1928 год: ликвидировать ликвидаторов. Том 1

Пролог

Дело было возле дачной станции. Я шел встречать вечернюю электричку по темному проулку, где горел лишь один фонарь, да и тот находился уже на выходе к платформе. Дочка обещала приехать с внуком, чтобы праздновать у меня в загородном домишке новый год. Было скользко и падал снег.

Неизвестный мне запомнился. Я неплохо разглядел его в лучах света фар от одинокого автомобиля, проехавшего мимо. Крепкий, без шапки, в темном пуховике, черноволосый, лет двадцати пяти, с выпученными глазами, не местный. Он поравнялся с одинокой старушкой, идущей впереди, рванул у нее из руки сумку и побежал с добычей в ночь. Да только напоролся на меня, бредущего в полумраке вдоль забора.

Я сделал подножку, и парень полетел головой в сугроб, выронив отобранную сумку. Я нагнулся, попытавшись взять его руку на болевой, загнув ее за спину, чтобы задержать. Когда-то все это было отработано у меня до автоматизма, как и у любого оперативника МВД, да еще и КМС по самбо. Вот только слишком старым стал. Реакции уже не те, да и силы в мышцах нет. Восьмой десяток разменял год назад. Потому и не успел, прозевав момент, когда грабитель достал другой рукой выкидной нож и извернулся, пырнув меня несколько раз довольно длинным лезвием.

В глазах все поплыло. Я почувствовал, что падаю. Весь мир расплылся и куда-то исчез. На какое-то время наступила полная темнота, но потом словно бы кто-то включил неяркий свет в конце коридора. Я вроде бы очнулся, но совсем не ощущал собственное тело. Сперва даже подумал, что лежу в коридоре больницы, когда кто-то заговорил приятным баритоном, оставаясь за пределами моего поля зрения:

— Не волнуйся. Все будет хорошо. Твоя сущность выбрана для трансформации.

Я не видел говорящего и по-прежнему не мог пошевелиться. А перед моим взором находился лишь тот же приглушенный свет на другом конце длинного коридора. Но, отвести глаза я тоже не мог, как не мог и закрыть их. Попытался задать вопрос:

— Где я?

Мой голос не прозвучал, но меня говорящий понял и ответил:

— Между временем и пространством. Сейчас у вас это называется «параллельный мир».

— Вот как? А я думал, что ничего подобного не существует, — пробормотал я, по-прежнему не слыша собственного голоса, потому что диалог, как я догадался, происходил с помощью одних только мыслей.

— Существует много такого, о чем вы, люди, еще не знаете, а лишь строите смутные предположения.

— А ты, получается, не человек? — спросил я прямо, тоже перейдя на «ты».

— В вашем мире это называется «инопланетянин». Но, раньше нас чаще называли «ангел» или «бес». В зависимости от окраски, — ответил он, оставаясь невидимым.

— Значит, ты нечистая сила? — задал я вопрос.

— Я по-вашему «сверхсущество», обладающее «сверхспособностями». Так понятнее? — сказал собеседник без тени эмоций, оставаясь невидимым.

— И что же ты, в таком случае, хочешь услышать от меня? Я же никакими сверхспособностями не обладаю. Я вообще-то даже подозреваю, что просто умер. Или, например, в кому впал, а весь этот наш разговор — просто бред, галлюцинации моего умирающего мозга, — сказал я откровенно.

— Ты обладаешь необходимым набором способностей, которые подходят к условиям трансформации. Но, я не заставляю. Лишь предоставляю выбор. Даю шанс. И хочу услышать согласие или отказ, — проговорил не то ангел, не то бес, не то инопланетянин, проигнорировав мое замечание о собственном состоянии.

— И на что же я должен согласиться? — спросил я. После этого дальнейший диалог пошел очень быстро:

— На трансформацию.

— Для чего?

— Чтобы внедрить твое сознание в точку развилки событий.

— С какой целью?

— С экспериментальной. Нам нужно выяснить опытным путем, куда приведет новое сочетание факторов.

— В каком смысле?

— В смысле исторического процесса. Мы проводим эксперименты по его изменению, для развития в более приемлемом виде.

— Зачем?

— Чтобы избежать гибели человечества. Мы пытаемся спасти мир людей от них же самих, подбирая лучшие варианты взамен тупиковых.

— Вы что, спасатели?

— Спасители. Это точнее. Мы хотим изменить ваш мир к лучшему.

— Почему?

— Потому что человечество сотворили мы сами. И нам не нужно, чтобы оно погибло. Если ты согласишься участвовать в очередном нашем эксперименте, то тебе будет идти помощь от нас.

— А что, были уже и другие эксперименты подобного рода?

— Были.

— Но, как же я справлюсь с подобным спасением мира? Я же не супермен, а всего лишь старый майор в отставке.

— Справишься, если захочешь. Тело предоставим, связью обеспечим. Говори уже, что решил. Будешь участвовать в трансформации, или нет?

Об альтернативе этот невидимый экспериментатор не сказал ничего. Но, как я понял, то была моя окончательная смерть. Так что лучше все-таки еще пожить, пусть даже и в поле эксперимента высших сил. И мне пришлось принять решение. Едва я произнес мысленное «да», как вокруг все закружилось, стены коридора потекли, превратившись в быстро вращающуюся воронку, куда меня и затянуло.

Глава 1

Очнулся я уже в каком-то ином месте. Обстановка вокруг простая, старомодная. Справа от меня письменный стол, слева на другой стороне просторной комнаты — полки и шкафы, набитые книгами и картонными папками. На столе включена настольная лампа с зеленым абажуром. Рядом с ней высокой стопкой лежат бумаги. Окно занавешено темными плотными шторами.

Я лежу на диване из коричневой кожи. Под головой — пухлая подушка. Помещение незнакомое. Но, каким-то образом, понимаю, что это мой рабочий кабинет. В голове проносятся непонятные воспоминания о людях, которых я, вроде бы, никогда не встречал. Впрочем, среди них есть и знакомые лица. Ясно вижу, как человек, похожий на Ленина, рассказывает мне какой-то анекдот и весело хохочет. Или вот я тащу за ним из последних сил его тяжелый чемодан. А он оборачивается и смотрит на меня добрыми глазами, но сам идет налегке, не пытаясь помочь.

Воспоминания явно чужие, но они проносятся перед моим мысленным взором так, словно бы все это именно со мной происходило. Что бы это значило? Впрочем, я так удивлен, что вопросы не задаю. Да и некого спрашивать, потому что в комнате, кроме меня, никого нет. А воспоминания проносятся, словно ускоренное кино. Они захватывают. И я все больше погружаюсь в них, не желая их прерывать. Вот какой-то человек с большими усами. Я знаю, что он преподаватель истории. И почему-то знаю, что он — мой отец, которого зовут Рудольф Игнатьевич. Вспоминаются какие-то подробности из 19 века, даже оценки успеваемости по 12-ти бальной шкале…

Стоп. Моего отца звали Николаем Ивановичем. И он всю жизнь прослужил на флоте. Что-то явно не то с моими мозгами. Или не с моими, а с мозгами того, кому принадлежат эти воспоминания? В этот момент я вспомнил о трансформации, которую мне предлагали. Вот только кто они? Впрочем, сейчас уже неважно. Что-то подобное, скорее всего, происходило прямо в тот самый момент.

Я видел чужие воспоминания так, словно смотрю кино. Я попробовал пошевелиться, но не смог. И тут же поверх изображения возникла жирная красная надпись: «Производится загрузка воспоминаний». Словно бы я попал в какую-то компьютерную игру, где игровая оболочка загружалась в несколько последовательных шагов. Я на пенсии много играл за компьютером. Пожалуй, не меньше, чем просто читал книги. А что еще делать одинокому старику? Потому процесс загрузки меня удивил не сильно.

В любом случае, на ситуацию я пока повлиять никак не мог. Оставалось лишь наблюдать за ее развитием. Но, я свободно мыслил, следовательно, существовал. И этот факт немного успокаивал. Поняв, что, похоже, идет процесс внедрения моего сознания в мозг какого-то другого человека, я отнесся к этому серьезно, стараясь запомнить его воспоминания, как свои. Похоже, этого от меня и добивались те, кто затеял весь этот удивительный эксперимент.

При просмотре чужих воспоминаний выяснилось, что мое сознание подселили не куда-нибудь, а к самому Вячеславу Менжинскому. Это его отца, преподавателя истории, звали Рудольфом Игнатьевичем. Сам Вячеслав Рудольфович в детстве слыл очень мягким и даже безвольным. Одноклассники называли его «божья коровка». Но, он успешно поступил в университет и окончил юрфак в 1898 году в Петербурге. Во время учебы там он заинтересовался марксизмом. А потом пошло и поехало. Стал революционером. Но, не сразу. Сначала служил в суде помощником присяжного поверенного. А еще и преподавал в благотворительной воскресной школе для рабочих, которые желали стать грамотными. Причем, зарплату за это преподавание он не получал. Волонтером был в молодости, значит.

В 1902 году Менжинский вступил в Российскую Социал-Демократическую Рабочую Партию и на следующий год отправился в Ярославль. Там работал в управлении Волго-Вятской железной дороги и продвигал политику партии в массы. Отвечая в Северном комитете РСДРП за пропаганду и агитацию, он организовывал рабочие кружки и распространял революционные листовки. Несмотря на свою революционную деятельность, в августе 1902 Менжинский женился не на какой-нибудь бедной сиротке из рабочих, а на богатенькой Юлии, дочери генерала-лейтенанта Ивана Карловича фон Бурзи.

В 1904 году Вячеслава назначили заведовать военно-аналитическим отделом газеты «Северный край». Хоть и не служил он никогда в войсках, однако хорошо знал несколько иностранных языков, делая обзоры из иностранной прессы. А тут как раз русско-японская война началась. И материалы на военную тему стали очень востребованными. Заодно Менжинский писал свои собственные сочинения, издав повесть «Роман Демидова» в сборнике стихов и прозы. В Ярославле жена родила Вячеславу двух сыновей и дочь, но малышка умерла в младенчестве. Но, несмотря на общих детей, отношения у супругов не складывались. И в своем романе Вячеслав как раз и описывал сложные взаимоотношения с супругой. В конце 1905 года газета, в которой работал Менжинский, присоединилась к всеобщей революционной забастовке и была упразднена.

Покинув Ярославль, Менжинский возвратился в Петербург, где получил должность редактора в большевистской газете «Казарма». Но, в 1906 году, когда после окончания революционных событий начались разбирательства, Вячеслава арестовали. Продержали в тюрьме несколько месяцев, но все-таки отпустили. После чего он уехал в эмиграцию. Пожил в Швейцарии, в Бельгии, в Италии и во Франции, побывал в Англии и в Америке. Хорошо покатался за счет партийной кассы.

Вячеслав познакомился с Лениным и общался с ним по партийной работе. Но, Ленин в те годы подсмеивался над ним, называя неврастеником и декадентом, а еще и отзовистом, выступающим за то, чтобы отозвать всех легальных представителей партии с официальных должностей, перейдя исключительно к подпольной деятельности. Менжинский же, в свою очередь, прозвал Ленина революционной вертихвосткой, обвиняя его в растрате денег, выделенных на покупку оружия революционерами Урала. А в 1916 году Вячеслав выпустил заметку, в которой сообщал, что Ленин и вовсе иезуит и партийный конокрад, мечтающий о престоле.

Когда Менжинский вернулся в Россию после Февральской революции, то с помощью своего приятеля Подвойского получил место редактора в газете «Солдат» и был выбран в Петроградский военно-революционный комитет. Но, когда решалась судьба восстания, он не принимал участия в обсуждении, а больше музицировал, играя вальсы на рояле. Хотя, как человеку, который ни с кем не спорил, после переворота Менжинскому, как человеку, некоторое время проработавшему клерком в банке во Франции, дали мандат комиссара Минфина, хотя от должности наркома он скромно отказался, оставшись заместителем.

Тем не менее, Менжинский, опираясь на поддержку Подвойского, смог преодолеть саботаж со стороны служащих Госбанка. Получив доступ к государственным деньгам, партийное руководство решило назначить Менжинского в Чрезвычайную комиссию по борьбе с контрреволюцией и саботажем. Так и началась его карьера в органах госбезопасности. Но, она на некоторое время прервалась, когда его откомандировали сначала в Берлин, назначив на должность генерального консула в Германии, а потом полномочным представителем на Украину.

Вернувшись, с конца 1919 года Менжинский был назначен на должность уполномоченного Особого отдела ВЧК. А уже в середине следующего года он сделался начальником Особого отдела. В 1921 году он командовал уже пятью важнейшими отделами: особым, оперативным, секретным, иностранным и информационным. Сам Дзержинский обратил на него внимание и готовил Вячеслава себе в преемники. В 1923 году его назначили первым заместителем председателя ОГПУ. А после смерти Дзержинского Менжинский сделался главой всей этой мощной организации с широкими полномочиями.

За годы работы в ВЧК-ОГПУ Менжинский сделал много чего необратимого и неоднозначного. Громил эсеров и прочих оппортунистов, создавал какие-то фиктивные контрреволюционные подполья, вроде «Монархического объединения Центральной России», чтобы провоцировать настоящих контрреволюционеров и потом арестовывать их. Так и провернул он известные операции «Трест» и «Синдикат-2». Еще Вячеслав наладил контрразведку и зарубежную советскую агентуру. Он вел Шахтинское дело, боролся против партийной оппозиции, организовал систему лагерей, предложив использовать труд заключенных в интересах советской власти. Да много чем отличился до этого момента.

А было здесь, как я узнал из его памяти, 3 января 1928 года. Значит, много чего еще впереди, например, дело Трудовой крестьянской партии и массовая коллективизация. И кто он, этот Менжинский на самом деле? Патриот или вредитель? Похоже, без польской мафии его назначение не обошлось. Не случайно же, что Дзержинский, что Менжинский имели польские корни. Вот и возник у меня сразу вопрос, просмотрев воспоминания Вячеслава: а действовал ли Менжинский в интересах русского народа? Или все-таки в интересах поляков?

И вот в голове такого непонятного и не слишком приятного человека, нездорового, с травмой позвоночника и с кучей других болячек, не счастливого в личной жизни, бросившего с двумя детьми первую жену Юлию, похоронившего вторую жену Марию и не слишком хорошо ладившего с третьей женой по имени Алла, которая была сильно моложе, и на которой он женился чуть ли не сразу после похорон второй жены, мне предстояло прижиться, да еще научиться через него влиять на события, чтобы постараться не только управлять его телом, а подчинить его волю себе, повернув историю в другую сторону! Очень непростая задачка! Но, ее предстояло как-то решать. Я тоже хотел жить, а значит, надо будет бороться за существование, попытаться своей личностью задавить личность его. Ведь выживает только сильнейший.

Как же непросто все! Да и времени отпущено мало. Помрет же Менжинский в 1934 году. Или не помрет, если я вмешаюсь? Есть же версия, что его отправил на тот свет собственный заместитель Генрих Ягода, подкупив лечащих врачей и приказав наклеить в кабинете начальника ядовитые обои с ртутью? Вот с кого придется начать что-то менять. Для начала надо постараться ликвидировать этого самого Ягоду, чтобы больше не ягодничал. А там посмотрим.

Пока я это все обдумывал, одновременно просматривая поток воспоминаний Менжинского, он сам тоже проявился, приподнявшись на локтях. Отчего и мое поле зрение тут же поменялось. И, кроме того, я почувствовал его боль. Только теперь она еще сделалась и моей болью. Спина болела просто невыносимо. А все из-за того, что, еще находясь в эмиграции, этот товарищ умудрился угодить под колеса автомобиля, который и повредил ему позвоночник. Ну вот как же теперь жить с таким телом? Да я в свои семьдесят был крепче, чем этот тип в пятьдесят три. Вот попал, так попал!

Глава 2

Несмотря на боль в спине, Менжинский отбросил со своих черных брюк серый шерстяной плед и сел на диване. Он, прилег и задремал, не раздевшись. Откинувшись на диванную спинку и найдя положение, в котором боль в позвоночнике не так чувствовалась, он приходил в себя после короткого, но тяжелого сна. Дышал Вячеслав с трудом. Астма и стенокардия мучали его уже давно. Да еще и курил он много, дымил почти как паровоз, добивая, тем самым, легкие и сердце. И сейчас его рука тоже привычно потянулась к столу, чтобы взять с него пачку папирос и спички. Потому я не удержался и сказал ему мысленно:

— Нет уж, дружище, так дело не пойдет. Если тебе наплевать на собственное здоровье, то мне хочется, чтобы это тело прожило подольше. Нам еще много важных дел предстоит. А для этого надо немедленно начинать борьбу с твоими вредными привычками.

Я даже не ожидал, что он услышит мой голос. Но, он услышал! Отдернув руку от папирос, Менжинский удивленно крутил головой в тщетной надежде увидеть говорящего. Еще не понял, бедолага, что я нахожусь прямо внутри его головы. Поскольку я молчал, он решил, что мой голос ему почудился. Потому снова потянулся к папиросам. На что я опять сказал:

— С этого момента я запрещаю тебе курить!

К тому же, на этот раз, я попробовал подкрепить свои слова действиями, попытавшись установить контроль за рукой Вячеслава, тянущейся к столу. Полный контроль я пока не захватил, но внутренняя борьба, которую я начал, привела к судорогам в пальцах.

— Ты кто такой, черт побери, чтобы мне запрещать? — наконец-то ответил он мне так же мысленно, разминая сведенные пальцы другой рукой.

Я пошел на хитрость, сказав:

— Я твой внутренний голос, твой инстинкт самосохранения. Слышал о таком? Так вот, я включился, поскольку положение критическое. Если с этого момента не будешь меня слушаться, то жить тебе остается недолго. В апреле следующего года тебя инфаркт прихватит, а в мае тридцать четвертого помрешь.

— Откуда такое может быть известно? — удивился Менжинский еще больше.

— Варианты твоей судьбы уже записаны там, где надо, в высших сферах, — сказал я, нагнетая интригу.

— Так почему же только моей судьбы? Раз ты мой собственный инстинкт самосохранения, то, следовательно, мы умрем вместе, — справедливо подметил Вячеслав.

— Вот потому давай лучше вместе подольше поживем, — предложил я.

— Да это и не жизнь, а сплошное мучение, — пожаловался он, попробовав встать и снова опустившись обратно из-за новой волны боли, вызванной попыткой движения.

— Ничего, с этого момента займемся лечением и оздоровлением всерьез, — подбодрил я.

А он сказал с грустью:

— Ну вот, ко всем моим болячкам теперь еще и шизофрения прибавилась. Внутренний диалог сам с собой начал вести. До чего же я дожил! А все из-за этой проклятой нервотрепки на службе, да из-за баб!

— Так и есть, — согласился я. И добавил:

— Вот давай и начнем с сегодняшнего дня бороться за наше здоровье. Объявим войну всем вредным привычкам и нечего по бабам ходить! Жена же есть молодая, в конце концов.

— Молодая, вот я ее и ревную ко всем, — посетовал он.

— А чем же ты думал, когда женился на двадцатилетней? Да и сам тоже хорош, ни одну юбку до сих пор не пропускаешь, всех смазливых баб к себе затаскиваешь, а потом прыгаешь с ними на кроватях, вместо того, чтобы спину свою поберечь. Впрочем, весь этот разврат у тебя давно начался. Вот вспомни чем ты там в эмиграции занимался? По проституткам в Париже шастал, а потом еще и повесть о них написал, как служительницы древнейшей профессии из борделя объявили забастовку с политическими требованиями, а полицейские, желая призвать их к порядку, всех этих падших женщин изнасиловали. Да еще смаковал в той повести разные грязные подробности. Тьфу! Позорище! Бабник ты озабоченный, вот кто! Пора остепениться уже и остановиться, — строго сказал я.

— Ты что же, так и будешь мне до гроба мораль читать? — спросил Менжинский.

— Так и буду, если не исправишься, — заверил я.

Тут из-за двери донесся плач малыша. Я уже знал, что это проснулся маленький сын Менжинского Рудик, названный Рудольфом в честь деда. В коридоре сразу послышались быстрые легкие шаги. И вскоре, распахнув плечиком дверь, в кабинет вошла молодая миловидная шатенка с полугодовалым ребенком на руках, босая и одетая только в длинную белую ночную рубашку.

А вот, значит, его молоденькая жена Алла. И, что же получается? Теперь уже это и моя жена тоже? К этому моменту я сориентировался по воспоминаниям Менжинского, поняв, что квартира, в которой я, то есть он, или, точнее, мы вместе, находились, располагалась на втором этаже в Кавалерском корпусе Кремля и была переоборудована в жилое помещение из бывшего аптечного склада. Небольшая квартирка, неуютная и несолнечная, небогато обставленная. Всего лишь три комнаты и кухонька. Довольно скромненькое жилье для такого важного человека, обладающего огромной властью над простыми гражданами СССР, да и не только над простыми. Правда, в самом Кремле жилое помещение расположено, в охраняемой зоне, и в этом, пожалуй, единственное преимущество квартиры.

Молодая женщина с хнычущим ребенком на руках, завернутым в пеленку, бесцеремонно уселась на диван рядом и просто сказала:

— Я увидела свет под дверью и поняла, что ты не спишь. Подержи нашего малыша. Рудик проснулся, потому что есть хочет.

И она протянула мне, то есть ему, Менжинскому, полугодовалого младенца. От ребенка приятно пахло молоком. Вячеслав прижал его к груди, почувствовав тепло. И я, конечно, тоже почувствовал. Ведь теперь я чувствовал все, что и он. Похоже, моя трансформация проходила вполне успешно. А молоденькая мама, между тем, выпростав левую руку из ночной рубашки, спустила широкий ворот, обнажив пухлую грудь, после чего тут же отобрала сына и засунула ему в рот свой большой багровый сосок. И младенец начал причмокивать с довольным выражением на крошечном розовом личике. Семейная идиллия, да и только.

Глядя на чужую жизнь глазами главы семьи и хозяина квартиры, я решил на время затихнуть, чтобы не мешать. И без того уже чувствовал себя совсем неловко, «третьим лишним». Менжинский поднялся, преодолевая болевые ощущения. Но, он терпел и не показывал виду, что спина сильно болит, а только улыбнулся молодой жене, пройдя вместе с ней в соседнюю комнату, чтобы помочь уложить малыша в кроватку. Круглые простенькие часы на потертом комоде показывали почти два часа. Судя по темноте за окном в детской, снаружи была ночь.

Когда супруги уложили младенца, пришлось мне, конечно, идти вместе с ними и в их спальню. А, с другой стороны, чего уже стесняться, раз сделался я второй личностью Менжинского? Раз уж у него, то есть у меня, есть хорошенькая молодая жена, то почему бы и не воспользоваться этим обстоятельством? А наше тело с Менжинским, как вскоре выяснилось, еще даже на что-то годилось в постели, несмотря на все его болячки.

Вот только я пока не мог сказать, что это тело, в которое неизвестные экспериментаторы подселили мое сознание, слушается меня. За время после внедрения я уже вполне мог своей волей блокировать движения, но хозяином положения пока все-таки оставался Вячеслав. Впрочем, я сознательно не усиливал напор собственной личности, стараясь изучить не только самого Менжинского, но и его окружение. Ведь я не очень хорошо знал историю этого времени. Тем более, закулисные политические интриги и расклады внутри конторы ОГПУ.

Вроде бы и не так далеко закинули меня вглубь времени. 1928 год все-таки, а не средневековье какое-нибудь. Люди, опять же, на русском языке общаются. Да и советская Москва вокруг. Реалии все знакомые, во всяком случае, по книгам и фильмам, да и от своих собственных предков об этом периоде истории знаю кое-что, как и любой человек, родившийся в СССР во второй половине 20 века. Даже кое-какие события за этот 28-й год помню. Троцкого, кстати, совсем скоро выслать должны в ссылку. В Алма-Ату, что ли? Не помню точно. Но, это неважно, куда его поначалу сослали прежде, чем за границу выгнали. Главное, что борьба с троцкистами серьезная пошла в стране.

Большевики в этом году примут решение по экономическому развитию. Сталин будет продвигать коллективизацию и тяжелую промышленность. А, кажется, Бухарин и Рыков заступятся за крестьян и за продолжение НЭПа. За что потом поплатятся, разумеется. Еще почему-то мне вспоминался итальянец Умберто Нобиле, отправившийся на дирижабле в Арктику и потерпевший там катастрофу в этом году. Ну и начало Первой пятилетки, разумеется. Вот, пожалуй, и все мои знания о 1928-м. Может за свою прошлую жизнь еще что-то читал, слышал и смотрел о событиях этого года, но не запомнил. Не обладаю я ни феноменальной эрудицией, ни фотографической памятью, да и не историк по профессии.

И я совершенно искренне пытался тогда довести до того непонятного экспериментатора, что самый обыкновенный и заурядный. Но, он почему-то решил иначе. Впрочем, ему виднее, раз подобные эксперименты проворачивает. А раз он такой прозорливый, значит, должна мне представиться возможность повлиять на события. Ведь экспериментатор хочет именно этого, потому и закинул меня внутрь одной из фигур, обладающих реальной властью. Что само по себе для меня, разумеется, гораздо лучше, чем начать вторую жизнь каким-нибудь дворником, рабочим на конвейере или рядовым красноармейцем. Впрочем, простые люди вряд ли могут сильно повлиять на ход истории. А вот Менжинский может. Даже уже тем, хотя бы, если проживет не до 1934-го, а подольше на десяток лет.

Так что возможности у меня будут. Только дров бы не наломать. Возбудить какие-либо подозрения у родственников, знакомых и коллег Вячеслава Менжинского раньше времени мне совсем не хотелось. Прежде, чем встревать в события, надо было сначала разобраться в здешних делах и раскладах. Потому, решил для себя, что влияние с моей стороны на его личность следовало производить аккуратно и постепенно. Утвердившись в этих мыслях, я спокойно заснул вместе с Менжинским. Ведь я теперь поселился в его голове.

Пока спал, видел сон. А, может, не совсем сон. Тот самый невидимый экспериментатор говорил мне, что трансформация пока происходит штатно, без побочных явлений. И он снова объяснял мне, что этот эксперимент очень важен для будущего всего человечества. Потому я должен быть внимательным и осторожным в своих действиях. Но, я не дослушал его, потому что Менжинского, а значит и меня, разбудил телефонный звонок. Черный старомодный аппарат звонил на тумбочке, стоящей возле кровати. И громко звонил, зараза. Я, то есть Вячеслав, спросонья рванул трубку и поднес ее к уху, а оттуда прозвучал мужской голос, который сообщил, что автомобиль подан к подъезду. Часы с маятником, висящие на стене в спальне, показывали половину восьмого. Похоже, поспать на этот раз посчастливилось немного подольше, чем обычно.

Буркнув в трубку нечто нечленораздельное, Менжинский вскочил с кровати. Но, боль в спине сразу напомнила о себе, заставив застонать. Супруга, которая тоже проснулась от телефонного звонка, тут же побежала к ребенку, который заплакал. А Вячеслав, покряхтев и кое-как преодолев боль, начал одеваться. И мне с ним впервые предстояло ехать на Лубянку.

Глава 3

Вячеслав быстро собрался, надел темно-серый костюм-тройку, очки, черное пальто, шляпу и лакированные туфли, взял свой кожаный портфель с бумагами, поцеловал жену и спустился. Внизу у подъезда ожидал черный «Паккард». Впрочем, марку машины я знал из памяти Менжинского. Сам же я в таких раритетах с большими колесными арками, переходящими в середине корпуса в длинные и широкие подножки, да еще и с круглыми фарами, торчащими впереди отдельно от кузова, совсем не разбирался. Впрочем, это по отношению к моей прошлой жизни машина выглядела раритетным музейным экспонатом, а в 1928-м году подобный автомобиль был самым обыкновенным. Ведь для правительственного автопарка, в том числе и для гаража ОГПУ, машины заказывались за границей.

Водитель, коренастый служака средних лет в гражданской одежде и в самой обыкновенной кепке вышел из машины, чтобы поздороваться с начальником и распахнуть перед ним дверь. Он никак не выказал недовольства, что пришлось дожидаться начальника не меньше двадцати минут. Понятное дело, начальство никогда не опаздывает, оно лишь задерживается. Тем более, такое высокое начальство, каким был Менжинский.

Вживаясь в него второй личностью, я все больше утверждался в мысли, что выбор моих экспериментаторов, в сущности, правильный. Мало было в СССР конца двадцатых годов людей, обладающих подобной властью, да еще и пользующихся таким авторитетом. А Менжинского высоко ценил сам Сталин, доверяя ему даже в той подковерной партийной грызне за власть, которая шла на самом верху между фракциями самого Сталина и Троцкого. И Менжинский в этой борьбе уже проявил свой выбор, публично порицая и преследуя троцкистов. После публичных заявлений и принятых мер, всем высшим партийным функционерам стало ясно, что в своей деятельности Вячеслав Рудольфович ориентируется именно на указания вождя, выполняя все поручения так, как того хочет Иосиф Виссарионович, исключительно в его интересах.

Потому, если кто и сможет на что-то повлиять и что-либо изменить в советской системе, кроме самого Сталина, так это он, Вячеслав Менжинский. Этот тихоня и божья коровка, как его дразнили в детстве, сделался настоящим серым кардиналом в той внутрипартийной борьбе за власть, которую вел Сталин. И я все больше приходил к выводу, что председатель ОГПУ действительно способен поменять историю. Даже уже тем, хотя бы, если проживет он не до 1934-го, а подольше на десяток лет. А если еще удастся ликвидировать Ягоду с Ежовым, то и таких перегибов с репрессиями, которые устроили эти двое, удастся избежать.

Когда мы выехали из Кремля, я поразился тому, что машин в Москве почти не ездило. Они встречались на улицах, но, одиночные. Сплошного автомобильного потока, к которому я привык в двадцать первом веке, не было и в помине. А встречных повозок на конной тяге попадалось гораздо больше, чем авто. Да и улицы столицы Советского Союза освещались редкими фонарями очень неважно, а слабенькие фары нашей машины почти не разгоняли утренний зимний сумрак. Тем более, что пошел довольно плотный снег. И видимость совсем упала. А на заднем сидении было просто холодно.

Определив больной спине то положение, при котором дорожные неровности чувствовались немного меньше, Вячеслав по своей привычке потянулся к портфелю, пытаясь достать из его бокового кармана пачку папирос. На что я тут же принял меры, снова напомнив о себе судорогами в пальцах. Менжинский опять удивился, похоже, не придав должного значения нашему вчерашнему общению внутри ограниченного пространства черепной коробки. А, между тем, я с того момента немного окреп.

— Куда! А ну-ка оставь в покое папиросы! — велел я ему мысленно, еще крепче скрутив судорогами наши с ним пальцы, шаловливо потянувшиеся к куреву.

— По какому праву ты мне приказываешь, шизофрения? — возмутился он, сразу же вспомнив о вчерашнем инциденте.

— По праву инстинкта самосохранения, — сказал я. Потом добавил:

— Сейчас ты возьмешь свои папиросы и подаришь их шоферу, чтобы больше никогда не курить.

— Да пошел ты куда подальше, морализатор! — возмутился он.

— Ладно. Ты не оставляешь мне выбора, — проговорил я.

Впервые захватив управление нашей с ним правой руки, я схватил папиросную пачку и выкинул ее на дорогу через приоткрытое боковое окно. После моей импровизации Менжинский посмотрел на свою правую руку, словно бы видел ее впервые. Необычность реакции собственного организма заставила его задуматься. А я подлил масла в огонь, сказав:

— Ты же умный человек! Сам прекрасно понимаешь, что курить сверх всякой меры нельзя без вреда здоровью. И что надо бросать эту вредную привычку.

— Я так долго курил, что уже не смогу вот так сразу взять и бросить, — проговорил он мысленно уже без агрессии, словно бы смирившись с моим присутствием в своей голове.

— Ну, совсем резко бросать и не нужно. Иначе будет слишком сильное потрясение для организма. Давай, для начала, на первом этапе сократим количество папирос, выкуренных за день, скажем, до половины пачки, — предложил я план.

Удивительно, но Вячеслав согласился с моими доводами:

— Что ж, можно попробовать. Надеюсь, тогда ты от меня отстанешь?

— Нет, конечно. Мы теперь всегда будем вместе. Но, я плохого не посоветую, — порадовал я Менжинского.

— Понятно. Шизофрения неизлечима, — констатировал он, как человек, который когда-то мечтал стать врачом.

Между тем, мы подъезжали. Лубянскую площадь переименовали в честь Феликса Дзержинского еще в 1926 году. На ней располагалось трамвайное кольцо, а на месте, где потом, уже после войны, поставили Дзержинскому памятник, находился круглый фонтан. Замерзший и заснеженный, зимой он, разумеется, не работал. Дальше за фонтаном, на противоположной стороне площади, находился Сретенский монастырь, строения которого пока не подверглись сносу. И, разумеется, бывшее здание страхового общества «Россия», выделенное советской властью чекистам, стояло на своем месте напротив монастыря. Не будучи еще реконструированным, оно выглядело гораздо скромнее того Большого дома, который я помнил. Суета возле подъездов указывала на бурную деятельность. Начинался очередной рабочий день, и сотрудники спешили занять свои места в кабинетах.

Все гражданские, встретившиеся по дороге к большому кабинету на втором этаже, уважительно здоровались, чуть ли не кланяясь, а люди в военной форме отдавали честь Менжинскому, едва завидев его. Кто-то из сотрудников, наверное, своего начальника искренне уважал, но, в основном, перед ним заискивали, проявляя традиционное чинопочитание въевшееся в натуру служивых людей еще с дореволюционных времен и никуда не девшееся при новой власти. И мне еще предстояло нелегкое дело выделить из всей этой массы лизоблюдов по-настоящему преданных людей, которые станут исполнителями моей воли. Так я уже задумал. Дело оставалось за малым: воплотить задуманное в жизнь через самого же Менжинского. А для этого надо сначала выиграть внутреннюю борьбу наших личностей.

Рабочий кабинет председателя ОГПУ показался мне весьма неуютным и мрачноватым, хотя два высоких окна давали достаточно света. Расставленные повсюду громоздкие стулья-кресла с черной кожаной обивкой и с массивными подлокотниками вместе с длинным черным диваном, стоящим вдоль стены, противоположной окнам, не добавляли уюта. А огромные напольные маятниковые часы, большой металлический сейф и застекленный книжный шкаф и вовсе отдавали махровой казенщиной. Единственное, что радовало в этом помещении, так это высокий потолок с объемной хрустальной люстрой. К счастью, в кабинете чувствовалось тепло, исходящее от длинных чугунных радиаторов парового отопления, имеющихся под каждым окном. Паркет выглядел чистым и даже блестящим. Видимо, обслуживающий персонал старательно трудился ночами, наводя глянец в кабинетах руководителей.

Обширная поверхность письменного стола была покрыта зеленым сукном. На нем громоздилась несуразная настольная лампа, напоминающая какую-то антикварную вазу под сероватым матерчатым абажуром, окантованным длинной бахромой. Рядом стояли два черных старомодных телефонных аппарата. Посередине, на тяжелом письменном приборе из мрамора, лежали простые карандаши и перьевые ручки, пишущие чернилами. А сами чернила кто-то заботливо налил в большую чернильницу. Рядом стояли пресс-папье и даже отдельно лежал дырокол для подшивания бумаг в папки. Короче говоря, имелся полный набор канцелярии. С другой стороны стола возвышались стопки бумаг, еще не распределенные по папкам. А отдельно, на маленьком журнальном столике, поставленном возле дивана, лежали какие-то иностранные газеты. Ведь Менжинский прекрасно владел многими языками, даже в последнее время читал стихи Омара Хайама в оригинале на персидском.

Сняв пальто и шляпу, и повесив их на неуклюжую рогатую вешалку, Вячеслав взял с журнального столика свежие газеты, уселся за рабочий стол и посмотрел на часы. Вскоре первым из посетителей должен был подойти с докладом Генрих Григорьевич Ягода. Пока Менжинский читал иностранную прессу, я пытался покопаться в его воспоминаниях о заместителе. К тридцати шести годам Ягода уже успел стать важной персоной. Начальник секретно-оперативного управления ОГПУ и первый заместитель самого председателя, как-никак. Но, никакой он, конечно, не Генрих, а по рождению Енох Гершенович Фишелевич, сын ювелира, который взял фамилию матери.

В молодости Ягода особыми талантами не блистал, хотя и получил кое-какое образование, окончив гимназию в Нижнем Новгороде. С пятнадцати лет он примкнул к анархистам, а в 1911 году вместе с ними готовил в Москве ограбление банка, но был задержан царской полицией и сослан на два года в Симбирск. После ссылки он переехал в Петербург, где пару лет проработал на Путиловском заводе рабочим. Потом началась Первая мировая война, и парня призвали в армию. Там он дослужился до ефрейтора стрелкового полка. В конце 1916 года его демобилизовали из-за ранения. Вернувшись в Петроград, он устроился журналистом в большевистскую газету «Солдатская правда», а сразу после революции был назначен редактором газеты «Деревенская беднота».

В 1918 году его рекомендовал в Петроградскую ЧК сам Свердлов. Вот только не за особые заслуги Ягода внезапно попал из пишущей братии на такое ответственное место. Протекция со стороны Свердлова объяснялась тем, что родители Ягоды приходились семье Свердловых довольно близкими родственниками, да и сам он женился на племяннице Свердлова. Потому карьера у парня так быстро пошла в гору: в двадцатом году он уже был избран в президиум ВЧК, а к двадцать третьему году получил должность второго заместителя председателя ОГПУ. Ну, а когда умершего Дзержинского сменил Менжинский, то самого Менжинского сменил Ягода, заняв его прежнюю должность первого зампреда.

Если верить анкетным данным, то в партию большевиков Ягода вступил в 1907 году. Вот только Менжинский еще не знал некоторые подробности, а я помнил, потому что попадалась как раз мне какая-то заметка на эту тему, что Ягода свою биографию выдумал. Желая получше устроиться в жизни, он, на самом деле, вступил в партию только в 1917-м, приписав себе потом задним числом еще десять лет партийного стажа. И это означало, что одна ниточка, за которую можно будет этого Ягоду подергать, поймав на вранье, у меня уже точно имелась.

Глава 4

Ровно в девять в кабинет вошел худощавый человек ростом ниже среднего, в одежде военного покроя и с фуражкой на голове. На его хитроватой физиономии с кожей сероватого оттенка и с коротенькими усиками под крупным носом, похожими на гитлеровские, выделялись бегающие лукавые глазки. Он производил на меня неприятное впечатление, но Менжинский словно бы не замечал этого, внимательно слушая его доклад. Вячеслав, в отличие от меня, давно уже привык к этому сотруднику, который значился еще в том составе коллегии ВЧК, который утвердил в 1920 году сам Ленин.

Менжинский, конечно, знал, что стремительному продвижению Ягоды по карьерной лестнице сильно поспособствовали родственные связи с семьей Свердловых и женитьба на племяннице самого председателя ВЦИК. Вот и перетащили его в Москву. Ведь Яков Свердлов занимал третью по важности и влиятельности должность в молодой советской стране после Ленина и Троцкого. Но, Вячеслав давно уже не придавал значения этому факту родственного протекционизма в отношении Ягоды.

Во многом потому, что и сам оказался в руководящем составе ВЧК больше по воле случая, чем в силу какой-либо склонности к подобной деятельности. Многие другие сотрудники новой секретной службы тоже поначалу не отличались профессионализмом. Тем не менее, оказавшись в одной лодке, они учились все вместе в ней плыть, лавируя среди бесконечных политических интриг и борьбы с оппозицией, которые характеризовали становление власти в молодом государстве рабочих и крестьян.

А Ягода докладывал:

— По делу об экономической контрреволюции на Донбассе продолжаем работу.

Первое. За прошлый месяц выявлены вредители среди руководства и инженерного состава угольной промышленности на нескольких шахтах треста «Донуголь». А также обнаружены шпионы среди иностранных специалистов. Все арестованные подозреваются в контрреволюционной деятельности и саботаже. Аресты произведены. Список прилагаю.

Второе. Главный механик рудуправления Абрам Башкин начал давать признательные показания. Мы проверяем их, продолжая работу по выявлению связей этих вредителей с зарубежными разведками и контрреволюционными организациями, а также с законспирированными подпольными центрами белого движения в Москве и с иными антисоветчиками.

Третье. Уже сейчас из материалов дела следует, и даже можно с уверенностью сказать, что по заданию бывших владельцев шахт и иных предприятий угольной промышленности, сбежавших за границу и вступивших в сговор с иностранными разведками, велась подрывная работа через иностранных инженеров, засланных в Советский Союз с целью, якобы, помощи в налаживании производства. На самом же деле они прилагали усилия, чтобы разрушать нашу промышленность, нанося ущерб там, где имели возможность. Они портили оборудование, затапливали шахты, перегружали электрические линии, добиваясь возгораний, срывали материально-техническое снабжение, закупая на народные деньги заведомо устаревшие и неработающие машины и неподходящие запасные части к ним, саботировали снабжение горняков всем необходимым, нарушая правила безопасного труда и вызывая недовольство советской властью в рабочих коллективах.

— Хорошо. А что у вас по борьбе с партийной оппозицией? — спросил Менжинский, когда Ягода сделал паузу.

И тут же перед моим мысленным взором пронеслась череда недавних воспоминаний Вячеслава. А за последнее время их на тему троцкистов и прочих оппозиционеров накопилось у него в голове очень много. Совсем недавно, в декабре 1927-го, на пятнадцатом съезде партии большевиков оппозиция, которую представляли, в основном, сторонники Троцкого и Зиновьева, потерпела крах, но она все еще представляла собой опасную политическую силу. Съезд объявил деятельность оппозиционеров, переродившихся в меньшевистскую фракцию внутри партии, антисоветской и контрреволюционной. А потому подавляющее большинство делегатов проголосовали за исключение из ВКП(б) троцкистов, зиновьевцев и сапроновцев. За это голосовал и сам Менжинский.

Уже до этого, в октябре 1927-го, на совместном пленуме ЦК и Центральной контрольной комиссии разразилась полемика по этому поводу. Когда Михаил Калинин предоставил слово Менжинскому, Вячеслав своим негромким голосом рассказал о проделанной работе, о том, что недавно арестованные участники белогвардейского подполья организовали нелегальные типографии, чтобы печатать пропагандистские материалы троцкистов и прочих оппозиционеров. И это спровоцировало грандиозный скандал. Ведь из предоставленных фактов выходило, что легальная внутрипартийная оппозиция уже срослась с контрреволюционными элементами!

Возмущенные оппозиционеры сразу потребовали увольнения Менжинского, как провокатора. Они кричали: «Чекисты сами сделались шпионами!», «Какого рожна они влезают в наши внутрипартийные дела!», «Долой председателя ОГПУ!», «Распустить эту контору к чертовой матери!» А сам Лев Троцкий поднялся со своего места и заявил о солидарности с теми лидерами оппозиции, кого прямо обвинял главный чекист. А сторонники Троцкого поддерживали криками обструкцию в адрес Менжинского и аплодировали своему лидеру.

Но, Менжинский все равно не уходил с трибуны, продолжая упорно озвучивать факты, прямо говорящие против оппозиционеров. Ведь он в тот момент выполнял задание Сталина по дискредитации оппозиции. Как и было задумано вождем, Сергей Киров и Емельян Ярославский, поочередно выступив, поддержали слова председателя ОГПУ своими собственными доводами, а Иосиф Виссарионович выступил в самом конце пленума, подведя итоги разоблачения оппозиционеров. Во время этого выступления разъяренный Троцкий выбежал из Свердловского зала Кремлевского дворца. И Менжинский в тот момент понял, что нажил себе смертельного врага в его лице. Потому тема троцкистов его по-прежнему очень волновала. Ведь за последние две недели из партии уже исключили тысячи оппозиционеров и этот процесс продолжался.

Генрих Ягода не удивился вопросу, отрапортовал:

— Мы работаем и по этой теме. Только вчера накрыли еще одну подпольную типографию троцкистов и изъяли оттуда тираж пропагандистских брошюр. А владельцем типографии оказался нэпман из бывших монархистов, некто Аристарх Михайлов. Он арестован и сейчас дает показания. Сам Троцкий, после выселения из квартиры в Кремле, находится дома у своего помощника Белобородова. За ними установлено наблюдение.

С мест поступают сведения, что оппозиционеры пытаются наладить рассылку своих пропагандистских печатных материалов и проводят сходки не только в Москве и Ленинграде, но и во Владимире, в Нижнем Новгороде, в Саратове, в Брянске, в Гомеле, в Пятигорске и в Одессе. Они используют конспирацию, явочные квартиры, шифровки и пароли. Мы наблюдаем за сторонниками оппозиции в коллективах. Усиливаем бдительность на случай организации беспорядков. Охрана всех важнейших объектов усилена. Возле проходных главных предприятий выставлены вооруженные пикеты.

— Понятно. Продолжайте поддерживать усиление и наблюдать за обстановкой. Если возникнут беспорядки, зачинщиков арестовывайте немедленно, — сказал Менжинский.

Я же сделал для себя вывод, что окончательное решение отправить главного оппозиционера в ссылку еще не принято. И никакого постановления по высылке Троцкого заранее не подготовлено. Вероятно, этот вопрос будет решать сам товарищ Сталин.

А Ягода озвучил еще одну тему:

— Если говорить об итогах 1927 года, то всего на территории СССР было зарегистрировано девятьсот террористических актов, осуществленных буржуазными разведками, белогвардейским подпольем и отдельными контрреволюционными элементами. После разрыва дипломатических отношений, значительно усилила свою подрывную деятельность против Советского Союза разведка Англии. Особенно это проявляется в увеличении финансирования подготовки и оснащения диверсионных групп из белоэмигрантов, которых враги регулярно пытаются забрасывать через наши границы.

По плану противодействия враждебному капиталистическому окружению завершается реорганизация пограничных войск. К настоящему времени все наши пограничные отряды вооружены не только винтовками, но и пулеметами. Техническая оснащенность границ усиливается с каждым месяцем. Постоянно ведется борьба не только с белогвардейскими диверсантами, но и с бандами контрабандистов. За последние три года на границах изъято ценностей на сумму около тринадцати миллионов рублей.

Как только Ягода ушел, оставив на столе папку, по которой и докладывал, Менжинский углубился в чтение зарубежной прессы. Из статей явствовало, что многие государства относились к Советскому Союзу крайне враждебно. Польша продолжала вести подрывную деятельность. Во Франции окопались белоэмигранты. На границе с Финляндией тоже было неспокойно. В Средней Азии на границах устраивали налеты басмачи. А на Дальнем Востоке свирепствовали китайские разбойники хунхузы. В самом Китае шла гражданская война между гоминьданом и коммунистами. Императорская Япония усиленно милитаризировалась, строя огромные военные корабли, мощные крейсера и линкоры. Только, пожалуй, со стороны Германии пока никакой опасности не было. Да и Северо-Американские Соединенные Штаты совсем не доминировали в мире, а занимались больше собственными делами, потому что все там шло прямиком к экономическому кризису.

Пока Вячеслав читал газеты, я переваривал впечатления от общения с Ягодой. Этот человек держался со своим начальником подчеркнуто вежливо. Но, глазки его, при этом, бегали. Себе на уме был этот хитрый любитель порнографии. А я как раз читал, сколько там у него фотографий непристойного содержания нашли, когда арестовали. Кажется, несколько тысяч. А сколько разного шмотья он припрятал! Зачем столько шапок, шубок, костюмов и антикварной посуды? Ягода вел явно не пролетарский образ жизни, скорее, типично буржуйский. Любил качественную выпивку, вкусную еду и доступных женщин. Да еще и шпионил за своими боевыми товарищами, докладывая Сталину о поведении не только других руководителей ОГПУ, но и всех главных партийных лидеров и советских военачальников.

И, главное, именно он организовал всю первую волну печально знаменитых сталинских репрессий. Когда его самого арестовали в 1937-м, дело вел лично Ежов, который обвинял Ягоду не только в троцкистско-зиновьевском заговоре и в подготовке к государственному перевороту, а также в шпионской работе на Германию, но еще в отравлении Менжинского и Горького, в подготовке убийств Сталина и Ежова, в причастности к убийству Кирова. Хотя и неизвестно, Ягода на самом деле был ко всему этому причастен, или же просто все подписал под пытками. Вроде бы, он только в шпионаже признаваться никак не хотел, а за все остальное просил помиловать. Но, расстреляют его, разумеется. Только нельзя мне допустить теперь всех тех зверств, которые совершались по приказу этого бесчеловечного существа. Кто там под Ягоду копал? Какой-то Трилиссер? Вот и надо будет найти этого доброго человека, чтобы привлечь его к соответствующему расследованию. И как можно скорее.

Глава 5

— А теперь хорошо бы пригласить Трилиссера, — произнес я внутри черепа Менжинского.

Вячеслав отложил очередную иностранную газету и замер, прислушиваясь к самому себе. А я повторил свое пожелание. Тогда Менжинский потер виски и все-таки ответил:

— Это еще зачем? Какое отношение Трилиссер может иметь к моему здоровью? Или, ты, шизофрения, уже и в другие мои дела вмешиваться собираешься, которые к инстинкту самосохранения отношения не имеют?

— Товарищ Трилиссер имеет самое прямое отношение к сохранению твоего здоровья. Ну и моего, конечно, раз я теперь вместе с тобой поселился в одной черепной коробке на двоих. Потому что Трилиссер не любит Ягоду. А Ягода, как раз, здоровью нашему очень сильно навредить может.

— Что за чушь! Ягоду я почти никогда не ем. А если и ем, то только летом и очень редко, — возмутился Менжинский.

Пришлось объяснять:

— А я не про ту ягоду, которую едят, а про того человека с такой фамилией, который только что делал доклад.

— И чем тебе не угодил Генрих? — спросил удивленный Вячеслав.

— Тем, что он скоро начнет травить нас с тобой, если уже не начал, — сказал я. И добавил:

— Кстати, вот эти полосатые обои в кабинете, которые наклеили в прошлом году, уже вполне могут быть отравлены клеем с ртутью с его подачи. Ягода же тебя ненавидит. Вот и хочет извести, чтобы самому занять начальственную должность.

Менжинский вновь потер виски и сказал:

— Глупости. Генрих отличный исполнитель. А вот аналитическую работу он не потянет. Интеллекта и уровня образования ему не хватит. И он сам отлично знает об этом.

— Вот в этой недооценке и состоит ошибка! Очень часто всякие неумехи и недотепы думают, что все знают и делают лучше всех. И Генрих Ягода из таких. Он очень самонадеян и амбициозен. И мечтает только о том, как бы занять вот этот самый кабинет, — возразил я.

— Откуда только ты все это знаешь про Генриха? Похоже, ты не только моя шизофрения, а еще и паранойя, — сказал Менжинский, продолжая тереть виски, словно бы пытаясь избавиться от моего навязчивого голоса, звучащего в его голове.

А я вовсе не собирался успокаиваться. Потому проговорил еще более напористо:

— Одно другому не мешает. Немного паранойи нам с тобой не повредит. А то расслабился, понимаешь ли, божья коровка. Доверился всяким проходимцам, вроде этого Ягоды, вот бдительность и утратил. Меры нужно принимать немедленно, чтобы выжить! Тут аппаратная борьба не на жизнь, а насмерть идет!

Менжинский совсем растерялся. Он даже снял очки, чтобы они не мешали ему усиленно тереть виски. Но, это никак не помогало избавиться от меня. Поняв это, он мысленно спросил:

— Неужели все так серьезно?

— Слишком даже серьезно, — подтвердил я.

Вячеслав, вроде бы, снова смирился на какое-то время с моим существованием в своей голове, даже заинтересовался предложением:

— И что я могу предъявить Ягоде? Генрих же человек с отличной партийной репутацией. Он пользуется покровительством самого Иосифа Виссарионовича, выполняет секретные поручения вождя партии. Потому, чтобы Ягоду в чем-то обвинять, нужны железные доказательства.

— Вот поэтому товарищ Сталин обязательно должен узнать, что Ягода соврал в анкете, — произнес я.

— Как соврал? — удивился Менжинский.

— Очень просто. Нагло прибавил себе десять лет партийного стажа, — объяснил я.

— И что? Это можно как-то подтвердить документально? — спросил Вячеслав.

Я заверил его:

— Можно. Для этого нам и нужен товарищ Трилиссер. Ему необходимо немедленно поручить собрать компромат на Ягоду. И Трилиссер найдет доказательства. Обязательно найдет. Я знаю.

— Не понимаю, откуда ты, шизофрения, все это берешь? Как ты можешь заранее знать? Или у тебя еще и пророческий дар имеется? — спросил Менжинский.

— Ну, можно и так сказать, — ответил я загадочно.

— Ладно, сейчас позову Трилиссера, — сдался Вячеслав. Подняв трубку раритетного угловатого телефона, впрочем, здесь других пока и не имелось, Менжинский вежливо попросил телефонистку:

— Пожалуйста, соедините меня с Михаилом Александровичем Москвиным.

— Соединяю, — проговорил женский голос. И тотчас на другом конце провода ответили:

— Москвин у аппарата.

— Здравствуйте! Вы не могли бы зайти ко мне в кабинет? — я уже заметил, что Менжинский в общении с сотрудниками был подчеркнуто вежлив.

— Здравствуйте Вячеслав Рудольфович! Подойду минут через пять, — не менее вежливо проговорил собеседник.

Ожидая этого ценного сотрудника, который, как и многие в руководстве Советского Союза тех лет, вместо настоящих своих фамилии, имени и отчества пользовался в общении партийным псевдонимом, Менжинский протирал свои очки носовым платком, а я в этот момент просматривал воспоминания Вячеслава, связанные с этим Трилиссером-Москвиным, который тоже занимал в ОГПУ совсем даже немаленькую должность второго зампреда. То есть, если смотреть по подчиненности, это был третий важный начальник конторы после самого Менжинского и Ягоды.

И Вячеслав, конечно, знал про Меера Абрамовича Трилиссера много чего. Отец его был сапожником в Астрахани. Многодетная еврейская семья Трилиссеров считалась весьма небогатой, тем не менее, нашлись средства, чтобы Меер окончил реальное училище. В возрасте семнадцати лет он вместе со старшим братом переехал в Одессу, надеясь поступить там на учебу в университет. Но, сходу это не получилось, экзамены Меер провалил. После этой неудачи он примкнул к революционерам, вступив в Российскую Социал-Демократическую Рабочую Партию. Вскоре за участие в молодежных сходках он был отослан из Одессы обратно в Астрахань под полицейский надзор.

Впрочем, это не помешало ему всерьез заняться революционной деятельностью. Отправленный партией сначала на Урал для создания там партийного комитета, уехав оттуда в Самару, потом переехав в Казань, а потом и в Санкт-Петербург, он принимал активное участие в организации революционных отрядов во время первой попытки русской революции 1905-го года. Уже тогда он получил кое-какой опыт по выявлению шпиков Охранного отделения, будучи назначен руководителем военного крыла партии большевиков в Финляндии. В 1907 году его арестовали, как активного подстрекателя и участника мятежа в Свеаборгской крепости, также обвинив в организации массового побега арестованных в декабре 1906. Следствие установило, что Трилиссер активно использовал разные подпольные клички: Анатолий, Паша-очки, Мурский, Стольчевский, Капустянский. До 1914 года он отбыл пять лет каторги, после чего был отправлен на вечную ссылку в Иркутскую губернию.

В 1917 году, после Февральской революции, Меера Трилиссера амнистировали, как политического. После чего он поселился в Иркутске, где ему товарищи по партии помогли получить должность редактора в газете «Голос социал-демократии». В октябре семнадцатого его избрали в Военно-Революционный комитет Сибири и Забайкалья, а также назначили в ЧК. В результате наступления войск Колчака в Сибири, Меер эвакуировался в Благовещенск, где тогда располагался центр советской власти Забайкалья.

До 1921 года Трилиссер находился на Дальнем Востоке, где лично налаживал разведывательную агентурную сеть, добывая информацию для Москвы о планах и действиях белогвардейцах и японских интервентов. После изгнания тех и других Меера выбрали секретарем Амурского обкома Дальневосточной республики. Одновременно ему поручили организацию контрразведки и создание шифровальной службы. С чем он отлично справился. Хотя он и не имел никакого специального образования, но оказался в подобных делах весьма талантливым человеком.

Сам Дзержинский обратил внимание на успешную работу Меера, взяв его в центральный аппарат ВЧК, и вскоре, в марте 1922 года, поручив ему возглавить Иностранный отдел. Дзержинский принял такое решение по той причине, что Трилиссер начал вполне успешно организовывать агентурные сети в Западной и Восточной Европе в самые короткие сроки, внедрив своих агентов не только в советские зарубежные представительства, но и в эмигрантские организации.

Сам Трилиссер, занимаясь закордонной разведкой, посещал страны Европы с паспортом дипломата, проверяя работу своих резидентов на местах лично. Фактически, он стал основателем службы внешней разведки. Его агенты занимались сбором информации и вербовкой осведомителей, а также старались внедриться в антисоветские эмигрантские организации. Всего за год Трилиссер организовал полноценные резидентуры в Париже, Лондоне, Берлине и Риме, а также в Харбине, в Пекине, в Сеуле и в Токио. Причем, агентам иностранного отдела удалось устроиться даже в правительственные организации, а также в крупные зарубежные промышленные корпорации и исследовательские институты, отчего в Москву начала поступать не только военно-политическая, но и научно-техническая информация.

В 1923 году Трилиссер создал Особое бюро по дезинформации. Агенты этого бюро специально вводили в заблуждение врагов советской власти, подсовывая им неверную информацию под видом истинной. Во многом благодаря этому, чекистам удалось удачно провернуть известные операции, вроде «Треста» или «Синдиката». По результатам деятельности сам Трилиссер получил повышение, став в 1926 году вторым заместителем председателя ОГПУ.

Судя по воспоминаниям Менжинского, этот человек представлялся мне очень серьезным сотрудником. И вскоре в кабинет вошел мужчина среднего роста и средних лет в очках с круглыми стеклами, одетый в серый гражданский костюм, из-под которого выглядывал белый воротничок рубашки и темно-синий галстук в светлую крапинку. Под его носом топорщились небольшие усики, почти такие же, как и у Ягоды. Похоже, это была мода конца двадцатых годов такая.

— Хотя сегодня мой доклад вам запланирован на вечер, я могу по текущей обстановке доложить и прямо сейчас, — сказал вошедший, раскрыв папку, которую держал в руках.

— Я не для этого вас вызвал. Присаживайтесь, Михаил Александрович, — предложил Менжинский. И, как только Трилиссер, он же Москвин, опустился на стул, Вячеслав добавил:

— Хочу предупредить вас, товарищ Москвин, что моя просьба строго конфиденциальна и совершенно секретна. Это дело должно остаться сугубо между нами.

Трилиссер не удивился, лишь поправил очки, сказав:

— Я внимательно слушаю вас, Вячеслав Рудольфович.

И Менжинский продолжил:

— Я хочу попросить вас поднять все материалы на моего первого заместителя. Особенно меня интересует его партийный стаж. Есть подозрения, что товарищ Ягода его себе приписал.

А я в это время внимательно осматривался, шаря глазами Вячеслава по помещению, пока не до конца понимая, могут ли быть в этом кабинете скрытые микрофоны? Звукозаписывающая техника массово распространилась на полтора десятилетия позже, но это не означало, что ее уже не имелось у профессионалов. Другое дело, что скрытно рассовать те большие микрофоны, которые применялись в 1928 году, было несколько проблематично. Да и чувствительность их оставляла желать лучшего. И все-таки, не мог ли Генрих Ягода установить прослушку? То, что специально не проверили помещение на наличие подобных устройств перед такой важной беседой, заставляло нервничать.

Глава 6

Менжинский уже хотел сказать товарищу Москвину: «Идите работайте». Но я вовремя сумел перехватить управление голосовыми связками и поставил вопрос ребром устами Вячеслава:

— Поскольку вы занимаетесь разведкой и контрразведкой, то хотелось бы услышать ваше мнение по поводу технических возможностей прослушки вражеской агентурой наших начальственных кабинетов. Например, моего. Нет ли тут скрытых микрофонов?

Москвин посмотрел удивленно поверх очков, но ответил достаточно подробно:

— Не беспокойтесь, Вячеслав Рудольфович, мои сотрудники из отдела секретной спецтехники регулярно проверяют на наличие подобных устройств все здание. Не реже одного раза в месяц. А что касается разговоров по телефонам, то уверяю вас, что на нашем коммутаторе сидят только самые проверенные телефонистки. Кабели применяются бронированные, в металлической оплетке. К тому же, есть приборы, которые дают знать, если кто-то пытается подключиться к защищаемой телефонной линии. На основных телефонных станциях постоянно не только дежурит вооруженная охрана, но и находятся наши агенты, внедренные под легендами инженеров и техников, а все главные кабельные люки нашей проводной связи ОГПУ располагаются в зонах круглосуточного патрулирования милицейских нарядов, которым нами даны соответствующие указания на случай попыток проникновения вражеских лазутчиков в кабельные колодцы. Так что подключение иностранных шпионов к телефонным сетям нашего ведомства практически исключено.

— Но, есть же и компактные подслушивающие устройства, вполне автономные, которым совсем не обязательна телефонная сеть для работы. Разве не так? — спросил я, торжествуя, что на этот раз смог полностью парализовать на какое-то время личность самого Менжинского и свободно говорить за него.

Москвин кивнул:

— Разумеется, в Европе еще до мировой войны начали применяться детективные диктографы. В Германии и в Великобритании сейчас разрабатываются автономные микрофоны, предназначенные для прослушки по радиоканалу, которые получают питание от электрической сети. Но, уверяю вас, они не настолько маленькие, чтобы мои сотрудники не нашли их. Мы применяем эффективные методы обнаружения подобных подслушивающих устройств. Уж поверьте.

— Но и наши сотрудники тоже всеми этими техническими возможностями пользуются для наблюдения за противником. Не так ли? — уточнил я.

— Точно так, применяем все доступные методы для выявления врагов советской власти. И для разведки, разумеется. Вот только оборудование приходится использовать иностранное. Нашего отечественного пока в этой сфере немного. Талантливых разработчиков специального оборудования у нас не хватает.

Вспомнив кое-что, я выдал то, что могло бы подтолкнуть прогресс в деле прослушки:

— А как же, например, Лев Сергеевич Термен, который изобрел электромузыкальный «Терменвокс»? Еще он, кажется, разработал оригинальную охранную сигнализацию с емкостными датчиками объема и даже метод передачи изображения. Надо его обязательно к работе над подслушивающими устройствами привлечь.

На самом деле, я просто вспомнил какую-то заметку, что этот талантливый ученый сделал такое подслушивающее устройство, которое успешно запрятали в деревянный подарок американскому послу. И американские спецслужбы сумели найти этот «жучок», который не требовал электропитания и приводился в действие микроволновым излучением дистанционно из обычного автомобиля, лишь через несколько лет, да и то по наводке нашего же предателя-перебежчика. Правда, дело было уже после Великой Отечественной. А чего, собственно, ждать?

Москвин сказал:

— Будет сделано, Вячеслав Рудольфович. Привлечем к работе над прослушивающей аппаратурой Льва Сергеевича. А я вот как раз хотел вам по этой теме докладывать. Про связь в Германии мы кое-что раскопали. Вернее, именно про организацию немцами государственной системы прослушки. Они там всю свою страну прослушивать собираются. Нашей агентурой установлено, что немецкое правительство, используя опыт мировой войны, организовывает станции перехвата телефонных и телеграфных сообщений, а также радиопередач. Они оборудуют стационарные посты прослушивания во всех районах Берлина, оснащенные специальными коммутаторами, с помощью которых можно прослушивать и записывать любой телефонный разговор незаметно для абонентов. И это позволяет им, например, успешно перехватывать информацию не только между иностранными представительствами, но и телефонные разговоры внутри них. Также достоверно установлено, что подобные станции слежения за сообщениями связи организованы в Кельне, в Гамбурге, в Кенигсберге и в Мюнхене.

У меня было, что сказать по немецкой теме. И я сказал:

— Михаил Александрович, раз уж зашла у нас речь про Германию, то хочу поручить вашему Иностранному отделу ликвидацию лидера немецких национал-социалистов Адольфа Гитлера. Подумайте, как это можно осуществить и представьте мне план операции в кратчайшие сроки.

Едва Москвин-Трилиссер покинул кабинет, как очухался сам Менжинский. Первым делом он дрожащими руками потянулся к очкам. Снова снял их и нервно тер платком. А в это время мысленно ругал меня всеми словами:

— Это что же такое происходит, проклятая шизофрения? Что за ступор такой ты мне устроил, чертов инстинкт самосохранения, или как тебя там? Какого рожна распоряжения даешь сотрудникам от моего имени?

— Во-первых, я все делаю для твоей же пользы. Во-вторых, сам ты не знаешь того, что знаю я, и не понимаешь, что ситуация настолько серьезна, что требует действовать на опережение. А промедление — смерти подобно, — парировал я.

— Вот не думал, что такая ужасная душевная болезнь на меня навалится! Ты, что же, шизофрения, уже вместо меня в моей голове руководить удумала помимо моей воли? Если я согласился с твоими доводами, чтобы проверить Генриха Ягоду, на всякий случай, то это вовсе не значит, что я согласен и с твоей безумной идеей поручить Трилиссеру ликвидацию какого-то немца, еще и политического деятеля. Да ведь такое потянет за собой международный скандал и испортит отношения между Германией и Советским Союзом, кое-как налаженные с таким трудом! Ты хоть понимаешь, что отдавать такие немыслимые распоряжения не просто безответственно, а даже преступно? Это же сумасшествие какое-то! Сейчас все отменю!

И рука Менжинского потянулась к телефону. Но, я был начеку, вовремя послав в нашу правую руку такие судороги, что Вячеслав закряхтел и вынужденно начал растирать ее левой. Я же пытался его убедить в собственной правоте:

— Пойми уже, наконец, что я не просто твоя шизофрения, паранойя или инстинкт самосохранения, я — это твое подсознание, голос твоего глубинного разума, подкорки твоего головного мозга, если так понятнее. И во мне скрыто много такой информации, которая не попадает непосредственно в нейроны, оставаясь в моем информационном хранилище. Считай, что в тебе проснулись скрытые возможности твоего собственного мозга, которые раньше оставались недоступными твоему сознанию. Потому ты и не знаешь многое из того, что знаю я, подсознание. И ради нашей защиты я иногда могу взять управление организмом на себя, как в этом случае. Потому что я точно знаю, что тот немец Адольф Гитлер — самая опасная тварь, которую следует немедленно ликвидировать. Если этого не сделать, то из-за его амбиций погибнут десятки миллионов людей. Поскольку именно он развяжет Вторую мировую войну. Называй это даром предвидения, если хочешь.

И он почти сдался, мысленно проговорив:

— Ладно, пусть это распоряжение остается. Если отменю его прямо сейчас, то буду выглядеть очень глупо в глазах заместителя. В конце концов, план подобной операции никакой Трилиссер за один день не накидает. Тут надо изучать объект весьма тщательно. Политических деятелей подобного уровня всегда очень неплохо охраняют. А пока Меер задействует своих агентов, соберет информацию и подготовится, я тоже постараюсь изучить вопрос. Тогда и решим, прав ли ты, голос подсознания, или нет. Если выяснится, что этот Гитлер не представляет угрозы, то операцию отменю.

Так мы с Менжинским и решили. Но, я все равно оставлял за собой право перехватить контроль, если что-то пойдет не по-моему. Только промолчал об этом, чтобы не нервировать лишний раз нездоровый общий организм. После очередного спора внутри нашего черепа установилось определенное согласие сознательного с бессознательным. И вдруг Вячеслав мысленно поднял новую тему:

— Надо бы насчет всей этой несуразицы в голове посоветоваться с врачами. А то совсем уж не нравятся мне эти неожиданные судороги, да и вообще, словно бы, на самом деле, что-то происходит с телом помимо моей воли. Интересно, что скажут специалисты?

— Скажут, что у тебя, дружище, развилась шизофрения с характерными симптомами раздвоения личности и с внутренним диалогом. Сразу снимут с должности и определят нас с тобой в желтый дом до конца дней. Да еще и под строгим надзором, как носителя государственных секретов. А то и просто ликвидируют по-тихому. Устроят какую-нибудь автомобильную аварию, а в газетах напишут, мол, произошел с товарищем Менжинским несчастный случай, скорбим всей страной. И товарищ Ягода будет осчастливлен раньше времени, сев в это самое кресло, где сейчас лежит твоя задница. Ты и правда этого хочешь вместо того, чтобы наслаждаться своим высоким служебным положением, любить молодую жену и растить маленького сына? — припугнул я его.

А он снова возмутился:

— И что же это получается? Даже за медицинской помощью обратиться нельзя! Мне что, теперь жить придется всю жизнь с посторонним голосом в голове? И ладно бы, если бы был просто голос, а то уже и целая личность посторонняя возникла внутри! Нет, никогда не подумал бы, что могу настолько свихнуться!

— Да успокойся уже! Я же говорю, что плохого не сделаю и не посоветую. Слушайся меня, и все будет нормально. Прорвемся. Зато гарантирую, что теперь тебе никогда скучно не будет, — сказал я и затих.

Менжинский снова надел очки и наконец-то переключился на что-то другое. Из стопки недочитанной иностранной прессы он вынул немецкую «Иллюстрированную рабочую газету» («Arbeiter Illustrierte Zeitung») и сразу увидел там на первой полосе того самого Адольфа в довольно карикатурном виде, словно на рентгене, с желудком, наполненным большими монетами. Это привлекло внимание Вячеслава. Менжинский на какое-то время погрузился в чтение статьи, где речь как раз шла о росте влияния этого немецкого политика и о политических взглядах Адольфа. Ведь он, похоже, был просто помешан на том, что в начале двадцать первого века назвали конспирологией. Всюду вождю немецких национал-социалистов виделся ужасный международный еврейский заговор. Его просто преследовала навязчивая идея, что еврейские капиталисты и еврейский большевизм не только угрожают Германии, а стремятся к мировому господству, хотя, на самом деле, к мировому господству стремился он сам.

Прочитав статейку в немецкой газетенке, Менжинский мысленно произнес:

— А может быть, моя шизофрения не так уж и неправа? Посмотрим. Надо бы тщательнее изучить влияние этого субъекта на немецкую политику.