситуация с Бухариным. Но, они пока все-таки не осознавали до конца, насколько серьезными грядущие перемены окажутся. Ведь я же еще далеко не все карты выложил на стол. Да и не собирался я сразу огорошивать этих партийных бонз своими грандиозными планами, а решил, что лучше пускай переваривают информацию дозированно, по мере ее озвучивания с моей стороны.

В сущности, основы перспектив внутренней и внешней политики СССР отныне закладывались не в Кремле, а на Лубянке. А тут, на Политбюро, они просто утверждались и принимались к исполнению партийным и советским бюрократическим аппаратом. Получалось, что я не только генерировал идеи, но и тут же заставлял их исполнять, делая, фактически, новую революцию сверху. А заседатели Политбюро с этого момента отвечали за продвижение моих распоряжений дальше вниз по властной вертикали. По партийной линии их двигал Молотов. По военной части — Ворошилов. По линии советских органов исполнительной власти — Рыков. По профсоюзной линии — Томский. По вопросам планирования — Куйбышев. И с этими пятью видными управленцами я вполне мог продуктивно работать.

Более того, как я уже понял, Молотов и Ворошилов в Политбюро составляли ту основу, на которую я мог опереться в своих политических преобразованиях, как на надежный фундамент. И Куйбышев склонялся к тому, чтобы к этим двоим присоединиться. Что же касалось Калинина, то он, как и при Сталине, старался занимать нейтральную позицию в спорах. А Рудзутак по-прежнему выполнял функцию соглашателя. Признаться, он мне не слишком нравился, будучи достаточно «темной лошадкой». По опыту я знал, что от подобных людей можно ожидать неприятные сюрпризы, хотя, в целом, он пока казался достаточно управляемым. И я решил, что из-за собственной нерешительности этот Рудзутак вряд ли способен на серьезные пакости. А вот с Рыковым и Томским пока все обстояло не столь просто. С другой стороны, несмотря на то, что они причисляли себя к неким отдельным «левым коммунистам», после ареста своего заводилы Бухарина, свою прыть, как оппозиционеров, они, разумеется, поумерили, превратившись из спорщиков в покорных чиновников. Но, надолго ли хватит их лояльности? Этого я не знал.

Глава 12

Согласившись со мной по поводу необходимости создания специальной комиссии, Чичерин коротко проинформировал Политбюро о международных событиях текущего месяца.

Оказывается, в далеком Никарагуа первого января состоялось сражение при Лас-Крусесе. Как только там началась междоусобица, туда, конечно, сразу полезли наводить порядок американцы, которым уже и в этом времени до всего было дело. Ну и получили они от местных борцов за свободу, последователей Аугусто Сандино. Сандинисты убили пять американских морпехов и ранили больше двух десятков. А в это время в Африке, в колонии Великобритании Сьера-Леоне власти наконец-то дали свободу сотням тысяч негритянских рабов.

На другой день, второго января, на границе Австрии и Венгрии вспыхнул дипломатический скандал из-за обнаружения австрийской таможней пяти вагонов с разобранными пулеметами, которые перевозились в Чехословакию под видом запчастей для машин. 3 января из Американских Соединенных Штатов в Никарагуа отправились еще до тысячи морпехов на пяти эсминцах для усиления своего контингента в этой стране. А в Африке лидер повстанцев Сенусси сложил оружие, капитулировав в Киренаике перед колонизаторами из Италии, которые, таким образом, получили полный контроль над Ливией.

На следующий день на Англию обрушилась непогода. Свирепый шторм и мощные ливни вызвали обширное наводнение. А в Никарагуа прошли переговоры дипломатического посредника Чарльза Линдберга с президентом Адольфо Диасом. 6 января в Италии глава минфина Джузеппе Вольпи запретил промышленникам брать иностранные займы без разрешения от правительства. К 7 января в Англии в результате шторма и ливней в Лондоне вышла из берегов Темза. В результате этого стихийного бедствия утонуло 14 человек. Вода затопила первые этажи Тауэра и Вестминстерского аббатства. 8 января 1928 года состоялся первый визит в Европу эмира Афганистана. Сначала он прибыл в Рим.

11 января Американский сенат опубликовал результаты расследования заговора президента Мексики Плутарко Элиаса Кальеса против американцев. Это он, якобы, тайно финансировал антиамериканскую деятельность революционеров в Никарагуа. Еще его обвиняли в том, что он подкупал американских сенаторов ради поддержки политики, выгодной Мексике. Но, следователи пришли к заключению, что документы по этому делу оказались подделкой. На Гаити в это время проходил национальный референдум о конституционных поправках.

В пятницу, 13-го числа, американская компания «Дженерал Электрик» впервые представила широкой общественности возможности телевидения. Публике, собравшейся в трех разных домах, отдаленных друг от друга, показали выступление диктора, которого раньше могли лишь слушать по радио. Теперь же его можно было и наблюдать на маленьких квадратных черно-белых экранчиках размером два на два дюйма.

15 января американский президент Кулидж прибыл на Кубу ради участия в шестой Панамериканской конференции, и жители Гаваны приветствовали его. А через три дня лидер никарагуанских революционеров Аугусто Сандино погиб под бомбами, сброшенными с американских самолетов.

На следующий день подал в отставку министр обороны Германии Отто Гесслер, которого обвинили в растратах. И 20 января его сменил на посту Вильгельм Гренер. И все эти события оставались в центре внимания мировой дипломатии, выплескиваясь на первые полосы ведущих мировых газет до того момента, как из СССР начали поступать новости о мятеже Льва Троцкого.

Как только резидентура иностранных разведок вскрыла и донесла информацию о событиях в Горках до своих работодателей, начались и публикации в зарубежной прессе. И к этому моменту все главные газеты Европы и Америки наперебой обсуждали вооруженный конфликт, вспыхнувший в Советском Союзе между троцкистами и сталинистами. Хотя правительства стран Запада пока занимали выжидательную позицию, не делая по этому поводу никаких официальных заявлений, но, как докладывала наша разведка, Польша и Финляндия уже начали стягивать свои войска к границам с СССР. В Средней Азии сразу активизировались басмачи, устроив несколько новых налетов на селения в приграничных районах с Афганистаном. Да и на Дальнем Востоке за Амуром в районе КВЖД усилились враждебные вылазки. Китайские бандиты пытались терроризировать советских железнодорожников в Харбине и в других городах. И наркоминдел вручил китайскому поверенному в делах дипломатическую ноту протеста из-за враждебных действий против администрации железной дороги. И Чичерин опасался, что дело там идет к прямому военному столкновению с силами генерала Чжан Цзаолиня, который фактически контролировал весь регион КВЖД. Будучи до этого инспектором трех китайских провинций, в июне 1927 года он объявил себя верховным главнокомандующим и главой правительства Китайской республики.

Ознакомившись с международным положением, Политбюро дало задание Чичерину наладить на дипломатическом фронте работу по дискредитации Троцкого и его пособников. Но, на этом заседание не закончилось, поскольку необходимо было назначить нового редактора «Правды». И тут мне нужен был такой человек, который сумел бы стать настоящим «рупором пропаганды», который не просто станет двигать в массы политику партии, а сделает это с изощренностью и напором доктора Геббельса, раскрутив колеса пропаганды гораздо раньше того исторического персонажа, да и пропаганда будет, разумеется, советская, но не пассивная, а агрессивная. Поскольку возникла необходимость немедленно создать настоящий фронт беспощадной информационной войны против троцкистов!

И тут я задавался вопросом: кого же мне выбрать на должность главного советского пропагандиста вместо Бухарина? Пытаясь найти ответ, я перебирал в уме известных писателей этого времени. Горький казался мне слишком прямолинейным и тяжеловесным. Алексей Толстой явно не подходил не столько даже из-за своего дворянского происхождения, сколько в силу настроя более всего на «политический иммунитет». Вернувшись из эмиграции в СССР, он продолжал творческую деятельность, но совсем не собирался становиться советским пропагандистом. Булгаков со своей мистикой, дьявольщиной и обличением всяких мелких Швондеров тоже вряд ли мог подойти на эту роль. Маяковский, как пропагандист, мог бы, наверное, состояться. Вот только этот поэт слишком уж эмоционален. Конечно, он со своими стихами-лесенками, скорее всего, быстро засыпал бы всю страну множеством лозунгов, облаченных в словесные конструкции из авторских неологизмов. Но, со склонностями к азартным играм, к блуду и к наркотикам он вряд ли мог служить примером для рядового советского гражданина. Может, Михаил Шолохов справится? Он же народный летописец, пишет «Тихий Дон». Но неизвестно, какой из него исполнитель получится? А в этом деле нужен именно хороший исполнитель руководящей воли. Пусть даже не слишком умный, но обладающий отменной исполнительностью и работоспособностью, а также свойством переть вперед по трупам врагов. В этом случае фигурально выражаясь, конечно.

И тут мне на ум пришел один вариант. Исполнитель имелся! Да еще какой исполнительный! И этот тип точно будет мне благодарен, если дам ему второй шанс проявить себя. Его же только заставь чего-то делать, так он и лоб расшибет, как говорится! Только теперь он станет у меня не палачом, а моим личным рупором. И я внес предложение:

— Предлагаю назначить исполняющим обязанности главреда «Правды» товарища Николая Ежова из секретариата ЦК.

Молотов посмотрел на меня немного удивленно, но одобрил мой выбор, проголосовав за предложенную кандидатуру. Остальные заседатели тоже поддержали это предложение без всяких возражений, поскольку знали Ежова достаточно хорошо. Все-таки из ЦК человек, свой, понятный, а не с улицы. А справится ли Ежов с новой деятельностью, будет видно уже в самое ближайшее время. Выпуск главной газеты страны прерываться не должен из-за ареста какого-то там Бухарина. «Нет человека — нет проблемы». Так, кажется, говорил Сталин? А Бухарина уже, можно сказать, нет. Ни для коллектива «Правды», ни для остального общества он не существует. Ведь он теперь от общества изолирован, помещен в изолятор на Лубянке. И с ним уже проводятся следственные действия на предмет выяснения схем финансовых афер, проворачиваемых через систему Коминтерна, которую возглавлял Бухарин вместе с «Правдой».

Я подумал, что это за дурная манера такая у советских деятелей занимать сразу по несколько должностей? Пора кончать с этим! Но, тогда следует начинать с себя. А ведь так не хочется! Только что я и сам вкус настоящей власти почувствовал, сделавшись одновременно председателем ЧКГБ и ОГПУ, да еще и генсеком! А тут такая дилемма… Ладно, разберусь, что называется, по ходу пьесы. А сейчас надо срочно ехать в штаб! Пока заседали, курьер принес донесения. Ситуация усугублялась. Роберт Эйхе объявил себя правителем Сибири.

Раскол в стране нарастал. Человек, которого в народе считали главным большевиком, прозвав «Сибирским катком» за беспощадность к врагам революции, Председатель исполкома Сибирского краевого Совета Роберт Эйхе тоже открыто объявил войну центру. Хотя он и уверял в своем выступлении, состоявшемся в Новосибирске, текст которого мне уже передали, что по-прежнему служит делу партии Сталина верой и правдой. Вот только Эйхе, как и Троцкий, заявил, что не признает власть Менжинского в Москве. Впрочем, власть Троцкого в Нижнем Новгороде он тоже признавать не собирался. Во всяком случае, пока так следовало из его заявления.

Эйхе утверждал, что, якобы, хочет сохранить мир в Сибири, не желая ввязываться в новую гражданскую войну. А потому, мол, и объявляет отдельную Сибирскую Советскую Республику, которая не собирается подчиняться ни Москве, ни Нижнему Новгороду. Напомнило мне это, конечно, заявление прежнего самопровозглашенного правителя Сибири адмирала Колчака. Тот тоже не желал никому подчиняться, да только плохо кончил. Вот и посмотрим, каким будет конец для Эйхе. А я понимал, что, несмотря на все его, вроде бы, мирные заявления, хоть и сепаратистские по своей сути, для меня обозначился во всей красе еще один смертельный враг.

И этот враг был очень опасным. Это же именно он подговорил Сталина устроить мою ликвидацию во время той самой командировки в Сибирь! Из досье на Эйхе, которое я прочитал, едва получив сведения о готовящемся моем убийстве, следовало, что человек этот имел организаторский талант, обладал твердостью характера, а целеустремленность его могла проломить любую преграду, настолько жестко он действовал ради достижения своих целей, лично возглавляя карательные операции против крестьян, поднимавших восстания назло советской власти. Эйхе действовал просто. Окружив деревню войсками, он приказывал восставшим сдаться и выдать зачинщиков. Если же те не складывали оружие к заявленному времени, то по деревне применяли артиллерию, расстреливая крестьянские дома вместе со всеми, кто там внутри находился. Так что милосердия Эйхе точно не ведал.

Глава 13

В последние дни января погода установилась умеренно морозная и ясная. Проезжая по столичным улицам, я разглядывал прохожих, обращая внимание на то, что несмотря на очень тревожное положение, сложившееся сначала в Поволжье, а затем и в Сибири, в Москве пока все казалось по-прежнему мирным. Все так же по улицам спешили прохожие по своим делам, и их стало даже значительно больше. Людские потоки явно возросли.

Активность горожан подстегнул мой указ о шестичасовом рабочем дне, за который проголосовало Политбюро, утвердив его единогласно, а правительство немедленно приняло эту директиву к исполнению. И это новое распоряжение уже начало выполняться, причем, во всех отраслях. Потому все трудящиеся теперь спешили на смены и со смен. Первая, утренняя, начиналась в шесть утра. Вторая, дневная, стартовала в полдень. Третья, вечерняя, — в шесть вечера. Четвертая, ночная — в полночь.

Городская экономика существенно оживилась. Ведь весь город начал трудиться круглосуточно, но, при этом, каждый отдельный работник стал тратить на работу меньше времени. Хотя запрета на то, чтобы работать две смены подряд пока не было. И кто хотел подработать, тот ради заработка пользовался возможностью отстоять и две смены. Но, таких все-таки оказалось немного. В основном, рабочие и служащие восприняли нововведение с энтузиазмом, поскольку у каждого из них высвободилось в сутках по 2 часа времени при сохранении прежней зарплаты! Причем, за вечерние и ночные смены оплата устанавливалась с повышающими коэффициентами.

Так что у горожан появилось больше времени, например, для совершения покупок. Тем более, что и все торговые точки теперь стали обязаны также работать в новом режиме. То же касалось и транспорта, и даже государственных учреждений. Не только ОГПУ, милиция и армия с этого времени выполняли свои обязанности круглосуточно, но и все остальные службы и производящие мощности столицы больше не простаивали, созидая 24 часа в сутки. И город зашевелился, словно растревоженный муравейник, получив новый импульс развития. По моей задумке, этот экономический эксперимент, начавшийся со столицы, постепенно должен был внедряться по всей стране.

Вот только вся страна центральной властью уже не контролировалась. Поволжье, захваченное троцкистами, шло на столицу Советского Союза войной. А Сибирь под руководством Эйхе пыталась жить своей собственной жизнью. Пока, вроде бы, мирно. Но тоже постепенно собирая войска и ополчение, якобы для защиты собственной спокойной жизни от троцкистов, а на самом деле для того, чтобы утвердиться самостоятельным государством. В отличие от Троцкого, Эйхе не проводил никаких репрессий против местных чекистов, а просто сразу же подчинил весь сибирский аппарат ГПУ себе.

Своими выступлениями и указами, которые передавали мне, используя телеграф, по-прежнему верные центру агенты, внедренные в сибирское руководство, Эйхе все больше напоминал мне Сталина в самой жесткой его ипостаси. Во всяком случае, не дожидаясь 1937 года, он сразу же начал на своей подконтрольной территории подобные чистки с расстрелами всех тех, кого он записывал во врагов народа. А еще он решился на массовую принудительную коллективизацию. Не даром же его называли «Сибирским катком». И мне было необходимо выиграть время, чтобы подготовиться к достойной встрече этой машины смерти, когда она покатится со стороны Сибири к Москве, желая закатать меня в асфальт.

Что этот «Сибирский каток» рано или поздно покатится прямо на меня, я уже не сомневался. К счастью, между Сибирью и Москвой находятся естественные преграды. Урал и то самое Поволжье, попавшее под власть Троцкого, которого Эйхе терпеть не может. И это обстоятельство надо использовать таким образом, чтобы этот самый каток на пути к Москве раздавил сначала «демона мировой революции». Я, конечно, понимал, что, несмотря на политические разногласия, Троцкий, скорее всего, попытается договориться с правителем Сибири о совместном походе против Москвы. Но, зная бескомпромиссность Эйхе и принимая во внимание его молниеносные репрессии против сибирских троцкистов, вероятность подобного оборота событий пока оставалась небольшой.

Когда я добрался до штаба, у себя в просторном штабном кабинете Шапошников выглядел весьма обеспокоенным. Он ходил вокруг большой карты, разложенной на столе, показывая на ней дислокацию мятежных войск и сходу перечислив мне дивизии, которые присягнули на верность Троцкому, а также новому сибирскому правителю. Лицо Шапошникова выражало озабоченность. А его пальцы нервно крутили красный карандаш.

Впрочем, беспокойство военачальника мне было вполне понятно. Ведь к этому моменту к мятежу Троцкого и Шмидта, примкнувшего к нему, фактически, добавился еще и мятеж в Сибири. В руках у Эйхе оказался крупнейший стратегический запас угля, угольный бассейн Кузбасс, а также кое-какие оборонные предприятия. Но, Урал, отделяющий центр страны от сибирских просторов, по-прежнему подчинялся центральной власти. Хотя в перспективе положение там грозило сложиться нелегкое, поскольку оказалась эта территория между двух огней. С востока на уральцев мог напасть Эйхе, а с запада ударить Троцкий!

Казань тоже не поддалась попыткам троцкистов захватить власть. По моему приказу начальник местного ГПУ Дмитрий Кандыбин вовремя провел оперативные мероприятия, арестовав всех главных троцкистов в городе. И, после успешно проведенной операции, я назначил этого чекиста еще и руководителем местного ЧКГБ, то есть, фактически, региональным диктатором на период чрезвычайной ситуации, подотчетным только мне лично. Кандыбину удалось собрать войска и ополчение прежде, чем отряды троцкистов попытались создать угрозу городу, выдвинувшись к Казани со стороны Нижнего Новгорода. Но, силам Кандыбина эту атаку удалось отбить. Сражение получилось кровавым, с серьезными потерями для обеих сторон. К счастью для нас, в результате, враги пока откатились достаточно далеко от столицы Татарии, закрепившись в Чебоксарах, откуда их выбить силам Кандыбина все-таки не удалось. Но и за Казань пока особого беспокойства не было.

Севернее Нижнего Новгорода свое влияние с помощью вооруженной силы Троцкий сумел распространить до Городца и Семенова. А вот в результате удара на юг троцкистам удалось взять Арзамас. Угроза нависла и южнее, над Саранском. С севера городу угрожали части троцкистов, а с востока к Саранску продвигались мятежные кавалеристы Шмидта, которые, стремительным маршем из Самары по льду замерзшей Волги уже сходу взяли Ульяновск. Получалось, что, несмотря на все усилия центральной власти, мятеж в Поволжье расширялся. Силы троцкистов пока не получалось обратить вспять. Они наступали, стремясь захватить как можно больше территорий до того, как на них навалится вся РККА, части которой круглосуточно перебрасывались воинскими эшелонами с разных направлений для купирования прорывов троцкистов.

— Перебросив части с Северо-Запада, с Украины и с Кавказа для подавления мятежа в Поволжье, мы сможем надежно блокировать троцкистов примерно через неделю, — сообщил мне Шапошников. Но добавил:

— При этом следует учесть, что отводом войск с этих направлений могут воспользоваться внешние враги. По сведениям разведки, Польша и Финляндия готовят вторжение. Турция тоже может попробовать, например, занять Батум.

Я попытался возразить:

— Так вы, Борис Михайлович, не снимайте все силы. А оставьте на местах вдоль границ достаточно воинских частей, чтобы это гарантированно позволило парировать неожиданные удары со стороны этих наших внешних противников.

Он взглянул на меня как-то грустно, проговорив:

— Тогда быстро купировать мятеж мы не сможем. Армия, товарищ Менжинский, находится сейчас не в том состоянии, чтобы успешно воевать одновременно на внешнем и на внутреннем фронтах. Наши силы внутри страны значительно ослаблены. Под властью мятежников, на данный момент, уже девять дивизий. Четыре у Троцкого и пять у Эйхе. Это меньше, конечно, чем было у Колчака, но больше, чем было у Врангеля. И это все-таки весьма серьезные силы, с которыми нам придется считаться.

— Но, прошу заметить, что Эйхе и Троцкий, скорее, враги друг другу, а не союзники, как Колчак и Врангель. Фактически, мы имеем два различных мятежа. К тому же, Эйхе пока сохраняет вооруженный нейтралитет. Потому я считаю вполне возможным разбить силы мятежников поодиночке, не сильно оголяя границы, — снова высказался я.

Но, Шапошников продолжал с грустью в голосе:

— Хочу довести до вашего сведения, товарищ Менжинский, что положение в Красной Армии совсем не такое превосходное, как об этом пишут в наших газетах. У нас многие командиры на местах не обладают необходимой компетенцией для грамотного руководства войсками. Да, среди них немало героев Гражданской. Они побеждали в сражениях той войны, благодаря личной храбрости. Но, настоящему военному искусству обучены лишь единицы из них. Потому к столкновению с армиями Европы мы пока не готовы. Там совсем иная армейская выучка. А у нас и выучка хромает, и с дисциплиной плохо, и очень не хватает настоящих специалистов военного дела. И это помимо того, что почти нет современного вооружения. У нас мало пулеметов, мало артиллерии, мало боеприпасов, почти нет автоматического стрелкового оружия, отсутствуют средства связи в необходимом количестве, нужны танки и авиация…

Я перебил:

— Все будет, но постепенно. Москва не сразу строилась. Организуем мы новые военные учебные заведения, подготовим за несколько лет грамотных командиров с учетом боевого опыта не только Гражданской, но и Империалистической, построим заново оборонную промышленность и создадим такие вооружения, которых нет ни у одной армии мира. Сделаем единый стрелковый автомат, произведем надежные танки с командирскими башенками и противотанковые гранатометы, понастроим ракет и реактивных самолетов. Обеспечим надежную связь между всеми подразделениями. Вот только для всего этого, чтобы сделать такой качественный рывок, нам необходимо десятилетие мирного времени. И потому сейчас примите, пожалуйста, все меры к тому, чтобы мятеж был подавлен имеющимися силами, как можно скорее и с наименьшими потерями. И не надо мне жаловаться, что в нашей армии все плохо. Я и сам осведомлен о реальном положении дел не хуже вашего. Особые отделы докладывают мне регулярно обо всех армейских безобразиях. Но, я все равно считаю, что сил для подавления этого мятежа, даже и двух сразу, у нас вполне достаточно. И я надеюсь на ваше грамотное руководство вооруженными силами, Борис Михайлович.

Глава 14

После моей тирады Шапошников выглядел удивленным. Он даже перестал нервно теребить карандаш, положил его на карту и уставился на меня так, словно бы видел впервые, задав вопрос:

— Простите, я не совсем понимаю, о каких стрелковых автоматах идет речь? Наверное, вы имеете в виду пистолеты-пулеметы? И что за реактивные самолеты вы упомянули? Насколько я знаю, подобных летательных аппаратов нет на вооружении ни у одного государства, как, впрочем, и достаточно эффективных ракет, если, конечно, не считать таковыми разные примитивные образцы, которые испытывались в ходе Первой мировой войны без особого результата. Как, например, французские «Ле Приер», изобретенные лейтенантом с такой фамилией, который предлагал использовать их для поджога немецких дирижаблей. Только летали те ракеты всего на сотню метров с небольшим. Но, даже и на таком небольшом расстоянии точность их оказалась отвратительной. Тем не менее, французы пробовали применить их при Вердене в мае 1916-го. Впрочем, безрезультатно. Так что насчет перспективности ракет я сомневаюсь. А еще я не очень хорошо представляю себе, что за командирские башенки на танках, о которых вы говорите? Да и о противотанковых гранатометах я не слышал.

Тут я понял, что сболтнул лишнего. И пришлось немедленно выкручиваться:

— Просто я, Борис Михайлович, в силу своей должности, обладаю кое-какими знаниями о новейших секретных разработках в области вооружений. Наши ученые, работающие в засекреченных научных лабораториях и конструкторских бюро ОГПУ зря времени не теряют, создавая перспективные образцы. И, что касается развития вооружений и вооруженных сил вообще, то перспективы на ближайшие пятнадцать лет вырисовываются именно такие, как я вам только что сообщил: автоматы под промежуточный патрон у всех пехотинцев, танковые клинья для прорыва вражеской обороны, ручные противотанковые гранатометы для защиты пехотных подразделений от танковых атак, надежные бронетранспортеры для пехоты, позволяющие быстро маневрировать силами на поле боя, скорострельная и точная универсальная артиллерия, в том числе зенитная, массовые самолеты на реактивной тяге, достигающие скорости звука, а то и превышающие этот звуковой барьер, ракетное вооружение, способное поражать цели на дальности сотен километров, радиоэлектронные средства связи и загоризонтного наблюдения, и многое другое.

Шапошников протянул:

— Признаться, вы меня удивили. Даже не знал до сего момента о подобных разработках. И, разумеется, очень хотелось бы посмотреть образцы...

Тут я перебил:

— Что касается конкретных работоспособных изделий, то их еще нет. Все подобные разработки наших секретных КБ пока на стадии проектирования. Но, как только рабочие образцы появятся в металле, вам их обязательно продемонстрируют.

— Но, если пока нет даже действующих образцов, как же тогда вы можете утверждать, что это все обязательно будет произведено, да еще и определит облик армий будущего? — удивился Шапошников еще больше.

— Так на то наша разведка и внедряется в секретные научные организации иностранных государств, чтобы своевременно предоставлять информацию о перспективных зарубежных разработках нашим аналитикам, которые, применяя новейшие математические методы, вычисляют, какие наиболее вероятные перспективы в той или иной области нас ждут в ближайшее десятилетие. Ну, а наши секретные инженеры пытаются работать в этих перспективных направлениях на опережение, успешно применяя и синтезируя самый передовой научный опыт разных стран, — снова выкрутился я. Но тут же опять сболтнул лишнее:

— Скажу вам больше, Борис Михайлович. В течении ближайших пятнадцати лет нами может быть создано оружие небывалой разрушительной силы, использующее атомную энергию. Взрыв одной подобной бомбы будет равен десяткам тысяч тонн обычной взрывчатки.

— Неужели такое возможно? Сейчас бы нам такую бомбу, чтобы сбросить ее на Троцкого! — мечтательно произнес Шапошников, даже улыбнувшись. Видимо, военачальник представил себе на миг, как сгорают мятежники в атомном пламени. Но, тут же взяв себя в руки, он добавил вполне серьезно:

— Вы уж простите, товарищ Менжинский, только все это, о чем вы сейчас мне рассказали, пока больше напоминает фантастику какого-нибудь Уэллса. Ведь в реальности, как я понял из ваших слов, даже в упомянутых вами особо секретных научно-исследовательских институтах при ОГПУ проводятся пока лишь какие-то теоретические изыскания во всех этих перспективных направлениях развития вооружений, но, не более того. А до воплощения этих идей в металле еще далеко.

Я же сказал:

— Ничего, Борис Михайлович, как только проведем в стране индустриализацию и построим соответствующую промышленную базу, так сразу и приступим к воплощению всех этих теоретических наработок наших замечательных засекреченных инженеров в металле. Будьте уверены. Но, для этого нам сначала нужно победить мятежников тем оружием, которое имеется на данный момент у Красной Армии. А на раскачку времени сейчас просто нет.

Согласовав с Шапошниковым дальнейшие действия Красной Армии по пресечению мятежа с одновременным укреплением участков границы, опасных с точки зрения возможных попыток вторжения внешних врагов, я отбыл из штаба на Лубянку. И, несмотря на вечернее время, вызвал к себе в кабинет Глеба Бокия. Отлично понимая, что, сказав «А», надлежит говорить и «Б», и что за базар придется отвечать, я решил приступить к прогрессорству, не откладывая. В конце концов, попаданец я или нет? А раз попаданец, то и прогрессорствовать должен обязательно, по определению, а то за весь январь ничего пока в этом направлении и не сделал, пытаясь сначала разобраться в политических интригах.

А тут уже и деваться некуда, раз Шапошникову сам такое сказал. Сыграло со мной злую шутку собственное воспитание. Ведь с детства я очень уважал этого стратега, которого даже сам Сталин всегда называл по имени-отчеству. Прочитал я про Шапошникова много. А когда увидел стратега лично, то сразу понял, что он вполне соответствует всем описаниям в самом хорошем смысле. Он на самом деле очень умен и предусмотрителен, хорошо воспитан и отличный специалист в военном деле. Даже то, как он смог в кратчайший срок оперативно перебросить войска, чтобы остановить и полностью купировать наступление троцкистов в сторону Москвы, обладая на начальном этапе противостояния не слишком большими силами, уже говорило само за себя. И я сразу понял, почему Иосиф Виссарионович так уважал Бориса Михайловича. Учитывая эти обстоятельства, мне настолько захотелось порадовать Шапошникова новыми возможностями, которые, как я знал, обязательно получат вооруженные силы Советского Союза через каких-то два десятилетия, что я не сдержался, наговорив военачальнику лишнего про неумолимый бег научно-технического прогресса.

Наверное, говорить об этом сейчас и не следовало. Ведь Шапошников, как высокопоставленный военный, находился в курсе новых разработок. Во всяком случае, все, что реально делалось инженерами по линии военного ведомства, он хорошо знал. Потому стратег слишком удивился, посчитав сказанное мной какой-то фантастикой. Но, с другой стороны, ничего плохого в том, что Борис Михайлович будет этим разговором настроен на перспективное развитие советской армии нет. Мысли о предстоящем прогрессе вооружений я, в любом случае, ему в голову заронил.

Да и фантастика ли все это, если те же ракеты уже есть и даже применялись в боевых действиях, пусть пока и неудачно? Есть и автоматические винтовки, например, немец Манлихер создал свою еще в 1885 году. Наш оружейник Федоров тоже преуспел в этом деле, сделав в 1916 году свой автомат. И прогресс автоматического стрелкового оружия не стоит на месте. Сейчас, к 1928 году, пистолеты-пулеметы уже в массовом производстве. Хотя бы те же «Томпсоны» в Америке. Автоматические орудия тоже начинают внедряться. Тот же Максим изобрел свою 37-мм автоматическую пушку еще в конце 19-го века. Сделал он и вариант под 57-мм снаряды. 37-мм вариант, например, успешно применялся в Первой мировой войне для вооружения броневиков. Или же скорострельные пушки Гочкиса, которые применялись на русских кораблях против миноносцев еще в Русско-Японской войне. Да и шведская фирма «Бофорс» тоже к этому моменту уже вовсю шла по пути разработки автоматических пушек.

И пусть советских аналогов пока нет, но сделать же их можно! Главное в этом деле — это взяться серьезно за опытно-конструкторские работы. Пусть даже еще в СССР не состоялась индустриализация, не построены еще промышленные гиганты, но есть же старые и проверенные заводы! Например, тот же Обуховский завод в Ленинграде, на котором во время Первой мировой войны успешно производились по лицензии те же автоматические пушки Максима.

Что же касалось танков с командирскими башенками, то я имел в виду предстоящую разработку основного советского танка, вроде Т-34, который следовало сразу же оснастить такой полезной башенкой. Ведь она сильно повышала для командира танка возможности наблюдения за полем боя. Но и сейчас упоминание про подобную башенку тоже совсем не было фантастикой. Тот же советский танк Т-18 или МС-1, принятый на вооружение в прошлом году, обладал подобной башенкой со смотровыми прорезями по кругу, похожей формой на гриб и расположенной над основной танковой башней.

Даже атомное оружие в мире уже начали потихоньку разрабатывать, пусть пока и в теории. Еще в 1898 году французские физики Мария Склодовская-Кюри и Пьер Кюри обнаружили в минерале урана сильное выделение радиации. Так было открыто наличие огромной энергии в атомах радиоактивных элементов. В начале века британский ученый Эрнст Резерфорд сделал важные открытия о радиоактивности и теории строения атома, открыв альфа- и бета-излучения и определив понятие периода полураспада. Он же предложил планетарную модель строения атома и первым подтвердил экспериментально теорию о превращении атомных ядер.

Правда, британские физики, последователи Резерфорда, Эрнест Уолтон и Джон Кокрофт первыми в мире смогли расщепить ядро атома, выделив из него энергию, только в 1932 году, а немцы Отто Ган и Фриц Штрассман смогли повторить их опыт в Берлине лишь в 1938-м. Но, это же не означало, что советские ученые не способны достигнуть этого раньше, тем более, имея заранее представление в каком направлении нужно продвигать свои научные изыскания. Ведь та самая формула Альберта Эйнштейна, которая легла в основу атомной бомбы, известна уже с 1905 года! Это же именно Эйнштейн вывел знаменитое уравнение E=mc2, означающее, что из расщепленного атома можно добыть огромную энергию. А если Советский Союз раньше других получит ядерное оружие, то и весь расклад сил в мире, разумеется, изменится! А если еще с помощью спецопераций выкрасть или ликвидировать заранее тех ученых, которые потом будут иметь отношение к американскому «Урановому комитету», к проекту «Манхэттен» и к аналогичному в Германии, то появятся реальные перспективы затормозить возникновение подобного оружия у капиталистических держав на долгие годы.

Глава 15

Несмотря на позднее время, Эльза находилась на боевом посту у себя в приемной. Впрочем, она теперь жила на службе вместе со мной. Вернее, мы с ней вместе проживали прямо на Лубянке. Поскольку здание, построенное по заказу страхового общества «Россия», которое изначально возводилось, как очень приличный доходный дом, власти еще не успели перестроить по специальному проекту, внутри к 1928 году еще сохранились на верхних этажах в первозданном виде очень даже неплохие апартаменты, которые высокое начальство берегло для собственных нужд, отчего они большую часть времени простаивали запертыми, почти не подвергаясь революционному опустошению и экспроприации предметов интерьера.

Пятиэтажное здание, построенное в последнем году 19-го века в стиле эклектики с элементами модерна и барокко, украшенное по фасаду лепниной и скульптурами, тремя башенками и даже часами, для своего времени считалось первоклассным. И, разумеется, внутри квартир этого дорогого доходного дома имелось все для комфорта, включая лучшую импортную сантехнику. В одно из таких уютных помещений, сохранивших прежнюю обстановку и все удобства, мы и удалялись с Эльзой ночью на отдых. С верхнего этажа открывался отличный вид на Москву. Имелся там и телефон, через который я вел срочные ночные разговоры, когда в них появлялась насущная потребность. А еду нам приносили прямо из столовой, которая теперь по моему распоряжению работала круглосуточно, как и все остальные предприятия и учреждения столицы.

После того, как я расстался с Аллочкой, мой служебный роман с Эльзой уже успел перерасти для нас двоих в полноценную служебную семью. Но, тем не менее, уединяться в апартаментах мы не спешили, а оставались на своих служебных местах до ночи. Чувство долга и происходящие события заставляли нас сосредотачиваться на своих обязанностях. И Эльза понимала это не меньше моего. Эта женщина стала для меня настоящим соратником и никогда не упрекнула бы меня, что долго задерживаюсь на службе. Ведь и она сама по натуре была такой же преданной нашей службе и, наверное, даже еще более самоотверженной, чем я, поскольку, в отличие от меня, являлась еще и убежденной революционеркой. Я же занимал гораздо более взвешенную политическую позицию, больше свойственную человеку из двадцать первого века. Впрочем, свои политические пристрастия, как и свое попаданчество, я пока успешно сохранял в тайне даже от Эльзы.

В тот вечер я ждал своего заместителя Глеба Бокия, обдумывая разговор, состоявшийся с Шапошниковым, и строя в своей голове самые невероятные планы преобразований не только советской действительности, а даже и мирового политического расклада. Только я прекрасно понимал, что планов у меня имелось громадье, а вот, чтобы воплощать их в жизнь, ресурсов было пока маловато. Да еще и проклятый мятеж, устроенный так не вовремя внутренними врагами, сильно мешал воплощению моих грандиозных планов переустройства. Впрочем, когда это мятеж бывает вовремя для властей? Скорее, всегда происходит наоборот…

Мои рассуждения прервал Глеб, немного припозднившийся, но все-таки прибывший по моему требованию на Лубянку. Бокий находился в курсе происходящего в стране и во власти, но все-таки выглядел немного озадаченным, что я выдернул его в контору на ночь глядя. Оказывается, он приехал прямо из театра, где Всеволод Мейерхольд в очередной раз предъявил публике свою постановку гоголевского «Ревизора».

— Ну и как тебе комедия? — спросил я, когда Глеб уселся напротив.

— Хлестаков хорош! — произнес он вполне искренне, отчего я понял, что спектакль моему заместителю понравился. А он продолжал делиться впечатлениями:

— Кстати, эта комедия весьма актуальна и для нашей системы. И у нас имеются те же недостатки чиновников, которые в царское время высмеивал Гоголь: глупость, жадность, наплевательское отношение к должностным обязанностям и страх перед проверяющими. Все это присутствует у нас на местах, хоть мы и строим коммунизм. И как с этим бороться, если все эти пороки коренятся в самой природе человеческой? Не сажать же нам каждого второго чиновника? Где других-то взять, чтобы честно служили?

Тут и я высказался:

— Не будут честно служить бюрократы до тех пор, пока на должностях соблазны имеются красть, взятки брать и махинации проводить за счет государства. Потому нам нужно стремиться выстроить такую систему управления, чтобы все эти соблазны исключить. А те аспекты чиновничьих соблазнов, которые исключить не удастся, должны попадать под такие суровые статьи и обеспечиваться такими проверками, что охота рисковать пропадет. Так что работы у нашей конторы и в этом направлении очень много. В белых перчаточках коммунизм построить не выйдет. Только перевоспитанием поколений и созданием нового советского человека, бескорыстного и с обостренным чувством социальной ответственности, можно добиться результатов. И вот когда каждый советский гражданин научится сначала думать о Родине, а потом о себе и станет сам погибать, а товарищей выручать, тогда и будет толк. А пока придется заниматься социальной дрессировкой и карать непослушных. Впрочем, Глеб, я вызвал тебя не для рассуждений о чистках аппарата от воров и мошенников, и даже не ради выведения новой формации Хомо Советикуса. Сейчас другая проблема для нас более актуальна: победить идеологических противников, сторонников Троцкого и Эйхе. Ведь и за Эйхе стоит определенная оппозиция.

Глеб подхватил:

— Да, это определенно так! Эйхе не менее опасен, чем Троцкий. И я бы назвал тех, кто поддерживает его, еще одной оппозиционной группой внутри партии большевиков. Ультрасталинистами, если так можно выразиться.

Я сделал вывод и предложил выход:

— Получается, что партия раскололась на фракции. С одной стороны находятся троцкисты, с другой — ультрасталинисты, а мы, значит, образуем некое центральное ядро центристов. Потому предлагаю провести партийную реформу. Раз партия большевиков раскололась, и этот расколотый сосуд, похоже, уже не склеить, поскольку началась вооруженная борьба между фракциями, надо воспользоваться ситуацией для партийного реформирования. Сейчас подходящий момент, чтобы из центрального ядра партии большевиков создать новую коммунистическую партию, которую назовем просто компартией Советского Союза. Таким образом, все несогласные с нашей политической линией останутся за бортом.

— По-моему, гениально! — подхватил Бокий. Но добавил:

— Только это уже больше в компетенции ЦК, а не ОГПУ.

— Так перед тобой сидит и глава ЦК. Забыл, что ли? — напомнил я.

— Прости, Вячеслав, как-то не подумал, — смутился Глеб.

— Ладно, прощаю, — улыбнулся я. И перешел к делу:

— Эти темы, конечно, очень важны. Их предстоит прорабатывать. Одним росчерком пера тут не решить. Для проведения партийной реформы нужно провести большую предварительную работу среди партийцев. А это дело не одного дня и даже не одного месяца. То же самое и с установлением эффективного контроля над системой управления. А уж выращивание людей новой формации и вовсе задача на поколения. Так что пока все это немного отложим. А вызвал я тебя сейчас, на самом деле, ради того, чтобы попытаться ускорить научно-технический прогресс.

Глеб поднял взгляд. Глаза его загорелись интересом. И он сказал порывисто:

— Вот, Вячеслав! И ты наконец-то пришел к той же мысли, что и я! Я же давно только о том и твержу, что нужно подстегивать нашу науку. Если мы хотим опередить капиталистов, то нам жизненно необходимы такие технологии, которых нет у них. Пусть даже это и хорошо забытая древность. Ведь я убежден, что древние цивилизации такими технологиями обладали. На это указывают старинные манускрипты. Все то, что там называется колдовством и магией имеет рациональную и вполне материальную основу. То были некие технологии, основанные на использовании и преобразовании энергии. Просто секреты их утрачены за века. Я убежден в этом! Потому я так настаивал на экспедиции в Шамбалу. Ведь где-то там в Гималаях скрыты остатки древнейших знаний, которые мы могли бы использовать во благо СССР!

— Магия, колдовство и древние знания, говоришь? Хм, — задумался я на несколько мгновений, переваривая сказанное им и прикидывая, как бы это использовать. Потом выдал:

— А помнишь, как я поджог в Горках дерево молнией?

— Да! То было для меня настоящее откровение! И такое не забывается никогда, — сказал он совершенно серьезно.

Я же продолжал:

— Так вот, Глеб, в тот раз ты убедился, что я способен делать кое-что необычное. Скажу тебе больше. Я обладаю некоторыми знаниями о тех самых древних технологиях, о которых ты сам только что упомянул. Ты можешь считать это хоть памятью предков, хоть секретным знанием, переданным мне высшими иерархами тайных братств по наследству, как польскому дворянину, посвященному, допустим, в иллюминаты, мне без разницы. Но, я молчал об этом до срока. А сейчас, когда наш Советский Союз в опасности, настает время, когда кое-что необходимо применить на практике. На первых порах нам потребуется не так и много, лишь освободить энергию атома. И мы установим в мире новый порядок на века!

Глеб не сдержался, восторженно выпалив:

— Я так и знал, что вы — Великий магистр иллюминатов! И для меня величайшая честь служить вам!

Я предупредил:

— Тише, Глеб. Эта информация совершенно секретная. Кроме нас двоих об этих сверхсекретных планах пока никто не должен знать. И не надо называть меня на «вы». Ты мне кто? Друг или служитель?

— Вообще-то, я и тот и другой одновременно, — заметил он.

— Вот и славненько. Потому и обращайся ко мне по-прежнему по имени. Мои должности ничего не меняют в наших отношениях, — попросил я. Потом добавил:

— Вызови ко мне в ближайшее время народного комиссара внутренних дел Грузинской ССР Берию Лаврентия Павловича. И мы поручим ему возглавить атомный проект, который ты станешь курировать. Так вот, Берия начнет формировать научные группы из тех специалистов, списки которых я передам ему через тебя. Этот Лаврентий имеет навыки инженера, а потому он точно сможет организовывать работы, как надо, чтобы построить сначала экспериментальный атомный реактор. Прежде, чем создать бомбу.

— Какую бомбу? — не понял Бокий.

— Атомную. Которая будет сделана из пары десятков килограммов обогащенного урана и сможет давать такую энергию взрыва, которую производят десятки тысяч тонн обычной взрывчатки, — объяснил я.

А он пробормотал удивленно:

— Неужели же такое возможно, чтобы одна небольшая бомба могла вызвать столь грандиозный взрыв? Это же какое-то колдовство!

— Не колдовство, дружище, а всего лишь технологии, — поправил я.