1928 год: ликвидировать ликвидаторов. Том 2

Пролог

Информацию о гибели Ягоды руководство ОГПУ попыталось засекретить, но партийный аппарат ЦК и лично Иосиф Сталин решили по-другому. И уже в понедельник 9 января 1928 года все центральные газеты пестрели заголовками: «Внезапная гибель знаменитого чекиста», «Неожиданная смерть в руководстве ОГПУ», «Несчастный случай с Генрихом Ягодой», «Шальная пуля убила товарища Ягоду» и подобными. А содержание во всех заметках на эту тему было примерно одинаковым: «Первый заместитель председателя ОГПУ Генрих Ягода трагически погиб по причине неосторожного обращения с оружием».

Но, эту сенсационную новость быстро перекрыла другая, еще более ошеломляющая, напечатанная в тот же день в «Правде»: «Сообщается, что руководители левой оппозиции по решению Политбюро ЦК ВКП(б) высланы на дачу в Горках. Семьи Троцкого, Зиновьева, Каменева, Радека и Раковского выселены из столицы, а их жилищные условия подверглись уплотнению». Одновременно в другой заметке говорилось, что семье Ульяновых предоставлена дача в Крыму. Была и еще одна совсем маленькая и почти незаметная заметочка на последней странице главной советской газеты, в которой говорилось о том, что нарушители границы, некие Бажанов и Максимов, застрелены в Иране неизвестными лицами.

Эти сообщения, пришедшие из Москвы, казались на местах просто невероятными. Ведь сосланные лидеры троцкистско-зиновьевского блока еще недавно считались соратниками самого Ленина! И решение сослать их вызывало вопросы в рабочей среде. Трудовые коллективы многих заводов и фабрик до сих пор поддерживали идеи оппозиционеров о необходимости мировой революции. И даже то, что Сталин и его партийный аппарат перешли в решительное наступление в своей борьбе за единоначалие в партии, не могло мгновенно переменить настроения рабочих.

Конечно, партийным аппаратом повсюду велась разъяснительная работа, что гонения на оппозицию имеют под собой серьезнейшие основания. Особенно после того, как оппозиционеры попытались устроить мятеж на десятую годовщину Октябрьской революции 7 ноября 1927 года в Москве и Ленинграде. Тем не менее, доля рабочих, настроенных на поддержку троцкистов и зиновьевцев, оставалась значительной. Рабочая среда бурлила, в ней кипели серьезные споры о различных путях к построению коммунизма. И потому мало кто из читателей «Правды» обратил внимание на гибель Генриха Ягоды. Все понимали, что эта непонятная смерть, скорее всего, является лишь одним из отголосков той беспощадной аппаратной борьбы, которую затеял сам Сталин.

Глава 1

Коллегия, которая должна была состояться в пятницу вечером в силу чрезвычайных обстоятельств была перенесена на понедельник. А за эти дни в центральном аппарате ОГПУ прошла череда арестов. Сообщников Ягоды, список которых утвердил сам Менжинский, хватали кого на службе, а кого и вытаскивали из теплых квартир, чтобы тут же отправить в камеры Лубянки. После покушения на Председателя и разоблачения Генриха Ягоды в рядах чекистов началась серьезная чистка.

На Коллегии ОГПУ первым выступил товарищ Москвин, он же Трилиссер. Его слушали очень внимательно, и никто не смел перебивать вопросами. Все начальники отделов, которыми руководил Генрих Ягода, но которых все-таки еще не арестовали, притихли, едва лишь поняли, что их руководитель выведен, что называется, на чистую воду, оттого и застрелился. И все его пороки, о которых многие рядовые сотрудники и не догадывались, но о которых наиболее приближенные к Генриху люди хорошо знали, вылезли наружу, став предметом обсуждения и серьезнейшего служебного разбирательства.

Поскольку информация об обстоятельствах гибели Ягоды являлась строго секретной, то обсуждалось происшествие исключительно на уровне высшего руководства. И на этом заседании Коллегии даже не разрешили присутствовать ни стенографисткам, ни секретаршам, ни курьерам. А секретарь Коллегии ОГПУ Александр Шанин и вовсе был арестован, как один из ближайших сообщников Ягоды, который, как выяснилось, был напрямую связан с криминалом и имел наклонности сутенера, устраивая на конспиративных квартирах ОГПУ оргии с молоденькими комсомолками для своего начальника, что и было очень быстро доказано показаниями тех самых комсомолок.

Трилиссер, который выступил первым, занимал место по правую руку от Менжинского в Президиуме, а по левую — расположился Глеб Бокий. На них все остальные начальники отделов смотрели с завистью, поскольку всем присутствующим было понятно, что вакантное место Первого заместителя и начальника секретно-оперативного управления вместо покойного Ягоды получит кто-то из этих двоих. Все притихли, когда начальник ИНО говорил:

— Наше счастье, что во главе всего учреждения стоит такой мужественный, умный и решительный человек, как товарищ Менжинский, который не только сам сумел застрелить бандитов, покушавшихся на его жизнь, но и провел в кратчайшие сроки блестящее расследование, которое выявило истинного виновника произошедшего. Мотив предателя Генриха Ягоды вполне понятен. Он хотел избавиться от нашего Председателя, чтобы занять его место. Ягода думал, что уже взял все управление нашей организацией в свои руки, и что на его преступном пути к власти осталось лишь ликвидировать руководителя ОГПУ, чтобы самому занять его место. Но, Ягода недооценил товарища Менжинского. Из-за собственного невежества Генрих так и не понял, что такой утонченный и образованный человек, как наш Председатель, сумеет своевременно вычислить преступные намерения Первого заместителя и будет бдителен. Ягода не принял во внимание, каким огромным авторитетом пользуется у руководства партии товарищ Менжинский. Преступник, затесавшийся в наши ряды, решил, что наш Председатель слишком сильно болен для того, чтобы успешно вести дела ведомства и помешать проходимцу, каким являлся Генрих, мечтавший захватить власть над всеми чекистами. Ягода посчитал, что товарищ Менжинский слишком серьезно ослаблен своей болезнью, чтобы противостоять захвату власти над аппаратом ОГПУ выходцами из криминальной среды. А потому Генрих принял ошибочное решение, попавшись в ловушку, устроенную ему товарищем Менжинским при непосредственном участии сотрудников ИНО. Не видя выхода, Генрих Ягода покончил с собой при многочисленных свидетелях.

Вторым слово взял Глеб Бокий:

— Все мы знаем, каким властолюбивым человеком был самоубийца Генрих. Насколько товарищ Менжинский воспитанный и образованный, настолько предатель нашего дела Ягода был грубым и неотесанным. А держался на своем месте так долго он лишь благодаря искусству интриг и показной угодливости перед вышестоящими руководителями. И у меня давно уже имелись серьезные опасения, что этот человек способен, что называется, пройти по трупам к своей цели ради получения руководящей должности. Я давно заметил, что Ягода окружал себя не самыми умными, но преданными ему сотрудниками, на которых он имел компрометирующие материалы. И эти предатели выполняли самые мерзкие поручения Генриха, которые шли вразрез не только с моралью строителей коммунизма, но и просто с совестью. А все оттого, что в руках этого преступника сосредоточилось слишком много власти. Потому хочу внести предложение, чтобы подобного не повторилось, сделать должности заместителей нашего Председателя равнозначными. Чтобы у товарища Менжинского больше не было ни Первого, ни Второго заместителя, а были бы просто заместители, равные в своих полномочиях, которые могли бы контролировать деятельность друг друга и оперативно решать все спорные вопросы не на Коллегии, а на закрытых совещаниях Верховной Тройки в составе Председателя и двух его заместителей, имеющих равные голоса.

Тут докладчика перебил сам Менжинский:

— Иными словами, вы предлагаете вернуться к практике «троек», и мне выступать в роли некоего третейского судьи в спорных вопросах? Что же, в этом есть толика здравого смысла. Вот только следует вспомнить, что первая подобная руководящая тройка была организована в ВЧК еще в 1918 году и состояла из товарищей Дзержинского, Петерса и Александровича. И последний, как известно, оказался предателем, одним из главных организаторов мятежа левых эсеров. Потому из этого нам необходимо извлечь урок. Но, следует принять во внимание и то, что в то время полномочия подобного руководящего органа были несколько расплывчатыми. А позднее подобные коллегии из трех сотрудников применялись в ВЧК до конца 1921 года для вынесения смертных приговоров. На какое-то время эта практика была забыта, но уже через два года мы вернулись к ней уже в системе ОГПУ, применяя тройки для внесудебных разбирательств, требующих применения высшей меры наказания. Вспомните, например, дело фальшивомонетчиков. И мы до сих пор используем подобную практику, но в ограниченном объеме и с четко определенными полномочиями. Как вы знаете, подобные тройки сейчас работают под надзором прокуроров, и все решения утверждаются на Коллегии ОГПУ. Сейчас же, как я понимаю, вы, товарищ Бокий, предлагаете нам создать некую «тройку» не для суда или вынесения приговора, а с весьма расширенными руководящими полномочиями. Вы предлагаете сделать главным руководящим органом ОГПУ некий триумвират, исключающий личный захват власти одним из его членов. Правильно ли я понимаю ваше предложение?

— Совершенно верно, товарищ Менжинский. Я именно это и собирался предложить, вернувшись к практике, начатой товарищем Дзержинским, ради того, чтобы обезопасить руководство нашей организации от проникновения изнутри предателей, подобных Генриху Ягоде, — объяснил Бокий.

— Возможно, что это и правильно в условиях, когда в наши ряды проникают такие преступники, как этот самоубийца. Прошу проголосовать. Кто за предложение товарища Бокия?

Когда за эту инициативу проголосовали единогласно, сразу возник вопрос о том, кто в этот руководящий триумвират войдет. Но, все уже и без того казалось очевидным. Помимо Менжинского и Трилиссера, третьим, разумеется, избрали Бокия, назначив его заместителем Председателя без указания первый он или второй, поскольку с этого момента оба заместителя наделялись равными полномочиями, составляя теперь вместе с самим Менжинским Высшую Тройственную Коллегию ОГПУ, которая отныне наделялась правом решать любые ведомственные вопросы без согласования с кем-либо. Другие начальники отделов, разумеется, не подозревали, что принять подобное решение об укреплении собственной власти над всеми остальными чекистами Менжинский, Трилиссер и Бокий заранее договорились между собой.

В тот день были приняты и другие важные решения, укрепляющие власть нового триумвирата. Пограничные войска и все отделы секретно-оперативного управления, включая оперативный отдел, передавались в непосредственное подчинение самому Менжинскому. И с этого момента он мог непосредственно опираться еще и на довольно значительную вооруженную силу. Трилиссер оставался во главе ИНО, а Бокий по-прежнему руководил СПЕКО. Что, впрочем, их вполне устраивало.

Не обошли вниманием на Коллегии и ссылку троцкистов в Горки. Теперь эта подмосковная дача получала обозначение в документах, как «Особый политический изолятор». В сущности, положение троцкистов, отправленных в Горки, мало чем отличалось от обыкновенной политической ссылки. Специально для них чекисты разработали особую систему ограничения перемещений и личных свиданий, а также получения и отправления передач и корреспонденции.

По всему периметру лесопарковой зоны Горок в пределах прямой видимости были организованы круглосуточные посты охраны. Быстро строился высокий двойной забор с колючей проволокой поверху. А на въездах и выездах осуществлялся строгий контроль. Все эти мероприятия имели своей целью гарантировать ссыльным невозможность продолжения их контрреволюционной деятельности. В то же время, условия жизни для троцкистов и зиновьевцев не были такими уж невыносимыми, как в обычных местах поселений ссыльных где-нибудь в Сибири. Комнат в усадьбе и в свободном флигеле хватило на всех. Климат для бывших столичных жителей оставался вполне привычным, а чистый лесной воздух и прогулки по территории без всяких ограничений даже способствовали их оздоровлению.

Быстро поняв, что нашествие троцкистов на бывшую дачу Ленина — это вовсе не злая шутка чекистов, а вполне серьезное мероприятие, санкционированное советским правительством, семья Ульяновых согласилась выехать. Конечно, сначала не обошлось без скандала, потому что Надежда Константиновна поставила вопрос о даче в Горках перед руководством ЦК. Но, все быстро уладили. Для поправки здоровья Ульяновым выделили большую дачу в Крыму. И сам Сталин завизировал это решение.

Следствие по делу Ягоды и его пособников, между тем, продолжалось своим чередом. Обыски фигурантов давали весьма интересные результаты. Оказалось, что хищения социалистической собственности осуществлялись «ягодниками» даже в большем масштабе, чем это поначалу предполагал Трилиссер. Обнаружились не только неучтенные меховые изделия и рулоны дорогих тканей, но и припрятанное церковное золото, а также ящики с десятками новеньких американских автоматов «Томпсона» в заводской смазке. И последнее обстоятельство казалось весьма серьезным, поскольку могло указывать на подготовку вооруженного мятежа.

Глава 2

Сразу же после Коллегии ОГПУ Вячеслава Менжинского срочно вызвал к себе в Кремль Генеральный секретарь большевиков. Хотя далеко не все чекисты центрального аппарата состояли в партии, а много среди них имелось комсомольцев, да и достаточно большой процент беспартийных на младших должностях присутствовал, партийная организация держала все под своим контролем и регулярно докладывала по своей партийной линии наверх обо всем, что происходило на Лубянке. Поэтому к генсеку вся важная информация о деятельности ОГПУ всегда поступала очень быстро. И, разумеется, такие важные решения, которые были приняты на состоявшейся Коллегии, не могли остаться без внимания вождя большевиков.

Судя по всему, товарищ Сталин пребывал в скверном настроении. Когда Вячеслав вошел к нему в кабинет, он в ответ на приветствие лишь едва кивнул, стоя у стола и набивая свою трубку папиросным табаком, кроша при этом папиросы пальцами так нервно и неаккуратно, что табак частично сыпался на пол, оседая на красном ковровом покрытии, лежащем поверх паркета. Потом он, не обращая внимания на посетителя, разжег свою трубку спичкой, слегка обжегшись при этом, отдернув пальцы и выругавшись по-грузински. Лишь сделав пару глубоких затяжек и выпустив дым из ноздрей, генсек немного успокоился, но все-таки проговорил с грузинским акцентом:

— Что же это ви, товарищ Менжинский, не посоветовались с нами, с партийными руководителями, прежде, чем принимать такие важные решения на этой вашей Коллегии?

Вячеслав немного растерялся. День выдался трудным. На службе пришлось задержаться из-за Коллегии. Да и приехав в Кремль поздним вечером, он никак не думал застать вождя в таком взвинченном состоянии. Потому мне пришлось, как уже стало обычным в подобных случаях, задвинуть личность Вячеслава на второй план и говорить самому:

— Мы в руководстве ОГПУ, товарищ Сталин, просто извлекли суровый урок из досадного происшествия с предательством Генриха Ягоды. Потому и приняли кое-какие меры для исключения подобных ситуаций в будущем. Вот и все.

Иосиф Виссарионович недобро сверкнул глазами и произнес:

— Ви создали настоящий триумвират, да еще и подчинили лично себе напрямую пограничные войска. И это ви называете всего лишь «кое-какими мерами»? Нэт. Я не согласен с подобным утверждением категорически! То, что ви сделали, называется реформой управления. И есть мнение, что ви, товарищ Менжинский, решили сильно укрепить собственную власть над аппаратом ОГПУ.

— Но, товарищ Сталин, это же сделано из самых благих побуждений. Во-первых, теперь предатели не смогут проникнуть в руководство ОГПУ. А во-вторых, мои заместители будут иметь равное право голоса при решении важнейших вопросов внутри нашего ведомства. Что же касается пограничных войск, то, как вы уже знаете, Генрих Ягода совсем запустил дело укрепления границы. Тому служит примером хотя бы недавний случай с перебежчиком Бажановым, которого удалось ликвидировать только в авральном порядке героическими усилиями сотрудников нашего отдела ИНО, возглавляемого товарищем Москвиным.

Последняя фраза явно что-то зацепила в душе генсека. Выражение его глаз несколько смягчилось. Все-таки этот Бажанов проработал почти три года бок о бок с самим генсеком, будучи секретарем Политбюро. И Сталин, разумеется, имел все основания опасаться, что этот сбежавший предатель обнародует за границей компромат на высшее руководство Советского Союза. Потому генсек с интересом спросил, сразу утратив грузинский акцент:

— А как вы считаете, товарищ Менжинский, этот Бажанов уже успел навредить Советскому Союзу? Сумел ли он опубликовать что-либо против нас или выдать наших сотрудников в Персии?

— Нет, товарищ Сталин. Не успел. Товарищ Москвин по моему указанию срочно принял все необходимые меры. Те ответственные лица, с которыми перебежчик общался на территории Ирана и мог им рассказать что-либо важное, тоже были успешно ликвидированы, — сообщил я.

— И вы полностью уверены в его смерти? — спросил вождь большевиков.

— Абсолютно уверен, товарищ Сталин. Агентами товарища Москвина были сделаны два контрольных выстрела Бажанову в голову. Пули полностью разворотили его череп.

Иосиф Виссарионович отошел к окну, посмотрел, отодвинув штору рукой, как в желтом электрическом свете фонарей падает снег за стеклом снаружи, потом сделал еще одну глубокую затяжку из своей трубки и проговорил уже гораздо спокойнее:

— А знаете, товарищ Менжинский, этот Бажанов поначалу казался мне хорошим парнем. Очень исполнительный был молодой сотрудник. Он всегда внимательно следил за обсуждениями, вовремя подавал все канцелярские принадлежности, даже помогал мне составлять повестку. У него была очень хорошая память. Жаль, что так сильно попал он под влияние этих подлых троцкистов-зиновьевцев. Я уверен, что кто-то из них причастен к его побегу. Обязательно выясните этот вопрос.

Я сообщил генсеку:

— Уже могу доложить вам, что четко прослеживается причастность к побегу Бажанова Генриха Ягоды. Товарищ Москвин предложил версию, что Ягода подослал к Бажанову своего секретного сотрудника Максимова не для ликвидации в случае попытки перехода границы, а, наоборот, для сопровождения при побеге и ради охраны. И эту версию подтвердил арестованный нами доверенный сотрудник Ягоды, который слышал беседу порученца Ягоды Шанина с Максимовым. Арестованный Шанин тоже дал признательные показания на очной ставке со свидетелем. А Максимов успешно ликвидирован агентами ИНО вместе с Бажановым.

Сталин вроде бы совсем успокоился и даже слегка улыбнулся, заметив:

— Неплохо поработал этот ваш товарищ Москвин. Подумаем о том, чтобы его наградить. Но, он у вас все-таки ненастоящий. Это же никакой не Москвин, на самом деле, а старый хитрый лис Трилиссер, который Москвиным только прикидывается.

Он помолчал, затянулся своей трубкой, потом продолжил:

— Многие из нас прикидываются тем, кем не являются на самом деле. Даже я. Так уж мы, революционеры, привыкли. И вот за что я уважаю вас, товарищ Менжинский, что вы совсем не стремитесь прикидываться. Но, внезапно можете преподнести такое, чего никто и не ожидает от вас. Недавние события это нам очень хорошо показали.

Я не знал, что ответить генсеку на подобные откровения и потому продолжал молчать. А он неторопливо развивал свою мысль:

— Поэтому нами принято решение не отменять решения вашей Коллегии, а немного дополнить их. Есть предложение утвердить должность Особого Комиссара партийного контроля при руководстве Объединенного государственного политического управления. И в задачу этого человека будет входить надзор за решениями, принимаемыми этой вашей новой «тройкой», с точки зрения политики партии. А кандидата на эту должность представит наш Москвин. Не такой, как у вас, поддельный, который Трилиссер, а самый настоящий, Иван Михайлович Москвин, заведующий Организационно-распределительным отделом ЦК.

Сталин взглянул на большие напольные часы с маятником, стоящие в другой части его обширного кабинета напротив длинного стола для совещаний, и добавил:

— Уже скоро они подойдут. А пока я хочу услышать от вас, что там с троцкистами в Горках?

Я начал докладывать и уже рассказал почти все, когда сначала раздался телефонный звонок, на который Иосиф Виссарионович ответил коротко: «Пусть войдут». А потом дверь в кабинет открылась, и внутрь вошли двое. Первый из посетителей оказался мужчиной лет сорока на вид, среднего роста и средней комплекции, почти полностью облысевшим, но с усами, выращиваемыми, судя по всему, в подражание Сталину.

Такая уж была в 1928 году кремлевская мода носить усы. Впрочем, и сам Менжинский, то есть я, усы тоже прилежно растил и причесывал их по утрам перед зеркалом, подстригая ножницами лишние волоски, чтобы поддерживать размер и приличную форму этой статусной лицевой растительности. Так что во внешности человека, вошедшего в кабинет генсека первым и вежливо поздоровавшегося, не было ничего необычного.

Второй же мужчина, вошедший следом за первым и помоложе него лет на пять, сразу обращал на себя внимание маленьким росточком метра в полтора с небольшим. И я, разумеется, невольно разглядывал именно его, отметив, что одет этот миниатюрный человечек во все кожаное. Не только его пиджак, штаны-галифе, сапоги, но и жилетка были сшиты из хорошо выделанной черной кожи, а на голове сидела фуражка без кокарды, но тоже кожаная. Широкие штаны и куртка, намеренно расширенная в плечах, скрывали тщедушное телосложение этого почти карлика. В лице его под прядью черных курчавых волос, выбившихся из-под головного убора, было нечто неприятное, словно какая-то звериная хитреца, которую он хотел бы скрыть от окружающих, прорывалась наружу сквозь близко посаженные к переносице на фоне желтоватой кожи карие глазенки. И никаких усов он не носил.

— Вот, товарищ Менжинский, познакомьтесь. Это товарищ Москвин из нашего ЦК. Он руководит всеми партийными кадрами, заведует Орграспредотделом, — представил мне Сталин первого из вошедших в его кабинет.

А уже тот представил генсеку второго:

— Вот, товарищ Сталин, перед вами тот самый ценный работник, о котором мы говорили. Я не знаю более идеального сотрудника. Он замечательный исполнитель. Однажды поручив что-то этому человеку, можно быть совершенно уверенным в том, что он никогда не подведет, все сделает и доведет дело до конца без всяких дополнительных напоминаний со стороны руководства. И выполняет он порученное настолько тщательно, что даже не может остановиться, углубляясь в работу до тех пор, пока не поступит прямое распоряжение прекратить работать над заданием. Сам же он не останавливается никогда, всегда добираясь в любом порученном деле до самой сути. И потому я считаю, что на новую должность Особого Комиссара партийного контроля при руководстве ОГПУ он подойдет идеально. Зовут этого ответственного сотрудника Николай Иванович Ежов. И я готов за него поручиться.

Я подумал в этот момент: «Ну что ж, на ловца и зверь бежит. Вот еще один кандидат в очередь на ликвидацию, еще один будущий кровавый палач, не уступавший в смертельном ремесле массовых репрессий Генриху Ягоде. И, может быть, есть в этом какой-то знак судьбы? Во всяком случае, теперь мне не надо за ним бегать, раз привели этого злодея прямо ко мне. Хотят меня контролировать с помощью этого мерзкого гнома. Да только вряд ли у них получится. Посмотрим еще, кто кого дожмет в борьбе за власть над СССР: партийцы чекистов, или чекисты партийцев». Но вслух, я, разумеется, ничего подобного не сказал. Лишь произнес в слащавой интеллигентской манере Менжинского:

— Очень приятно. Рад познакомиться с вами, товарищ Ежов.

Глава 3

Маленький человечек, поздоровавшись, вел себя удивительно тихо, скромно осматриваясь в большом кабинете. Иосиф Виссарионович, внимательно глядя на него, проговорил, прищурившись:

— Ну, будем считать, что наш товарищ Ежов, хоть и мал, да удал. А потому поручим ему уже с завтрашнего дня приступить к новым обязанностям на Лубянке. Вы введете его в курс дела, не так ли, товарищ Менжинский?

Я кивнул, а что еще мне оставалось? После чего смотрины нового Особого Комиссара, наблюдателя от высших партийных аппаратчиков за руководством ОГПУ, закончились, и оба посетителя удалились. А Сталин дослушал до конца мой прерванный доклад про оппозиционеров, сосланных в Горки, где теперь организовался Особый политический изолятор. Когда я закончил говорить, он снова затянулся своей трубкой, потом неожиданно выдал поручение:

— Я хочу, чтобы вы, товарищ Менжинский, не просто наблюдали за ними, а постарались бы внести раскол в их ряды. Поэтому делайте так, чтобы они между собой грызлись, словно собаки за вкусную косточку. Только определитесь сначала, кому из них такую косточку следует подкинуть, кому можно посулить некие блага за сотрудничество. Можете применять все эти ваши чекистские штучки с подслушиванием и с засылкой к ним провокаторов. Единство оппозиционеров для нас сейчас совсем нежелательно. Пусть они все время между собой грызутся. Не давайте им объединить усилия против нас. Даже в изоляции они остаются опасными. Надеюсь, что вы меня понимаете?

— Понимаю, товарищ Сталин, — сказал я, снова кивнув.

А генсек улыбнулся, проговорив:

— Тогда у меня есть предложение операцию по разобщению оппозиционеров так и назвать: «Косточка».

От Сталина в свою кремлевскую квартиру я вернулся уже ближе к полуночи. Напоследок генсек снова попросил меня полечить с помощью биоэнергетического массажа его больную левую руку. А потом, повеселев от облегчения после очередного лечебного сеанса, огорошил новостью, что принято решение, учитывая последние решительные действия руководителя чекистов по борьбе с оппозицией и его личное мужество, проявленное во время ликвидации преступной организации Генриха Ягоды, включить Менжинского в высший руководящий состав СССР. И на ближайшем внеочередном пленуме Председатель ОГПУ уже будет избран кандидатом в члены Политбюро.

Эта неожиданная новость меня больше удивила, чем порадовала. Я не был слишком самоуверен, отчетливо понимая, что даже с помощью личности самого Вячеслава, все еще недостаточно разобрался даже с текущими делами своей новой службы, не до конца пока понял все политические расклады, не совсем вошел в курс всего того, чем занималось ОГПУ в этом историческом моменте великого перелома от НЭПа к коллективизации и индустриализации первой пятилетки, а тут предстоит еще и лавировать между главными советскими бонзами! Как будто мне не хватает общения с самим Иосифом Виссарионовичем, с человеком достаточно сложным и мало предсказуемым! Конечно, я уже настроился на борьбу чекистов и партаппаратчиков, но я пока все-таки не совсем был готов решать еще и задачи руководства страной. Впрочем, меня никто об этом и не спрашивал. Так, похоже, решил сам Сталин. Возможно просто по той причине, что я, единственный из всех его приближенных, обладал полезным свойством лечить больную руку генсека. Вот он, наверное, и хотел приблизить меня к себе еще больше в качестве своего придворного целителя.

Теперь же еще предстояло решать, что делать не только с троцкистами, но и с навязанным мне Ежовым. Может, его просто заманить на какую-нибудь высокую крышу, да тихонько столкнуть оттуда этого сопляка, и дело с концом? А потом доложить Сталину, мол, залез Ежов туда, чтобы наблюдать лично за вверенным объектом наблюдения, желая, так сказать, проявить служебное рвение, да только поскользнулся нечаянно на вымороженном скользком кровельном железе. Но, не все так просто. Конечно же, за ним, как и за моим отношением к нему, будут тщательно наблюдать люди из секретного отдела ЦК. Имелась и такая специальная служба в распоряжении товарища Сталина. И я не сомневался, что каждый шаг нового Особого Комиссара при ОГПУ будет на контроле у партийцев. Потому действовать напрямую не годится. Сразу ликвидировать Ежова нельзя. Придется выжидать, пока наступит подходящий момент. В любом случае, с самого начала зверствовать он не станет. Ведь ему нужно хотя бы вжиться в коллектив Лубянки. А это получится не сразу. Да и должность у него все-таки сейчас больше надзорная. И на ней этот мерзкий гномик явно сиюминутно не обнаглеет до такой степени, чтобы начать репрессии. А значит, у меня в запасе имеется достаточно времени, чтобы против него надежный компромат подготовить.

За время недолгой дороги домой пешком, топая в легких заграничных лакированных туфлях по свежему снегу, снова выпавшему на территории Кремля, который еще не успели убрать трудолюбивые кремлевские дворники, я вспоминал, напрягая память свою и Вячеслава, что нам, двум личностям Менжинского, известно об этом одиозном коротышке, который, если его вовремя не остановить, потом организует печально знаменитые репрессии 1937 года, вошедшие в историю СССР, как «Большой террор». Это был тот случай, когда я знал неизмеримо больше, чем Вячеслав, который, как выяснилось, никогда и не интересовался этим Ежовым.

А, на самом деле, самые грандиозные по масштабу чистки рядов строителей коммунизма организовал вовсе не Ягода и даже не Берия, а вот этот самый маленький тщедушный человечек. Хотя на взгляд людей, вроде того самого Москвина из ЦК, не имевших никакого представления о скрытом темном потенциале этого будущего палача, выглядел Ежов вполне безобидным и очень исполнительным работником. Но, я в своем уникальном положении попаданца из будущего, в отличие от всех остальных, был уже заранее отлично информирован насчет Ежова и его страшных наклонностей, успешно скрываемых им до поры от окружающих.

А ведь этот маленький щуплый человечек по своей сути еще более опасен, чем какой-нибудь серийный маньяк-убийца, вроде Чикатило! Поскольку ни один из самых известных маньяков, описанных криминалистами, никогда, наверное, не дорывался до такой чудовищной власти уничтожить любого советского гражданина по своему желанию, которую получит потом этот кровожадный гном, отправивший на расстрел тысячи чекистов и почти всех знаменитых большевиков «ленинской гвардии». И это, не считая огромную армию остальных репрессированных по всему Советскому Союзу. Причем, имелись сведения, что нарком Ежов с удовольствием присутствовал во время пыток подследственных и на их расстрелах.

Маньяк, садист и кровавый палач одновременно скрывались внутри этого существа ростом, как говорили в народе, метр с кепкой. Но, к счастью, он пока еще не стал наркомом Госбезопасности. И я, разумеется, сделаю все возможное, чтобы его жизненный путь поскорее прервался. Хотя теперь получается, что Ежов гораздо раньше получил от Сталина ответственную должность, связанную с деятельностью чекистов в этой версии истории, которая все больше набирала ход после моего появления в сознании Вячеслава Менжинского в качестве второй личности Председателя ОГПУ. Тем не менее, я все чаще ловил себя на том, что как раз моя личность все больше выходит на первый план и влияет на обстановку, а более слабая личность самого Вячеслава постепенно сдает позиции, все дольше оставаясь запертой внутри нашего общего подсознания.

Если сам Вячеслав никогда вовсе не интересовался Ежовым, то и я тоже помнил из его биографии маловато. Специально я ее не изучал, поскольку никогда в своей прошлой жизни, прошедшей в достаточно далеком будущем по отношению к 1928 году, в котором я находился сейчас, даже и представить не мог себе ситуацию, в которой подобные знания могли бы мне серьезно пригодиться. Но, я все-таки помнил из прочитанного, что родился этот скрытый маньяк, похожий на карлика, в 1895 году. Детство его прошло где-то на границе с Литвой. Кажется, в Сувалкской губернии, где в двадцать первом столетии находился тот самый Сувалкский коридор, который страны НАТО угрожали перекрыть, прервав сообщение Калининградской области с остальной Россией, если она будет, по их мнению, себя плохо вести. А ведь когда-то это была суверенная территория Российской Империи, великой страны, которая вмещала в себя многие Прибалтийские земли.

Насколько я помнил, Ежов не имел высшего образования, а лишь начальное. Он пошел воевать добровольцем на фронт Империалистической войны в 1915 году, а в партию большевиков вступил в 1917-м, когда был комиссован по болезни. Потом он записался в Красную Армию, но по причине маленького роста получил направление в тыловую базу подготовки радистов. Там, в Казани, он быстро дослужился до комиссара, а потом и до должности заведующего отделом обкома партии по агитации и пропаганде.

С этого и началась его партийная карьера. В 1922 году его назначают по партийной линии ответственным секретарем Марийского обкома. Оттуда через год Ежова перебрасывают в Казахстан ответственным секретарем Семипалатинского губкома. Потом в 1924 году командируют заведовать организационным отделом в Киргизский обком. В 1925 году переводят в Казахский крайком и выбирают делегатом XIV съезда партии. Там он попадает на глаза московскому партийному начальству. И его берет к себе в организационно-распределительный отдел ЦК тот самый Иван Михайлович Москвин, который сегодня и порекомендовал его кандидатуру Сталину на должность смотрящего за чекистами от Центрального Комитета партии.

А в той моей прежней истории Ежов стал иметь отношение к чекистам гораздо позже, сначала дослужившись до начальника орграспредотдела ЦК, а потом еще прослужив пару лет в системе партийного контроля. И только в 1936 году Политбюро назначило его народным комиссаром внутренних дел Советского Союза. Вроде бы обычная карьера для партийца. Ничего особо выдающегося. Никто на него, вроде бы, не жаловался, наоборот, считали послушным исполнителем воли вышестоящих начальников. Вот только проявил свои скрытые «таланты» в полной мере Ежов именно тогда, когда получил должность наркома. Тогда-то и началась вся эта непотребная бурная кровавая возня «ежовщина», последовавшая сразу за периодом беспредела Ягоды и его «ягодников».

Впрочем, я понимал, что знаю о Ежове еще меньше, чем знал о Ягоде, о котором многие сведения имелись в воспоминаниях Вячеслава. На Ежова же не имелось пока почти ничего. Помнил я только, что, когда его арестовал уже Берия в апреле 1939 года, то нашли у него при обыске значительно меньше ценностей, чем у Ягоды, а обвиняли, кажется, в шпионаже, в подготовке переворота и в гомосексуализме. Но, деталей этих обвинений я не помнил. Лишь сохранилось воспоминание, что в реабилитации ему даже в самом конце двадцатого века было отказано. И все эти провалы в моих знаниях по его делу означали, что весь компромат на Ежова мне вместе с Вячеславом придется наскребать заново.

Глава 4

Ночь прошла более или менее спокойно, если не считать, что малыш Рудик пару раз кричал, и Аллочке приходилось бежать в детскую к его кроватке, чтобы взять сына на руки, покачать, немного покормить и успокоить. К счастью, с грудным молоком у молодой жены Менжинского никаких проблем пока не возникало. И, немного почмокав, младенец всякий раз успокаивался, как только мама прикладывала его к груди, давала ему сосок и согревала теплом своего тела.

Несмотря на хлопоты с маленьким ребенком, Менжинский стал спать получше, поскольку в последние дни уже меньше мучился болями в спине и приступами астмы. А все благодаря моим целительским практикам, которые я пытался совершенствовать с каждым днем, научившись, медитируя, черпать энергию из окружающей среды. Энергия, пронизывающая пространство, прибывала ко мне отовсюду, словно бы внутри меня включался некий неведомый магнит, который, повинуясь усилиям моей мысли, тянул ее на себя, получая энергетические потоки даже от света звезд в морозном московском небе.

Вот только тот самый ангел, который дал мне шанс на эту необычную новую жизнь в качестве второй личности Менжинского, почему-то перестал сниться в последние ночи. И я уже задавался вопросом: а был ли он? Или все это просто игра моего воображения, не в меру разыгравшегося, когда я очутился где-то между жизнью и смертью прежде, чем воплотился и прижился в своем новом необычном положении попаданца в прошлое? Но, неординарные способности целителя, открывшиеся у меня после переноса в 1928 год, все-таки намекали, что некая сверхъестественная воля, кажется, проявила себя во время переселения моего сознания.

Изучением подобных паранормальных явлений в ОГПУ занимались в отделе у Глеба Бокия. И я раздумывал над тем, под каким предлогом открыться ему? А это необходимо было сделать в самое ближайшее время, поскольку я неосторожно проговорился Сталину, что метод биоэнергетического массажа разрабатывается, якобы, в секретной лаборатории, курируемой начальником СПЕКО. Ведь, несмотря на всю чекистскую секретность и конспирацию, у Иосифа Виссарионовича могут иметься осведомители и там. Я уже хорошо знал, что они у него потенциально есть везде, где в коллективе имеется партийная организация. Поскольку любой парторг докладывает наверх. И эта партийная структура постоянно разрастается, уже во много раз превышая своим количественным составом весь силовой аппарат ОГПУ даже с учетом погранвойск.

Разумеется, в отличие от силовых структур, Сталин использовал свою армию партийцев-большевиков не как прямую жесткую силу, а скорее, как силу мягкую, но, тем не менее, очень действенную. Ведь в любом трудовом коллективе партийная власть с каждым годом советской власти только крепла и нарастала. Впрочем, власть называлась «советской» лишь номинально, становясь все больше властью именно партийной. Поскольку именно партийное руководство уже решало все вопросы, связанные как с внутренней жизнью коллективов в целом, так и с поведением отдельных сотрудников. Партактивы все более тщательно следили не только за выполнением партийных предписаний и установок, спущенных на места из центра, но и за моральным обликом каждого сотрудника.

И подобные первичные парторганизации распространялись повсюду, прорастая на любом предприятии или даже в воинском коллективе, словно грибы из грибницы. Благодаря усилиям ЦК, своей обширной сетью партийные организации проникали в каждое учреждение Советского Союза, независимо от размера и важности. Хоть на заводе, хоть в магазине, хоть в школе, хоть в прачечной, хоть в совхозе, хоть в воинской части, — повсюду имелись парторги и партийные активисты. К 1928 году партия большевиков набрала огромную силу, разросшись не только количественно, но и распространившись организационно по всей огромной стране.

А сам товарищ Сталин все больше напоминал мне своим функционалом некоего паука, который крепко держал все ключевые нити этой своей красной паутины-грибницы, сотканной им и его организационно-распределительным отделом ЦК из великого множества партийных организаций. И, если партийные сотрудники из лаборатории Бокия не подтвердят моих слов, то для меня обеспечены неприятности со стороны генсека. А мне было совсем не нужно, чтобы Сталин уличил меня во лжи, тем более сейчас, когда мои отношения с ним неплохо наладились. Да и такой мощный союзник был просто необходим мне на этом этапе, чтобы распространить свое влияние в высших эшелонах властных структур СССР. Ведь перемены я задумывал грандиозные.

Потому в самом начале нового рабочего дня, после того, как полюбезничал со своей верной секретаршей Эльзой и просмотрел свежие газеты, я вызвал начальника отдела СПЕКО в свой кабинет. Вот только вместе с ним явился и новый Особый Комиссар Ежов. Но, я сразу нашел, что сказать этому гному:

— Опаздываете, товарищ Ежов! А наша служба требует точности. И запомните на будущее, что появление в кабинете Председателя ОГПУ всегда заранее согласовывается с его секретаршей.

Он потупился и пробормотал в свое оправдание:

— Извините, товарищ Менжинский. Мне сотрудники оформляли пропуск, а еще и ключи от пустующего кабинета долго искали и выдавали.

— Покорнейше прошу впредь соблюдать внутренний регламент нашего учреждения, — сказал ему я довольно строгим тоном, желая сразу поставить этого выскочку в рамки. И добавил:

— А сейчас, думаю, вам стоит пройти в кабинет моего заместителя товарища Москвина, который и введет вас в курс дела о нашем регламенте и по всем остальным вопросам.

— О! Какое совпадение! Мой прежний начальник по орграспредотделу ЦК, как вы знаете, тоже носит такую же фамилию! — радостно воскликнул Ежов.

— Вот и отлично, надеюсь, что вы сработаетесь с нашим Москвиным, имя и отчество которого Михаил Александрович, — проговорил я, сплавив, таким образом, Ежова к Трилиссеру.

Впрочем, я, конечно, заранее предупредил начальника ИНО. Мы встретились с ним в холле и переговорили с глазу на глаз еще до того, как я вошел в свой кабинет этим утром. После событий вокруг Генриха Ягоды я стал вполне доверять этому человеку, считая, что в деле он уже проверен достаточно. Во всяком случае, он не подвел в трудной и опасной ситуации, а его сотрудники сделали все, что от них требовалось. Да и храбрость Трилиссер при мне проявил, лично разоружив Ягоду. А это само по себе многого стоило.

Потому я прямо сказал начальнику ИНО, что партийцы приставили к нам своего соглядатая, мерзкого типа Николая Ежова. А потому надо бы, во-первых, сразу же начинать собирать компромат на него, а во-вторых, следует нам троим, Трилиссеру, Бокию и мне, выработать такие методы конспирации, чтобы все самые важные вопросы умудряться решать за спиной этого карлика, не посвящая его в детали, а выдавая ему на официальных совещаниях нашего нового триумвирата лишь очень общую картину деятельности ОГПУ, которую он и будет докладывать Сталину. И Трилиссер пообещал принять все возможные меры, включая круглосуточное наблюдение и добычу материалов личного дела засланца, которое находилось в аппарате ЦК. И к нам в ОГПУ эту секретную папку партийцы, естественно, передавать не собирались.

В сущности, с этого момента политическая игра с моей стороны уже пошла по-крупному. В разговоре с Трилиссером я, фактически, впервые обозначил, что мы, чекисты, бросаем вызов партийному аппарату и готовы к борьбе, пусть пока, как говорят в народе, подковерной, но вполне серьезной. И последствия этой констатации нашего текущего положения тихой конфронтации с партийными функционерами могли быть любые и совершенно непредсказуемые. Например, если бы Трилиссер работал на партийцев, то сразу сдал бы меня с потрохами. Но, я уже достаточно узнал об этом человеке, поняв, что сложившееся положение с непомерным усилением власти партаппаратчиков из организационно-распределительного отдела ЦК в ущерб всему остальному балансу властных структур, Трилиссера тоже не устраивает и нервирует.

Он тоже, как и я, уже хорошо понимал, что если так пойдет и дальше, то Сталин через несколько лет сделается самым настоящим красным императором, опирающимся на силу своей собственной огромной армии партийных кадров, которая подомнет под себя все остальные структуры управления и органы правопорядка: наркоматы, РККА, суды, прокуратуру и, разумеется, ОГПУ, которые сделаются лишь дополнением, инструментами в руках безграничной власти партийной бюрократии. И тогда у Сталина, как у лидера партии, появится возможность расправляться с кем угодно самыми жестокими методами, к которым он пока прибегать не может по той причине, что еще все-таки не настолько широко распространил повсюду свою партийную власть. И вождь большевиков, несомненно, понимал это, потому и стремился с таким упорством быстрее распространять повсюду свой контроль через постоянно растущую сеть партийных организаций. Но, процесс этот еще не подмял под себя окончательно все структуры управления огромной страной. Еще все-таки существовал и даже был местами силен НЭП. Давление со стороны нэпманов, пусть даже через коррупцию, на местные органы власти имелось вполне ощутимое. Влияние успешных хозяйственников-крестьян, которых партийцы называли кулаками, на местах тоже прослеживалось. Армия не отличалась ни дисциплиной, ни профессионализмом, и внутри нее все еще сохраняли свое влияние те же троцкисты, как сохраняли они свою фактическую власть до 1928 года и в некоторых наркоматах СССР. Потому и не решался Сталин сразу принять слишком уж суровые меры против сторонников Троцкого.

Ведь остатки инакомыслия в самом партийном аппарате до сих пор искоренить генсеку никак не удавалось. И среди самих партийцев многие все еще поддерживали желание Троцкого распространять революцию на весь мир. Трилиссер же, как и я, считал идеи троцкистов вредными и губительными для СССР. И, если бы дело троцкистско-зиновьевской оппозиции победило, то для страны последствия были бы еще хуже, чем грядущая диктатура Сталина. Потому по основным актуальным политическим вопросам мы с начальником ИНО придерживались одинакового мнения, что троцкисты все-таки хуже сталинистов. Потому пока мы решили, что придется выбирать меньшее из двух зол. Но, при этом, надо все же постараться двигаться в сторону выстраивания разумного баланса между ветвями власти, между силовиками и партийцами-сталинистами, а не бросаться прямиком в объятия красной монархии. Если можно как-то сдерживать безграничную власть партийцев, хотя бы над ОГПУ, то мы с Трилиссером будем пытаться сделать это. Такой, во всяком случае, был у нас с ним настрой в момент, когда нами принималось решение не позволить Ежову установить полный контроль за деятельностью чекистов.

Вот только в нашем новом триумвирате имелась еще и фигура Глеба Бокия. А его настроения на этот счет все-таки были пока не ясны ни мне, ни Трилиссеру в полной мере. Потому я и собирался в этот день пообщаться с начальником СПЕКО подольше, чтобы прояснить для себя ситуацию с его политической позицией окончательно и заодно поинтересоваться исследованиями необычных явлений, проводимыми в секретной лаборатории его отдела. Я уже хорошо знал, что тема эзотерики — его любимейший конек. И мне было очень любопытно, как отнесется этот человек к моим новым возможностям целителя. Предупредив Эльзу, что в случае, если будет звонить товарищ Сталин, ему надо сказать, что Менжинский отъехал на объект готовить «Косточку», а всем остальным следует говорить, что Председатель отправился на места с инспекцией, я в сопровождении Глеба выехал в Горки.

Глава 5

Глеб Бокий, получив после гибели Ягоды место зампреда, вроде бы, перестал демонстрировать обиду на Трилиссера, понимая, что с ним ему теперь придется постоянно решать вопросы в присутствии Менжинского. Но, возможно, в глубине души Глеб все еще не простил того, что начальник ИНО тогда поддержал Ягоду, добившись отмены любимого детища Бокия — серьезной научной экспедиции в Тибет ради того, чтобы добраться до мистической страны Шамбалы. И из-за отказа в финансировании по линии ОГПУ, главный энтузиаст поисков Шамбалы, известный художник Николай Рерих, вынужденно организовал поход на собственные средства. Он уехал в сторону Тибета самостоятельно и быстрее, чем думали чекисты, выпав, таким образом, из сферы влияния Бокия, отчего начальник СПЕКО сильно расстроился.

Глеб считался другом Вячеслава. Но, как я уже хорошо знал, полной искренности между ним и Менжинским не было. Во всяком случае, компромат друг на друга в своих сейфах хранили оба. Да еще и за Бокием почему-то закрепились слухи, что он, якобы, человек Сталина. Хотя, на эту роль сталинского назначенца он подходил неважно. Нетипичный какой-то получался назначенец. Ведь всем было известно, что Сталин выделял в свою команду людей управляемых, часто с низким уровнем образования, но преданных лично вождю, вроде Ворошилова. А Бокий таковым не являлся. Хоть и не получил он диплом университета, но незаконченное высшее образование у Глеба все-таки имелось. Да и его происхождение из семьи дворянской интеллигенции, близкой к науке, тоже плохо вписывалось в образ типичного сталинского протеже.

Сам же он какое-либо отношение к Сталину отрицал, уверяя, что не только ничем ему не обязан, но и видит насквозь его стремление любой ценой добиться абсолютной власти. Но, несмотря на все его откровения, я был склонен подозревать, что он чего-то недоговаривает, возможно, не желая «светить» своего истинного покровителя на самом верху. А что такой «крышеватель» у него имелся, я нисколько не сомневался. И потому пока неясно было, как он отнесется к нашему с Трилиссером решению противостоять Особому Комиссару Ежову.

Знал и умел Глеб достаточно много, успев поработать до революции и гидротехником, и горным инженером, и даже археологом. А его широкий кругозор вместе с обширной эрудицией и вовсе оказались редкими среди коллег-чекистов двадцатых годов, многие из которых имели за плечами лишь два-три класса начальной школы и ничем, кроме чтения центральных газет, не интересовались. Да и газеты любили читать далеко не все, а хорошо еще, если внимательно читали хотя бы внутренние ведомственные документы. Бокий же обожал рассуждать о науке и литературе.

И, пока мы ехали в машине, он всю дорогу рассказывал мне о Михаиле Булгакове, находясь под сильным впечатлением от его повести «Собачье сердце», которую Глеб недавно прочитал. Оказывается, нелегальная копия этого произведения ходила по рукам среди сотрудников самой Лубянки после того, как во время обыска, проведенного у Булгакова в мае 1925 года, рукопись была изъята сотрудниками ОГПУ вместе с дневниками писателя. Конечно, Менжинский, как руководитель столь серьезной организации, обязан был принять меры к тому, чтобы вещественные доказательства подобного рода никогда не попадали бы в руки сотрудников, не имеющих отношения к изъятию и работе с данным материалом. Но, в этом вопросе, похоже, Вячеслав слиберальничал. И было это до появления моей личности в его голове. Просто безобразие какое-то! Самая настоящая идеологическая диверсия прямо внутри центрального аппарата ОГПУ получается! Преступная халатность! И как только Менжинский с такими либеральными взглядами ОГПУ до меня руководил? Поляк, одним словом, выросший в либеральной среде. Хоть и сделался потом революционером-большевиком, но заквасочка-то осталась! Да и не руководил он почти чекистами, а больше болел. По-настоящему же руководил после смерти Дзержинского тот самый мерзавец Ягода, который уже, к счастью для всех, застрелился.

Бокию же, с его слов, в «Собачьем сердце» очень понравилась сама идея профессора Преображенского о превращении животного в человека. Глеб был просто в восторге и от Шарикова. Но, когда я спросил его, как он находит образ председателя домкома, Бокий, во-первых, удивился, что и сам Менжинский, оказывается, читал эту запрещенную рукопись, а во-вторых, ответил, что этот тип, Швондер, как раз, получился у Булгакова самым мерзким. Глеб даже выдвинул свою собственную теорию того, что хотел всем этим сказать писатель, прочитав мне небольшую литературоведческую лекцию:

— Вот смотри, Вяча, как чертовски остроумно этот Булгаков владеет языком. Он же переиначил нашу идею социалистической революции. Ведь он в этой повести об эволюции пролетарского сознания пишет! Вот был, например, неотесанный пес Шарик, обыкновенное животное, а сделался человеком по воле профессора. А в образе этого профессора Преображенского Булгаков показывает нам словно самого Ленина, который и преобразовывает мир с помощью дерзкого эксперимента. Пусть и очень рискованного, даже непризнанного научным сообществом, но, тем не менее, весьма удачного. И, в результате, получается уже не собака Шарик, а целый Полиграф Полиграфович, который осознает себя, как человеческую единицу, предназначенную для карьерного роста. Ну, а то, что он там потом вытворяет, так это же свойственно как раз нашей народной массе: пить и непотребно себя вести. Многие наши пролетарии только так жить и умеют в свободное от работы время. Конечно, дальше у Булгакова настоящая крамола получается, слишком злая какая-то сатира на нашу власть. Дескать, если дорвался человек до начальственной должности, хотя бы самой маленькой, то стремится он непременно душить других, подобных себе раннему, как Шариков стал душить тех котов и бездомных собак. Что же касается Швондера, то он просто дурак, который упивается своей маленькой властью председателя домкома и не понимает, что такие, как Шариков, способны смести таких, как Швондер. То есть Швондер — это наш бюрократ, который тормозит развитие общества. А Шариков — это развивающийся образ, устремленный в будущее. Он еще не сознательный строитель коммунизма, но уже и не животное.

Я тоже высказал свое мнение:

— Есть и другая трактовка, что Булгаков через своих героев смеется над самой идеей социального равенства, братства трудящихся и всеобщей справедливости. И Шариков, как ты правильно заметил, выступает некой пародией на пролетариат, который, якобы, сам по себе мерзкий, безнравственный и эгоистичный. Да еще и тот донор, Чугункин, кажется, из органов которого, пришитых собаке после его смерти, Шариков и получился, уголовником был при жизни. То есть, новый человек представляется автору почему-то именно выходцем с самого общественного дна. Да и финал этой повести какой-то надуманный. Плохое настроение, по-видимому, у Булгакова было, когда он эту повесть писал. Потому и прорываются в тексте все эти антисоветские мотивы.

Глеб кивнул и проговорил:

— Да, Вяча, неоднозначный, конечно, писатель этот Михаил Булгаков. Антисоветчина присутствует в его героях. В этом ты прав. Да и сложен он для понимания простому человеку. Это тебе не Максим Горький. Но, знаешь ли, тем не менее, «Дни Турбиных» спокойно ставят во МХАТе с позапрошлого года. И ничего. Даже сам Сталин ходит на эти спектакли. Я даже слышал от кого-то, что ему очень нравится.

— Так и есть, Булгаков достаточно сложен, — согласился я, подумав, что это Глеб еще даже не читал самую знаменитую книгу «Мастер и Маргарита», которая, впрочем, еще даже не написана Булгаковым, и в которой потом некоторые литературные критики усмотрят в образе Воланда самого Глеба Бокия.

Так, неспешно беседуя о литературе, мы и подъехали к Ленинским Горкам. Уже на повороте к территории лесопарка нас встретил новый пост, оборудованный в самые последние дни по распоряжению Бокия. В сущности, это пока был всего лишь небольшой бревенчатый сруб, похожий на дачную баньку, но уже под крышей и с железной печкой внутри, которая выпускала сизый дым в безветренную морозную атмосферу почти вертикально. Дня за три, наверное, построили этот домишко на пустом месте возле самой дороги. Тут же, на противоположной стороне шоссе, поставили и деревянную караульную будку.

Между караульной будкой и постовым домиком проезд перегораживал временный шлагбаум, сделанный из обыкновенной длинной доски, пробитой насквозь толстым длинным гвоздем сквозь основание в виде кола, вбитого в мерзлый грунт, и опирающейся оконечностью на козлы по другую сторону. Это хлипкое препятствие бойцы в серых шинелях и буденовках, стоящие с винтовками в карауле, один — в будке, а другой — у входа в домик, похожий на баню, должны были поднимать и опускать вручную. А вокруг в обе стороны от поста вовсю шло строительство длинного забора высотой метра два тоже из досок, которые приколачивали молотками к столбам из бревен. Увидев наш кортеж, а после покушения на Менжинского было решено всем главным руководителям ОГПУ передвигаться только на двух автомобилях и с усиленной охраной, вооруженной автоматами, бойцы навалились на противоположное плечо рычага импровизированного шлагбаума, подняв его. А, когда мы проехали, препятствие тут же опустили на место.

— Они что же, всех вот так сразу пропускают без проверки документов? — удивился я.

— Нет, просто я о нашем прибытии предупредил их командира, сообщил номера транспортных средств. Ну, а он проинструктировал караул. Здесь же у нас будет размещаться круглосуточный штаб охраны внешнего периметра. И телефонную линию мы провели первым делом, пока избушка строилась, — объяснил Глеб.

— Ты лучше бы колючую проволоку протянул, да пулеметные вышки с прожекторами поставил в пределах прямой видимости. А еще на ночь овчарок выпускал бы, чем городить вот такой дачный заборишко, в котором любой дурак дырку запросто может проделать. Да и сгниет этот заборчик через пару лет, — заметил я.

Но, Глеб возразил:

— Так у меня нету в отделе ни пулеметов, ни прожекторов, ни столько колючей проволоки. А вот деревяшек сколько угодно, гвозди тоже есть, да и плотники имеются, как видишь. И работают они справно. За три дня этот пост соорудили.

Пока наши машины проезжали пост, я еще раз окинул взглядом строительство охранного периметра вокруг Особого политического изолятора, и сказал:

— Долго же твои плотники возиться будут. Территория лесопарка большая, и периметр многокилометровым получается. Потому надо бы привлечь к труду самих троцкистов. Небольшими группами и под охраной, конечно. Но, пусть работают, хотя бы по шесть часов в день с одним выходным на банный день. Труд, знаешь ли, облагораживает. Дарвин вот считал, что даже из обезьяны человека именно труд делает. Вот пусть троцкисты и трудятся. Нечего им вести праздное существование за казенный счет. Во-первых, пусть свое питание и содержание отрабатывают, а во-вторых, глядишь, уставать начнут, и сил поменьше будет на всякую дурную антиправительственную деятельность. Да и не только забор пусть мастерят, а берут пусть постепенно на себя заботу обо всем лесопарке. Чтобы такую территорию облагородить, надо работать, не покладая рук, постоянно. Зимой могут дорожки от снега чистить, а в теплое время пусть займутся садоводством. Сделай из них трудовой коллектив, нечего им сачковать. У тебя же есть опыт организации лагеря на Соловках. Потому я именно на тебя в этом деле надежды и возлагаю.

Глеб, вроде бы, не возражал:

— Хорошая идея, Вяча. Я постараюсь все организовать в лучшем виде. Только здесь специфика иная. Надо мне еще к ней приспособиться. На Соловках проще. Там острова с естественными водными преградами, которые ссыльным непросто преодолеть. А здесь преграды еще построить надо. Справимся, конечно, постепенно. Вопрос только во времени. Ну, и надеюсь, конечно, что ты, как самый большой начальник, все-таки выделишь моему отделу необходимые средства.

Глава 6

В усадьбе Горок царило оживление. В просторном помещении гостиной, обставленной дорогой мебелью, оказывается, ссыльные троцкисты устроили себе зал для совещаний. Комендант объекта, назначенный Бокием опытный немолодой чекист, ввел нас в курс дела, доложив о сложившемся положении. Но, он сам ничего пока не предпринимал, поскольку никаких инструкций, как обходиться с поселенцами, от руководства ОГПУ еще не поступало, кроме указаний ограничить их связь с внешним миром, никого из них не выпускать за территорию и не впускать к ним посетителей. Выяснилось, что выезд семьи Ульяновых с дачи не обошелся без скандала. Семейство вождя мирового пролетариата намеревалось прихватить с собой наиболее ценные предметы мебельной обстановки, которые, якобы, напоминали им о покойном Владимире Ильиче. Но, на защиту казенного имущества грудью встали троцкисты во главе с самим Львом Троцким.

Умысел Лейбы Бронштейна на этот раз состоял в том, чтобы и самому воспользоваться материальными благами, собранными в усадьбе бывшей владелицей, богачкой Зинаидой Григорьевной. Потому вождь оппозиционеров применил все свое красноречие, долго препираясь с Ульяновыми, доказывая им, словно на митинге, что все имущество, дескать, в усадьбе казенное, и никто не давал им права его разворовывать. Поскольку перекричать Троцкого было совершенно невозможно, Надежда Константиновна и Дмитрий Ильич, которые, в основном, и препирались из-за предметов мебели, вскоре вынуждены были сдаться, покинув в итоге Горки лишь с личными вещами.

Лидер оппозиционеров до сих пор не мог простить вдове Ленина того, что она публично отреклась от его сторонников, переметнувшись на сторону сталинистов. Как только Ульяновы съехали, по праву победителя в словесной бытовой перепалке, Лев Троцкий тут же со своим семейством занял в усадьбе лучшие комнаты, освободив Северный флигель для своих соратников, сосланных в Горки следом за вождем оппозиции, которые втиснулись туда, как в самую настоящую коммунальную квартиру. Сам же лидер, как и подобает решительному льву-предводителю, расположился на самой лучшей жилплощади: в хоромах господского дома.

В просторном помещении гостиной все еще стояла украшенная новогодняя елка. Хотя православное Рождество уже тоже прошло, но впереди еще маячил последний новогодний праздник: Новый год по старому стилю. Потому снимать с елки украшения и выбрасывать ее никто пока не собирался. А вокруг того самого стола, куда в мой прошлый приезд нас с Бокием звали Ульяновы угощаться, в вальяжных позах расположились ссыльные поселенцы. Многие из них курили, и оттого воздух казался душным.

Во главе стола сидел сам Лев Троцкий. Почесывая свою бородку левой рукой, правой он жестикулировал и разглагольствовал, объясняя что-то собравшимся, которые внимательно его слушали. Несмотря на новый статус ссыльного, лидер оппозиции выглядел вполне уверенно и, судя по всему, совсем не собирался сдаваться. Даже под тяжестью неблагоприятных для себя обстоятельств он был полон решимости продолжать дирижировать собственным политическим оркестром в сложившихся условиях с целью приближения мировой революции. Тем более, что и многие из «музыкантов» этого «оркестра» собрались подле него. Все его внимательно слушали, поскольку оратором он оставался отменным, всегда умеющим толкать мотивирующие речи в народ.

Хоть многие троцкисты из руководства и оказались в ссылке, но они еще надеялись, что не утратили своих связей и влияния не только в органах власти СССР, но и за границей, где долгие годы пытались готовить ту самую мировую революцию, щедро растрачивая на всякие коминтерны и зарубежные компартии золото молодого Советского Союза, которого и без того не хватало даже для того, чтобы закупать для населения продовольствие в неурожайные и кризисные годы, когда не только природа, но и крестьянские восстания срывали поставки продуктов в города по всей стране, провоцируя самый настоящий голод.

Это же именно троцкисты настояли на том, чтобы церковное золото вместе с золотом, экспроприированным у аристократии, пустить на финансирование зарубежных проектов ради подготовки революций в Европе. Да еще и музейные ценности для этих своих целей продавать начали. Ну, разве не вредительство это, выводить золотые запасы за границу под надуманным предлогом «мировой революции», когда надо родную страну поднимать из руин после двух войн? Я абсолютно не сомневался, что немалая часть денег, переведенная за рубеж на нужды, якобы, тамошних революционеров, на самом деле, оседала на счетах где-нибудь в банках Швейцарии на предъявителей, каковыми были сам Троцкий и его ближайшие сподвижники. Вот только не имелось у меня пока прямых доказательств.

Но, по моему заданию Иностранный отдел ОГПУ работал уже и над этим вопросом. Да и основные фигуранты теперь все-таки в ссылке здесь, в Горках. И они находятся под моим колпаком. Если только захочу, то буду пытать каждого, пока не выдадут все, что мне нужно! Впрочем, о чем это я? Чем я тогда буду лучше того же Ягоды с Ежовым? Нет. Таким беспощадным «драконом» становиться все-таки не хочется. Буду действовать другими методами, гораздо более гуманными и «экологичными». Во всяком случае, пока. А там посмотрим на их поведение и на окружающую обстановку. Надо решать задачи по мере их накопления и не бежать впереди локомотива истории, а то он и раздавить может. Потому я решил продолжать продвигаться по пути прогрессорства достаточно осторожно.

По правую руку от Троцкого сидел со всклокоченной шевелюрой Григорий Евсеевич Зиновьев, одетый в дорогой бархатистый черный костюм с белой рубашкой. Второй лидер оппозиции, которую так и прозвали «троцкистско-зиновьевской». Но все его имя было выдуманным, представляя собой всего лишь партийный псевдоним, как у того же Трилиссера, да и у многих других людей разных национальностей, затесавшихся в руководство Советского Союза и старающихся выглядеть перед широкими народными массами бывшей Российской Империи русскими. Это стремление объяснялось тем, что русские тогда все еще оставались титульной нацией, той пассионарной имперской косточкой, которой старались подражать все остальные народы, входящие в огромную страну. На самом деле, Зиновьева звали Гершон Аронович Радомысльский, и происходил он из довольно состоятельной еврейской семьи.

Прослыл Зиновьев человеком не слишком принципиальным, который до конца 1925 года выступал против Троцкого, даже требовал его исключения из партии, но потом переметнулся к нему в союзники уже против Сталина. Безобидным он вовсе не казался. Будучи председателем сначала Петроградского Совета, а потом и Ленсовета, он проявил себя настоящим тираном, одним из главных организаторов «красного террора». Он получил известность еще и тем, что подписал постановление о расстреле поэта Николая Гумилева. Так что Зиновьев являлся тем еще негодяем. И мне было понятно, что этот человек готов на многое ради того, чтобы вернуть себе власть.

По левую руку от вождя троцкистов занял место его тезка, еще один видный оппозиционер Лев Каменев, он же Розенфельд, бывший Председатель Президиума Исполкома Моссовета, председатель Совета Труда и Обороны СССР, а также Народный Комиссар внешней и внутренней торговли. Впрочем, с этих трех очень важных должностей его сняли еще в январе 1926 года, а в последнее время он занимал лишь довольно скромную должность советского полпреда в Италии. Но, едва он вернулся оттуда, как был отправлен в ссылку вместе с другими оппозиционерами. Сначала его вместе с Зиновьевым намеревались сослать в Калугу, но очутился он тоже в Горках, как и Зиновьев.

Сам Троцкий дураком точно не был, люди тянулись к нему не просто так. Кое-какие здравые мысли у него, все же, имелись. Например, в своей работе «Европа и Америка» он предлагал создать в противовес американскому капитализму Социалистические Соединенные Штаты Европы, объединенные с Советским Союзом без всяких таможенных барьеров. Фактически, он первым задумал то самое экономически и политически единое Евразийское федеративное пространство от Лиссабона до Владивостока, о котором потом снова заговорили лишь в начале следующего века уже на основе капиталистического объединения, и из-за вполне реальной перспективы создания которого так переполошилась Америка, боясь потерять свою гегемонию и развязав новые конфликты с целью ослабления и стравливания между собой России и Европы. Вот только ради воплощения этой своей мечты Троцкий собирался сжечь в топке мировой, или хотя бы общеевропейской, революции русский народ, используя его тягу к равенству, братству и всеобщей справедливости в качестве топлива для своего революционного котла. И такое допускать было никак нельзя. Потому я и запер этого опасного человека в Горках.

— Здравствуйте, Лев Давидович, — поздоровался я с вожаком ссыльных. И тут же добавил:

— Вижу, что у вас тут какое-то собрание. Готовите к предстоящему труду совхозный актив, как я полагаю?

Троцкий перестал говорить и удивленно уставился на меня. Остальные тоже онемели от неожиданности. А я продолжал:

— Советское правительство знает, что вы все мастера выступать на собраниях и вести политические дискуссии. Но, толку от этого маловато. Скорее, наоборот. Эти ваши бесконечные разговоры о мировой революции вносят только разлад в ряды рабочего класса, что ведет к очень опасным общественным явлениям. Все эти ваши речи, раскачивающие лодку общественного спокойствия, уже привели к мятежным демонстрациям на десятую годовщину Октябрьской революции. Потому принято решение изолировать вас здесь, но, при этом, дать вам возможность доказать трудовыми успехами, что вы не только опасные балаболы и политические интриганы, а еще и способны на какие-то добрые дела во благо СССР. Потому с сегодняшнего дня здесь в Горках организовывается экспериментальный Особый совхоз имени товарища Дзержинского. И вам всем предписано стать в нем простыми тружениками. На то, чтобы выбрать совхозное руководство и начать работать даю вам сутки. Начните с очистки всех дорожек от снега и с благоустройства парковой зоны. Приведите в порядок теплицы и оранжереи, готовьте к весне сады и огороды. Тут бывшая хозяйка много разных посадок насажала. Огромный капитал эта женщина вложила в благоустройство. Многое уже погибло за эти годы без ухода, но оставшееся надо срочно привести в порядок и начинать выращивать урожаи, а то плоховато в стране с продовольствием. Кстати, вы сами же и будете питаться тем, что вырастить сможете. Эксперимент в том и состоит, чтобы у вас была полная самоокупаемость, а не в том, чтобы вы тут у меня жировали за казенный счет на дармовых харчах.

В ответ на мои слова троцкисты зашумели и загалдели:

— Что еще придумали! Запрячь нас хотят в хомуты, словно скотину! Пахать на нас решили! Это произвол чекистов! Вы все в своем ГПУ переродились в безмозглых собак! Мы будем жаловаться!

Я стукнул кулаком по столу и перебил неожиданно громким голосом, которого никто из них услышать от тихони Менжинского не ожидал:

— Значит так, граждане ссыльные! Если через сутки вы не сформируете добровольно сами себе выборным путем правление совхоза из трех человек и рабочие бригады, то я прикажу сформировать из вас трудовые команды в произвольном порядке своим чекистам, которые будут вас выгонять на работы прикладами винтовок. И жалуйтесь тогда хоть Деду Морозу!

Глава 7

Препирательства и диспуты с ссыльными оппозиционерами в мои планы не входили. Потому, высказав все, что я приготовил для них на этот раз, я развернулся и, в сопровождении Глеба Бокия, вышел из гостиной с желанием направиться на воздух. Но, Глеб неожиданно потянул меня куда-то в сторону, в какой-то маленький коридорчик, оканчивающийся запертой дверью, похожей на вход в какой-нибудь чулан, тихо проговорив:

— Пойдем, Вяча, покажу тебе, как мы тут обустроились.

Достав из кармана ключ, он открыл дверь, а потом сразу же захлопнул ее за нами. Тут же он щелкнул выключателем, потому мы не оказались в полной темноте в отсутствии окон. Замок был с защелкой, но Бокий довернул его еще на один оборот для надежности. В круге света тусклой электрической лампочки перед нами оказалась лестница, ведущая вниз. По ее бетонным ступенькам мы и спустились в подвал, достаточно длинный коридор которого, оснащенный дверями по обе стороны, освещался еще парой тусклых лампочек. Внезапно одна из дверей слева открылась, и оттуда высунулся чекист в шинели и с револьвером наизготовку.

— Два дуба, — сказал ему Бокий. Я сразу не понял, нас с ним Глеб, что ли, имеет в виду? Но, это оказался такой пароль, отзыв на который последовал незамедлительно:

— На берегу.

После чего чекист, видимо из кадровых военных, судя по выправке, спрятал оружие, отдал честь, приложив руку к фуражке с красной звездочкой, и приветствовал начальство:

— Здравствуйте, Глеб Иванович.

Я вышел из-за спины Бокия, и чекист, сразу узнав и меня, вытянулся еще сильнее, добавив старорежимное приветствие:

— Здравие желаю, товарищ Менжинский.

— Ну, работает теперь сигнализация? — спросил Бокий.

— Так точно, красная лампочка исправно загорелась, — ответил чекист в фуражке.

А Бокий объяснил мне:

— Это вчера электрик из СПЕКО установил потайной выключатель. Теперь, как только та дверь, ведущая к лестнице сюда, в подвал из усадьбы, откроется, в спецпомещении сразу же загорается сигнальная лампа, чтобы наши чекисты ждали гостей, — объяснил Бокий, когда мы вошли в подвальную комнату, заставленную какой-то аппаратурой.

За столами-пультами сидели три девушки в примитивных черных наушниках. При свете настольных ламп они что-то строчили простыми карандашами на листах желтоватой бумаги. Причем, были заняты настолько, что лишь кивнули нам и улыбнулись.

— Это наши стенографистки прослушки, — пояснил Глеб. И добавил: сейчас звуковое наблюдение ведется сразу по трем каналам. Один микрофон установили в гостиной усадьбы, второй — в столовой Северного флигеля, а еще постоянно прослушивается телефонная линия.

— А почему не используются специальные технические устройства, а только девушки? — поинтересовался я.

Глеб указал на большой аппарат необычной формы, на который я обратил внимание сразу же при входе, сказав:

— Так ведь мы еще только собираемся подключать экспериментальный прибор разработки профессора Шорина, который выполняет запись звуковых колебаний оптическим методом, модуляцией света длиной штриха на обычной кинопленке. А то граммофонные записывающие устройства имеют очень маленькую чувствительность. Да и диски для записи там постоянно менять надо. У нового шоринского аппарата, в отличие от них, одной катушки с пленкой на несколько часов записи хватает. Вот только наши девушки все равно слышат гораздо лучше, чем существующая аппаратура. Да и насчет нового аппарата пока неизвестно, насколько он будет надежен.

— Надеюсь, что не подведет, — кивнул я, вспомнив, что Александр Шорин как раз к этому времени, кажется, уже закончил работу над прототипом своего знаменитого шоринофона, предшествующего массовым магнитофонам с магнитной лентой. Вот только я до этого момента не знал, что он, оказывается, плотно сотрудничал с ОГПУ, создавая и спецтехнику для прослушки.

Совсем недолго пробыв в специальном техническом помещении, предназначенном для прослушивания, мы с Глебом перешли через низкую железную дверь, которую за нами запер служивый, в другую часть подвала, оказавшись в гораздо более длинном коридоре. Бокий поведал мне, словно заправский экскурсовод:

— У прежней хозяйки усадьбы Зинаиды Морозовой-Рейнбот кухня находилась подальше от дома, поскольку эта избалованная особа терпеть не могла запахов готовящейся еды, да и видеть прислугу лишний раз не желала. Потому еду готовили в подвале Южного флигеля, а в столовую господского дома повара доставляли готовые блюда по этому подземному ходу. Вот налево дверь в буфетную, но мы туда не пойдем. А лучше выйдем прямиком к кухне, где можно будет и угоститься чем-нибудь.

Я шел за Бокием по коридору, облицованному белым камнем и освещенному электричеством, вспоминая, что в этом самом месте служил поваром при Ленине дедушка Путина, а в 1928 году он, кажется, обслуживает Сталина. Или же все-таки здесь тоже продолжает дежурить? Но, нет. На просторной кухне нас встретила полная женщина средних лет в белом поварском колпаке и в фартуке, которая и оказалась главной поварихой. И ей помогали две молоденькие девушки. Как шепнул мне Бокий, все трое тоже сотрудницы ОГПУ. А весь прежний обслуживающий персонал уже был принудительно эвакуирован, как только Ульяновы покинули Горки.

По приказу Бокия поварихи принесли нам угощения в подвальную комнатку рядом с кухней, где стоял деревянный стол и две скамьи, и которая, по-видимому, использовалась женщинами, работающими на кухне, для переодевания, о чем красноречиво свидетельствовала женская одежда, развешанная повсюду. Нам подали по тарелке свежего наваристого борща, уже приготовленного к обеду, и по куску черного хлеба.

— Что-то ты, Глебушка, троцкистов слишком даже хорошо кормишь, — проговорил я, отведав вкусное густое варево яркого свекольного цвета.

— Ну, это пока запасы продуктов позволяют, которые Ульяновы не доели. А как только закончатся барские харчи, так и на тюрю с баландой их переведем. А Зиновьеву я еще обязательно плюну в тарелку, потому что это он меня из руководства ЧК Петрограда вышиб, гнида, — сказал Бокий. И тут же спросил:

— А ты что же, Вяча, и вправду хочешь из троцкистов совхоз организовать? Они же к труду не привыкли. Не умеют ничего.

Отхлебнув из ложки и проглотив еще немного горячего борща, я сказал:

— Не можешь — научим. Не хочешь — заставим. Так, кажется, говорят командиры в Красной Армии? Вот и мы будем действовать подобными методами. Даже обезьяну нехитрым сельхозработам научить можно. А эти все-таки немного поумнее обезьян. Я думаю, что справимся. Тем более, что у тебя уже отличный опыт есть с организацией труда ссыльных на Соловках.

Он улыбнулся моей шутке по обезьян, но сказал совершенно серьезно:

— Нет, Вяча. Там дело иного рода. Раньше на Соловецком архипелаге, скорее, поселение для ссыльной интеллигенции было, вроде какой-то дальней северной дачи. Но разные анархисты, эсеры, философствующие особы, да бывшие священники от общественно-полезного труда уклонялись. Потому со временем пришлось завозить туда более простую ссыльную публику из уголовных элементов. Тогда и нашелся хозяйственный руководитель из осужденных по фамилии Френкель, бывший контрабандист из Одессы, который все и наладил. Не я, заметь, наладил, а он. Я же просто ему налаживать хозяйство не мешал. Вот и результат.

— Так и я говорю, что результат отличный! Я читал отчеты за прошлый год. Там у тебя на Соловках прибыль только от хозяйственной деятельности лесозаготовителей в пять миллионов получилась! — похвалил я. И добавил:

— Уверен, что и здесь ты прекрасно справишься.

— Ну, не знаю, Вяча. Тогда, наверное, сюда Френкеля этого придется с Соловков откомандировать, — протянул он.

А я тут же поинтересовался:

— Ты вот лучше расскажи, Глебушка, какое впечатление на тебя произвел этот новый сотрудник по фамилии Ежов, вместе с которым ты сегодня явился в мой кабинет?

Ответ его меня несколько озадачил:

— Так я знаю Колю довольно давно. Он же в организационно-распределительном отделе ЦК до назначения к нам работал у Ивана Михайловича Москвина, с которым я регулярно общаюсь.

Загадочным все-таки человеком до сих пор казался мне этот Глеб Бокий. Сам он никого не арестовывал и не допрашивал, занимался шифровкой и дешифровкой, да прослушкой, а вот с ссыльными и заключенными работать не гнушался. Причем, не особенно их притеснял. Они у него на Соловках даже настоящий литературный журнал издавали. Но его общение с Москвиным и вовсе казалось мне непонятным. По какому поводу могут общаться два столь разных человека, скучный партийный функционер и один из самых ярких, талантливых и незаурядных чекистов? И тут возникла шальная мысль: а не является ли этот Москвин той самой «крышей» Бокия в ЦК? Но, Глеб озвучил еще более интересную версию их общения:

— Между прочим, Москвин очень порядочный человек. И вряд ли он порекомендовал бы на службу к нам какого-то негодяя. Сам Иван Михайлович никогда не матерится, не пьет и не курит, не любит ни шумные застолья, ни похабные анекдоты. Он очень скромный в жизни. И он регулярно посещает собрания нашего эзотерического кружка «вольных каменщиков».

Я решил сыграть под дурачка, сказав:

— Ах да, я и подзабыл уже, что вы с ним старые масоны. Кто там еще у вас в этой вашей масонской ложе, Барченко, кажется?

Я и сам не ожидал, что после моей импровизации он разговорится на эту тему, но Глеба понесло:

— Да у нас совсем не ложа масонская, а, скорее, кружок по интересам. Мы исследуем эзотерику, в том числе и масонскую символику, предания и обряды. Но, в основном, в наше «Единое трудовое братство» стараемся привлекать разных необыкновенных людей со способностями, которые выходят за грани привычного. Мы их ищем по всей стране и исследуем в лабораториях их возможности. Например, помещаем их в черную комнату и задаем вопросы. Это очень интересно, на самом деле.

Я усмехнулся и сказал, задействовав память Вячеслава:

— Так вы и масонов тоже исследуете, которых наша контора арестовывает? За последние годы было у нас несколько громких дел по этим масонам. Мартинисты, «Ложа Гармонии», «Союз Астрея», или вот «Орден Святого Грааля», который в прошлом году накрыли. Только все фигуранты оказались иностранными шпионами, аферистами и вредителями, если помнишь.

Бокий кивнул:

— Самозванцев, к сожалению, большинство. Но, попадаются и интересные экземпляры. Кстати, масоны утверждают, что Иисус Христос был самым первым большевиком, поскольку выступал от лица простых трудовых людей, от рыбаков, плотников и каменщиков. Потому и себя масоны считают ближе к большевикам, чем к верующим христианам. А все масонство, согласно легендам, основали древний архитектор Хирам и каменщики Египта, строители пирамид. Так что все довольно спорно. Но, мы все версии пытаемся изучать. Надо же понять, откуда это учение масонское исходит. Где глубинный корень тех знаний, на которых основано масонство? Не в Шамбале случайно? Эх, хотелось мне это точно выяснить, экспедицию научную послать туда собирался. Может, и сам бы поехал. Да загубили все мое начинание Ягода с Трилиссером. Генрих, понятно, негодяем был и тупицей. А чего его тогда Трилиссер поддержал, я до сих пор понять не могу. Видно задело его сильно, что на экспедицию казенные деньги пойдут, а не на развитие его разведывательной сети. Зависть и жадность в нем проявились. Вот оно как. А ты, Вяча, тоже можешь присоединиться к нашему исследовательскому кружку в любой момент. Будешь смеяться, но я чувствую в тебе какие-то необычные скрытые способности. А я кое-что чувствовать научился за время своих исследований.

Кажется, разговор сам собой начал двигаться к той теме целительства, которую собирался поднять я сам. Но, Бокий меня опередил, первым начав говорить о разном непонятном. И этим, конечно же, нужно было воспользоваться. Потому, дохлебав борщ, я отказался от чая, а предложил Глебу:

— Знаешь что? А давай пойдем прогуляемся, заодно я и территорию нашего нового Особого политического изолятора повнимательнее осмотрю. Да и поговорим по дороге без свидетелей.

Глава 8

Мы с Глебом вышли в парк по аллейке, проложенной мимо северного флигеля и расчищенной дворниками. Небо за это время полностью очистилось от облаков, мороз усилился, и неяркое зимнее солнце висело в высоте, наполняя пространство светом, но совсем не грея. Я порадовался, что на этот раз не забыл пододеть под пальто шерстяной свитер, а на шею повязал теплый клетчатый шарф. Да и франтоватые лакированные туфли я тоже сменил перед выходом из квартиры на утепленные зимние ботинки с достаточно толстыми подошвами и меховыми стельками. Свежий, недавно выпавший снег искрился под солнцем. И белая даль, раскинувшаяся за балюстрадой смотровой площадки, слепила глаза. Но, уже совсем скоро мы оказались в тени заснеженных деревьев, которые обступили аллею с обеих сторон колоннами своих стройных стволов. Воздух пах свежестью. И я с удовольствием вдыхал его, радуясь, что астма, кажется, постепенно отступает, да и спина беспокоит теперь значительно меньше.

Тут Глеб Бокий неожиданно сказал:

— А знаешь, Вяча, я пришел к выводу, что все наши заключенные представляют собой огромный трудовой резерв, мощный человеческий ресурс, с помощью которого можно решать грандиозные задачи социалистического строительства. Вот и этот наш лагерный организатор Нафталий Аронович Френкель, вышедший из среды самых настоящих контрабандистов, убеждает меня на практике в том же самом, что можно успешно готовить из заключенных квалифицированные трудовые кадры. И потом эти люди, когда выйдут на свободу, уже будут иметь нужные для народного хозяйства специальности и легко впишутся в наше социалистическое строительство. Потому я категорически против того, что пытался насаждать Ягода. Он спускал мне директивы не жалеть осужденных. А ведь они же тоже люди. Оступиться в своей жизни может каждый. И я не хочу, чтобы они потеряли здоровье так, что не смогут потом, после отбывания наказания, работать дальше. Не для того мы исправление через труд придумали применять с Дзержинским, чтобы инвалидов плодить.

— Да, тут главное — не перегнуть нам в перевоспитании. И надо начинать с простого. Вот сейчас твой Френкель организовал на Соловках лесозаготовки. Это дает хорошие экономические результаты. Значит, надо подобный опыт расширить и перенести на другие хозяйственные сферы. Нужно не просто заставлять всех заключенных валить деревья и становиться лесорубами, а выявлять среди лагерного контингента людей, предрасположенных к изучению техники и даже науки. Нашему молодому государству остро необходимо выращивать специалистов, которых можно обучать, например, вечерним способом прямо на месте заключения. Кстати, неграмотных уголовников тоже надо учить, хотя бы начальное образование у всех наших людей, отбывающих срок по приговорам, должно иметься обязательно. И неважно, что потом у нас появятся инженеры из заключенных. Такая новая интеллигенция принесет огромную пользу стране! А прямо сейчас мы можем привлекать и готовых осужденных специалистов. Чтобы они не сидели без дела или не шли работать лесорубами, надо в самое ближайшее время организовывать в нашей системе лагерей особые научно-исследовательские институты и конструкторские бюро. Я даже папку со списками уже подготовил, кого из них можно назначить туда в первую очередь. И вообще, нам предстоит создать такие условия в местах содержания, чтобы там была, с одной стороны, железная дисциплина, но, с другой стороны, нужно сделать так, чтобы каждый наш зэк, который настроен честно трудиться, знал, что лагерное начальство всегда будет на его стороне и не даст в обиду, не допустит, чтобы трудяга потерял здоровье, а вовремя подкормит дополнительным пайком и отогреет в теплом бараке. А за доблестный труд будем и освобождать досрочно. Хотелось бы мне так наладить лагерное хозяйство, чтобы все наши пенитенциарные учреждения на самом деле исправляли преступников с помощью труда, а не вид делали, чтобы взялись за это дело серьезно, причем, подбирая работу каждому по его способностям. Даже руководителями можно талантливых заключенных назначать. Почему бы и нет? Вот, этот твой Френкель тому примером, — высказал и я свое мнение по вопросу трудовых лагерей.

Глеб кивнул, соглашаясь, потом сказал:

— Кстати, наш самоубийца Генрих Ягода собирался канал из Белого моря до Балтики с помощью труда заключенных построить. По его распоряжению предварительные изыскания уже начались. Старые проекты царского времени на эту тему он распорядился поднять в архивах. Идея древняя. Еще Петр Первый во время Северной войны начал думать о подобном водном пути. А потом несколько разных проектов разрабатывались при разных царях. Но, дальше проектирования дело так ни разу и не пошло. Потому у меня возник серьезный вопрос к тебе Вяча, что теперь мне делать с этим каналом? Продолжать начинание покойного Ягоды или сворачивать?

— Нет, сворачивать не надо. Начинание хорошее. Такой канал, действительно, очень важен для страны стратегически, чтобы, например, перебрасывать военный флот по внутренним водным путям. Вот только надо бы заранее все продумать нам таким образом, чтобы потом не губить людей на этом тяжелом строительстве. Необходимо обеспечить посменную работу с твердым посильным графиком и приемлемое жилье нашим строителям-зэкам. Тогда и канал построим, и людей не угробим. И вообще, я считаю, что нет ничего ценнее человеческой жизни. Потому буду стараться оставить высшую меру только для самых неисправимых рецидивистов, маньяков и предателей. А для большинства постараюсь добиться замены таких излишних карательных мер нашей доброй лагерной трудотерапией. И без того уже огромную массу народа угробили в Гражданскую и после нее, — высказался я откровенно.

— Я всегда знал, что ты у нас в душе гуманист, Вяча. И я полностью разделяю такое твое мнение. Хватит уже террора, — проговорил Глеб, улыбнувшись.

А я вновь перевел разговор на тему, интересующую меня:

— Так что там у тебя, Глебушка, нового с исследованиями удивительных явлений?

Бокий ответил:

— Ну, что тебе сказать, Вяча? Нового за последнее время маловато узнали, но продолжаем исследовать гипноз и телепатию, пытаемся разобраться с причинами массовых галлюцинаций и коллективного психоза, работаем с необычными людьми, имеющими парапсихические таланты. И думаем над тем, как применять полученные данные в деятельности разведки и контрразведки. Ну и каталог тайных обществ и сектантов дополняем постоянно. А больших успехов нету.

— Но, ты же сказал мне, что чувствовать что-то необычное научился, — проговорил я.

— Так это другое. Чувствую я, например, что в тебе энергия появилась, которой раньше в тебе я не чувствовал. Вот это точно я могу сказать. Но, возможно, это просто связано с улучшением твоего здоровья. Я не знаю, откуда это в тебе.

— А помнишь, ты говорил мне, что один монах на Соловках напророчил, будто бы я изменю мир? — напомнил я.

— Так ведь умер он в эти выходные, — сказал Бокий.

— Отчего же? — поинтересовался я.

— От старости, наверное. Врачи сказали, что во время очередного припадка сердце у него остановилось, но, перед смертью он опять кричал, что Менжинского, мол, подменил Люцифер, — поведал Глеб.

— Это тот самый, который падший ангел? — переспросил я.

— Ну, на этот счет существует целая теософская дискуссия, — сказал Глеб. Глаза его загорелись. Видимо, тема интересовала его по-настоящему. И он продолжил:

— Например, есть такие теософы, которые считают, что раз Бог сильнее всех ангелов вместе взятых, то и миф о своей собственной непогрешимости навязал силой, а Люцифер возглавил протестное движение, оппозицию, к которой примкнула треть всех ангелов. И, если бы он был совсем уж не прав, то никто из ангелов просто не пошел бы за ним, чтобы разделить с ним наказание, когда Бог сослал Люцифера в ад. Иные утверждают, что Люцифер желал, чтобы люди получили свободу воли и действий, а не были бы и дальше некими «домашними животными Бога», которые обитали, отгороженные от мира в каком-то подобии зоопарка с названием «Рай». В зоопарке животных тоже, вроде бы, и кормят неплохо, и заботятся о них, но только свободы им не дают. За зверей все решают те, кто за ними присматривает и проводит над ними эксперименты. И тут вдруг Люцифер решил выпустить этих подопытных существ на волю. Ну, его и наказали, конечно же. Все эти предания о Люцифере и разные интерпретации на их основе уходят корнями в глубокую древность. Поклонение Люциферу существовало еще у гностиков, до христианства. Потом оно имело место, по мнению некоторых исследователей, у тех же тамплиеров, где главным в тайном пантеоне их ордена под именем Бафомета, отца мудрости, выступал все тот же замаскированный Люцифер. А уже после тамплиеров по Европе в начале Эпохи Возрождения распространилось тайное люциферианство, которое объявляло Люцифера владыкой мира людей. Розенкрейцеры, например, считали Люцифера покровителем внутреннего совершенствования человека, его эволюционирования в духовном плане. Ну и до нашего времени дошло, конечно, немало сект с похожими установками. Короче говоря, сколько существует в религиозном сознании Бог, столько же существует и его антипод.

— Иными словами, этот Люцифер представляет собой абсолютное зло. Он предводитель темных сил, дьявол, сатана и тому подобное. Не так ли? — констатировал я, подумав в этот момент о том, а не подселил ли меня в тело Менжинского именно этот самый мистический персонаж на самом деле? А что если тот умерший монах в своем пророчестве был прав?

Глеб взглянул на меня как-то странно, но ответил довольно подробно, в своем репертуаре:

— Ну, насчет зла тоже есть некие теософские критерии. Вон, например, у Гете доктор Фауст, желая заполучить вечную молодость, продал дьяволу душу. Да и множество подобных сказок существует. Ведь во все времена находятся люди, желающие получить долгую жизнь, тайные знания и добиться могущества. Вот они, по преданиям, душу свою и продают, не обращая внимания на то, что перед ними искуситель и губитель рода человеческого. Чем, собственно, дьявол и знаменит. И тут как раз кроется противоречие с мистической фигурой Люцифера, который, вроде бы, наоборот, хотел помочь людям, а не погубить их. И именно из-за этого своего желания дать людям свободу, он и вступил в конфликт с Богом. Потому я считаю, что Люцифер, дьявол и сатана — это все же разные персонажи мифологии. Например, дьявол переводится с греческого, как «разрушающий». А основателем современного Западного сатанизма в настоящее время признан англичанин Алистер Кроули, который написал «Книгу закона» в 1904 году, находясь в Египте. Он начинал с того, что в детстве отрывал головы голубям и высасывал из них кровь, а потом придумал множество ужасных обрядов. Вот тебе и зло в чистом виде.

И тут я не удержался, задав провокационный вопрос:

— А не кажется ли тебе, Глебушка, что и мы, чекисты, иногда переходим грань зла и добра?

Но, Бокий не смутился, ответив:

— Всякое бывает, конечно. Все люди несовершенны. Но, даже если мы совершаем порой ужасные ошибки, то делаем их не потому, что продались какому-то дьяволу, а из-за того, что хотим сделать наш мир лучше. То есть, в конечном итоге, мы действуем ради добра, даже если и расстреливаем врагов народа. Да, этому конкретному человеку, которого казним, мы причиняем зло, но делаем это лишь для того, чтобы спасти от деяний этого врага многих других.

— Иными словами, ты считаешь, что мы все-таки служим делу добра? — уточнил я.

Глеб воскликнул:

— Разумеется, Вяча! Ведь все наши усилия направлены на построение коммунизма, а это будет очень доброе общество, где человек человеку друг, товарищ и брат, и где все необходимое будут выдавать бесплатно!

Глава 9

При всей его тяге к мистике и оккультизму, Бокий все-таки оставался материалистом. Вот только он пытался искать материальную основу и во всем мистическом, считая, что существуют настолько тончайшие проявления материального мира, до которых наука просто пока не дошла в силу отсутствия подходящих методик распознавания и соответствующих приборов.

— Пойми, Вяча, это легко представить. Это, например, как наши девушки из прослушки способны слышать и записывать гораздо лучше и точнее, чем имеющееся у нас оборудование. Ну нет пока таких чувствительных микрофонов, как ушки наших сотрудниц. Точно так же и в случае более тонких материй. Нету пока у нас таких приборов, чтобы фиксировать их проявления. Но, это не значит, что тонких явлений не существует! И именно эти тончайшие проявления материи ошибочно трактуют, как проявление мира духов и магию. А если все это тоже проявления материального мира, только другой градации? Почему, например, душа не может быть материальной, но состоящей из какой-нибудь материи полевой природы, из комбинаций каких-нибудь элементарных частиц? Да хоть обычное электричество взять или магнетизм. Наука достаточно давно знает, как появляется электрический ток и как создается магнитное поле. Но четко природу ни того, ни другого описать до сих пор не может! — убеждал меня Глеб.

Используя склонность Бокия часами говорить о необычном, мне все-таки удалось развернуть наш диалог в правильное для себя русло, подняв тему биоэнергетики, которую он, на самом деле, исследовал и даже утверждал, что биологические объекты генерируют некое электричество, что перекликалось и с моей собственной теорией по этому вопросу, изложенной мной Сталину в виде импровизации. За разговором Глеб предложил показать мне лабораторию, где проводились необычные опыты. На что я, конечно же, согласился, намекнув, что надо бы и меня там протестировать. На всякий случай. Пока мы болтали, короткий зимний день начал клониться к вечеру, и стало еще холоднее, пора было уже возвращаться. И тут Бокий предложил сократить путь обратно, пройдя не по аллеям, а наискосок. Я согласился, но вскоре пожалел, потому что Глеб повел меня по какой-то тропинке со следами не то собак, не то лис. И тропинка эта завела нас куда-то в сугробы, громоздящиеся посреди леса.

— Вот черт, и куда только ты нас завел, Сусанин? — подтрунил я.

А он ответил, как ни в чем не бывало:

— Так я же, Вяча, обещал могилы вятичей тебе показать. Так вот они.

Те большие сугробы, которые возвышались впереди нас, на самом деле оказались могильными холмиками, под которыми когда-то были похоронены те, кто населял территорию усадьбы Горки в незапамятные времена. Но, как только я обратил внимание на эти могилы, так и почувствовал нечто необычное. Приливы энергии я уже научился воспринимать достаточно четко, чтобы понять, что энергия эта идет откуда-то из-под земли, из глубины. Когда мы кое-как по скользкой тропинке, запорошенной снегом, поднялись над самым большим могильным холмиком, я ощутил восходящий поток, словно бы там внутри находится какой-то серьезный биоэнергетический источник, выдающий довольно узкий, но мощный луч невидимого спектра, направленный строго вверх. Это даже напоминало некий энергетический фонтан. Потому издали его силы и не чувствовалось, а лишь там, на месте, когда случайно входишь в его зону действия. И мне сразу же пришла мысль: не эту ли удивительную энергетику почувствовал здесь тот самый монах-целитель, основатель имения в Горках, получивший от царя Ивана Третьего фамилию Спасителев?

Я остановился, как вкопанный, а энергия, исходящая от этого места, просто распирала меня. «Вот же самое настоящее место силы! Это же энергетический источник и есть, бьющий из-под земли, словно невидимый гейзер!» — подумал я. И, не вдаваясь в причину происхождения этого необычайного явления, я поддался порыву, схватив руку Бокия и перегнав немного энергии ему. А Глеб весь застыл, словно статуя, и уставился на меня с таким удивлением, словно бы увидел впервые.

— Что происходит, Вяча? Я чувствую от тебя невероятную тепловую волну… — пробормотал он.

А я, напитав Глеба энергией, выпустил его руку и, направив свой указательный палец на высокую сосну, стоящую от нас метрах в пятидесяти, мысленно нажал на спуск, представив, что прямо из пальца, как из некоего электрического пистолета, сейчас вырвется молния. Меня распирало от переизбытка энергии так, что я зачем-то рискнул глупо импровизировать. Но, к моему огромному удивлению и к ужасу Бокия, из моего пальца молния таки вырвалась. Причем, самая настоящая.

Электрический разряд ударил в дерево. Ярчайшая синяя вспышка, похожая на огромную дугу от электросварки, на доли секунды прорезала пространство между мной и сосной. Отчего дерево мгновенно вспыхнуло ярким пламенем по всему стволу. И в тот момент я понял, как работает тот самый механизм, которым, если верить легендам, владели разные божественные сущности, вроде Зевса или Одина, или же волшебники из книжек, вроде Гэндальфа или Гарри Поттера. Похоже, с помощью уникальной энергетики этого места силы, я тоже получил подобные возможности.

После ярчайшей вспышки раздался самый настоящий гром, а перед моими глазами на миг возникла красная пелена, которая сложилась в надпись: «Активирован навык громовержца». Это было неожиданно и сверх всякой меры. Ничего подобного для себя я даже не мог бы и пожелать. Я даже пока не понимал, для чего мне передана подобная способность? Меня больше волновало, что же теперь подумают про меня люди? Ведь если товарищ Менжинский умеет метать молнии, то кто же он такой на самом деле?

Глеб Бокий, который, стоя рядом на вершине холмика, смотрел на меня все это время оцепенело, внезапно грохнулся на колени прямо в снег. Порывисто схватив мою руку из которой только что вылетела молния, он прикоснулся к ней губами, а потом приложил к своему лбу, произнеся при этом:

— Клянусь служить Великому Мастеру, повинуясь всегда и во всем!

Все-таки он был одержим этими своими масонами, раз сразу, едва лишь увидев во мне паранормальные способности, выходящие за рамки привычного, почему-то принял меня именно за высшего руководителя масонов. Но, я не стал разубеждать его. Да и как уже разубедить человека после того, что он только что почувствовал на себе нечто необычное и чему стал свидетелем? Пусть лучше считает меня хоть посланцем Люцифера, хоть магистром тамплиеров или главарем всех масонов, — без разницы. Лишь бы оставался на моей стороне. Потому я приказал ему полушутливо:

— Ладно. Твое служение принимаю. Впрочем, ты и без того у меня в конторе служишь. Разве нет? Вставай уже, а то люди увидят. Сейчас сюда все дворники сбегутся. Итак, первое, что ты сделаешь лично для меня, Глебушка, так это наконец-то отдашь мне ту папку с компроматом, которую собрал, когда мы вместе развлекались в твоей «Дачной коммуне».

— Исполню сегодня же до конца дня, — сказал он без тени иронии, совершенно серьезно, поднявшись с колен и отряхивая снег с брюк.

Через пару минут, действительно, посмотреть на горящую сосну, в которую ударила молния, сбежались несколько людей с лопатами и метлами. Дворники, конечно, все были нашими переодетыми сотрудниками, патрулировавшими в лесопарке. Потому никто из них особенно не удивился, что начальство оказалось на месте раньше их. И, разумеется, ни один из них не заподозрил, что причиной неожиданной молнии стал самый главный чекист. Когда мы уходили от холмиков места силы, высокая сосна уже догорала, потрескивая и извергая едкий смолистый дым. А на другие деревья пожар, к счастью, не перекинулся.

По дороге обратно к усадьбе Глеб то и дело заглядывал мне в рот, он теперь смотрел на меня так, словно бы увидел перед собой некий ходячий кладезь мудрости, каждое слово которого следует ловить на лету. Мне же надо было сказать ему еще кое-что важное, то, ради чего я затеял всю эту прогулку в компании Бокия. И момент казался подходящим, когда я сказал:

— Вот что еще, Глеб, хочу попросить тебя об одном одолжении. Если тебе позвонит Сталин и спросит о моих способностях целителя, скажи ему, что методики биоэнергетического массажа, которым я владею, разрабатывались в секретной лаборатории твоего отдела. Но, поскольку никто, кроме Менжинского, не смог на практике овладеть этой методикой, программа была свернута. А тот ученый, который ее вел, уже умер. Подбери и оформи задним числом кого-нибудь на эту липовую должность из тех, кто на самом деле скончался.

— Будет сделано, Вячеслав Рудольфович! — отрапортовал он.

А я, поразившись перемене в нем, проговорил:

— Ну вот, уже на «вы» и по имени-отчеству обращаешься. А говорил, что мы друзья! Прекращай этот цирк! Я не для того тебе свои способности показал, чтобы ты тут передо мной преклонялся или заискивал, а просто для того, чтобы ты поверил, что у меня они есть. Ну появились вот такие экстрасенсорные навыки, что же тут непонятного?

Он сверкнул глазами, но сказал уже мягче:

— Ты явил мне великую эзотерическую силу, Вячеслав. Такую, которой никто из тех, с кем мы проводили эксперименты в нашем «Едином трудовом братстве», и близко не обладает. Ты же сильнее всех известных мне шаманов вместе взятых в десятки раз! Да у меня после такого удара молнией снова называть тебя Вячей язык не повернется!

Поняв, что действительно произвел сильное впечатление на Бокия своей глупой выходкой с метанием молнии, я предложил:

— Ну, тогда называй теперь не Вячей, а Вячеславом. Я не обижусь. А вот на «вы» и шепотом не надо.

Когда мы вернулись в усадьбу, троцкисты все еще совещались. По подземному ходу мы с Бокием прошли в помещение для прослушки и выяснили, что говорили они все это время не только про свои текущие дела и предстоящую организацию совхоза, но и про нас, чекистов, перемывая кости не только Менжинскому и Бокию, а и многим другим сотрудникам центрального аппарата ОГПУ. Но, больше всего нас заинтересовали намеки, прозвучавшие в разговорах, что это сами троцкисты отомстили Дзержинскому, отравив его специальным ядом после того, как он в своем последнем выступлении, состоявшемся перед смертью Феликса, резко критиковал Каменева, Пятакова и других. И кто-то, якобы, подговорил отравить главного чекиста. Причем, сделано это было при помощи сторонников троцкистов в ОГПУ.

Я дал указания:

— Вот, Глеб, это важный фрагмент из разговора. На нем надо остановиться подробнее. Возьми на заметку и проведи расследование. Попробуй выяснить, через кого из наших гипотетически могли они тогда действовать.

В этот момент раздался телефонный звонок. И тот долговязый чекист, начальник прослушки объекта, который встречал нас сегодня с револьвером в руках, сообщил, что товарища Менжинского разыскивает товарищ Сталин.

Глава 10

— Менжинский у аппарата, — сказал я.

А оттуда донесся бодрый голос:

— Здравствуйте, товарищ Менжинский! Ну, как там дела? Приготовили уже косточку для нашего пса?

— Кое-что подготовил, товарищ Сталин, — ответил я.

А вождь сказал:

— Вот и отлично. Тогда жду вас в Кремле с докладом, как доберетесь.

После чего в трубке раздались гудки. Сталин не любил много и долго говорить по телефону. В своей деятельности генсек всегда старался проявлять сдержанность и краткость формулировок, как бы намекая, что сотрудники и сами должны неплохо соображать. И нет причин разжевывать им все смыслы сталинских слов. В сущности, вождь большевиков приказывал мне бросить все дела и ехать к нему. И я, конечно, не мог ослушаться, а, распрощавшись с Бокием, собрался и поехал.

Пока раритетная, но ставшая уже привычной мне, машина преодолевала заснеженный простор, урча мотором и глотая километры дороги от Горок до Москвы, я все переваривал перемену, произошедшую со мной там, на старых могилах вятичей. Не только молния у меня в тот момент получилась. Произошло со мной и нечто другое, не менее важное. Личности моя и Вячеслава каким-то образом наконец-то слились в одно целое. И после этого отдельная личность Вячеслава перестала существовать. Ее просто больше не было внутри моей головы. Кажется, я неосторожно поглотил его.

Все произошло по тому же принципу, как более сильный хищный зверь сжирает более слабого соперника в животном мире. И я сделал это, сам того не осознавая, словно огромный динозавр, который случайно слизнул маленького котенка, не заметив, что делает. Просто, когда энергия места силы переполнила меня сверх всякой меры, механизм слияния личностей запустился помимо моей воли. Иными словами, я даже и не заметил, как за одно мгновение окончательно сожрал Вячу. И теперь я даже не знал, все ли прежние знания и умения от Вячеслава перешли ко мне, или же я необратимо утратил многое из того, что знал и умел он?

Например, что же я буду делать без его прекрасного знания иностранных языков? Да и без знаний о политических и подковерных раскладах внутри самого ОГПУ и среди партийцев тоже пропаду! А аппаратная борьба как раз предстоит нешуточная! К тому же, есть масса текущих дел, в которые я просто не успел еще за время сосуществования наших двух личностей в одном теле вникнуть. А ведь многие из дел, которые ведет ОГПУ, открыты достаточно давно, а некоторые и долгими годами тянутся.

Да и прочей текучки, в которую придется мне с головой погружаться, чтобы понять, что к чему, тоже пруд пруди! К тому же, весь внутренний регламент конторы осваивать заново придется. А еще есть множество каких-то знакомых и даже родственники, которые могут, наверное, заподозрить подмену. Вот как заговорит со мной кто-нибудь из них на польском, а я возьми и не пойми. Что они тогда скажут? Можно, конечно, постараться не общаться, сказаться больным или слишком занятым. Но это все до поры до времени.

Как бы там ни было, а Вячеслава со мной больше не было. Моя личность внутри тела Менжинского осталась в полном одиночестве. Так что прощай, «Божья коровка»! И прости, что нечаянно я тебя съел. Но, таков закон джунглей. Старина Дарвин не зря говорил, что выживает сильнейший вид. Тут уж ничего не поделаешь. И дальше мне придется идти в этой новой жизни самому. Без всяких уже подсказок и со всеми опасностями, подстерегающими попаданцев на их нелегком пути к полноценной адаптации в новой реальности.

Иосиф Виссарионович на этот раз встретил меня в хорошем настроении. Он даже улыбался, сразу же продемонстрировав, что его левая рука постепенно выздоравливает, он даже поднял с ее помощью довольно тяжелый стул и придвинул ко мне, предлагая садиться и докладывать сидя, что показалось мне со стороны генсека большой любезностью. Выслушав о том, что я собираюсь заставить троцкистов трудиться в совхозе, он еще раз улыбнулся и похвалил:

— Это вы хорошо придумали, товарищ Менжинский. Думаю, троцкисты там перегрызутся между собой за места в правлении. Пусть они теперь создают оппозицию против своих же лидеров. А какие будут результаты, — мы скоро увидим.

Потом он набил табаком из картонной коробки свою трубку и проговорил:

— В прошлый раз мы говорили с вами о том, что правление в виде триумвирата концентрирует власть сильнее, чем более широкие формы коллегиального правления. Но, поразмыслив, я одобрил ваши действия. А знаете почему?

— Теряюсь в догадках, — честно сказал я.

Вождь посмотрел на меня как-то хитро, сказав:

— Потому что я и сам концентрирую власть подобным образом. И я уже познакомил вас поближе с участниками моего триумвирата. Это я, Молотов и Ворошилов. А сегодня я открою вам еще один секрет. Мы втроем и принимаем все самые важные решения. Если Политбюро представляет собой орган коллегиальный и официальный, то наша тройка — это неофициальный, но самый узкий круг власти. И, пообщавшись тогда за бильярдом с вами поближе, мы в этом кругу выработали решение представить вас теперь уже тем, кто вместе с нами составляет семерку самых влиятельных людей в Политбюро. Потому сегодня я хочу пригласить вас в свою квартиру на ужин. Именно там наш маленький коллектив и собирается для того, чтобы решать вопросы за трапезой. А на официальных заседаниях Политбюро решения, принятые нами в составе семерки, лишь утверждаются остальными. Споры, конечно, бывают. Но, обычно, все-таки принимаются те решения, которые были подготовлены нами заранее за ужином. И я хочу, чтобы сегодня было подготовлено решение о более тесном взаимодействии чекистов и партийного аппарата.

И я понял из его слов, что вождь серьезно настроен окончательно перетащить меня на свою сторону, но уже не в качестве инструмента, а наделив статусом партнера в принятии решений. Вот только я пока не до конца понимал, зачем это ему? Впрочем, Сталин, сославшись на плотный график, пока отослал меня из своего кабинета, пригласив подойти через несколько часов уже прямо к нему на квартиру во Фрейлинском коридоре Большого Кремлевского дворца. Квартира размещалась совсем рядом, в том же крыле здания, на первом этаже, прямо под правительственным кабинетом вождя. Пообещав подойти к условленному времени, я направился пока к себе на квартиру. Снова шел пешком, рассуждая об услышанном.

Из слов вождя получалось, что хоть Политбюро и является, вроде бы, высшим органом коллегиальной партийной власти, но самые главные решения внутри него принимают далеко не все лица, которые в него официально входят. Получается, что важнейшие вопросы управления страной решаются не всей этой «верховной коллегией», а определенной группой внутри нее, которая тайно собирается на квартире вождя без всякого протокола. Значит, официальная повестка, подготавливаемая для Политбюро секретариатом — это только видимая часть айсберга, некая ширма, где за десятками общих вопросов, выдвигаемых в повестку со стороны наркоматов и прочих главных советских организаций, каждый раз принимаются несколько ключевых решений, выдвинутых тайной инициативной группой.

И состоит эта тайная властная группа не только из тройки Сталина, Ворошилова и Молотова, а также еще из тех загадочных четырех товарищей, тоже, судя по всему, очень влиятельных фигур, утверждающих решения сталинского триумвирата, но пока не представленных мне. Получается, что у власти в СССР, на самом деле, находятся трио плюс квартет. И какую-то роль во всем этом механизме закулисной власти Сталин, похоже, приготовил для меня. Вот только кем я там буду? Дополню трио? Или же дополню тот самый квартет, что скорее всего?

Я вспомнил, что про тройку в Политбюро что-то читал. Но, кажется, речь в той заметке шла о Сталине, Зиновьеве и Каменеве, пока вождь не отстранил их, устав постоянно с ними спорить. И получается, что только после этого, то есть не так давно, Сталин выстроил себе этот новый триумвират из своих преданных людей, заменив Зиновьева и Каменева на Молотова и Ворошилова. А если учесть, что произошло это после снятия Зиновьева с Каменевым со всех ответственных постов в 1926 году, то новой сталинской тройке года полтора, не больше. И нет ничего удивительного, что вождь продолжает подбирать себе преданных людей прямо сейчас. Ведь единоличной власти он еще не добился. Потому нуждается в опоре на сильные фигуры.

И, в связи с этим, я не находил ничего удивительного в том, что одну из таких фигур генсек разглядел в председателе ОГПУ после того, как Генрих Ягода был загнан в угол и застрелился. Похоже, что до этого вождь делал свою ставку на использование Ягоды, но, Генрих явно разочаровал Сталина. Увидев, что Менжинский не только выздоровел и сломал игру Ягоде, но и сильно укрепил собственную власть, недавним решением коллегии чекистов тоже создав властную тройку руководителей ОГПУ с огромными полномочиями, Сталин решил, что Менжинского лучше максимально приблизить к себе, чем иметь в его лице опасного конкурента.

Разумеется, я сразу начал прикидывать, кого же увижу в ближайшем окружении генсека? Лазарь Моисеевич Каганович, который, как я читал, да и знал уже из воспоминаний Вячеслава, кое-что из которых мне все-таки осталось в наследство, считался одним из ближайших к Сталину партийных функционеров, в это время находился в Киеве на должности генсека ЦК партии большевиков Украины. Впрочем, окончательно он наберет свой политический вес довольно скоро, вернувшись в Москву в этом году на должность секретаря ЦК, то есть, вождь официально выдвинет его себе в заместители, после чего Каганович возглавит мероприятия по коллективизации. По сути грязную работу он будет исполнять для отца народов. Значит, его в этом квартете верховной власти точно нету. Во всяком случае, сейчас. Да и полноценным членом Политбюро, а не кандидатом, он будет, по-моему, с 1930 года.

Кто еще может быть в руководящем квартете? Кажется, членов Политбюро вообще сейчас совсем немного. Кроме сталинской тройки, там числятся Бухарин, Рыков, Рудзутак, Куйбышев, Томский и Калинин. И если четверо из этих персон явно влияют на принятие решений, то получается, что оставшиеся двое не имеют вообще реального права голоса, а лишь выполняют роль статистов, которые могут затевать споры, но которым все равно приходится соглашаться с остальными, поскольку тех большинство. Что ж, скоро я все и узнаю. А пока просто притопал в свою квартиру, поздоровавшись в парадной с усатым дворником, тоже, похоже, из военных, раз отдал мне честь, вытянувшись по стойке «смирно», приставив широкую снегоуборочную лопату к ноге и приложив руку к шапке-ушанке.

Глава 11

Поцеловав молодую жену и посюсюкав с маленьким Рудиком, который был симпатичным смешным полугодовалым младенцем с пухленькими ручками и ножками, которым нельзя было не умиляться, я поймал себя на мысли, что теперь это уже не семья другого человека, а моя. Чувство было странное, словно бы мне в наследство достались жена и сын погибшего брата, о которых я теперь должен был всю жизнь заботиться, как о своем собственном семействе. За время, прошедшее с момента моего подселения в тело Менжинского, просуществовав в нем совместно с личностью Вячеслава целую неделю, я уже начал воспринимать его именно, как своего брата. И, когда его не стало, я ощутил внутри себя некую досадную пустоту, которую еще только предстояло заполнять, налаживая отношения с его близкими уже от себя лично.

Где-то я читал, что в очень старые времена существовал обычай, если один брат умирал, то другой брат наследовал его жену и детей. И вот сейчас так и сложились обстоятельства. Играя с малышом, я поймал на себе удивленный взгляд Аллочки. Она явно хотела мне что-то сказать, но, похоже, не решалась. И мне пришлось поощрить ее, ласково обняв за плечи и прошептав на ушко:

— Знаешь, когда я вожусь с нашим малышом, то мечтаю о том, чтобы он вырос в счастливой, мирной и сильной стране. И я постараюсь сделать все для того, чтобы эта мечта осуществилась.

Она отстранилась и проговорила, посмотрев мне прямо в глаза:

— Ты очень изменился за последнее время, Славик. Я даже думала, что с тобой что-то не так, боялась, не заболел ли ты какой-то душевной болезнью. Настолько поменялись твои предпочтения и твой характер. Даже взгляд и выражение лица другими стали. Какой-то стержень внутри тебя появился, которого раньше не было. И я хорошо чувствую эту перемену в тебе. Но, сейчас уже понимаю, что таким ты мне даже больше нравишься.

— Это связано с тем, что я все-таки преодолел свои болезни. И, поверь, далось мне это совсем нелегко. Через боль и внутреннюю борьбу. Но, теперь все будет хорошо, дорогая. Обещаю, — нашел я подходящие слова, выкрутившись.

Она снова прильнула ко мне, сказав:

— Мне приятно, когда ты меня так называешь. Ведь давно уже ласково не называл. С тех пор, как Рудик родился. Словно бы ты был со мной, но сам витал где-то далеко своими мыслями. И мне казалось, что у тебя появилась другая женщина.

Я обнял ее покрепче, пробормотав:

— Глупышка, я же только тебя люблю.

Хотя, говоря это, я и не чувствовал к ней какой-то особой любви. Лично я не выбирал ее для себя в качестве супруги. Просто за это время уже привык к Аллочке, притерпелся к ней, принимая тот факт, что эта молодая женщина довольно посредственной внешности на мой вкус, хотя и достаточно симпатичная, наверное, для кого-нибудь, но без утонченных черт, неухоженная и без отблесков страсти в глазах, мало напоминающая тот романтический идеал женственности, который я бы хотел видеть перед собой каждый день, теперь, по воле судьбы, моя законная жена. Да и ее ребенок тоже, получается, моей крови, наследник товарища Менжинского, как ни крути. А, поскольку я полностью заместил собой Менжинского, то все это подразумевало мою ответственность по отношению к ним. Я должен был с этого момента по-настоящему заботиться о жене и сыне, и нести этот крест судьбы независимо от своих желаний. Ведь прежнего Вячеслава больше не было. Так кто же о них теперь позаботится, кроме меня? И лишь обостренное чувство долга заставляло меня принять эту новую ситуацию так, как есть.

Пару часов до времени, назначенного мне Сталиным, я решил провести с пользой. Сначала я позвонил Трилиссеру по «вертушке» с номеронабирателем. Подобный телефонный аппарат фирмы «Сименс», соединенный с автоматической телефонной станцией тоже импортного производства, в это время считался высшим пилотажем технической мысли инженеров-связистов. Я еще на прошлой неделе приказал сразу после покушения на себя заменить все свои телефоны, как и главные телефоны нашей конторы, на подобные. Ведь они работали в обход телефонисток, соединяя абонентов напрямую с помощью специальных реле-шагоискателей так, что ни одна ушлая телефонистка подслушать не могла.

Чтобы сделать связь еще более надежной, я распорядился начать внедрение высокочастотной телефонной связи (ВЧ) в органах ОГПУ прямо сейчас, то есть на пару лет раньше, чем это начали делать в прежней истории. И чего тянуть с этим? Ведь первая советская аппаратура ВЧ-связи успешно прошла испытания еще в 1925 году на Ленинградской научно-испытательной станции. А уже на следующий год связь ВЧ была опробована на практике, и протянута линия от Ленинграда в Бологое.

По телефону я выслушал отчет своего заместителя про его общение с Ежовым и про другие текущие дела ОГПУ, а потом начал разбирать в кабинете записи Вячеслава. Вот только тут же обнаружилось, что иностранные языки я без него все-таки понимаю плохо. Хотя не все оказалось безнадежно. Какие-то крупицы от способностей полиглота, которыми обладал прежний хозяин тела, во мне все-таки остались. Вот только предстояло, напрягая память и роясь где-то в ее глубинах, оставшихся от личности Вячеслава, восстанавливать значения каждого написанного иностранного слова. А много чего из своих записей прежний Менжинский, оказывается, делал на польском языке! И это сильно затрудняло для меня чтение тех материалов, которые он оставил мне в наследство. Ведь, фактически, мне предстояло заново восстанавливать навыки владения языками почти с нуля из тех крупиц смыслов, которые еще не испарились из нейронных связей в моем мозгу, который, как и все тело, достался мне в наследство столь необычным образом для единоличного пользования. Хорошо еще, что у этого мозга базовые способности к языкам уже, как говорили программисты в двадцать первом веке, входили в прошивку по умолчанию.

Не став плотно ужинать, а просто выпив достаточно крепкий цейлонский чай с баранками, купленными днем домработницей, я вышел в вечер немного пораньше. Опозданий Сталин терпеть не мог. Потому и обычным работягам на предприятиях в это сталинское время опоздания засчитывались наравне с выговорами и иными нарушениями трудовой дисциплины. Из-за них людей «прорабатывали» всем коллективом, мотая им нервы на партийных, комсомольских или профсоюзных собраниях.

Причем, никого не интересовало, что общественный транспорт редко укладывался в заявленное расписание движения по причине частых поломок ненадежных и довольно примитивных автобусов и трамваев, которые всегда в пиковые часы приезжали к остановкам переполненными. Ведь даже этих ненадежных транспортных средств пока у молодой советской страны имелось слишком мало. А никакого метро в Москве еще не построили. Да и троллейбусы появятся в столице только в тридцатых. Потому горожане больше надеялись на собственные ноги, стараясь выходить на работу заранее.

Вот и я, последовав этой народной мудрости, неторопливо вышел из квартиры и медленно побрел по узкому кремлевскому тротуару, рассуждая про себя, что участвовать в работе сталинского центра принятия решений, каким, безусловно, являлось Политбюро — это еще одно большое достижение, которого я тут, получается, добился за короткий срок. И оно, само по себе, отражало изменения той прошлой реальной истории, которые уже произвел я, заместив собой личность Менжинского и создав альтернативную ветвь развития событий. Ведь даже сам Дзержинский не удостаивался подобной чести. Его не вводили в узкий круг лиц, принимающих решения высшего уровня по той причине, что Сталин не считал Феликса политической фигурой, способной вести свою собственную игру, а видел в нем только исполнителя воли партии. В отношении же меня вождь теперь, как видно, придерживался иного мнения.

В прихожей сталинской квартиры на отдельной вешалке, слева от входной двери, висела потертая шинель Сталина и рядом с ней — потрепанная просторная длинная шуба с широкими рукавами и большим воротником, сшитая из непонятного сероватого меха не то волков, не то даже собак, но, наверное, очень теплая. На крючках для шляп над шубой висела шапка-ушанка, а над шинелью — простая фуражка военного образца, но без всякой кокарды. Внизу на паркете под шубой стояли видавшие виды валенки и не менее старые сапоги. Дальше, сразу за вешалкой, стояла немаленькая деревянная бочка с солеными огурцами, источая соответствующий аромат.

Когда я позвонил, дверь открыла супруга Сталина Надежда Аллилуева. Это была молодая женщина, но на несколько лет постарше, чем моя Аллочка. Насколько я помнил, Надя родилась в 1901 году. А женился Сталин на ней довольно давно, еще в 1919-м. Про отношения супругов ходили разные слухи. Якобы, они начали встречаться, когда Наде исполнилось всего 15 лет. Странноватая парочка, конечно. Вряд ли у них могли быть какие-то общие интересы. Что это, очередная любовная история типа набоковской Лолиты, которая завершилась браком? Но, факт оставался фактом. Эта девочка-подросток чем-то очень понравилась тогда зрелому 38-ми летнему вдовцу, первая жена которого Като Сванидзе умерла еще в 1907-м от тифа. Впрочем, не Менжинскому, конечно, осуждать их. Сам еще тот любитель молоденьких. Я-то уже все про него знал, то есть, теперь уже про самого себя здешнего.

Как бы там ни было, а Надежда встретила меня радушно, с улыбкой, указав на большую гостевую вешалку, расположенную с противоположной стороны, справа от входной двери. И я сразу заметил, что там уже висят гражданское пальто и армейская командирская шинель. А над ними примостились шляпа и фуражка с красной звездой. Это, скорее всего, означало, что Молотов и Ворошилов уже здесь. Так и было. Когда я повесил верхнюю одежду на вешалку и вошел в комнату, оба уже сидели за накрытым столом, а сам гостеприимный хозяин наливал им вино.

Бывшие покои фрейлин, в которых расположились апартаменты, выделенные Сталину под жилую площадь, представляли собой сквозную анфиладу смежных комнат. То есть, все комнаты в этой квартире были проходными. В одном глухом конце этой анфилады находилась детская, в другом — спальня, а посередине что-то вроде кухни и гостиной, посреди которой стоял напротив окна достаточно большой стол, обставленный со всех сторон легкими «венскими» стульями. Остальные предметы мебели, которую я увидел: шифоньер, книжный шкаф, тахта, комод, этажерка с какими-то папками и журналами, не отличались изяществом. Пожалуй, кроме хрустальных люстр, которые остались висеть с царских времен. На беленной стене висел портрет Ленина. Обстановка в жилище вождя большевиков выглядела весьма скромно.

Глава 12

Моему появления ни Молотов, ни Ворошилов не удивились. Похоже, что генсек предупредил их заранее. Когда я присел к столу, Ворошилов больше молчал, постоянно подкладывая себе в тарелку квашеную капусту из простой керамической миски. А Сталин с Молотовым увлеченно обсуждали ту самую «военную тревогу», которая в прошлом году не на шутку всполошила советское руководство, вынудив срочно искать «наш ответ Чемберлену». И, как я понял, эта тема военной опасности со стороны государств Запада очень серьезно тревожила Иосифа Виссарионовича до сих пор.

Тема возникла примерно год назад из-за революционного движения в Китае, которое набирало обороты при поддержке СССР. Войска китайских революционеров под руководством советских военных советников, одним из руководителей которых был первый красный командир, награжденный орденом Красного Знамени, бывший военный министр Дальневосточной Республики Василий Блюхер, в январе 1927 года провели успешное наступление, заняв английские концессии в Ханькоу и Цзюцзяне. И англичанам вынужденно пришлось подписать договор об уступке китайской стороне этих территорий в обмен на спокойную эвакуацию своих подданных оттуда. Разумеется, в самой Великобритании это известие было воспринято общественностью, как национальное унижение. И уже в феврале глава МИДа Великобритании Джозеф Чемберлен подписал ноту, призвавшую Советский Союз немедленно прекратить пропаганду против англичан, развернутую среди китайцев, а также поддержку коммунистической партии Китая.

Получив дипломатическое предупреждение от англичан, правительство СССР среагировало на ноту через газету «Правда», где 2 марта появилась заметка с тем самым «ответом Чемберлену». В заметке сообщалось, что Советский Союз будет поддерживать борьбу китайских товарищей и в дальнейшем. Разумеется, эта публикация еще больше подняла градус политической напряженности. Вот только советское руководство не могло учесть, что внутрь Гоминьдана, консервативной, по сути, партии, в союзе с которой действовали на тот момент китайские коммунисты, проникли британские агенты влияния. И, по мере продвижения китайской армии, наступающей против колонизаторов на Шанхай и взявшей город 21 марта, противоречия между гоминьдановцами и коммунистами резко усилились.

И тут без стараний английских шпионов, конечно, не обошлось. С подачи англичан, Гоминьдан развернул пропаганду о том, что хочет лишь восстановить стабильность в Китае, в то время, как коммунисты призывали не останавливаться на достигнутом, продолжать революционные преобразования и дальнейшее изгнание колонизаторов. Но, руководство Гоминьдана уже прочно попало под влияние Великобритании. И 6 апреля в Пекине гоминьдановцами был организован захват полпредства Советского Союза, в ходе которого врагам удалось захватить секретные документы, свидетельствовавшие о прямой помощи от СССР китайским коммунистам. Впрочем, все это было операцией британской разведки с целью создания повода, чтобы поставить гоминьдановского вождя Чан Кайши перед выбором: разорвать союз с коммунистами или потерять власть. Уже с 12 апреля в Китае начались массовые аресты коммунистов и высылка советских советников. А в начале мая китайские власти начали публикацию захваченных советских документов с целью дальнейшей дискредитации СССР в глазах китайского народа. Мол, посмотрите, граждане, это они, советы, внедряют на китайской земле коммунистические идеи, а наш глубинный китайский народ к коммунистической пропаганде никакого отношения не имеет, а поддерживает только Гоминьдан.

Одновременно с событиями в Китае британцы активизировали деятельность эмигрантских белогвардейских организаций, выделив им средства на проведение диверсий против СССР. 12 мая по прямому указанию правительства Великобритании полиция неожиданно ворвалась в офис советско-английской торговой компании «АРКОС», изъяв документы, позволившие британской разведке накрыть сеть из десятков агентов Коминтерна. На что правительство Советского Союза ответило лишь нотой протеста. А 27 мая правительство Великобритании разорвало не только дипломатические, но и торговые отношения с СССР. Что, собственно, вместе с одновременным усилением Польши и с нежеланием Японии заключать мирный договор, привело к той самой «военной тревоге», которую в июле сформулировал Лев Каменев: «Война неизбежна, вероятность войны была видна и три года назад, теперь надо сказать — неизбежность», переполошив, тем самым, весь советский народ. С этого момента и началось нагнетание военного психоза. Хотя Центральный Совет Осоавиахима еще до выступления Каменева принял решение о военной подготовке трудящихся. А еще 1 июня ЦК выпустил обращение, где сообщал об угрозе агрессии капиталистов против СССР. Конечно, панические заявления Каменева и Зиновьева тоже усилили гонения на троцкистов и зиновьевцев со стороны партаппарата, возглавляемого Сталиным. И вся вторая половина года была больше посвящена этой внутренней политической борьбе с оппозицией, чем реальному исправлению положения с внешней угрозой. Потому сталинский «триумвират» и озаботился вопросом только сейчас.

Между тем, войну Советскому Союзу объявлять пока никто не торопился. Многочисленные инциденты, происходящие на западных границах и на границах с Китаем, конечно, беспокоили, но я точно знал, что прямо сейчас никакой войны не случится. А вот Сталин, Молотов и Ворошилов ничего точно не знали, потому и волновались, понимая масштабы технической и организационной отсталости Красной Армии. Ведь даже начштаба РККА Тухачевский не побоялся доложить, что ни о какой готовности к войне речь даже не идет, поскольку промышленность СССР способна выпустить только 8 процентов от необходимого количества патронов и менее трети от необходимого количества снарядов для того, чтобы, хотя бы, сдержать первый вражеский натиск с Запада. Да еще и хлебозаготовительная компания 1927 года провалилась. И теперь не только армии, а и всему населению грозил голод посреди зимы, то есть, прямо сейчас. Было, конечно, отчего беспокоиться руководителям.

Усевшись за стол, я слушал обсуждение темы, не перебивая. Мнения моего пока никто и не спрашивал. И я просто входил в курс дела, анализируя реплики присутствующих и сопоставляя с тем, что знал сам. Сталин плеснул мне вина в граненный стакан, но тостов пока не произносили. Да и говорили присутствующие увлеченно, казалось, не обращая внимания на мое появление. Воспользовавшись этим, я положил себе на тарелку горячую картошку, тушеное мясо и пару соленых огурчиков, начав есть с аппетитом, поскольку еще и не ужинал.

Глядя на главных советских руководителей, я думал о том, что было бы, если в 1917-м власть взяли не большевики, а, например, кто-нибудь из белогвардейских генералов. Да хоть тот же адмирал Колчак? Ну, был бы повсеместный белый террор вместо красного. Крови и казней без суда и следствия тоже последовало бы немало. Гуманностью по отношению к красным белые совсем не отличались. К тому же, среди белых вряд ли сложилось бы политическое единство. И разные их группировки, скорее всего, сразу сцепились бы между собой в борьбе за власть, как это, впрочем, происходило потом в гражданской войне, когда монархисты и сторонники Временного правительства никак не могли объединиться в единый фронт против красных. Преимущество было бы у белой власти перед большевиками лишь в общем уровне образования главных лиц, дорвавшихся до руководства. И, возможно, это все-таки поспособствовало бы уменьшению количества жертв гражданской войны, которая все равно должна была разразиться на просторах страны после отречения царя и последовавшего за ним мощнейшего кризиса власти, вызвавшего в итоге падение Временного правительства и захват власти большевиками.

А если бы террора было поменьше, то и сама гражданская война, наверное, не стала бы столь кровавой. Возможно, какой-нибудь Колчак, возьми он власть в Петрограде 1917-го, и сумел бы создать устойчивую военную диктатуру. Вот только эта диктатура, наверняка, нацелилась бы на восстановление территориальной целостности империи. А это сразу привело бы к череде новых войн с непредсказуемым результатом, но, скорее всего, плачевным для народа в любом случае. Ведь все человеческие ресурсы и военные запасы были бы быстро исчерпаны. Так что разруха потом могла бы быть при белых еще большей, чем при большевиках. Ведь большевики, все же, при всех их недостатках, оказались куда более сплоченными и целеустремленными. Да и большевистское руководство проявило завидную волю к победе. А вот белые, наоборот, перегрызлись между собой, не имея четкой стратегии, потому и пролюбили все свои перспективы. Так что исторический процесс и здесь показал свою закономерность в духе социал-дарвинизма: при потрясениях социума тоже всегда, как и в джунглях при конкуренции видов животного мира, выживают и берут власть сильнейшие.

Пока я кушал и рассуждал про себя об альтернативной истории, Сталин неожиданно обратился ко мне с вопросом:

— А вы что думаете, товарищ Менжинский, о военной опасности?

И я высказался:

— Я думаю, товарищ Сталин, что угроза со стороны империалистов вполне реальная. Они всегда будут стремиться удушить нас, захватить и расчленить нашу страну, чтобы окончательно решить «русский вопрос» и завладеть нашими территориями и ресурсами. Но, по моим данным, прямо сейчас войны все-таки не будет, а потому не стоит пугать народ и пороть горячку. У нас есть лет десять, чтобы подготовиться к войне вполне основательно и качественно. Для этого необходимо не только по-новому структурировать и обучить армию, но и создать заново мощную оборонную промышленность. Надо как можно скорее начинать массовый выпуск танков, грузовых автомобилей повышенной проходимости, годных для перевозки личного состава и в качестве тягачей, скорострельной, самоходной и реактивной артиллерии, а также пулеметов и автоматического стрелкового оружия. Очень важна для нас и качественная авиация, которая должна в предстоящей войне сразу завоевать господство в воздухе. Одновременно нужно не забывать развивать средства радиосвязи и всю отечественную электронику. Причем, вся военная продукция должна быть не устаревших лицензионных образцов, а собственной разработки. Полноценно вырастить собственные инженерные кадры за короткое время мы не сможем, но можно прямо сейчас привлечь в конструкторские бюро царских инженеров. А еще мы можем попытаться переманить к себе деньгами или даже похитить с помощью нашей зарубежной агентуры лучших специалистов Запада. И очень важно для нас высадить в тылу много хлопковых полей, поскольку хлопок представляет собой стратегическое сырье для производства пороха. Ну и хлопчатобумажная ткань для формы бойцов очень пригодится. А для выращивания хлопка можно создать систему орошения в Средней Азии. Еще автоматизированные заводы снарядные и патронные необходимо будет построить, а также химическую промышленность развивать придется, поскольку Красной Армии понадобится много взрывчатых веществ разного рода. Кстати, вместе с химической придется построить и мощную нефтегазовую отрасль. Надо постараться в кратчайшие сроки обнаружить и запустить в эксплуатацию новые большие месторождения…

Сталин и Молотов слушали внимательно весь этот грандиозный план, но тут внезапно меня перебил наркомвоенмор Ворошилов:

— А что вы думаете о строительстве флота?

И я ответил ему вполне честно:

— Думаю, что океанский военный флот мы в ближайшее время не потянем просто из-за огромных финансовых затрат, необходимых для его строительства. Мы держава континентальная, потому лучше сразу сосредоточиться не на строительстве новых больших крейсеров или линкоров, а на толковой модернизации уже имеющихся царских дредноутов, а также на строительстве небольших сторожевых корабликов и сооружений береговой обороны, которые будут способны надежно прикрывать приморские фланги армии. А для действий на морских коммуникациях противника неплохо бы наладить массовое производство подводных лодок. Они, кстати, гораздо дешевле, чем большие надводные корабли.

Глава 13

Ворошилов выслушал меня внимательно, но, на лице его отразилось некоторое недоумение. И он сказал:

— Я вижу, что вы неплохо разбираетесь в вопросах вооружения, но, позвольте напомнить, товарищ Менжинский, что мы в наркомате по военным и морским делам тоже не сидим без дела, а постоянно работаем. По поводу нового пулемета: полтора года назад наш конструктор Дегтярев изготовил вполне неплохой образец. Сейчас он пытается усовершенствовать конструкцию. А по поводу легкого стрелкового автоматического оружия: есть наработки Федорова, который еще в 1906 сделал из «Мосинки» полноценную автоматическую винтовку. А еще продвинулся в этом направлении другой тоже хороший наш оружейник Токарев. Кстати, наши главные конструкторы оружия из специалистов царских времен, как раз. Так вот, в прошлом году Токарев автоматический легкий карабин представил под патрон от «Нагана». И сейчас над пистолетом собственной конструкции работает. Между прочим, над новыми артиллерийскими системами у нас тоже работа налажена. А в прошлом году и выпуск танков начали осваивать. Выпускаем уже малый сопровождающий пехоту танк МС-1, оснащенный пушкой и пулеметом, а еще и броневики делаем с подобным вооружением. С армейскими грузовиками пока похуже положение. Собираем АМО-Ф15, хотя это, в сущности, итальянский «Фиат-15Т». Но, производство на заводе Автомобильного Московского Общества очень дорогим получается. Одна машина обходится государству в 18000 рублей, и это в то время, как покупка грузовика «Форд» за границей стоит всего одну тысячу! Так что с грузовиками у нас беда, конечно. А вот над авиацией работа успешно продвигается. И кое-какие успехи есть. Вон, мы сами тяжелые бомбардировщики «ТБ» уже производим. А они у нас лучшие в мире! Авиаконструктору Туполеву, да и другим, созданы все условия для работы. Заслужили. Я сам курирую авиаторов. На важных испытаниях самолетов всегда стараюсь присутствовать. Я внимательно слежу за совершенствованием летного дела в стране, знаю всех директоров заводов и авиаконструкторов, постоянно общаюсь с ними. А на собраниях в наркомате мы часто обсуждаем дальнейшее укрепление нашей авиации и улучшение парка техники. С радиопромышленностью тоже контакты у меня налажены. Начали уже даже свои советские радиостанции производить для армейских нужд. Еще и пеленгаторы, кстати. Навигационные приборы свои внедряем, опять же. Что касается флота, так мы к концу прошлого года уже восстановили почти все старые корабли. У нас еще в 1926 году принята шестилетняя программа развития морских сил. И мы делаем все возможное. А в марте прошлого года мы приняли решение о проведении серьезной модернизации линкоров типа «Севастополь».

Я возразил:

— Но, можно же еще модернизировать и другие корабли. Да тот же крейсер «Аврора», хотя бы. Чем не корабль? И что мешает сделать из него, например, крейсер противовоздушной обороны с большим числом зенитных орудий для отражения налетов вражеской авиации на наши порты? Или вот еще один пример. У вас есть на хранении готовый корпус линейного крейсера «Измаил». Так почему бы не сделать из него авианосец? Ведь у тех же англичан авианосцы есть. И нам надо научиться бороться с ними с помощью подобных кораблей. Иначе противник сможет безнаказанно атаковать наши корабли и порты своей палубной авиацией. Я вот считаю, что авианосцы даже гораздо важнее линкоров. У этого класса кораблей хорошие перспективы. И не надо им никаких больших пушек. Сделайте просто просторную плоскую полетную палубу. Эдакий удобный передвижной аэродром на воде. Если на борту будет достаточно много самолетов с хорошо обученными пилотами, то они бомбами закидают любой линкор или крейсер еще до дистанции артиллерийского боя.

Ворошилов кивнул и начал оправдываться:

— Да. Так мы и хотели сначала «Измаил» в авианосец переделать. Инженеры даже чертежи уже подготовили для производства. Предполагалось оснастить корабль не только самолетами, но и серьезным артиллерийским вооружением. Проект, кстати, даже утвердил тогда председатель Совнаркома Рыков летом 1925 года. Однако, через год, когда уже начались подготовительные работы, комиссия во главе с товарищем Уншлихтом сочла нецелесообразным такую переделку, поскольку нету подходящих самолетов. Да и денег нету.

— Понятно. Деньги решают все, — протянул я. И тут меня неожиданно поддержал Молотов:

— Вот, сразу видно опытного финансиста. А то я все пытаюсь в одиночку объяснить тут товарищам, что на строительство большого военного флота у нас не только промышленных мощностей не хватит, но и самых обыкновенных денег нету!

Тут вмешался и Сталин:

— Я знаю, что все стоит денег, а не только военные корабли. И то перевооружение Красной Армии, которое нам сейчас предлагает товарищ Менжинский, и которое уже постепенно начинает товарищ Ворошилов, потребует огромных затрат. Но, с другой стороны, то, что они предлагают, невозможно без проведения индустриализации всей страны. А индустриализация невозможна без коллективизации на селе, которая позволит пополнить крестьянами рабочий класс. Значит, коллективизация села и индустриализация городов нам жизненно необходимы для того, чтобы обеспечить обороноспособность Советского Союза. О чем я и говорю вам все последние месяцы.

Молотов возразил:

— Чтобы строить современные предприятия, нам понадобятся не только рабочие руки, но и станки. Для каждого завода нужно много разного оборудования. А у нас ни станков, ни хороших инструментов почти не производят. Потому все необходимое придется закупать у капиталистов. Хотя бы до тех пор, пока сами изготавливать не научимся. И я не понимаю, на какие средства вы собираетесь это делать?

— За счет золота, отнятого у буржуев, и энтузиазма народных масс, — ответил Сталин. И добавил:

— А еще мы продолжим продавать капиталистам пшеницу и бакинскую нефть. А под это дело возьмем у них же кредиты.

— Но, англичане же объявили нам торговую блокаду и обложили со всех сторон своими санкциями. Вряд ли у нас получится взять на Западе большие кредиты, — заметил Молотов.

— А, может, нам немцы теперь в долг дадут? Они же англичан не любят, — вставил свою реплику Ворошилов.

Сталин кивнул:

— Что-то, наверное, немцы нам дадут. Вот только неизвестно под какие проценты. Но, на кредиты от капиталистов я все-таки надеюсь не сильно. Лучше просто отнять золото у буржуев.

— Так, мы же все, что могли, отняли у буржуев за время Гражданской войны. Да только и растратили все уже, — заметил Молотов.

Генсек хитро прищурился и проговорил:

— Не совсем так, товарищ Молотов. У тех старых буржуев мы все отняли. Это точно. А вот у новых еще не успели. А надо бы. Нарастили они жирок за последние годы. Потому я и предлагаю немедленно начать сворачивать эту самую новую экономическую политику товарища Ленина. Раскулачим, к чертовой матери, новых буржуев, глядишь, золото и найдется! Троцкий и прочие нам в этом вопросе сильно мешали. А теперь уже никто не помешает! Да и со счетов, открытых для Коминтерна, мы деньги снимем.

И тут же он обратился прямо ко мне с вопросом:

— Как вы смотрите, товарищ Менжинский, на то, чтобы начать массовое перевоспитание буржуев трудом в трудовых лагерях по образцу ваших Соловков?

— Как прикажет партия, — машинально ответил я, а сам задумался.

Получалось, что вождь большевиков уже все решил для себя, задумав свернуть НЭП, провести коллективизацию и индустриализацию. И тут я подумал, что Сталин не только умен и хитер, но и обладает холодным расчетом. Ведь он уже все четко рассчитал наперед, последовательно продумав свои дальнейшие шаги. Он мыслил стратегически. И мне было понятно, какие задачи он ставит перед собой. Да он и не скрывал собственных планов, во всяком случае, ближний круг был в его планы посвящен. С помощью партийного аппарата и ОГПУ Сталин, проведя последовательно раскулачивание нэпманов и кулаков, коллективизацию и индустриализацию, собирался не только пополнить казну и совершить промышленный рывок, но и уничтожить остатки оппозиции, чтобы наконец-то взять в свои руки всю полноту власти. А на стройках Первых Пятилеток, разумеется, очень пригодятся те, кто будет направлен проходить исправление в трудовых лагерях. Ведь в условиях, когда в стране мало денег, а планы ставятся грандиозные, бесплатный труд заключенных востребован, как никогда раньше.

Тем временем, Сталин добавил всем присутствующим вина в стаканы и предложил тост за укрепление обороны СССР. Когда выпили, я решился сказать:

— Товарищ Сталин, у меня есть информация, что следующей осенью капиталистические страны охватит жесточайший экономический кризис. И мы сможем этим воспользоваться, чтобы дешево скупить на Западе все необходимое нам оборудование.

Он взглянул на меня как-то подозрительно, прищурившись. И спросил:

— И откуда же у вас такая информация, товарищ Менжинский? Или вы можете предвидеть события на много месяцев вперед? Тогда вы просто уникальный человек! Это очень интересно. Так поделитесь же с нами своим предвидением.

Мне пришлось соврать:

— Ничего уникального тут нет. Просто я постоянно провожу аналитическую работу, читая разнообразную западную прессу. Так вот, как финансист в прошлом, я выявил кое-какие тенденции.

— Вот только, по-моему, в Америке и в Европе пока о кризисе никто и не помышляет. Там экономика постоянно растет. И простые люди могут позволить себе гораздо больше, чем у нас. Потому, кстати, глупо сейчас надеяться на революцию в странах Запада, — возразил Молотов.

Но, я продолжил:

— Вот именно. Ничего не предвещает катастрофы. Но все их процветание только кажущееся. На самом деле, у капиталистов надувается красивый мыльный пузырь, который скоро лопнет. И, по моим расчетам, это произойдет где-нибудь к октябрю или ноябрю 1929-го. А все дело в том, что у них будет перепроизводство и затоваривание. Они сейчас постоянно наращивают выпуск товаров и не понимают, что люди просто не смогут купить столько всего, сколько навыпускали предприятия в расчете на прибыль! Они и акции продолжают выпускать без конца, надеясь этим привлечь деньги. Да только не привлекут, а акции многих предприятий превратятся в простую бумагу. Еще и финансовые аферы капиталисты с акциями проворачивают. И, в результате, образуются те самые «мыльные пузыри». И их все больше. Так что я уверен, что и лопаться начнут довольно скоро эти самые финансовые пузыри, что вызовет у капиталистов внезапное разорение, а простым людям грозит массовой безработицей.

Глава 14

— Это все очень интересно, товарищ Менжинский. Вот только, меня сейчас гораздо больше интересует не ситуация, складывающаяся для капиталистов, которые, как вы говорите, идут прямиком к тяжелому кризису, а наше собственное положение с продовольствием. А оно во всем Советском Союзе совсем неудовлетворительное. И виноват не только неурожайный год, но и кулаки-перекупщики вместе со спекулянтами-нэпманами, которые намеренно придерживают продажу пшеницы и муки государству. Тем самым, они стараются взвинтить цены, рассчитывая на их серьезное повышение. К тому же, услышав о военной опасности, многие несознательные граждане стали скупать продовольствие про запас. В результате, сейчас наши рабочие во многих городах недополучают хлеба. Отчего мы вынужденно вводим нормированное распределение с помощью продуктовых карточек, — сказал Сталин. И добавил, взглянув на меня строго:

— И, исходя из такого положения, я требую от вас, товарищ Менжинский, принятия немедленных действий в отношении всех этих спекулянтов-саботажников. Вы должны разработать по отношению к ним особые меры, чтобы пресечь безобразия немедленно.

— Начну прямо с утра, — заверил я генсека.

А сам подумал, что являюсь свидетелем исторического момента начала принудительной коллективизации.

Неожиданно встрял Молотов:

— В этом вопросе важно не перегнуть палку. Хочу напомнить, что троцкисты и зиновьевцы, с которыми мы, надеюсь, теперь покончили, выдвигали совсем недавно, еще в декабре на съезде партии, вопросы крестьянства. Критикуя нас, они предлагали обложить крестьян принудительным займом на развитие промышленности и одновременно усилить наступление на кулаков, возобновив практику экспроприации хлебных запасов в пользу государства. Но, я тогда возразил оппозиции и сейчас повторю, что это идет вразрез с политикой НЭПа! Ведь, наверняка, от подобных мер пострадают не только кулаки, но и середняки, что усугубит недовольство крестьян и вызовет новые крестьянские бунты.

— А вот если политику НЭПа свернуть, то тогда мы уже без оглядки вернемся к революционным преобразованиям и к военному коммунизму, возобновив экспроприации. И никакого противоречия уже не будет. Решение это давно назрело. Но, от его окончательного принятия меня останавливало наличие угрозы войны со стороны капиталистических стран Запада. Теперь же, поскольку товарищ Менжинский уверен, что у нас в запасе есть еще лет десять мирной жизни, а мы очень доверяем его мнению, то не вижу причин, почему бы не начать сворачивание НЭПа и не приступить к коллективизации прямо сейчас? Да, опасность бунтов исключать нельзя. Вот только нас, большевиков, никакими бунтами запугать не удастся. Просто с этого момента мы станем считать, что снова находимся на войне с внутренними врагами, и повсюду вокруг нас возник новый фронт! Невидимый, но очень нужный прямо сейчас фронт для борьбы с нэпманами, с кулаками и за коллективизацию! Это же новая революция всей экономической жизни страны, товарищи! — эмоционально произнес Сталин, сверкнув глазами. И тут же добавил:

— Всю ответственность за эту борьбу на новом невидимом, но очень важном для нас фронте я предлагаю возложить персонально на председателя ОГПУ. И, для начала, ради эксперимента, считаю необходимым произвести все необходимые действия в Сибири, где сложилось критическое положение с продовольствием. По моему распоряжению, одновременно подобные мероприятия проведет на Украине товарищ Каганович. Так что и вы начинайте с завтрашнего утра, товарищ Менжинский. Надеюсь, что не подведете нас. Ваши результаты мы потом сравним с результатами работы Кагановича. Действуйте. А директиву по линии ЦК о всемерной поддержке ваших действий и чрезвычайных полномочий мы в Сибирь отправим утром пораньше.

Тут в квартиру Сталина подошли еще гости. И, пока гостеприимный хозяин отошел от стола, чтобы встретить их, я сидел в состоянии ступора и переваривал услышанное. Получалось, что вместо Кагановича, крайним за все предстоящие ужасы принудительной экспроприации нэпманов и насильственной коллективизации крестьян генсек решил назначить меня! Вот я попал, так попал!

Явились члены Политбюро Рыков и Бухарин. Пока они снимали верхнюю одежду в прихожей и любезничали со Сталиным и его супругой, которая тоже вышла к двери их встречать, я лихорадочно соображал, что же стану делать на самом деле? Ведь, если пообещал Сталину, то и выполнять придется! Иначе несдобровать. Я уже хорошо понимал причины, по которым генсек хочет форсировать преобразования. Главной проблемой стало нежелание крестьян продавать государству хлеб по закупочной цене. А чтобы поднимать ее до приемлемого уровня, денег у страны не имелось.

По этой же причине те самые кулаки предпочитали иметь дело не с государством, а с нэпманами-перекупщиками, которые платили за хлеб почти вдвое дороже. Потому и нэпманы, конечно, сразу попали в опалу. Хотя, врагами они, в данном случае, являлись больше экономическими, чем политическими. Ведь их интересовала не столько политика, сколько личное обогащение. А государство просто не могло выдерживать конкуренцию с этими частниками-спекулянтами. Но, с другой стороны, спекуляции с хлебом грозили привести всю страну к голоду.

Положение усугублялось тем, что никаких экономических рычагов, чтобы заинтересовать крестьян продавать хлеб именно государству, а не нэпманам, не существовало. Лишь в конце 1927 года власти приняли решение обменивать сельхозпродукцию на промтовары, выдавая соответствующие талоны за сдачу хлеба. Но, промтоваров до индустриализации в СССР выпускалось ничтожно мало. Их попросту не хватало даже для такого обмена. И спекулянты получили возможность влиять на рынок так, как было выгодно им. И этим они начали создавать серьезные проблемы для государства, делая невозможным дальнейшее развитие.

Потому Сталин и собирался одним выстрелом убить двух зайцев: ликвидировать нэпманов и кулаков. А бесправная деревенская беднота, которую кулаки обирали, используя ее, как дешевую батрачную рабочую силу на сельскохозяйственных работах, но не делясь прибылями от продажи урожая, по идее Сталина, должна была поддержать коллективизацию, надеясь разорить ненавистных преуспевающих соседей просто из зависти, и лелея надежды, что в дальнейшем через коллективные хозяйства удастся получать от государства хоть что-нибудь в обмен на свою сельскую продукцию. А кто из крестьян не впишется в новую систему отношений на селе, тому прямой путь в город для пополнения рядов рабочего класса, что тоже необходимо для предстоящей индустриализации, и предусматривалось планом генсека.

Следовательно, Сталин хотел решить одним ударом весь комплекс вопросов дальнейшего развития страны, как сам он эти вопросы понимал. И потому эксперимент в Сибири был ему просто необходим. Но, если на Украине подобный социальный эксперимент Сталин поручил Кагановичу с опорой больше на партийный аппарат, то в Сибири собирался провести самую настоящую спецоперацию силами ОГПУ с репрессиями против недовольных, разумеется. И мне придется участвовать в этом, хочу я того, или нет! А я не хотел. Потому и не знал, как же стану действовать дальше?

Сам я не особенно верил в эффективность колхозов. Тем более, что в том виде, в котором они были созданы в Советском Союзе, к процветанию сельскохозяйственной отрасли они не привели до самого краха СССР. Скорее, наоборот. И потому, конечно, я не горел энтузиазмом все эти гонения на кулаков и середняков начинать. С другой стороны, собственность помещиков на землю, как оно было в царские времена, тоже не подразумевала справедливость для обычных деревенских жителей, представляя собой иную крайность. И тут, наверное, следовало искать какую-то золотую середину. Может, лучше было бы вернуться к традиционному старинному укладу общины? Вот только такого решения почему-то даже не рассматривали. Задача ставилась за короткое время создать крупные хозяйства путем вливания крестьян вместе с их земельными наделами в большие коллективы. Причем, напрямую переводить пахотные земли в государственную собственность, чтобы повсеместно создавать не колхозы, а совхозы, большевики тоже по какой-то причине не собирались. Опасались, наверное, что крестьяне плохо воспримут, если всю их землю заберет себе государство, а колхоз — это, хотя бы формально, все-таки добровольное объединение крестьян вместе с землей и со всем инвентарем.

Когда Бухарин и Рыков присели к столу, Сталин сразу налил им вина и провозгласил тост за коллективизацию. Едва выпив, Николай Бухарин спросил:

— Ну, и что же вы решили?

— Насчет чего? — переспросил Ворошилов.

— Насчет коллективизации. Вы же не случайно за нее пьете? — уточнил Бухарин.

— Решили, Бухарчик. Нам необходимо изъять хлеб у крестьян. Иначе будет голод, — ответил Сталин, который Бухарина почему-то называл Бухарчиком, как бы подчеркивая, что это не просто коллега по Политбюро, а близкий друг.

На самом деле, Сталин «подружился» с Бухариным, который считался одним из ближайших соратников Ленина, когда с его помощью удалось уладить дело с «завещанием Ильича». Ведь Бухарин тогда, в мае 1924 года, когда Крупская зачитала письмо Ленина, выступил за то, чтобы не предавать общественной огласке этот документ, весьма неприятный для Сталина, который сразу же попросил об отставке. Вот только Бухарин в тот раз первым поднял руку за то, чтобы Иосиф Виссарионович сохранил за собой пост генсека. И Сталин, разумеется, оценил этот выбор по достоинству, стерпев за эти годы со стороны Бухарина различную критику. И критика эта была направлена, в том числе, и против того, как Сталин видел дальнейшее социалистическое строительство.

Например, Бухарин, хоть и сходился со Сталиным во мнении по поводу строительства социализма в отдельно взятой стране, но являлся активным сторонником НЭПа, считая необходимым углубление подобной экономической политики, а никак не ее сворачивание. А в отношении крестьян, обращаясь к ним на митингах, Бухарин говорил: «Обогащайтесь, накапливайте и развивайте хозяйство!» Однажды он крепко поругался с генсеком по поводу лозунга, который Бухарин провозгласил на одном из таких митингов: «Социализм бедняков — это паршивый социализм!» Но, Сталин заставил его взять эти свои слова обратно, назвав такой лозунг «не нашим» и пригрозив Бухарину обструкцией по партийной линии. Не одобрял Бухарин и принудительную коллективизацию, считая такой подход к проблемам крестьянских хозяйств авантюрным. И мне было интересно послушать, что скажет подобный политик про сталинский план. Потому, ожидая развития темы, я молча жевал соленый огурец.

Глава 15

Послушать Бухарина мне было интересно по той причине, что мнение его отличалось иным подходом к тем же вопросам коллективизации. Николай Иванович представлялся мне человеком неглупым, происходившим из учительской семьи. Он окончил гимназию и даже какое-то время проучился в университете на экономиста. Потому более или менее достаточное образование имел, в отличие от многих других советских руководителей этого времени. Побывав в эмиграции, он объездил немало стран, в 1912 году познакомился с Лениным в Кракове, а в 1916 году сблизился с Троцким в Нью-Йорке, где редактировал вместе с ним эмигрантскую газету «Новый мир».

С Троцким же Бухарин создавал и американскую компартию. Хотя его и считали вернейшим соратником Ленина, но сам Ильич отзывался о Бухарине нелестно, говоря, что в политике он дьявольски неустойчив. С 1926 года Николай Иванович занимал должность председателя Коминтерна. И, вроде бы, к принятию главных внутриполитических решений правительства СССР на этой должности отношения не имел, тем не менее, Сталин поспособствовал, чтобы его избрали в члены Политбюро.

И тут Бухарин возьми и скажи:

— А я считаю, что отнимать хлеб у крестьян нельзя. Потому что хлеб представляет собой результаты их труда. Это все равно, что отнимать у наших рабочих зарплату! И какой рабочий станет работать после такого изъятия? Так и крестьяне тоже откажутся работать после подобных мер. А нам совершенно не нужно военно-феодальное принуждение крестьянства! Иное дело, когда подобные меры практиковали во время гражданской войны. Но, тогда и военный коммунизм у нас был, потому что вопрос стоял о выживании, о жизни или смерти. А сейчас у нас пока мирное время. И вопрос стоит о развитии страны. Советская власть, вроде бы, занята улучшением жизни граждан, а не ее ухудшением. Мы же, в самом деле, не хотим строить полицейское государство, напоминающее феодальное, вместо социализма? Или вы к этому дело и ведете?

Сталин возразил:

— Ты не понимаешь, Бухарчик! Нам хлеб нужно получить от крестьян прямо сейчас. Пусть даже и полицейскими методами, как ты говоришь. Но без этого уже нельзя обойтись. Иначе, будет голод по всей стране. Ты же этого не хочешь, правда?

Но, Бухарин гнул свое:

— Знаешь, Коба, я всегда считал и считаю, что крестьяне, как и все остальные трудовые люди, должны быть заинтересованы в результатах своего труда. И заинтересованы материально. А какой же будет у них интерес, если государство станет хлеб отбирать, который они с большим трудом выращивают?

— Опять ты за свое! Может, в чем-то ты и прав, но пойми же, Николаша, что надо прямо сейчас проблему решать. У нас нет другого выхода. Иначе люди в городах голодать будут! — Сталин явно начинал нервничать, повышая тон.

— Если все так, как ты говоришь, Коба, то это очень плохо. И я не понимаю, почему партия допустила до этого? Где были партийцы на местах? Почему не предотвратили нарастание катастрофы? — вмешался в разговор Рыков.

— А где были, например, все твои наркоматы, Леша? Почему проворонили? Почему заранее не просчитали, что зимой страна голодать будет? Я тебе тоже такие вопросы задать могу, — парировал Сталин.

В отличие от Бухарина, Алексей Рыков как раз имел очень большую власть. Формально именно он, а вовсе не Сталин, являлся главой правительства СССР, заняв важнейшую должность председателя Совета народных комиссаров сразу после смерти Ленина. Одновременно Рыков занимал пост председателя Совета труда и обороны. И лично ему, фактически, подчинялись все остальные наркомы. Он поддерживал Сталина в борьбе против троцкистов и зиновьевцев, но, насколько я знал, Рыков, как и Бухарин, тоже не одобрял насильственную коллективизацию, поскольку сам происходил из крестьянской семьи. А потому, в отличие от того же Бухарина, он понимал все деревенские проблемы и особенности мышления сельчан, исходя из собственного жизненного опыта и воспитания, а не только из теоретических умозаключений. А еще он возмущался тому, что окраины страны, все эти национальные республики, живут за счет русского мужика. Он повторял даже Сталину, что колониальная политика той же Англии заключается в развитии метрополии за счет колоний, а у нас — наоборот. У нас же окраины развиваются за счет центра страны. И из-за этого Сталин всякий раз упрекал его в великодержавности.

Рыков хотел сказать еще что-то, но тут в дверь постучали. Надежда Аллилуева открыла, и в прихожую вошли еще двое мужчин. Менжинский, конечно, знал и их. То были Михаил Томский и Валериан Куйбышев. Томский снискал известность, как главный профсоюзный деятель Советского Союза, председатель ВЦСПС. А Куйбышев был председателем Высшего совета народного хозяйства СССР. То есть, занимался обеспечением всей хозяйственной деятельности в стране.

И теперь я уверенно мог сделать вывод, что ни Калинина, ни Рудзутака Сталин не пригласил. Эти двое, как оказалось, не участвовали сейчас в неформальной деятельности Политбюро. Главные решения, похоже, на данном этапе развития страны, зависели от тройки самого Сталина, где Ворошилов и Молотов являлись, скорее, статистами-соглашателями, и от вот этого своеобразного квартета из Рыкова, Бухарина, Томского и Куйбышева. Причем, последнего приняли в члены Политбюро совсем недавно, в декабре 1927 года.

Увидев вошедших, Сталин, едва поздоровавшись с гостями, сразу переключил внимание на Куйбышева, спросив:

— Ну, с чем пожаловал, Валера? Какие успехи у тебя в хозяйстве?

Тот не смутился, ответив похоже то, что было у него заготовлено заранее для подобного случая:

— Есть у нас в хозяйстве успехи, товарищ Сталин! Ленинский план ГОЭЛРО успешно выполняется. Страна к этому году уже пришла совсем другой, чем в то время, когда этот план утверждали. Мы уже достигли в электрификации народного хозяйства досрочно тех показателей, которые намечались лишь к 1935 году! А еще в позапрошлом году заложили, а в прошлом начали уже строить совместно с американцами в Сталинграде тракторный завод! Одновременно с этим развиваем использование ресурсов Центральной России, Подмосковного угольного бассейна. Начали освоение и Кузнецкого угольного. Окончательно восстановлены нами после военных лет все железные дороги страны! Наблюдается просто взрывной роста производительных сил! И нам срочно необходимы преобразования и в сельском хозяйстве!

— Вот, видишь, Бухарчик, человек по делу говорит, не то, что ты! — вставил Сталин, которому позитивные высказывания Куйбышева явно понравились.

— Я тоже за преобразования, но так, чтобы дров не наломать при этом. Я за то, чтобы люди жили лучше, а не хуже, — проворчал Бухарин.

Тут вмешался и Рыков:

— Я тоже не думаю, что нам надо ломать крестьянский уклад через колено. Сперва нужно показать людям преимущества тех самых коллективных хозяйств, которые ты, Коба, предлагаешь. Нужно облегчить труд на земле с помощью сельскохозяйственной техники. Но, нужно не только массово выпускать трактора, а и создать большие закупочные кооперативы, которые исключат спекуляцию зерном и другой продукцией села, имея в своем распоряжении зернохранилища, мельницы и пекарни, чтобы сразу и хлеб могли выпекать и продавать людям, а не ждать, когда это нэпманы сделают. А нэпманы, кстати, тоже нужны. Пусть они нашу легкую промышленность поднимают. Всякие там товары для народа пускай делают. Тогда недовольство трудящихся дефицитом сойдет на нет, да и государству будет проще сосредоточиться на тяжелой промышленности. Тут и льготное налогообложение надо бы продумать, и грамотную агитацию наладить. А то пока крестьяне не понимают самой сути всей этой твоей коллективизации. А если наш крестьянин чего-то не понимает, то он этого боится!

— Это кулакам надо бояться. А честным середнякам и беднякам ничего не грозит, кроме улучшений, — высказался генсек, разливая очередную бутыль красного грузинского вина по стаканам.

Рыков хохотнул:

— А ты знаешь, Коба, что боятся у нас в деревнях, например, того, что всех женщин в колхозе общими сделают? За жен своих и дочек народ крестьянский опасается!

— Значит, они просто дураки! Кому нужны их бабы? Нам хлеб нужен! — сказал Сталин.

— Так нормальная разъяснительная работа с населением на селе не проводится, вот крестьяне сами себе и выдумывают небылицы, а потом сами в них верят, — вставил Томский.

А Рыков продолжал:

— Или вот, многие крестьяне уверены, что вся эта коллективизация задумана советской властью именно ради конфискации зерна, а потому и настроены сопротивляться. Уж я-то их настроения знаю. Боятся наши сельские жители, что весь их небольшой заработок власти отнимут. Потому помягче надо с крестьянами, Коба, по-человечески все объяснять им требуется, а то добра не будет!

— Будет добро, или нет, это ты лучше у товарища Куйбышева спроси, Леша. Он все наперед знает, планы пятилетние разрабатывает. А я человек практический. Точно знаю только, что уже произошло, а когда загадываю наперед, стараясь достигнуть задуманного, то получается не всегда. Потому что один человек предполагает, какую бы должность он ни занимал, а располагает народ. И как наш народ решит, так и будет. А добро то, или не совсем добро, — время покажет! — сказал Сталин Рыкову, отойдя от стола к комоду, взяв с него свою трубку и закурив.

А все остальные гости в это время внимательно следили за разговором первых лиц Советского Союза, продолжая молча есть из своих тарелок нехитрое сталинское угощение в виде картошки с жареной рыбой, квашенной капусты, да соленых огурцов. А Сталин неожиданно взглянул прямо на меня и перевел разговор на другую тему:

— Раз все собрались, хочу порекомендовать кандидатом в Политбюро товарища Менжинского. За него уже поручились Молотов и Ворошилов. И я тоже присоединяюсь к ним, потому что нам сейчас необходимо опереться на того, кто сумеет навести порядок крепкой рукой. А именно таким человеком за последнее время себя проявил товарищ Менжинский, раскрыв заговор вредителя Генриха Ягоды внутри ОГПУ и организовав высылку наших главных оппозиционеров в Горки. Кто за это предложение?

И он сам первым поднял руку. Следом за генсеком в поддержку моей кандидатуры тут же проголосовали Молотов с Ворошиловым. Но остальные не спешили. Томский и Рыков молча уставились на меня, словно увидели впервые, а Бухарин проговорил:

— Насколько мне помнится, даже наш Железный Феликс не удостаивался подобной чести…

Но, тут Николая Ивановича неожиданно перебил Куйбышев:

— А что, я всегда за укрепление порядка. Без твердой дисциплины все наши планы полетят к чертям!

И он поднял руку. Таким образом получилось, что большинство присутствующих мою кандидатуру одобрили.