1914

Глава 1

Предуведомление Автор, по своему обыкновению, в который уже раз со всей ответственностью заявляет: всё, написанное ниже — выдумка. Художественное произведение, в некотором роде. Игра ума. Разумеется, автор много и кропотливо работал с источниками — дневниками, мемуарами, фотографиями, кинодокументами, и так далее, и тому подобное. Посещал города и веси, где происходили события. Беседовал со знающими людьми, кандидатами и докторами наук. Но при этом он отнюдь не претендует на создание документального повествования, напротив, автор претендует на создание произведения фантастического. Насколько ему это удалось, пусть судит читатель.

Даты приведены по старому стилю.

6 мая, вторник, Ливадия Лекция о международном положении

— Слушайте, жители Ливадии, и не говорите, что вы не слышали! Анастасия, одетая в бухарский халат, с тюрбаном на голове, обходила зал, и, как заправский глашатай, возвещала: — Академик Котофей, всех наук корифей, вас прозрением озарит, высшим знанием одарит! — Просим, просим! — закричали нетерпеливые зрители. Мой выход. В маске кота, на голове академическая шапочка с оранжевой кисточкой, на плечи накинута черная мантия, из-под которой выглядывает хвост (рыжий, лисий, другого не нашлось), с указкой в руке я, должно быть, выглядел забавно. Во всяком случае, старался быть таковым. Я, старательно шаркая — старый котик, старый и мудрый, — вышел на сцену, пространство, отделенное от остального зала линией, начертанной мелом. Осмотрел зал. Papa, Mama, сёстры, ma tante Ольга, my uncle Николай Николаевич, барон Фредерикс и прочие, приехавшие поздравить Papa с днем рождения. Нет, не так: с Днем Рождения, вот! — Милостивые государи и, некоторым образом, милостивые государыни! — начал я противны скрипучим голосом. — Меня тут попросили прочитать лекцию о международном положении. Что ж, лекцию, так лекцию. Вреда ведь от этого не будет, не правда ли? Я, кончено, в международных делах крупнейший знаток: регулярно выслушиваю мнение моего парикмахера, мсье Жоржа, а ещё читаю «Газетку для детей», а базовые, так сказать, фундаментальные знания почерпнул из «Истории Древнего Мира», книги, написанной господином Ставрожкиным в одна тысяча восемьсот семьдесят четвертом году. И потому советую всем слушать внимательно, лучше бы и записывать, чтобы потом не сожалеть горько и безутешно о каждом забытом слове. Итак, я начинаю! Аплодисменты. Вспышка магния — это Papa сделал фотографический снимок. На память. — Девятнадцатый век, как ни смотри, был веком Великобритании. После того, как Франция, извечный её противник, была разгромлена, никто и ничто не мешало гегемонии (я заглянул в бумажку и выговорил по слогам: «ге-ге-мо-нии») островного королевства и мировой империи. Царством международного капитала — вот чем стала Великобритания. Капитала промышленного, капитала финансового, капитала политического, и ещё какого хотите. Мастерская мира! Мы говорим — машина, подразумеваем Англия, мы говорим Англия — подразумеваем машина. Но девятнадцатый век кончился, и начался век двадцатый. Всё течёт, и всё из меня, как сказал петергофский лев Самсону. Англию начали теснить. В Европе бурно развивается Германия. Германские машины не уступают, а зачастую превосходят английские, и то ли ещё будет! А где развитая промышленность, там и капитал! В Азии же на смену хищной Англии приходит щедрая и великодушная Россия, несущая отсталым народам Закон, Науку и Просвещение. Гуманизм в полном значении этого слова следует за ней по пятам. За Россией то есть. Гуманизм и эллинизм! Я, признаюсь, не вполне понимаю, что такое эллинизм, но уж больно слово красивое (смешки в зале). Вы думаете, что Англия будет терпеть, пока её оттесняют с главенствующей высоты? Нет, вы не думаете, что Англия будет терпеть, пока её оттесняют с главенствующей высоты! Она непременно что-нибудь придумает. И я полагаю, что уже придумала, вот. Что именно? Это напрашивается. Если Германия и Россия соперничают с Англией, то что сделает Англия? Она стравит эти страны, как английские бездельники стравливают собак в бойцовой яме. Стравят, и пусть русские и немцы воюют друг с другом, убивают друг друга, превращают цветущие державы в царства мерзости запустения. Конечно, взять и сказать «Эй, вы, ступайте в яму драться» не может даже Англия. Не те нынче времена. Значит, она придумает сложную, многоходовую комбинацию. Какую? А вот такую! Сразу предупреждаю, что её, комбинацию, я увидел во сне. Доверяйте своим снам, милостивые государи и государыни, поскольку больше доверять вам некому, это говорю я, Котофей, всех наук корифей! (опять смешки в зале). Продолжу. Значит, так, — я прошелся вдоль меловой линии туда-сюда, вглядываясь в лица присутствующих. Немножко покашлял. Погладил воображаемые усы. И продолжил: — Войну начать — это не ишака купить. Повод должен быть и веским, и легко устраиваемым. Поэтому… — я сделал вид, что задумался. — Поэтому поводом будет смерть очень важного лица. Нет, не в Германии и не в России (в зале вдох облегчения). Англичане умеют путать концы. Убьют… Убьют эрцгерцога Франца Фердинанда. Да запросто, вот возьмут и убьют. Бомбу бросят, или из ружья застрелят, что-нибудь такое. На виду у всего у честного народа. Где? Ну… Не в Вене. И не в Конопиште, не в имении эрцгерцога. За границей. Во время поездки на Балканы. К примеру, в Боснию или Герцеговину. Или даже в Италию, в Италии полно анархистов. Но я все-таки думаю о Боснии. Есть там городишко — Сараево. Видно, не дома, а сараи, впрочем, это я так, шутки ради. Сарай — это по-боснийски дворец. Ничего обидного. В Сараево эрцгерцога и застрелят. Или в Венеции? Смерть в Венеции… нет, это другое. Застрелят на Балканах. Всё-таки не из ружья. Из револьвера. Для такого дела я бы купил браунинг: на вид игрушка, а из него можно в два счета перестрелять двадцать эрцгерцогов, хоть тощих, хоть толстых. Между нами говоря, милостивые государи и государыни, в толстого эрцгерцога вернее попадешь, чем в тощего. А он, Франц Фердинанд, толстый, я в «Ниве» фотографию видел. Великое дело — фотография! Скоро и мы в России будем делать фотоаппараты — всему миру на загляденье. Если, конечно, не рассоримся с Германией. Но не буду отвлекаться. Значит, убьют Фердинанда нашего. То есть не нашего, а австрийского. Сколько ему в этом году стукнет, восемьдесят четыре? Несчастный, несчастный Франц Иосиф, одинокий император! Старик, по правде сказать, этого не заслужил. Примите во внимание: сына Рудольфа он потерял во цвете лет, полного сил, жену Елизавету у него проткнули напильником, потом не стало его брата Яна Орта, а брата — мексиканского императора — в какой-то крепости поставили к стенке. А теперь на старости лет у него дядю подстрелили. Нужно железные нервы иметь. Он и не выдержит. Покарайте, скажет, убийцу. — А кто же убийца? — выкрикнул my uncle Николай Николаевич. — Убийца? Какой-нибудь студент. У студентов весь ум на учебу уходит, и на обычную жизнь рассудка уже не хватает, потому их и легко подстрекать, соблазнить на тёмное дело: бомбу взорвать, прокламации расклеить, или убить эрцгерцога. — Боснийский студент? — Э, нет, my uncle, это было бы слишком просто, англичане играют тоньше. Это будет… это будет серб! Приехал, значит, из Белграда, из Белграда до Сараево ближе, чем из Москвы до Санкт-Петербурга, приехал — и убил Франца Фердинанда. И жену его, урожденную графиню Хотек, тоже убил. Понятно, что Франц Иосиф огорчился. То есть огорчится. Огорчится и прикажет расследовать это дело. На то Англия и рассчитывает. Начнется следствие, и оно покажет, что руководили студентом, организовали покушением из Белграда. И тогда Австрия объявит ультиматум. В котором потребует выдачи организатора покушения, и проведение расследования с участием австрийских шерлокхолмсов. А Сербия ультиматум не выполнит. Потому что ниточки заговора потянутся далеко… И тогда Австрия пригрозит Сербии войной. А тогда Россия пригрозит войной Австрии, мол, не смей обижать наших братьев-славян. А тогда Германия заступится за Австрию, она-де в своем праве, желая наказать подлых убийц. На этом я свою лекцию заканчиваю. — А дальше? Что было дальше, — спросил Петя, муж ma tante Ольги. — Не было, Петр Александрович, а будет. Речь ведь не о свершившемся, а о том, чему только предстоит свершиться. Что будет дальше, вы узнаете из нового графического романа барона А. ОТМА, который в скором времени увидит свет. — А, так это выдумка, — сказал Петя, как мне показалось, с облегчением. — Mystification! — Он самый, мистификасьён и есть, — согласился я, и переступил черту. Ту, что мелом проведена по полу. Показывая, что представление кончилось. Мне поаплодировали, но как-то задумчиво. Рассчитывали на что-то забавное, а получилось совсем не забавно. Тревожно даже получилось. Убийство особы императорской крови — тема слишком болезненная, чтобы над ней смеяться. Для Романовых болезненна, да и не только для Романовых. Только я ведь не смеялся. Ничего, главное — они запомнили. Пусть сейчас все это представляется им не самой удачной выдумкой маленького мальчика, но в июне вспомнят, а в июле задумаются. Но до июля далеко. Целый май без шести дней. Целый июнь. Время неторопливое. Мы всей семьей — в Ливадии. «Штандарт» на рейде, а охраняют нас с моря крейсеры «Алмаз» и «Кагул». И миноносцы тоже. По вечерам «Штандарт» и конвой включают иллюминацию, выглядит красиво, и немного таинственно. Иногда мы живем на яхте, но чаще на твёрдой земле. Оно как-то привычнее — на твёрдой. Мне привычнее. Но Papa и Mama любят яхту. Романтика! Если любят, то почему не отправятся в настоящее путешествие? Если не в кругосветное, положение не позволяет оставить страну без присмотра надолго, то хотя бы вокруг Европы? Или вот сейчас, когда «Штандарт» на рейде, взять бы, да и отправиться с неофициальным визитом в Турцию. Нормализация отношений, установление добрососедских связей. Мол, соседушки, не хватит ли? Четыре века воюем, пора сменить пластинку, строить мир. Хотя бы попробовать для начала. Что тут идти до Стамбула, который пока Константинополь? Сутки неспешно. До Синопа и вообще за ночь можно добраться. Но Турция это не только Синоп и Стамбул, Турция сейчас это и Дамаск, и Бейрут, и Багдад, и Иерусалим! Есть что посмотреть! А можно и дальше, в Египет, который захватили коварные англичане! Пирамиды, гробницы, храмы! И в Грецию — Парфенон. И в Рим. Да много куда можно. Было бы желание. И был бы мир. Но я же вижу: Papa воевать не хочет, но войны особенно не боится. Если Александр Первый победил Наполеона, если Александр Второй присоединил Туркестан, да и у Китая изрядный кус оттяпал, неплохо бы и ему, Николаю, второму своего имени, показать, что не зря российская армия хлеб ест. А то всё войной с Японией попрекают. Зря попрекают: Япония напала коварно, врасплох, мы-то добрые, великодушные, а они злые и подлые. Ну, и далеко она, Япония. И вообще, это было давно. Многое изменилось, многое изменили, Papa сам и менял, вложив в армию собственные силы, и государственные средства. Теперь армия наша в мире первая и по саблям, и по штыкам. А уж русский солдат — это лучший солдат на земле. За царя-батюшку и Россию-матушку жизнь отдаст с радостью, а было бы у него девять жизней — все девять бы отдал. Да, он в самом деле так думает, Papa. Солдаты на смотрах и маршируют ладно, и приветствуют славно, и обмундированы блестяще, на смотрах-то. И винтовки у них на зависть всему миру, а теперь и пулеметы есть. Нам бы ещё лет пять поготовиться, тогда и вообще красота будет! Он со мной часто об армии говорит, учит, что армия царю первая опора! Всегда приветлив и с нижними чинами, и с офицерами, о генералах и не говорю. Дежурного за стол с собой сажает, если, конечно, обстановка позволяет. Я чай пью, и ты чай пей! С французской булкой и вологодским маслом! Да только пустое это. Ах, как я жалею, что мало знаю! Нет, я учился не плохо, даже хорошо учился, можно сказать, и отлично, но — всему понемножку. Серная кислота аш два эс о четыре. Угол падения равен углу отражения. Квадрат суммы двух чисел равен сумме их квадратов плюс их удвоенное произведение. История тоже представлялась в виде коротенькой экскурсии. Что по нынешним учебникам, что по старым, бабушкиным, советских времен. В этих учебниках о царе вскользь, о царской семье ещё меньше, а уж об окружении — родственниках, министрах, и прочем люде вообще почти никак. Ну, Столыпин разве что, так Столыпина давно убили. А Распутина убьют. Когда — не помню. И о Первой Мировой в учебниках тоже скороговорочкой. Особенно в советских. Мол, никчемушный царь, бездарные царские генералы, и тэ дэ, и тэ пэ. Ну да, конечно. В чате был один, с ником «сомневающийся», он всё время вопросы задавал неудобные. Почему, к примеру, Ригу сдали только после свержения царя, а в сорок первом — на восьмой день войны? Как это так? Кто, по факту, никчемушный? И потому я последние месяцы много читал. Чтобы понять, кто есть кто, и что есть что. До роли Англии как поджигателя грядущей войны, дошёл своим умом. Нет, конечно, там, в двадцать первом веке, это известно, ну, я так думаю. Из документов, из учёных трудов. Но я-то этого не знал. Не интересовался я историей. Где Первая Мировая, и где я, думал. Да даже и не думал. Я вообще о Первой Мировой знаю в основном по роману Гашека о бравом солдате Швейке. Для человека двадцать первого века этого достаточно, но для человека тысяча девятьсот четырнадцатого года, да ещё наследника престола — маловато. Тем временем зал проветрили, и пригласили всех на кинематограф. Фильма забавная: бегают, прыгают, спотыкаются и падают. Поначалу мне было странно — не цветное, без звука, а потом ничего, привык. И смеюсь вместе со всеми. Когда смотришь не в одиночестве, тет-а-тет с с ноутбуком, а в компании, кино несравненно лучше. Интереснее, смешнее, веселее. А звук, что звук? Для звука есть рояль. — Ты о каком романе говорил? — вполголоса спросила меня Татьяна. Она среди сестер считается главной писательницей, и мои слова о новом графическом романе барона А. ОТМА её удивили, и, похоже, задели. — Была у меня идея… — сказал я, проведя пальцами по воздуху. — Теперь вижу — неудачная. Сейчас не время для военных романов. Да и что я в этом понимаю? Потому нет, никакой войны. Будем сочинять что-нибудь повеселее. — А о чём? — Прежняя повесть у нас была для мальчиков, так? — Ну да. — А теперь нужно для барышень что-нибудь сочинить. Тут уж вам и пяльцы в руки. — Скажешь тоже, пяльцы… — фыркнула Татьяна. — Тогда сабли. Что хотите, то и берите. Сокровищница наша велика и обильна, есть и ковер-самолет, и шапка-невидимка! Даже Машина Времени есть! Мы сидели в отдельном, «детском» уголке, чтобы никому не мешать. И подальше от табачного дыма: взрослые были отчаянными курильщиками. И милостивые государи, и милостивые государыни. И хотя идеи о вреде табака носились в воздухе, однако многие считали, что курение полезно. Развивает легкие, убивает микробов. Если выступал пианист или балалаечник, или певец, или драматический артист — курение было исключено. Неуважение к артисту недопустимо. Но смотреть кинематограф — это же совсем другое! Я смотрел, смеялся, а сам остывал. Потому что выступление было моим шансом. Кто послушается маленького мальчика? Никто. Но если устами маленького мальчика говорит Некто… Беда в том, что знал я о будущем мало. Крайне мало. Но о выстреле в Сараево знал. Из книжек, из фильмов. И этот выстрел был и моим, пожалуй, единственным выстрелом. Нужно было не промахнуться. И вот я выстрелил. Вдолгую.

Когда гости разошлись, Papa позвал меня: — Алексей, мне нужно с тобой поговорить. Нет, не здесь. Пройдём в кабинет. В кабинет — это серьёзно. До журчания в животе серьёзно. Никаких поводов особо волноваться у меня нет, но… — Кто тебя надоумил? — спросил Papa. — Не понял вопроса, любезный Papa. — Твое выступление. Кто тебя надоумил? — Котофеем меня назвала Анастасия. Рифма: Алексей — Котофей. Надеть мантию и шапочку — это Ольга. Хвост… — Я не это имел в виду. Текст, слова — это чьё? — Обидно слышать, любезный Papa. Ещё и вы не верите. Не ожидал. — Чему не верю? — Пишут, что барон А. ОТМА — это вовсе не мы с сестрицами, а настоящий писатель, нанятый двором. «Для создания положительного образа семейства Романовых», — сказал я, изобразив пальцами кавычки. — Погоди, погоди, откуда это? — Пишут-то? В газетах пишут, в газетах. — Нет, я это — он изобразил кавычки. — Отсюда, любезный Papa, отсюда, — я постучал согнутым пальцем по лбу. По своему лбу, конечно. — Так вот, в газетах пишут, что Непоседу и остальных придумали не мы, а Толстой-Бостром. Впрочем, единодушия нет: называют и господина Аверченко, и даже Сашу Чёрного. И тут вы тоже — не верите, что мне под силу сочинить самому даже такой жест — и я опять показал кавычки. — Ну, — Papa слегка смутился, — всё же, всё же… — Любезный Papa, я, как и сёстры, под надзором двадцать четыре часа в сутки триста шестьдесят пять дней в году. В високосном — триста шестьдесят шесть. Скажите, любезный Papa, кто и каким образом мог бы сочинить за меня эту речь? Сочинить, незаметно передать, кто? — Ну… — Признаюсь, идею я позаимствовал у господина Чехова, из его рассказа «О вреде табака». Но потом решил, что важнее сказать то, что я и сказал. — Но одно дело сказки, другое — политика. — Политика, любезный Papa, это те же сказки, только для взрослых. Я так думаю. Они скучнее, и дороже обходятся, чем сказки для детей. — И всё ты выдумал? — Положим, соперничество Британии и Германии выдумывать не нужно. Об этом в любой газете пишут. — А война? — В воздухе пахнет грозой. — А убийство эрцгерцога? — Я же сказал — приснилось. Мне снятся сны. — Хорошо, хорошо. Но ты должен понимать: ты не просто сочинитель, ты цесаревич. И твои слова — тоже политика. Большая политика. И их будут истолковывать по-своему. — Какая политика? Мне десять лет исполнится лишь в июле, а если на европейский счет, так и в августе. Август четырнадцатого… Прямо как название романа. — В том и суть. Что говорит мальчик — это одно. Но когда речь касается политики, все решат, что мальчик повторяет за старшими. В нашем случае, ты — за мной. И будут считать, будто я англофоб. А это может вызвать международные осложнения. Поэтому всё, что касается политики — или только может коснуться — ты будешь отдавать на прочтение мне. — А поскольку политики может касаться буквально всё — ты будешь читать тоже всё, — заключил я. И засмеялся. — Ты чему смеёшься, Алексей? — Просто вспомнил. Наш пра, император Николай Павлович, выдвинул такое же условие Пушкину Александру Сергеевичу. Вы, любезный Papa, император, но я-то ни разу не Пушкин. — Ты не Пушкин, — подтвердил Papa. — Ты цесаревич. А это другая ответственность. Совсем другая.

Глава 2

10 мая, суббота

Всё начинается с котлована

— Здесь будут лечиться нижние чины, — сказал Papa.

— Как мило, — сказала Татьяна.

— Прекрасно, — добавила Ольга.

— Волшебно, — заключила Мария.

А мы с Анастасией промолчали.

Больницы-то ещё нет. Строительство только-только начато. Строить будут год, если ничто не помешает. А пока мы видим нулевой цикл, судить по которому о том, что получится, я не берусь. Воображения не хватает. А у Ольги, Татьяны и Марии хватает — потому что они видели другие лечебницы, построенные повелением Papa в разных местах. Я, думаю, тоже их видел, но за малостью лет не помню. А Анастасия всё говорит поперек. У нее пора такая, поперечная. Все скажут «солоно», она скажет «пресно», все скажут «весело», она скажет «грустно». И почему-то Анастасия решила, что в битве против всего мира мы с ней союзники. Поддерживает меня во всех начинаниях. Вступается за меня перед сестрами, перед Papa и Mama. Когда я над книжками допоздна сижу, а меня отправляют спать. Или когда газеты для взрослых читаю. Говорит, что я лучше любого взрослого объясню, зачем нужен Суэцкий канал, и почему для России важен Северо-Восточный проход.

— Тебе не нравится, Анастасия? — спросил Papa.

— Яма?

— Это котлован. Без котлована лечебницу не построить. Без котлована ничего не построить.

— И когда наш дворец строили — тоже был котлован? И здесь, и в Царском, и в Петербурге?

— Все дворцы начинаются с котлованов, — терпеливо разъяснял Papa. — Сначала котлован, потом фундамент, затем стены, перекрытия, и, наконец, крыша.

— Только дворцы?

— Всё. Всё начинается с котлована.

Анастасия вздохнула:

— Я подожду, когда будет лечебница. Нет, я, конечно, верю, что выйдет замечательно, но подожду.

— В альбоме есть планы, — сказала Ольга. — И рисунки архитектора. Николай Петрович очень красиво нарисовал.

— Нарисовать, это конечно…

— А строит он еще лучше.

— И хорошо. Но я подожду.

Возникла неловкая пауза.

— А на какое количество страждущих рассчитана лечебница? — подал голос я

— На пятнадцать, — ответил Papa.

— Немало, — хотя, судя по размерам котлована, и лечебница будет немаленькой. А что такое пятнадцать человек? Это одна, много две палаты — там, в двадцать первом веке. Наш городок невелик, а раненых в больничке добрая сотня, или больше. Военная тайна. Постоянные сборы — на медикаменты, на перевязки, на питание. Бинты и лекарства лишними не будут, о еде и не говорю. Раненых-то много, и каждый день прибывают.

— А всего будет четыре корпуса, и это только для нижних чинов, — воодушевился Papa. Лечебницу патронировала Mama, лечебница так и будет называться: «Лазарет Её Величества Государыни Императрицы Александры Фёдоровны в Ливадии». И нет, не из личных средств Mama строится. То есть Mama пожертвовала тысячу рублей, и я пожертвовал двести, и сёстры тоже по двести, но основные траты оплачивает бюджет.

— Четыре корпуса? Это целый городок получится, — подлил елея я.

— Это для нижних чинов четыре корпуса, а для офицеров отдельно будет. И церковь будет, и библиотека, — расписывал будущие красоты Papa.

— Непременно нужно будет побывать на открытии, — сказал я.

— На следующий год, в Ливадии — уверил Papa.

Вернулись мы заполдень. Погода стала хмуриться, но — обернулись до дождя. И решили ночевать на яхте. Решила Mama, Papa одобрил, а нам оставалось радоваться.

«Штандарт» — яхта огромная, одного экипажа под четыре сотни. И всё ради нас? Ради престижа державы! Если — ну, вдруг, — доживу до совершеннолетия, да ещё в роли цесаревича, попрошу у Papa яхту для себя. Не такую, конечно, как «Штандарт», совсем не такую. Маленькую. По меркам «Штандарта», конечно, маленькую. Водоизмещением тонн в сто пятьдесят, в двести. Но обязательно океанскую. И отправлюсь на ней для начала через Босфор и Дарданеллы к берегам Греции. Я мечтал побывать в Греции ещё там, в двадцать первом веке, но всё как-то не складывалось. Яхты не было. Денег. И другие причины мешали.

Личная яхта — мечта давняя, с тех пор, как я стал цесаревичем. Нужно сказать Papa, какой подарок мне надобен на совершеннолетие. Шесть лет пролетят быстро, а яхту построить, даже небольшую, дело не простое.

И вот я улёгся на диване в своей каюте, из плафона льётся свет силой в двенадцать свечей, создавая уют и возможность для чтения, но я не читаю. Я работаю над графическим романом-лубком, «Похождение бравого солдата Петра Петрова». Для нижних чинов нашей славной армии.

Швейк? Нет, Швейк не годится. Швейк — произведение антиармейское, а время требует иного. Но кое-какие детали, конечно, использую.

Ах, как я жалею, что не знаю «Тёркина» наизусть! И вообще помню плохо. Но немножко всё-таки помню. Для лубка сгодится. «Нет, ребята, я не гордый. Не загадывая вдаль, так скажу: зачем мне орден? Я согласен на медаль».

И первый выпуск так и озаглавлю: «Медаль Петра Петрова».

Я не жду, что нижние чины кинутся покупать моё творение. Нижним чинам не до этого. Я использую свое положение, положение цесаревича. Первый выпуск купит военное ведомство! Для каждого! Дорожиться особо не намерен, автору, барону А. ОТМА с каждой проданной книжицы достанется пятачок. Миллион книг — миллион пятачков! Делим на пятерых — по десять тысяч рубликов на брата. Или сестру. Сумма? В четырнадцатом году — сумма! Можно школу построить сельскую. Гимназию нет, гимназия дорого, а начальную школу можно. Не просто построить, а снабдить партами, наглядными пособиями, и жалованием для учителя и служащего-на-все руки. Конечно, для великой империи одна школа — мелочь, песчинка, а всё же песчинка в плюс, а не в минус.

В дверь постучали и мяукнули. Анастасия. Вошла, не дожидаясь ответа, села в кресло. С ногами.

— А мисс Брунни разрешила? — спросил я. Мисс Брунни — гувернантка Анастасии. С осени прошлого года. Осенью прошлого года Papa совершил реорганизацию нашего окружения. Поскольку того, кто бросил битое стекло в пруд, найти не удалось, решено было поменять всех. Без исключений. Даже господина Жильяра уволили.

— Мисс Брунни спит, — прыснула Анастасия. — У мисс Брунни крепкая нервная система и очень здоровый сон. Особенно на море. Особенно здесь, на «Штандарте». Легла и уснула.

— И медведи спят, и мисс Брунни спит, ты одна не спишь. Бессонница?

— Я… Я хочу в Америку! — сказала Анастасия. — В самом деле, Alexis. В Америку. Хочу. Очень.

— В какую? Южную, Центральную, Северную? Я бы в Бразилии хотел побывать. Или в Аргентине. Или месяц там, а месяц там.

— Нет, Alexis, нет. Я хочу надолго. Очень надолго. В Северо-Американские Соединенные Штаты.

Я пригляделся. Похоже, она говорит серьёзно.

— Почему именно туда?

— Здесь мне делать нечего. Великая княжна — это не профессия, а ничего другого меня не ждёт.

— Это почему?

— Мы даже в гимназию не ходим. Об университете и думать не моги. И что прикажешь делать? Быть патронессой общества защиты бабочек и стрекоз?

— Ну…

— Не хочу.

— А чего же ты хочешь?

— Я хочу… Я хочу заниматься кинематографом!

А! Понятно! В апреле и сейчас мы смотрели фильмы с Мэри Пикфорд. Сейчас все девицы мечтают стать Мэри Пикфорд, и Анастасия, хоть и великая княжна, не исключение.

— То есть быть актрисой?

— И актрисой тоже. Но не только. Хочу самой решать, какой должна быть фильма. Как писатель сам решает, какой должна быть книга, от замысла до точки.

— Интересно. А почему именно Северо-Американские Соединенные Штаты?

— Я слышала выражение… «Большому кораблю — большое плавание». Америка — это большое плавание. В Америке кинематографическое дело поставлено на широкую ногу. Но главное в другом, — и она посмотрела на меня «загадочным» взглядом. Мэри Пикфорд, конечно, Мэри Пикфорд!

— В чём же? — подал реплику я.

— И здесь, и в Европе я — великая княжна. А великой княжне не пристало идти на сцену. Mama не позволит.

— А в Америке позволит?

— В Америке я и спрашивать не стану! В Америке титулов нет! В Америке все равны!

— Резонно. Но…

— Что «но»?

— По американским законам, несовершеннолетние не вправе подписывать контракты. За них это делают родители. А кинематограф, сцена — это контракт на контракте бежит и контрактом погоняет, — сказал я. Есть такой закон в Америке, или нет, я не знал, но ведь и Анастасия не знала. И потом, очень может быть, что и есть. Это ботинки чистить, газеты разносить или в шахтах трудиться может всякий, а сцена… кинематограф… гонорары!

— Я не подумала…

— Но это ладно. Не век же ты будешь несовершеннолетней. А пока — кто мешает заняться кинематографом у нас, в России?

— Думаешь, Mama позволит?

— А это как подать. Домашний театр ведь позволяет? Ну, и кинематограф для начала будет домашним. Ты же не думаешь сразу замахнуться на «Войну и Мир», фильму в шестнадцати частях, с таинственной Анастаси в роли Наташи Ростовой?

Судя по всему, Анастасия была бы не прочь и замахнуться, и побыть «таинственной Анастаси», но понимала, что это слишком уж по-детски, что дом с крыши не строят.

— Будешь снимать видовые фильмы, затем маленькие сценки, «Трех поросят» и им подобные, изучая и кинематограф, и актерскую технику, и режиссерскую профессию, и всё, сопутствующее кинематографу. Дальше видно будет, но знай — мир меняется, и меняется куда быстрее, чем ожидаешь.

— И ты считаешь, что так можно?

— Я считаю, что всякому делу нужно учиться, учиться и учиться. И у тебя гораздо больше возможностей для обучения актерскому мастерству, чем у американской девочки Мэри. Нашего Станиславского считают очень серьёзным режиссером, очень. Вот у него ты и будешь учиться. Мы все будем учиться.

— У Станиславского? Константина Сергеевича?

— У него, — хотя насчет имени-отчества я не был уверен. Ничего, спрошу, узнаю.

— Но он же в Москве, в Художественном театре! Как же мы будем учиться?

— Знаешь, я тут беседовал с одним писателем, известным, хорошим. И писатель мне рассказал, что ему довелось часа три провести с Чеховым за разговором, помимо прочего шла речь о литературе. И этот разговор дал ему как писателю больше, чем все наставления по сочинительству вместе взятые. До этого он был слепым кутёнком, а тут глаза открылись. Вот и я думаю, что нам не нужно учиться годами, посещать студию и тому подобное. Приедет Станиславский на недельку, прочитает несколько лекций, проведёт несколько занятий, с нас и довольно.

— А с чего это он вдруг приедет?

— Из благодарности. Ты, Анастасия, поможешь ему избавить театр от беды, а он в ответ и приедет.

— От какой беды? У Константина Сергеевича в театре никакой беды нет!

— Сегодня нет, а завтра как знать. Если у ведущих артистов найдут революционные прокламации, запрещенные книги — их, артистов, и арестовать могут. И театру неприятности большие. Тут ты и поможешь. Попросишь Papa, он их и помилует. Ограничится предупреждением.

— Подбрасывать прокламации? Подбрасывать? Это низко!

— Ради искусства артист должен быть готовым пойти на всё! Только зачем подбрасывать? Подбрасывать не нужно. Запрещенные книги, прокламации и прочая нелегальщина есть у каждого артиста или писателя, стоит только поискать повнимательнее. Мода сейчас среди артистов и писателей — помогать всяким бунтовщикам. Андреева, знаменитая артистка, вместе с Горьким, тоже знаменитым, даже в Америку ездили, деньги для них собирали. Да и сейчас…

— Но всё равно, это нехорошо.

— Тебе решать.

Анастасия подумала минутку, и спросила:

— Ты считаешь, можно?

— Я считаю, что это будет полезно. Артисты поймут, что играть в революцию можно, а заигрываться не стоит. К тому же они получат репутацию «пострадавших от власти», что придаст им популярности. Станиславский считает, что вся эта возня вокруг нелегальщины отвлекает от сцены, и будет только рад, если артистов тряхнут разок-другой. Но можно и проще. Заплатить. У нас ведь есть деньги, деньга барона А. ОТМА. Вот и заплатим из них. Цену за недельный мастер-класс пусть назначит сам Станиславский.

— Я подумаю, — сказала Анастасия.

— Подумай, подумай. А петербургские корифеи будут учить нас пластике, танцу, что там ещё у артистов? Ставить дикцию…

— А это зачем? В кинематографе ведь не говорят.

— Не кинематографом единым жив человек. А театр? А выступать на собраниях? Перед народом, наконец? И это сегодня кинематограф немой, а лет через пятнадцать, через двадцать и заговорит, и запоёт, никаким граммофонам не снилось.

— Через двадцать… — протянула Анастасия разочарованно.

— Сестрица, через двадцать лет тебе будет тридцать три. Для актрисы это даже не расцвет, а предрасцвет, лучшее впереди. И звуковой кинематограф покорит весь мир.

— Кинематограф и сейчас покорил весь мир!

— Это только начало. Кинематограф будут показывать в каждом уездном городе, да что городе! В каждом селе будут! И вечерами пейзане семьями станут собираться в просторных залах и смотреть фильмы — российские, германские, американские, разные. О приключениях в африканских джунглях, на дне океана или на Марсе. Или Княжну Джаваху. Или — да много что будут смотреть. Каждый зимний вечер.

— Почему зимний?

— Летом работы много. А зимой можно и отдохнуть. Культурно развиться.

— Я подумаю, — ещё раз пообещала Анастасия, и ушла. Недалеко ей идти, совсем недалеко. Но я всё-таки проводил её.

Вот так и везде. Наняли мисс Брунни, платят ей по-царски, а подопечная ночами ходит по кораблю. Оно, конечно, следить за Анастасией круглосуточно задача для одного человека непосильная, но почему нет караульного поста у наших покоев?

Я подумал, и тут же заныла рана ступни. Год назад я порезался, сильно. Всё зажило, и зажило вроде бы без последствий, сухожилия оказались не задеты, но стоит мне заволноваться, как рана напоминает о себе. Предупреждает. Тревожный звонок.

Не знаю, как было прежде. При Петре Алексеевиче, при Николае Павловиче. Думаю, не лучше. «Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет». И злоумышленнику проникнуть на яхту, где служит почти четыреста — четыреста! — человек легче, чем на яхту с дюжиной моряков. Или не проникнуть, а подкупить кого-нибудь. Подкупить, чтобы бросил в бассейн битое стекло. Или чтобы подсыпал в еду порошочек. Или пронёс и спрятал в укромном месте адскую машинку. А уж просто писать отчёты, кто чем занимается — милейшее дело, и дорого не возьмут.

А вдруг… А вдруг мы и не идём в дальнее плавание из опасения бунта на корабле? Как в «Острове Сокровищ»? Поднимут чёрный флаг, нас возьмут в заложники, потребуют выкуп, а нет — так моментально в море?

Нога молчала. Значит, чушь, не бывать. Какой сегодня бунт? Урок «Потёмкина» извлекли: кормят команду отлично, я сам постоянно снимаю пробу. Вместе с Papa. Мордобоя на русском флоте нет как нет, худшее наказание — списать на берег или на другой корабль, потому что служба на «Штандарте» считается чистой, лёгкой, неизнурительной. Праздник, а не служба.

Тогда можно спать спокойно.

Мой новый гувернер, мсье Поль, француз (прислуга у нас разноплеменная, меньше шансов на заговор) живет рядом, через переборку. Каюта у него такая же, как и моя. Однотипная. Давно спит. У меня же в каюте четыре сигнальные кнопки и два сигнальных шнура. Всегда могу позвать на помощь, из любого положения. Если споткнусь, если плохо себя почувствую. На всякий случай.

Надеюсь, не придется пользоваться, а всё же спокойнее. И я должен два раза в неделю вызывать подмогу в учебных целях. Вызвать сейчас? И переполошить всех? Ну, нет, не буду.

А с кинематографом Анастасия неплохо придумала.

Привлечь на свою сторону Papa, думаю, удастся. Он любит всякую технику, полюбит и киноаппарат. Купит лучшие образцы и того, и другого, и третьего. Татьяна и Мария станут кинооператорами. Или наймем кинооператоров со стороны? Жизнь покажет. Но если сестрички станут популярными актрисами, это сыграет против революции. Я надеюсь. Ведь Мэри Пикфорд любит вся Америка.

А что, снять боевик «Неуловимые мстительницы», времён войны двенадцатого года. Одна тысяча восемьсот двенадцатого. Нашествие Наполеона, Москва, семья графа Ф., сам граф на войне, обороняет Ригу, а его дочери организуют отряд сопротивления. Переодеваются в мужские костюмы, стреляют, фехтуют, демонстрируют рукомашество и ногодрыжество…

Воображая картины будущей фильмы, я быстро заснул.

Глава 3

15 июня 1914 года

Первый пошёл!

— Милый Жоржик, пройдись, пожалуйста, ещё раз, — попросила Анастасия.

Милый Жоржик, Его Светлость принц Джордж фон Баттенберг, безропотно подчинился. Ещё, так ещё, ему не трудно.

Он шёл, Мария крутила ручку«Белл-Хауэлл», который Papa подарил ей на пятнадцатилетие. Рядом стоял лейтенант Непряйко, готовый по команде переставить треногу с киноаппаратом. Вес немаленький, Марии, пожалуй, и не по силам. Да и зачем, если есть лейтенант Непряйко?

— Снято, — докладывает она.

Анастасия снимает видовую фильму: «Визит британской эскадры». У нее могучий конкурент, Ханжонков: его компания и опытна, и авторитетна. У Анастасии, тем не менее, два больших преимущества: энтузиазм юности и титул, открывающий все двери. Она, со своей «экипой», побывала и на британских судах, что, впрочем. сделали и ханжонковцы, и на яхте госпожи Битти, куда ханжонковцев не пустили. Анастасия запечатлела себя, беседующую и с адмиралом Битти, и с госпожой Битти, и с леди Гвендолин Черчиль, и везде — или почти везде — присутствовали остальные сестры, присутствовал я, и присутствовал Papa. Куда Ханжонкову… Разве могли его операторы, пусть и очень искусные, гонять туда-сюда Его Светлость принца Джордж фон Баттенберга по аллеям Петергофа? Он, принц — сквозной персонаж, на нём держится фильма. Вот он обедает с Papa, вот он играет в теннис с Великой Княжной Ольгой Николаевной, вот угощает кабачком Биби, нашего слона, вот сражается в шахматы с цесаревичем Мной (на самом деле мы не играли, а только двигали фигуры по доске, впрочем, по правилам шахмат), вот он несёт службу на гигантском крейсере «New Zealand»…

Так бы бедному Жоржику бегать и бегать по аллеям, но пришёл Papa и позвал принца купаться. В море! Ах, как это здорово будет смотреться на экране!

Я в купальню не пошёл. В Балтике вода холодна — для меня. И вообще, ни в пруд, ни в бассейн меня теперь не заманишь. Только душ!

Вернулся к себе. В Петергофе мы живем на Нижней Даче, вид из окна роскошный: море.

Снаружи свежо, а здесь — самый раз. Я вышел на балкон, захватив бинокль. Бинокль — подарок адмирала Битти. Морской, рассчитан на дождь и снег. Тяжеловат, правда, но адмирал уверил, что это временно. Когда мне будет двадцать лет, бинокль станет гораздо, гораздо легче. То есть подарок жизнеутверждающий, мол, доживу я до двадцати лет, конечно, доживу! А пока к биноклю прилагается штатив, чтобы можно было смотреть долго и без усталости рук.

Но я обошёлся без штатива, использовав балконные перила как опору. Посмотрел. Вдали — два миноносца, стерегут. Вблизи — птицы летают.

И начал рисовать вид из бинокля. Пусть те, у кого нет морского бинокля, и даже никакого бинокля нет, представят, что он у них есть.

Я вернулся к прошлогодней идее, к графическому роману-химере, слепленному из «Тайны двух океанов», «Гиперболоида инженера Гарина» и «Пылающего острова». Тогда я не закончил работы, оно и к лучшему: за это время многое придумалось. Прежде всего — создать собственную команду, экипа, как в кинематографе. Самому рисовать десятки, тем более сотни изображений ни к чему. Я выдумываю героев, рисую их в фас и профиль, сочиняю сцены, сестрицы создают по моей идеи ситуации, а рисуют всё «командные художники» — это звучит лучше, чем «негры». Да неграми они и не были: фамилии указывались открыто, пусть и меньшим шрифтом. Я их особо и не искал, сами нашлись: писали в «Газетку для детей» с предложениями, мол, не нужны ли господину барону подручные на черновую работу. Присылали свои рисунки. Я выбирал. Проводил испытания. Ещё раз выбирал. И ещё. Быть в команде барона А. ОТМА — высокая честь. Только лучшие из лучших.

Двадцатый век — век конвейера. Девиз популярного, в смысле народного искусства простой: людям нужно много! И потому господин Форд для автомобилизации Америки делает несравненно больше, чем господа Рольс и Ройс для Великобритании — хотя автомобиль Ролс-Ройс гораздо лучше автомобиля Форда. Количество важнее!

Когда я изображал Зою Монтроз, к нам прибыл гость. Сазонов, министр иностранных дел.

Пришлось спуститься: я, конечно, маленький, но в отсутствии Papa я здесь — формально — за главного. Да, конечно, понарошку, но пусть привыкают.

Милостиво поздоровался. Сазонов учтиво поклонился. Спросил, нравится ли мне вид на Финский залив.

Вид прекрасный, ответил я. А Papa скоро будет.

Ничего, он подождёт, сказал Сазонов.

Надеюсь, господин министр, никто не объявил Нам войну?

О нет, Ваше Императорское Высочество, о войне речь не идёт.

Тогда я хочу вас спросить, господин министр. Для романа нужно. Я роман сочиняю.

Всегда к услугам Вашего Императорского Высочества.

Предположим, в порядке фантазии, что на наших заводах в Николаеве построили подводную лодку. Такую, каких в мире пока нет. Вроде жюль-верновского «Наутилуса».

Очень интересно, Ваше Императорское Высочество.

Так вот, можно ли будет этой подводной лодке выйти в Средиземное море? Пропустит ли её Турция через Босфор и Дарданеллы?

Позвольте уточнить, Ваше Императорское Высочество, эта подводная лодка — военная? Она входит в состав Черноморского Флота?

На ней команда военных моряков, и вооружение есть… кое-какое. Но к Черноморскому Флоту она не приписана, она выполняет Особые Поручения Государя Императора.

Хм… С одной стороны, Ваше Императорское Высочество, военные суда не могут идти через Босфор и Дарданеллы. Нельзя. С другой…

С другой, господин министр?

Можно договориться с Турцией, чтобы она разрешила проход. В порядке исключения. Английское толкование Договора о Проливах это допускает. Разумеется, Ваше Императорское Высочество, в жизни всё непросто, но в романе… Это ведь будет роман для юношества?

— Для всех, — ответил я. — Для мальчиков и девочек. У вас её кто читает, «Газетку»?

— Племянники и племянницы, — ответил Сазонов и вздохнул.

Почта, приходящая в «Газетку», показала, что взрослые читают её столь же часто, сколько и дети. Подписываются для детей, но ведь интересно, что там для детей пишут. А пишут хорошо. Без злобы. В газетах для взрослых её уж больно много, злобы. Потому для спокойствия души взрослые любят почитать «Газетку» на ночь. И детям вслух. И графическими романами не пренебрегают. Лев Толстой великий писатель, но хочется чего-нибудь полегче, для отдыха утомлённой души. Министру тоже нужно отвлечься от докладов и прочих серьезных бумаг.

Тут пришёл Papa, и они, Papa и министр, отправились в кабинет. Заниматься государственными делами.

Я уже совсем было собрался вернуться к себе, решать важный вопрос, каким он должен быть, Пётр Петрович Гарин, с бородой, или без, как заявился Жоржик. Его Светлость принц Джордж фон Баттенберг.

Спросил, где Papa. Я ответил. А скоро ли он освободится? Как знать. Господин Сазонов специально прибыл из Санкт-Петербурга, хотя его сегодня и не ждали, значит, дело срочное, дело важное.

Жоржик явно нервничал, но пытался скрыть. Я, для разговора, спросил его, может ли «New Zealand» попасть в Чёрное Море. Мол, сочиняю графический роман, и не хочу наделать глупых ошибок.

Жоржик на мгновение задумался и ответил, что сейчас, в мирное время, это невозможно, Турция не пропустит через проливы.

А в военное?

А в военное зависит от ситуации. Если Великобритания будет с Турцией воевать, то и спрашивать никто не станет. Если будет с Турцией союзником, то союзника Турция, пожалуй, не только пропустит, а будет умолять прийти. А вот если Турция и Великобритания будут находиться в состоянии взаимного нейтралитета, тогда проливы останутся закрытыми, и крейсер пройти в Чёрное море не сможет. То же справедливо и в отношении России.

Не справедливо, а несправедливо, сказал я. Выходит, Россия не может пригласить Флот Великобритании в гости, к примеру, в Ливадию?

Выходит, нет.

А ведь и Россия, и Великобритания — Великие Державы, не так ли?

Великие, подтвердил Жоржик.

А Турция?

Турция, точнее, Османская Империя? Сейчас, пожалуй, полувеликая. В восемнадцатом веке была сильна. В семнадцатом — очень сильна. А что будет через сто лет? Как знать, как знать.

И всё равно, если великая держава Россия не может свободно выходить в океан, если проход ей загораживает держава не великая, а просто большая — это нехорошо, сказал я.

Разговор вёлся на английском. Я последнее время делаю успехи в иностранных языках. Немецкий — язык науки. Французский — язык дипломатии, и вообще — межнационального общения высших кругов. Английский… На английском разговаривают англичане.

Всё меняется, загадочно сказал Жоржик, и с нетерпением посмотрел в сторону кабинета Papa.

Жоржик — наш родственник. Он — правнук королевы Виктории. Как и я. А мои сёстры — правнучки. А Mama, как всем известно, внучка. Великий же Князь Сергей Александрович доводился Жоржику дядей, как доводился он дядей и Papa. Сестрица Ольга говорит, что Жоржик похож на брата Papa, Георгия Александровича, оттого Papa к нему особенно благосклонен. А я подумал, что вот Сергей Александрович умер во цвете лет, и Георгий Александрович умер во цвете лет, я очень серьезно болен — неладно что-то в европейских королевствах. Как бы и Жоржику не умереть во цвете лет. Нет, близкородственные браки не есть хорошо. Если вдруг, вопреки всему, доживу до свадьбы-женитьбы, буду свататься к японской принцессе. Или к китайской, корейской, вьетнамской, сиамской, да мало ли невест в Азии? Пора освежить императорский генофонд. Обогатить. Только сначала дожить требуется.

Наконец, Сазонов покинул кабинет Papa, и Жоржик устремился туда. Запросто, по-родственному, Государь на отдыхе, в семейном кругу, без лишних церемоний. Сазонов же, прощаясь, поклонился — и ушел задумчивый-задумчивый.

В альбоме я изобразил обоих, Жоржика и Сазонова. Просто для тренировки, в романе их не будет. Никаких реальных лиц, таково требование Papa. Иначе могут случиться дипломатические осложнения.

Подошли сестрички. Отснятую плёнку сегодня же передадут в лабораторию, которая теперь больше работает на Анастасию и компанию, чем на Papa. Но оплачивает её работу барон А. ОТМА. В копеечку обходится, но аванс за Петра Петрова пока держит кинокомпанию на плаву.

Сестрички щебетали о том, о сём. Строили грандиозные планы. Сестрица Ольга сказала, что с ней пытается связаться Ханжонков. Окольными путями. Прознал, что мы снимаем фильму, и предлагает сотрудничество. На самых выгодных условиях. Оно понятно — хочет получить доступ к киноматериалу. Да и само участие в его предприятии барона А. ОТМА — огромный для него плюс. Сенсация, государственные заказы, и тому подобное.

Но нам-то он зачем?

— Я, сестрички, маленький мальчик. А вы большие. Вам и решать. Посоветуйтесь лучше с ma tante Ольгой, она, кажется, собиралась вечером приехать с Петей.

Тут и Жоржик показался. Выглядел он и грустно, и озабоченно.

— Я должен покинуть вас, — сказал он. — Служба!

Девочки огорчились: у них были свои планы на Жоржика. Но что делать, что делать…

Мы и стали обсуждать, что делать, и с чего начать. Но тут из кабинета выглянул Papa:

— Алексей, когда освободишься, зайди, пожалуйста, ко мне.

Однако! Никогда Papa не разводил со мной политесов. «Когда освободишься», как же. Да и «пожалуйста» лишнее.

Понятно, что освободился я мгновенно.

— Я прибыл, любезный Papa, — сказал я, войдя в кабинет.

В кабинет я захожу редко. Только когда зовёт Papa. Здесь он работает над документами, принимает министров и прочих важных людей, или просто думает, и его в это время отвлекать нельзя.

— Садись, садись, Алексей, — Papa показал на круглое кресло перед столом, за которым он сидел. Нет, восседал.

А вот в кресло он меня и вовсе никогда не усаживал. Это кресло для самых-самых важных особ, обыкновенно министры докладывают стоя.

Я уселся. Кресло для меня высоковато, но не очень, последнее время я быстро расту. Нет, не слишком быстро. Просто — быстро.

Papa смотрел на меня внимательно. Вглядывался. С удивлением и даже с опаской.

Молчание затягивалось.

— Что-то не так, любезный Papa? — первым не выдержал я. — У меня грязное лицо? Я испачкался?

— Что? Лицо? Нет, нет. Видишь ли… Помнишь, ты говорил, что видел во сне смерть эрцгерцога Фердинанда?

— Убийство эрцгерцога, убийство. Да, помню, видел. Мне приснилось, что его убили. Кажется, в Сараево.

— Видишь ли… — Papa замялся на пару секунд, потом продолжил:

— Видишь ли… Сегодня… — и вдруг выпалил: — Сегодня в Сараево застрелили эрцгерцога Франца Фердинанда.

— Сегодня? Ну, значит, сегодня, — я даты не помнил. Точно в четырнадцатом году, точно летом, точно не в августе, а вот июнь или июль — нет, не скажу. Учился-то я в двадцать первом веке неплохо, даже хорошо учился, но где был я, а где Первая Мировая. Я же не думал, не гадал, что стану цесаревичем.

— И что мне теперь с этим делать?

— Это вы меня спрашиваете, любезный Papa? Или себя?

— А что тебе ещё снится? — ушёл от ответа Papa.

— Всякое. Часто пустяки. А иногда — особенные сны. Нечасто.

— Особенные?

— Я их так называю. Это… Это вроде кинематографа, будто кто-то мне их показывает.

— Кто-то?

— Как бы я, и как бы не я. Во сне я понимаю, как это получается, но когда просыпаюсь — быстро позабываю.

— Забываю, — поправил меня Papa. — Не «позабываю», а «забываю». Ты не гоголевский Городничий, ты Великий Князь и цесаревич.

— Забываю, — согласился я.

— Так что ты видишь в особенных снах?

— Картины прошлого. Картины будущего.

— Прошлого? — видно было, что Papa старается оттянуть главное, то, что ему сказать необходимо. — Что именно?

— Например, я знаю, как погиб Дмитрий Иоаннович, князь Углицкий.

Сна я никакого не видел, собственным умом дошел, но помалкивал. А теперь и пригодилось.

— Царевич Дмитрий? Как? Его убили по приказу Годунова?

— Никак нет, любезный Papa. Борис Годунов невиновен.

— Значит, сам себя зарезал?

— Нет, не сам.

— Тогда как?

— Он играл с другими детьми. В ножички. Поссорились. И сын кормилицы, Петрушка, его зарезал.

— Сын кормилицы? — недоверчиво спросил Papa.

— Сын кормилицы, — подтвердил я. — Дмитрий его толкнул, свиньей назвал, а Петрушка не стерпел. Они в ножички играли, он и полоснул царевича. По горлу. Петрушка был постарше царевича, легко справился.

— Это могло тебе и просто присниться. Мало ли что нам снится.

— Конечно, — легко согласился я. — Дело не в имени. Что значит имя? Мог Петрушка, а мог и Ванюшка. Но убил Петрушка. А остальные, Ванюшка и Гришка, царевича за руки держали.

— Но почему?

— Из вредности. Завидовали они Дмитрию. Лучший кусок Дмитрию, игрушку какую — Дмитрию, одежду новую — Дмитрию.

— Ладно, оставим, — решил сменить тему Papa. — А что дальше будет, ты видел?

— С царевичем Дмитрием-то? Не видел. И так знаю, Смута будет.

— Нет, не о Смуте речь. Что с эрцгерцогом случится.

— Похоронят, что ж ещё с ним случится. А потом я уже рассказывал. Австрия пригрозит Сербии, Россия пригрозит Австрии, Германия пригрозит России. Если будет война — падут три великих царства.

— Какие?

— Австрия, Германия и Россия. Какие же ещё. А будет война, нет — это как получится. Удастся Англии стравить Россию и Германию — войне быть. Не удастся — ещё поживем.

— Послушай, Алексей, почему тебе так не нравится Англия? Ты же с дядей Джорджем подружился?

— Мне дядя Джордж нравится. Да и Англия нравится, правда-правда. У нее учиться нужно, у Англии.

— Вот-вот, — обрадовался Papa.

— Учиться думать, как Англия. О чём думает Англия? В первую очередь о том, чтобы Англии было хорошо. Во вторую очередь о том, чтобы Англии было хорошо. И в третью очередь о том, чтобы Англии было хорошо. Миру ли провалиться, или Англии чаю не пить? Мир пусть проваливается, но чтобы Англии всегда чаю пить! Вот и стравливают нас. Не по злобе, а ради собственного благополучия

— Это ты тоже во сне видел?

— Это, любезный Papa, я вижу наяву. Опасно быть врагом Англии, но гораздо опаснее быть её другом.

Интермедия

15 июня 1914 года, поздний вечер

— Я всегда знала: он избранный!

— Возможно, — Государь не спешил с выводами. Как говорил Анпапа, Европа может и подождать.

— Это очевидно. Со времени Беловежской Пущи это нельзя не разглядеть.

— Да, он изменился, Аликс, это бесспорно. Но дети часто меняются с возрастом. Почти всегда.

— Так, как изменился Sunbeam, не меняется никто. У него открылся Дар, и ты сам это видишь. Только боишься признать.

— Чего мне боятся? Одного — поспешить. Такие дела второпях не делают, знаешь ли. Возможно, мы свидетели совпадения. Да, Алексей безусловно умнее своих сверстников, но этому есть объяснение: там, где его сверстники бегают и прыгают, он много читает, а, главное, много думает. Он рисует? Анпапа тоже рисовал, и преотлично рисовал, и моя сестрица Ольга в него, она считается приличным художником — не мной считается, а подлинными знатоками. Он сочиняет истории? Дядя Константин тоже сочинитель, и тоже очень недурной сочинитель, опять по мнению ценителей. В роду Романовых много, много талантов…

— Ники, в талантах Романовых я не сомневаюсь. Но Alexis точно определил место пропавшей полярной экспедиции, об этом мне рассказал этот…

— Капитан Колчак.

— Да, он. Это никаким талантом объяснить нельзя.

— Да, но…

— Никаких «но» быть не должно! Особенно теперь, когда Alexis предсказал ужасную гибель эрцгерцога. Талант? Нет, Дар, Дар свыше! И это дар во спасение!

— Спасение? Мне больно это говорить, но болезнь Алексея никуда не ушла. Он, конечно, бережется, и болезнь проявляется реже, но…

— Не Алексея спасение! Он спас отважных путешественников во льдах?

— Спас, — признал Государь.

— Он мог бы спасти и эрцгерцога Франца, если бы мы поверили Alexis’у и сообщили в Вену. Этот Дар дан ему во спасение других. Нас, России, может быть, даже всего Мира! Если мы только будем верить!

Глава 4

20 июня 1914 года, пятница

В гостях у бабушки

— Куда бы мы ни плавали, налево ли, направо ли, от берега до берега каждый рейс давно знаком, — напевал я немузыкально, облачаясь в форму. Свою форму. Мне помогал Михайло Васильич, камердинер, человек степенный и сугубо положительный, некогда служивший у Великого Князя Владимира Александровича. Взяли его взамен дядьки Андрея, на пробу, и он старался. Брал не резвостью, что в его годы было бы и затруднительно, но основательностью. Вот и сейчас он подавал мне по строго заведенному порядку сначала наколенники, потом налокотники, потом помогал шнуровать берцы — и проверял, ладно ли пригнано, не жмёт ли, не натирает.

Не жало и не натирало.

Нарядный и свеженький, как щелкунчик под ёлочкой, я прошёл в столовую. Явился минута в минуту, вырабатывая пунктуальность, вежливость императоров. На всякий случай вырабатывая, вдруг и стану.

Здесь, на «Полярной Звезде», мы завтракали в Малой Столовой.

Mama к завтраку не вышла, у неё разболелась голова. Думаю, ей просто не хочется вставать так рано.

Завтрак обыкновенный: салат из свежей крапивы пополам с капустой, и стакан морковного сока. Завтрак цесаревича, как обозначают его в меню. Прежде сестрички шутили, что у меня вырастут заячьи уши, но давно перестали, поскольку по средам и пятницами получали такой же. По их собственному настоянию. Во-первых, постные дни, во-вторых, очень полезно против прыщей. Это я им сказал. Попробовали. И в самом деле помогает! Великая сила — внушение.

Papa же ел гречневую кашу с белыми грибами. Очень достойно, да. Они, Mama и Papa, религиозны, но без фанатизма. Мне так думается. Вернее, религиозность у них волнообразная, то больше, то меньше. В моих покоях — у цесаревича не комнаты, а покои! — было икон три дюжины. Я настоял, чтобы оставили одну, Алексея — божьего человека.

А остальные? А остальные передать в мою церковь. Там они нужнее, там сотни и сотни людей, нуждающихся в наставлении и утешении. Каждый ищет своего заступника. А я уже нашёл.

Моя церковь — это захудалая церквушка в захудалом приходе. В декабре случайно пришлось мне побывать в одном селе, то отдельная история. Зашёл я и в церковь. Зашёл, посмотрел, как живут люди духовного звания, и решил, что нужно бы помочь. И взял над церковью шефство. Не всё ж над полками шефствовать.

Условий два. Помощь должна быть безымянной. Чтобы не знал — никто. Нет, не из скромности, хотя из скромности тоже. Просто если узнают — завалят просьбами, а мои ресурсы ограничены. И всякий отказ, или молчание будут озлоблять — а мне этого ни разу не нужно. А другое — школы, больницы и церкви должны содержаться гражданами. А я, как второй гражданин Империи (первый, разумеется, Papa) — вношу свою лепту. В школы, в больницы, ну, и в церкви тоже. Деньги не казённые, а заработанные лично мной. В смысле — бароном А. ОТМА. Пятнадцать процентов от личных доходов на общественные нужды. Я вовсе не собираюсь делать из церкви торт. Крышу подлатать, уже хорошо. Денежное вспомоществование служителям, чтобы не гнили в полной нищете, ведь напрасно думают, будто священники в золоте купаются. Некрасов знал, когда писал свою поэму. Я как раз перечитываю.

Но безымянной помощь — это для получаемого. Аппарата у меня своего нет, и я, естественно, обратился к Mama: она покровительствует множеству благотворительных обществ, пусть какое-нибудь и посодействует.

Посодействовало. Но Mama с той поры смотрит на меня как-то странно.

Закончили завтрак, и принялись за дела. Каждый за своё. У Papa дела государственные, а у нас обыкновенные, детские.

«Полярная Звезда» — яхта немного меньше «Штандарта», но гораздо роскошнее. Если дерево — то красное. Если ковры — то ируканские. И остальное в том же духе. У нас есть и третья яхта, «Александрия», моя любимая. С большими колесами по бокам. Специальная конструкция для плавания по мелководью. Но небольшая — относительно «Штандарта» и «Полярной Звезды». Нет царственной величавости. Перед англичанами неудобно, перед миссис Битти.

«Полярную Звезду» строил дедушка, Александр Александрович, стараясь угодить бабушке, Марии Фёдоровне. А бабушка что? Бабушка желала превзойти сестру Александру, королеву Великобритании. Соперничество у них было. И «Полярная Звезда» удалась на славу. Вернее, на Марию.

И яхта эта, «Полярная Звезда», осталась за бабушкой. Нет, не в личной собственности, конечно, она в составе Балтийского Флота, но это гораздо лучше, чем в личной собственности: расходы оплачивает казна. А расходы немаленькие. Огромные расходы, сказать честно.

«Штандарт» же всё идёт из Ялты в Кронштадт. Мы-то поездом, напрямик, а «Штандарт» вокруг Европы. Потому мы и на «Полярной Звезде». В гостях у бабушки, так сказать. Только самой бабушки тут нет, они с Mama друг друга не жалуют. Двум императрицам тесно в России, а уж на одной яхте — так и вовсе орёр-орёр.

Мне-то ничего, я любимый внук. И единственный. Теоретически — будущий император, от которого будет зависеть многое. В том числе и яхты, дворцы, драгоценности… Да, бабушка не отдала Mama драгоценности короны, которые привыкла считать своими, а Papa занял нейтральную позицию, и дарил Mama другие драгоценности, уже в собственность. Но это же не то, совсем не то — так считает Mama.

А как решу я?

Вот будто у меня других забот не будет.

На «Штандарте» в каюте у меня всё разложено по местам: перья, тушь, карандаши, бумага. И две полки с книгами. И прочие нужные вещи. А здесь я как в поезде, всё своё принес с собой. Как водится, не всё. Карандаши забыл.

Ничего, буду работать пером. Это сложнее, чем карандашом, но интереснее.

Мы в море. Яхта движется самым малым ходом. Волнения никакого, море — как масло. Оливковое. Ни зашелохнёт, ни прогремит. Рядом с нами два миноносца. Сопровождают.

Но вот все зашевелились, забегали. На нашей палубе моряков мало, но они есть, совсем без моряков нельзя.

Показались сестрички, а вслед за ними Mama и Papa. Время любоваться морем.

На палубе жарко по-черноморски, воздух едва-едва движется. Нет, никто загорать не собирается, загар сейчас не в моде, более того, считается вредным. Mama и сестрички одеты в легкие платья, но с длинными рукавами, на головах шляпки с широкими полями. Дополнительно над Mama солнечный зонтик, который держит, разумеется, Papa. При Екатерине Великой для этого держали арапчонка, да только кончились те времена, когда арапчат в России было что карасей в пруду, послал мужичков с бреднем, и они исполнят поручение в лучшем виде.

Конечно, есть кому держать зонтик, прислуги на яхте хватает. Да что прислуги, любой офицер с радостью исполнит данную службу.

Но Papa нравится заботиться о Mama.

Сестрицы ходят по палубе, любуются морем. Потом сообразили, и вот уже лейтенант Непряйко вынес на палубу киноаппарат. Вид моря с борта императорской яхты. Пусть и зрители представят, что они здесь, на яхте, почувствуют красоту Финского залива. Жаль только, в цвете пока нельзя кинематографировать. Какие-то способы есть, но цветная фильма — это пока ручная работа, штучная. А чтобы снять запросто, на цветную плёнку, того нет. Но зрители включают воображение. С воображением сейчас — полный порядок. Читают описание природы у Тургенева — и видят. Что Тургенев, березки и пшеничное поле представить может всяк, но джунгли, прерии и подводные глубины Жюля Верна тоже идут на «ура». Потому и я стараюсь, изображаю морскую натуру со всей тщательностью, и тут перо даст сто очков вперед карандашу, а новое оборудование типографии госпожи Панафидиной позволяет донести эту тщательность до читателей.

На горизонте показались чёрные султаны. Это английская эскадра. Вышли из Бьорка, и теперь догоняют нас. А что нас догонять-то, мы почти стоим на месте.

Словно подслушав мои мысли, яхта прибавила ход. Нет, не самый полный, но всё-таки пошла резвее. Аллюр полтора креста. Рысью как-нибудь. Сестрички схватились за шляпы, стали подвязывать ленты — чтобы не сдуло. Ветра нет, но мы-то двигаемся среди спокойного воздуха.

Я отставил перо: вибрация, хоть и небольшая, мешала. Ничего, завершу вечером. Сейчас наберусь впечатлений, впечатления для творчества что дождик для грибов.

Английская эскадра проделала эволюцию: из строя фронта перестроилась в кильватерную колонну. Не то, чтобы я в этом разбирался, нет. Это Papa нам разъяснял, Ольга записывала, Мария крутила ручку, Анастасия командовала, а я только смотрел. Идут грозно, спору нет. И дымно. На глазок мы идём со скоростью пять узлов, а англичане — все пятнадцать. Или двадцать — опыта у меня нет, но нагоняли они нас, как стоячих. Кадры, думаю, получатся впечатляющие. Ханжонков обзавидуется.

Бинокль остался в каюте, да он и не требовался, разве что смотреть в объективы, «с обратной стороны» бинокля, чтобы побольше влезало: «Лайон», да и другие корабли были огромны.

Поравнявшись с нами, эскадра открыла огонь. То есть салют. В знак признательности за гостеприимство.

Сестры не выдержали, завизжали, но Мария продолжала крутить ручку аппарата. А «Полярная Звезда» дала ответный салют, из пушечек Гочкинса. Маленькие, да удаленькие, для салюта годятся. Или пиратов на джонках отгонять — чисто теоретически, конечно.

Эскадра пошла дальше, оставив нас за кормой, и тут нас тряхнуло. Нет, качнуло. Снова и снова, раз от раза сильнее.

— Это кильватерный след, — успокоил всех Papa. И вовремя — нас швыряло, словно «Полярная Звезда» — утлая лодчонка, а не стометровая яхта. Тренога с киноаппаратом так и вовсе упала, хорошо, что лейтенант Непряйко успел её подхватить. Но упал сам, а аппарат — уже на него. Но лейтенант ведь мягче палубы, к тому же держал треногу в руках, и тем спас ценное имущество. А Mama чуть не выбросило из кресла. Кресло было прикреплено к палубе, а Mama нет. И я отчетливо расслышал, как она сказала Himmeldonnerwetter!

Когда я вернулся к своему месту, то увидел: качка и мне навредила. Вернее, моему рисунку: баночка с тушью опрокинулась, и залила половину листа. А я так старался…

Яхта развернулась по большой дуге, и мы пошли в Кронштадт — малым ходом. Торопиться-то некуда. Волнение улеглось, все успокоились, и мы устроили на палубе пикник. Закуски, понятно, морские. Морская капуста в оливковом масле. Креветки. Соловецкая сельдь. И моряцкие сухари. Из напитков — зельтерская вода, и вода Кувака, ящик который предоставил мой крёстный, Владимир Николаевич, считая, что вода эта особо целебная. Насчёт целебности — время покажет, а на вкус приятная.

Так, неспешно, мы и прибыли в Кронштадт, а оттуда, уже на катере — в Петергоф. На часах восемь, но сейчас в Петербурге и окрестностях белые ночи, не говоря уже о вечерах.

Перед сном Papa читал нам вслух «Le comte de Monte-Christo». В двадцать первом веке Papa мог бы зарабатывать чтением, и хорошо зарабатывать: дикция у него прекрасная, читает умно, в меру артистично, в меру обыденно. Золотая середина. Ну, а мы пользуемся такой возможностью безмездно. То есть даром.

Сегодня он закончил роман.

— Что скажете о книге? — спросил он нас. Он не просто читает, после чтения мы говорим о прочитанном. Что и как.

— Если бы эту книгу написал какой-нибудь русский писатель, критики бы его заели, — сказал я, потому что сёстры не торопились взять слово.

— Заели? Почему?

— Возьмем Дантеса. Волей судьбы он получил огромные деньги, так?

— Точно так, — согласился Papa.

— И как он с ними поступил, с деньгами? Потратил на личные нужды, вот как! А должен был, по мнению прогрессивных критиков, строить богоугодные заведения, школы, прокладывать дороги, в общем, всё на благо народа.

— Ну, кто их слушает, русских критиков, во Франции…

— Да и без русских критиков. На что тратит время граф Монте-Кристо? На месть.

— А ты, Алексей, считаешь, что мстить не нужно?

— Я, Papa, христианин, — скромно ответил я.

— Хорошо.

— Да и как он мстит?

— Изобретательно.

— А я думаю, что он — слон в посудной лавке. Страдают совершенно непричастные люди! Он провоцирует Кадрусса на убийство ювелира, а причём тут ювелир? Он разоряет Данглара, но ведь вместе с Дангларом разоряются все вкладчики банка, то есть Дантес приносит страшное зло множеству неповинных людей. То ж и семья Вильфора, и далее, и далее, и далее…

— То есть ты считаешь, что книга плохая?

— Напротив, любезный Papa. Она заставляет думать. Дюма писал её для обыкновенных французов — чтобы те вообразили себя богачами, и задумались, на что оно, богатство, даётся человеку. Помечтать. Мы — это другое дело. У нас — у вас, любезный Papa — ресурсов и возможностей неизмеримо больше, чем у графа Монте-Кристо. От вас зависят миллионы подданных. Потому важно не промонтекристить свою жизнь, а делать Россию сильнее, богаче, образованней.

— То есть вслед за прогрессивными критиками ты, Алексей, призываешь строить школы и богоугодные заведения?

— Я призываю создавать условия, при которых люди сами и захотят, и смогут строить школы и богоугодные заведения. И верфи, и заводы. И многое другое. Сами.

— А как? Как это сделать?

— Не знаю. Мне и десяти лет ещё нет. Но я читал в «Газетке» о господине Форде, американском промышленнике. Форд говорит, что самое трудное дело становится посильным, если разбить его на десять этапов. Или на сто. И тогда, выполняя этап за этапом, удаётся построить огромную плотину, железную дорогу, прорыть канал из варяг в греки, или тоннель между Англией и Францией. Думаю, и управлять государством можно по этому же принципу. Не знаю. Меня не учат управлению государством. Странно, да? Математике учат, географии учат, а управлению государством не учат.

— Придет время… — сказал Papa, но как-то неуверенно.

— Хоть бы какой-нибудь учебник в упрощенном виде. Как «Астрономия для детей» Фламмариона. Основы основ, в первом приближении.

По тому, как переглянулись Papa и Mama, я понял, что таких учебников нет.

— Ну, ладно, может, это снизойдет свыше, — сказал я.

— Может быть, — сказал Papa совершенно серьёзно.

Глава 5

23 июня 1914 года, понедельник.

Сон в летний день

Солнышко сегодня красное. Не на рассвете, а весь день. И сильно пахнет гарью. Жара, горят леса, и даже здесь, в Петергофе, нет спасения. Море рядышком, но и над морем серая хмарь, густеющая к горизонту до мрака.

Море мне видно хорошо: я расположился в шезлонге на балконе. На лбу смоченный холодной водицей рушничок, дар какой-то делегации, рядом камердинер, Михайло Васильич, перед которым на столике раскрытые золотые часы, полученные за беспорочную службу у Великого Князя Сергея Александровича. Сверяясь с часами, Михайло Васильич меняет рушники. Каждые полчаса. Как доктор прописал, Владимир Николаевич Деревенко.

У меня солнечный удар. Не очень сильный, но вот — прописан щадящий режим. Лежать и отдыхать. А на голову — компресс. Читать — ни-ни. Рисовать — ни-ни. Да и не хочется.

— Сколько? — слабым голосом спросил я Михайло Васильича.

— Двадцать четыре, Ваше Императорское Высочество. По Реомюру, — добавил пунктуальный малоросс.

Термометр старый, времен прадедушки, а менять на новый, градуированный по Цельсию, рука не поднимается. Он, термометр, свидетель прошлого. Беречь и холить.

Двадцать четыре Реомюру — это тридцать по Цельсию. Жара, да. И это сейчас, в шесть часов пополудни, а было ещё жарче, доходило до двадцати восьми по Реомюру. В Цельсия и переводить не хочется. По Реомюру как-то прохладнее.

— Ваше Императорское Высочество, пора пить воду, — Михайло Васильич подаёт мне стакан «куваки». Я предлагал ему в приватной обстановке обращаться ко мне запросто, mon prince, но камердинер почтительно, но твердо попросил позволения величать меня дворцовым титулом. Ему, похоже, это приятно — возвышая меня, он возвышает и себя.

Воду я выпил. Она, вода, есть сегодняшняя диета. От мыслей о другой еде тошнит.

Вчера на «Александрии» ходили смотреть на строящиеся линкоры. Papa, похоже, чувствовал себя неловко, проход английской эскадры его явно задел. Демонстрация превосходства, и явная демонстрация. Могли бы и поскромнее идти, на десяти узлах. Или на пяти. Чтобы волну не гнать. Но не захотели. Вот, мол, какие мы могучие, прочувствуйте.

Строящиеся линкоры — наш ответ Королевскому Флоту.

Линкоры, конечно, огромные. Скоро, скоро усилят Императорский Флот до невероятности.

Эх, сколько на эти деньги можно ледоколов построить, подумал я вчера. Но вслух не сказал, Papa так гордился новыми игрушками. Да и есть чем. Линкоры тоже нужны. Англичанам нос утереть. Выйдет их король на яхте в море, а тут наши линкоры на всех парах мимо пройдут, салютуя монарху. Чтобы и его качало на «Виктории и Альберте».

Правда, Георг Пятый чаще ходил на спортивной яхте, парусной, небольшой, он же спортсмен. К качке, стало быть, привычен.

Вид линкоров развеселил Papa, он шутил и смеялся. Бескозырка моя слетела от ветра, быстро шли. Ничего, подбодрил Papa, у царя бескозырок много. Вот тут меня солнечный удар и хватил.

Но — ничего страшного. Пройдёт. Завтра-послезавтра и пройдёт, никаких сомнений.

Я дремал, ветер с моря успокаивал.

Что я знаю о российском флоте? Очень мало. Героическое сражение крейсера «Варяг», катастрофа Цусимы — это в войну с японцами. А в Первую мировую — совсем ничего. Ах, нет, таинственный взрыв линкора «Императрица Марии» в Чёрном море. Не в бою, а на рейде, в виду Севастополя. То ли извечная небрежность, то ли диверсия. Но «Императрица Мария тоже ещё строится, можно не торопиться. Предотвращу. Придумаю, как. А, в самом деле, как?

Может, оно и хорошо, что я не знаю о роли линкоров Балтийского флота в Первой Мировой. Значит, великих конфузов, как с Цусимой, не было. Никто не утонул. Зато потом матросы отличились. Крейсер «Аврора», разгон Учредилки, Железняк, Кронштадтский мятеж — всё они, революционные матросы. Он шёл на Одессу, а вышел к Херсону…

Линкоры… Каждый обошелся казне в семьдесят миллионов, Papa сказал это со странной смесью вызова, гордости и смущения. Семьдесят миллионов. Каждый! Сейчас рубль — это не то, что в двадцать первом веке, сейчас рубль — это деньги. Ледокольные корабли «Таймыр» и «Вайгач», что готовятся пройти из Владивостока в Архангельск, куда дешевле. По шестьсот тысяч. «Ермак», наш ледокольный флагман, подороже будет, полтора миллиона, но ведь не семьдесят. И от «Ермака» большая польза на долгие-долгие годы, он суда проводит во льдах, торговые и всякие, значит, работает на экономику Империи. А линкоры что? Выйдут на бой, мы потопим врага, враг потопит нас — всем огромные убытки. Не лучше ли не воевать?

А если все хотят воевать? Вожжа под хвост попала — царю ли, президенту или кайзеру? Да что кайзеру, вся нация в едином порыве — ура! Победим! Возьмем в три дня Белград, Вену, Берлин, Париж, Нью-Йорк, Рио-де-Жанейро, нужное подчеркнуть.

Одни ликуют, другие кряхтят, но тихо. Чтобы не попасть под раздачу. Дескать, повоюйте, если вам охота, но не опоздайте до компота.

А Берлин не берётся. Гибнут тысячи, потом миллионы. Тратятся миллионы, потом миллиарды. А патриотические газеты, забыв про Берлин, Белград или Нью-Йорк, пишут победные реляции о взятии мызы Люденгоф, в шестой раз за войну. Смотришь на карту, а ведь эта мыза-то наша! Зато недельная норма отпуска селёдки по карточкам категории «Г» увеличена с фунта до полуфунта!

А потом прилетает чёрт знает что чёрт знает откуда, и — птичка, будь здорова.

Такая вот беспокойная ерунда лезла в голову, пока я дремал. Результат солнечного удара, не иначе.

Я пробудился от голоса Papa. По случаю жары окна в его кабинете были приоткрыты, а балкон, на котором я находился, совсем рядом.

Докладывал Маклаков. Я многих министров и сановников узнаю по голосам, задача нетрудная.

Обычно министерские доклады я слушаю вполуха — если приходится. Интересного в докладах для меня мало. Но тут Маклаков заговорил о забастовках. Есть сведения: на Балтийском заводе готовится стачка. Для вида бастующие выдвинут экономические требования — повышение расценок и сокращение рабочего дня, но их цель иная, их цель отодвинуть сроки сдачи линкоров.

— Кто стоит за забастовщиками? — спокойно спросил Papa.

— Зачинщики, активисты — члены заводского Хорового Общества. Разумеется, это ширма, в Петербургском Хоровом обществе никакими стачками не занимаются, но это даёт участникам возможность собираться, а что они там поют — никого не интересует. Не интересовало. Теперь-то разбираемся. Мы выяснили, что на подготовку стачки выделено минимум десять тысяч рублей. Вероятно, больше. Образован фонд забастовки, подкуплены ключевые мастера, и даже инженеры.

— Откуда же такие суммы?

— Их предоставил некий Георг Розенблюм, антиквар, в настоящее время выехавший в Финляндию и дальше в Швецию, якобы по делам. Есть основание подозревать, что это международный авантюрист Сидней Рейли, который подозревался в шпионаже в пользу Японии во время осады Порт-Артура.

— Подозревался?

— Да, только подозревался, и то задним числом. Многие считают его хвастуном и вралем, придающим баснями себе вес, но десять тысяч рублей — сумма внушительная, и я уверен, что она не из личных средств Розенблюма. За ним стоят серьёзные силы, очень вероятно — заграничные.

— Какие именно?

— Мы над этим работаем.

Я бы и дальше слушал, но вернулся Михайло Васильич с ведёрком свежей холодной воды и новыми рушниками. Ведёрко, понятно, серебряное, для охлаждения напитков.

— Ваше Императорское Высочество, пора менять компресс, — сказал он.

А когда процедура смены компресса завершилась, из кабинета больше ничего не было слышно. Видно, Papa приказал закрыть окна.

Забастовка? На заграничные деньги? Кто, Германия? Но этот Рейли… Где-то я слышал о нем. А, да, смотрел фильму. Там, в двадцать первом веке. В фильме он был английским шпионом, хотел уничтожить советскую власть, да только советская власть оказалась проворнее, и сама уничтожила Рейли.

Но фильма — это всего лишь фильма. Художественное произведение. И зачем Англии мешать России?

Приду к Papa и скажу — я, любезный Papa, в двадцать первом веке смотрел фильму, цветную, говорящую, и в ней Рейли — английский шпион. Бедный Алексей, подумает Papa, перегрелся сильнее, чем казалось поначалу.

И вообще, Маклаков — министр внутренних дел, ему и провокацию устроить проще простого. Сам организовал заговор, сам разоблачил. Государь думает, что перед ним слуга престола, верный пёс, а это — оборотень, только и мечтающий на этот престол забраться навечно. В смысле — пока не подохнет.

А они бывают живучими, оборотни.

Глава 6

29 июня 1914 года, воскресенье

Госприемка

— Только посмотрите, как смешно! — Papa смеялся и хлопал себя по коленям.

Мы смотрели кинематограф.

Татьяна музицировала, Анастасия комментировала и читала вслух титры-надписи:

— «Слона-то я и не приметил»

Принц Жоржик на экране обливал Биби, нашего слона из кишки, а слон в ответ облил принца по-слоновьему, из хобота. И в самом деле забавно, к тому же животные на экране всегда выглядят замечательно. Особенно слоны.

Фильма понравилась всем — Papa, Mama, ma tante Ольге, Пете, и Николаше. Но по окончании сеанса приговор был единогласным: положить на полку, только для внутрисемейного показа. Негоже выставлять царственных особ в смешном, нелепом или полуголом виде (это сцена купания Papa в море).

Сестрички огорчились, но были к этому готовы. И показали второй вариант фильмы «Визит британской эскадры». Строгий, почти протокольный. Это я подсказал, да они и сами бы додумались. Если первая фильма, две части, длилась восемнадцать минут, то вторая только восемь. Плюс-минус: здесь скорость показа определяет демонстратор.

Второй вариант улыбок и смеха не вызвал, но получил «добро». У нас предварительной цензуры нет, но членов императорской фамилии без специального разрешения ни в фильму, ни в книгу, ни на картину помещать нельзя. Лиц духовного звания, кстати, тоже. И если газета-мотылек может нарушить закон — ну, оштрафуют, ну, закроют, она завтра воскреснет под новым именем, — то фильма штука дорогая, и если запретят десять, а то и сто копий — удар будет ощутимым. Плюс штраф электротеатрам, и потом вашу фильму и даром брать не будут.

Но у нас-то с этим полный порядок. Одобрено Его Императорским Величеством! Завидуй, Ханжонков, завидуй!

Нет, с Ханжонковым воевать мы не собирались, напротив, собирались заключить союз. Но на выгодных для нас условиях. Стать официальным кинохроникером Двора — это дорогого стоит. Особенно в денежном выражении. Население к монархии относится положительно, чтобы там не писали в учебниках двадцать первого века, тем более в советских. Оно, население, считает: хорош царь, плох ли, но без царя не будет порядка, а без порядка всё покатится к чертям собачьим. И потому кинохронику с Государем и прочими членами императорской фамилии публика смотрит охотно. Каждому ведь интересно, какой он, царь. Ну, смотрите.

И, третья часть — диафильм. Тоже «Визит британской эскадры». Сорок три вида. Демонстрируется посредством фильмоскопа «Луна». Не очень дешевом, но и не слишком дорогом. Для среднего класса доступный. Беда лишь, что среднего класса маловато, но это уж так водится — чего не хватишься, всего мало. Зато мы уже подготовили с полдюжины диафильмов, «по мотивам произведений барона А. ОТМА».

Диафильм тоже прошёл приёмку Государя, а «фильмоскоп вызвал неподдельный интерес» (так будет написано в «Газетке»), и Papa из личных средств решил закупить для народных училищ сто фильмоскопов. Почина ради. Газета «Правда» почти наверное разразится презрительной заметкой о гнусной благотворительности в попытках откупиться от разоряемого царизмом народа, но кто её читает, «Правду»? Нет, читают помаленьку, но у «Газетки» тираж вдесятеро больше, а кроме «Газетки» есть «Новое Время», «Русское слово» и другие, которые поместят объявление: «Фильмоскопирование и кинематограф есть важнейшие из искусств для стремящихся к культуре широких слоёв населения!», так-то.

Я сидел в своей комнатке, то бишь покоях, и отдыхал. Мне нужно много отдыхать, много и часто, особенно в такую жару. А то опять ударит, не солнце, так тепло, а я не хочу.

Лениво перелистываю «Новое Время». Papa сомневался, не рано ли мне читать такие газеты, может, достаточно и «Газетки», но я ответил пафосно «Газета — это не чтение от скуки, газета — это наши глаза и руки», и на изумленный вопрос Papa, кто это сказал, скромно ответил — я.

Правы, правы те, кто подозревает, что за бароном А. ОТМА стоят большие писатели. Стоят! И с Толстым-Бостромом угадали, «Гиперболоид» я у него утащил, пусть он, «Гиперболоид», ещё и не написан. Но ведь не корысти ради, а токмо во имя светлого будущего. Оно, будущее, воздаст обокраденным сторицей. Если наступит.

Беспокоило меня то, что в газетах ничего не писали об ультиматуме, который Австрия предъявила Сербии. Должна была предъявить, я точно помнил. О сараевском убийстве пишут более как о скандальном происшествии, нежели о трагедии мирового масштаба. Даже с какой-то подспудной радостью пишут, мол, вот вам за притеснение братьев-славян! Хотя эрцгерцог славян, похоже, вовсе не притеснял, скорее, наоборот Неужели я своими действиями уже изменил Большую Историю, и мировой войны не будет? Оно бы и хорошо, конечно, но вряд ли. Очень даже вряд ли. И потом, вдруг она, война, возникнет по иному поводу, для меня неожиданному, что тогда? Война, как писали в советских учебниках, есть результат противоречий, присущих империализму, а империализм никуда ведь не делся. А что до Франца Фердинанда, одним больше, одним меньше… Теперь эрцгерцог в Австрии Карл. Лучше, хуже, России всё равно.

Стук в дверь. А, это ma tante Ольга. Она часто ко мне заходит, когда навещает брата, то есть Papa.

— Это… Это твоя новая работа? — спросила она, и стала разглядывать висящую на стене картину.

— Да.

Когда тушь из опрокинутой тушницы залила половину рисунка, я поначалу хотел выбросить испорченный лист. Но Анастасия сказала, что вышло очень здорово: половина — мирная картина, морской простор, ялики под парусом, ничего не подозревающие люди веселятся, а половина — тьма.

И я лист высушил, а потом велел вставить в рамку. Лист бумаги, он просто лист, а в рамке — уже картина.

— Пугает.

— А уж как меня пугает, — ответил я. — Каждую ночь.

— Каждую ночь?

— Во сне. Я вижу это во сне — будущую войну.

— Ты думаешь, случится война?

— Может случится.

— Когда же?

— Скоро. Совсем скоро.

— С кем же?

— Это как в сказке про репку. Австрия за Сербию, Россия за Австрию, Германия за Россию — и разгорится война.

— Австрия за Сербию? Это из-за гибели эрцгерцога?

— Из-за убийства эрцгерцога, — поправил я.

— Но его же убил этот… Студент или гимназист, да? Причем здесь целая страна, Сербия?

— Он же, ma tante, не в военторге револьвер покупал…

— Не в военторге?

— Не в магазине, я хотел сказать. Его подготовили сербы, тренировали, вооружали, его и сподвижников. По приказу очень важного военного. Во сне его звали как священного быка, Апис.

— Апис…

— Ну да. Я вижу его офицером, полковником. Но с бычьей головой. Во сне вижу, во сне. Я понимаю, что так не бывает, но… И я знаю, что это он убивал короля Обреновича и его жену. И, главное, я знаю — во сне знаю! — что если Россия начнет воевать — а так задумал Апис! — то и нас всех убьют, как Обреновичей.

— Кого — нас всех?

— Mama, Papa, сестёр, верных слуг. Вас… Нет, вас, ma tante, не убьют. Вы успеете убежать.

— А тебя? — не удержалась ma tante.

— Меня? Меня тоже убьют. Несомненно. Если я не умру раньше.

Глава 7

4 июля 1914 года, пятница

Мальчик, не мешай!

Сегодня курьер доставил посылку и мне. Двадцать экземпляров «Тайны двух океанов». Первый выпуск.

Я распечатывать пакет не стал. Отложил. Будет чем заняться долгими светлыми вечерами.

Мы опять на воде. «Штандарт» в окружении миноносцев, на рейде Паатио, Виролахти, кажется так. Финские названия, переложенные на русский, сложны, порой мне кажется, что это специально сделано, с целью запутать шпионов и диверсантов. Но место привычное, Papa и Mama проводят здесь каждое лето. Нравится им. А мы — вместе с ними, конечно. Императорская семейная робинзонада, вдали от шума городского. Если допустима робинзонада на яхте размером с крейсер, в сопровождении миноносцев, посыльных катеров и прочих водоплавающих. Император не привык себя стеснять ни в чём.

Далеко от Петербурга мы не отошли. Миль сорок, сорок пять — по прямой. Но по прямой в шхерах корабли не ходят, особенно такие большие, как «Штандарт». Малым ходом, с лоцманом, а то недолго и на рифы сесть. Бывали пре-це-ден-ты. Для скорости есть катерок, за два часа добегает до Кронштадта. Сдает и берет корреспонденцию, всякие посылки, припасы, и всё, что вдруг понадобилось робинзонам.

Снаружи — дождь. Серый, мелкий, сеет и сеет. Будто мало вокруг воды.

Papa работает с бумагами. Их, бумаг, привозят ему во множестве. Но сестрицы Ольга и Татьяна уже почти год как взяли на себя первичную сортировку. Раскладывают бумаги на три стопки: бумаги важные, бумаги неважные и бумаги любопытные. Поначалу Papa перепроверял, особенно неважные, но со временем убедился, что Ольга и Татьяна разбираются в документах не хуже, а даже лучше его самого. Так он, по крайней мере, неоднократно говорил, и, что дороже, не тратил время на стопку «неважных». Вместо этого он играл в теннис, плавал на байдарке и натуральным образом, гулял — в общем, восстанавливался. «Лишь тот хорошо работает, кто умеет хорошо отдыхать» — этот лозунг академика Павлова мы подарили Papa на рождество: табличку казённого вида, золотым по чёрному.

Я посидел, посидел в своих покоях (спальня и гостиная, она же кабинет), — и пошел к Papa, помочь сёстрам. Ну, это так говорится — помочь, помощи от меня никто не ждал. Но я тоже завоевал свой стул в кабинете. Утверждением, что лучшего способа учиться управлять государством, чем наблюдать, как это происходит на самом деле, не существует. Papa подумал-подумал, да и согласился. И я теперь иногда присутствую при докладах министров. Сижу в уголке за небольшим столиком, сижу и помалкиваю. Иногда что-то записываю, иногда что-то рисую. Всё больше для «Двух океанов» — минимум пятнадцать выпусков будет. Команда командой, но новое — на мне. Новые персонажи, новые сюжеты. Сестрички расписывают подробности, иллюстраторы дают картинки.

Конечно, мне легче всех. Я прочитал сотни ненаписанных пока книг, пересмотрел сотни кинофильмов, плюс какие-никакие, а знания у меня есть.

— Это что ты здесь изобразил? — Papa пришел проверить, как работает великокняжеский секретариат, так он нас иногда называет.

— Это? Это налёт нашей авиации на вражескую базу, — я подвинул рисунок, чтобы Papa мог рассмотреть его получше.

— Чья же это база, кто враги?

— Враги — таинственная организация «Чёрная смерть».

— И что она хочет, эта организация?

— Устроить мировую войну.

— Какую-какую?

— Мировую. Чтобы воевал весь мир: Европа, Америка, Азия, даже Африка.

— Зачем?

— Это и должны разгадать главные герои.

— И кто же они?

— А прочитаете, любезный Papa, так и узнаете. Раньше времени секрет открывать нехорошо.

— Прочитаю, прочитаю… Интересные ты аэропланы изобразил. Сам придумал?

— Видел. Во сне.

Аэропланы и в самом деле непривычные для этого года. Я их видел в фильме «Перл Харбор», японские торпедоносцы.

— А это что?

— Торпеда. Аэроплан подлетает к крейсеру, выпускает торпеду и ложится на обратный курс. Как говорят в деревне Михаил Васильича, дёшево и сердито. Крейсер стоит миллионы, а торпеда — тысячи. Выгодный размен.

— Но… Но ведь таких аэропланов нет? — спросил Papa не совсем уверенно. Наука и техника сейчас двигаются семимильными шагами, за всем уследить трудно.

— Пока нет, но в «Газетке» пишут, что скоро будут.

— Ну, если в «Газетке», — успокоился Papa.

Я нисколько не собираюсь заниматься прогрессорством. Да и хотел бы — не могу. Потому что знаю очень и очень мало, это первое, и базис надстройку определяет — это второе. Взять хоть радио. На «Штандарте» есть радиорубка, радист, мичман Шмидт, и у него два помощника. Я было обрадовался, ну, думаю, послушаю эфир. Ан нет, в эфире один треск, и расслышать в этом треске точки и тире может только опытное ухо. Да и вообще — с Кронштадтом связь есть, и то неустойчивая, потому как шхеры, а вот дальше, Москва, Берлин, Лондон — можно только мечтать, Ваше Императорское Высочество.

Мечтать-то я как раз буду, мечта — это путь от вчера к завтра, ответил я мичману, и уверил его, что лет через десять, много через двадцать, с помощью радио можно будет слышать церковную службу или парижских куплетистов. Кому что по нраву. Будете слушать — вспоминайте меня.

Может, и вспомнит. Если доживет. Через двадцать лет — но ведь каких лет!

Мирных и созидательных. Несомненно.

О мечте-то я сказал, а вот предложить схемку передатчика, чтобы до Америки доставал, или хотя бы до Москвы — увы. Не учили этому в школе. А как бы хорошо: радиостанции конструкции барона А. ОТМА! И не точки-тире только, а голосовые сообщения! Музыка! Врагу не сдаётся наш гордый Варяг! — позывные Императорского Флота! И экономия казне. Радиостанция на «Штандарте», между прочим, в тридцать тысяч рубликов обошлась. А тридцать тысяч рублей сейчас, в царствование Его Императорского Величества Николая Александровича, второго своего имени — это двадцать пять килограммов звонких золотых монет с профилем опять же Его Императорского Величества Николая Александровича, второго своего имени. Каков царь, таковы и гроши, как говорит Михайло Васильич, получая жалование. Вспоминая двадцать первый век, не могу не согласиться.

И потому рисунки торпедоносцев вряд ли подвинут изобретательскую мысль. Сейчас о чем только не пишут, и о лучах смерти, и о машине гипноза, «Наутилус» эвон когда придумали. А господин Уэллс? У него с аэропланов атомные бомбы сбрасывают на мирные города! Недавно новый его роман доставили, из Лондона, «The World Set Free». Papa его цап — и отложил «на почитать». Иностранные новинки он прежде сам читает, по крайней мере, пролистывает, и уж потом решает, можно их давать нам, не нанесут ли они они ущерба нравственности. Но я эту книгу читал раньше. Вернее, позже, в двадцать первом веке. И не читал, а пролистывал. Не зацепила она меня. О невидимке зацепила, о десанте марсиан зацепила, о Машине Времени очень даже зацепила, а остальные фантазии господина Уэллса как-то оставили равнодушным. Так, местами запомнилось: погоня гигантских крыс за двуколкой, кейворит, и эти атомные бомбы с резиновой затычкой.

Так мы и работали: я над рисунком, Ольга и Татьяна над корреспонденцией, а Papa изучал стопку «Важные». Те, на что требовалась резолюция Государя. Здесь тоже не без новшеств: Ольга и Татьяна делали отметки, каждая свою: синим карандашом означало «да», красным карандашом «нет». Если они не знали решения, то отметок не ставили. Papa иногда спрашивал, чем вызвано то или иное мнение, просил обосновать. Сама идея участия детей в управлении государством ему, похоже, нравилась. Пусть, думает, смотрят, набираются ума-разума. В жизни пригодится.

Вот так, даст Бог, и выучусь, сначала вприглядку, потом вприкуску. Но сейчас, сейчас до сестриц мне далеко. Хотя я стараюсь. Читаю не только «Газетку», но даже «Русское экономическое обозрение». «Газетка» лучше. Доходчивей. Учёные люди любят образованность свою показать, и простую вещь объяснять так сложно, что и не поймёшь сразу, о чём это они. Да о том, что сало сытнее лебеды, вот о чём.

Зашел дежурный офицер Саша, Александр Бутаков, доложил о прибытии генерал-губернатора Финляндии Зейн.

— Нам удалиться, любезный Papa? Ваш разговор может нанести ущерб нашей нравственности? — спросила Ольга. Последнее время она позволяет себе такие выпады.

— Вы можете остаться, — спокойно ответил Papa. — Но предупреждаю, разговор наш пойдет о делах невесёлых.

Так оно и вышло. Финляндия не радовала. Не нравилось ей жить птенчиком под крылом двуглавого орла. Хотела в самостоятельный полёт. Не вся Финляндия, разумеется. Но самая громкая её часть. Генерал-губернатора Зейн, как я понял, предлагал гайки подзатянуть, и хорошо подзатянуть, чтобы не люфтило. Papa слушал Зейна благосклонно, но с ответом не торопился. Принял текст доклада, сказал, что здесь есть о чём подумать, и пригласил генерала откушать чаю.

Мы скромно встали, скромно попрощались и покинули кабинет. Видно, разговор всё-таки мог нанести ущерб неокрепшей нравственности.

Да и чай у Papa простой. Умеренно крепкий, с одним кусочком сахара и ломтиком обыкновенного хлеба. Гостю он предложит полную сахарницу, но Зейн, конечно, тоже ограничится одним кусочком. Главное не чай, главное внимание.

Мы же будем пить морковный сок, а бутерброды — свежие булки корабельной выпечки, и свежайшее сливочное масло. С берега, финское. Закупается для всей команды, из расчета один фунт на двадцать человек в день. Мы команду не объедаем, не-не-не, никоим образом. Мы включены в список, и кухня получает продукты и на нас. И едим мы часто то же самое, что и команда. Щи, макароны по-флотски — очень вкусно, между прочим. Но морковный сок, конечно, готовят для нас особо, как и крапивный суп и прочие диетические блюда. Команде крапивный суп вряд ли придется по душе. Моряцкая служба, она требует куда больше белков, жиров и углеводов, нежели рисование, музицирование или прогулки на свежем воздухе.

Дождь перестал, и настало время прогулок. На свежем воздухе, да-да. Я не большой их любитель, но оставаться на яхте не хотелось. Ни мне, ни сёстрам шхеры не слишком уж и нравятся. День, два — хорошо. А жить неделями — ничего увлекательного. Мы и в Царском Селе, и в Петергофе тоже живем робинзонами. В комфорте, да. Но робинзонами. Отсутствует непринужденное общение со сверстниками. Сыновья дядьки Андрея, скрашивавшие одиночество, ушли вместе с дядькой. Сын доктора, Коля Деревенко? Ему восемь лет. Мне с ним скучно. Есть и другие товарищи, отобранные и проверенные, но это не то, это совсем не то.

И у сестёр та же история. Ах, великие княжны, ах, принцессы на горошинах!

Нет, если я когда-нибудь стану императором, непременно изменю всё это. Школы, университеты и прочие недоступные места станут доступными не только для рабочих и крестьян, но и для детей императорской фамилии. Непременно.

На катере нас доставили на берег. По обыкновению, я сошёл последним, медленно и осторожно. Человек-ленивец, вот я кто. Зато без ушибов, вывихов и переломов.

Селение небольшое. Даже маленькое. Восемьсот человек — по справочнику. Но есть почта и телеграфная станция. Скорее, потому что мы тут не первый год, вдруг понадобится срочная связь. Кирха, полдюжины лавок, трактир. Всё очень пристойно. Здешние финны народ смирный, ходит аккуратно, к нам не приближается, от нас не бежит. Благонадежные люди, трижды проверенные. Неблагонадежным здесь не место.

Papa решил пройтись привычным маршрутом, через лесок и обратно, шесть вёрст бодрым шагом. Ольга, Татьяна и Мария пошли с ним, а мы с Анастасией остались на берегу. Шесть вёрст, частью по мокрой после дождя траве — нет, это не для меня.

Я сел на скамейку, что стояла под навесом, и потому осталась сухой. Рядом уселась и Анастасия. А вокруг, как бы прогуливаясь, расположились моряки с «Штандарта», офицер Лучко и трое матросов. Не мы ж одни сходим на берег, нужно и экипажу дать погулять. Катер обернулся, привез еще дюжину матросов и художника, Михайло Степановича, что давеча поздним вечером прибыл на «Штандарт». Его мне не представили, видел я его лишь издали. Михайло Степанович не чета мне, он художник настоящий, художник большой, в Академии учился, пишет картины маслом. Вот и сейчас указал сопровождающему матросу, куда поставить мольберт, расположился основательно, разложил инструменты и начал творить. Видно, море пишет, и наш «Штандарт».

— Сегодня мне письмо пришло. Ханжонков пишет.

— Само пришло?

— Mama передала. Распечатанным, конечно.

— Конечно.

Письма нам теперь пишут нередко. Обычно в «Газетку», но, бывает, и напрямую. Санкт-Петербург, Зимний Дворец, её Императорскому Высочеству, Великой Княжне Анастасии Николаевне. Неважно, что в Зимнем мы не живём, не все же это знают. Письма доходят до Общего Отдела, где их читают специально на то обученные люди. Мало ли что можно написать, не всякому письму место на великокняжеском столике. Потом, если письмо будет сочтено доброкачественным, его читает Mama. Или Papa. И только потом, если повезет, его получит адресат. А может и не повезти, если Mama просто выбросит, не читая: голова болела, настроения не было, времени, или просто — выбросила, и всё. Papa иное, поскольку письма проходили Ольгу и Татьяну и ложились в стопку «Любопытное», он их читал. Но, бывало, и Ольга с Татьяной их просто выбрасывали. Те, к примеру, где просят пожертвовать на приют для кошек, и указывают обратный адрес «до востребования».

— Что же пишет господин Ханжонков? Дельное, или так… подлизывается?

— Предлагает своего… кинооператора, так? И новые французские камеры — на время визита французской эскадры. И плёнку. И помощь в обработке, монтаже, подготовке фильмы.

— А что взамен?

— Почти ничего. Чтобы было написано: фильма создана при участии ателье Ханжонкова, или что-то вроде.

— Совсем пустяк.

— Ты думаешь?

— Вот Пушкину бы какой-нибудь купец предложил бумагу и чернила, а взамен, Александр Сергеевич, укажите, что «Евгений Онегин» написан с участием купца Толстобрюхова, перья, чернила, бумага и прочие принадлежности для письма.

— То есть отказать?

— Э, нет. Ханжонков — это как госпожа Панафидина. Большой человек, но может стать еще больше. И надо бы с ним заключить договор. Купить его компанию. Не всю, половину. Нам не нужна милость Ханжонкова, нам нужны деловые отношения. Деньги у нас есть, а это будет хорошее вложение. У кинематографа огромное будущее.

— Соглашаться?

— Тоже нет. Торопиться не нужно, пусть прочувствует, что такое барон А. ОТМА.

— Как же поступить?

— Письмо опоздало. Так пусть и ответит твой секретарь. Мол, Её Императорское Высочество выражает сожаление, и тому подобное.

— У меня нет секретаря.

— Придумай. Мисс Марпл, англичанка. Или кто-то ещё, на твой вкус. А потом и в самом деле наймёшь секретаршу. Может, даже двух. Или трёх.

— Скажешь тоже, трёх!

— Наше время дорого. Технические помощники не роскошь, а необходимость.

— Я подумаю, — сказала Анастасия, и на самом деле задумалась.

Интерес Ханжонкова понятен: фильму «Визит британской эскадры» запросили десятки электротеатров, только успевай копировать. Еще и за рубеж пойдет. А ведь только-только и предложили, недели не прошло.

— Посмотрю, как работает художник, — сказал я, и поднялся.

Анастасия пошла со мной. И моряки, как бы сами по себе, но один справа, второй слева, двое позади. Моряки на Штандарте — на подбор. Рослые, статные, французским боксом в часы досуга занимаются. Не все, но те, кто нас сопровождает — обязательно. В здоровом теле — здоровый дух.

Остановился, не доходя трех шагов. Да, море, «Штандарт». Пока это только набросок, но вижу — мастер.

— Мальчик, не мешай, — сказал художник, не оборачиваясь. Видно, тонкий слух.

— Я только посмотреть, — проблеял я. Непривычно же такое отношение.

— Дуракам половину работы не показывают, — ответил Михайло Степанович.

— Понял, понял, понял. Удаляюсь.

И удалился в раздумье.

Тут не наиграно, тут всё чисто. Для постороннего человека я — всего лишь мальчик.

Нужно учитывать. И второе: половину работы чужим не показывать. Ценный совет.

Очень ценный.

Глава 7, продолжение

4 июля 1914 года, пятница, день и вечер

Цап-царапычи

— Почему ты рано вернулся? Ты плохо себя чувствуешь? — спросила Mama, видя нас на палубе. Меня и Анастасию. Но тревожилась Mama только обо мне. Оно, конечно, из нас двоих больной я, отсюда и тревоги. Но, чувствую, дело в другом: я наследник, Анастасия — нет. Потому Анастасия и хочет в Америку. Уедет, тогда-то все поймут, как без неё плохо, ан поздно.

— Чувствуем мы себя, дорогая Mama, хорошо. А вернулись, потому что тучи над городом встали, в воздухе пахнет грозой.

— Над каким городом? — удивилась Mama

— Это я для гладкости речи. Гроза же будет непременно, потому что комары уж очень злые, никакого терпения не хватает.

— Комары покусали? Обильно?

— Обильно не успели, мы ушли. Могу я посмотреть свежие газеты?

Покамест мы пребывали на острове, пришла вторая почта, с петербургской прессой, и они, газеты, лежали на столе рядом с Анной Александровной, фрейлиной и наперсницей Mama.

— «Газетки» сегодня нет.

— «Новое время», если не возражаете, дорогая Mama, — и, видя, что она колеблется, «Новое время» не входило в круг благопристойного чтения, один Буренин чего стоит, я добавил:

— Мне только посмотреть телеграммы из-за рубежа.

Из-за рубежа ладно, из-за рубежа можно, из-за рубежа плохого не пришлют. Международный телеграф не пропустит.

— Ты ищешь что-то особенное? — всё же спросила она.

— Ультиматум Австрии, — ответил я.

— Ультиматум? Австрии? — удивилась Mama. Мальчик неполных десяти лет может интересоваться полетами аэропланов через Ла-Манш, или автомобильными состязаниями, но политика? Ультиматум?

— Я так думаю… мне снилось. Австрия объявит Сербии ультиматум, а потом начнётся война, — ответил я. Капля камень точит не силой, а частым падением. И пусть присутствует фрейлина, это даже хорошо, если расскажет другим. А она расскажет!

— Не тревожься, какая война, с кем, почему?

— Всех со всеми. России с Германией.

— Нет, нет, солнышко. Никакой войны не будет, особенно с Германией. Я недавно получила письмо от кузена Вилли, очень милое, в нём нет ни малейшего намёка на войну, напротив, он хочет крепить дружбу с Россией, и приглашает его навестить.

— В Германию? На «Штандарте»? — загорелся я.

— На «Штандарте». Papa думает, что будущим летом мы навестим кузена Вилли.

— Будущим летом…

— Это будет торжественный визит, к нему нужно тщательно готовиться.

— Я понимаю, понимаю, — и протянул руку за газетой.

Анна Александровна посмотрела на Mama, увидела позволение, и дала мне «Новое Время».

Я бегло просмотрел раздел иностранных новостей. Никаких сведений об ультиматуме.

История пошла по другому пути? Почему бы и нет? Эффект бабочки, а я всё-таки не бабочка, я целый цесаревич!

Но рано радоваться. Дождусь осени, ужо тогда…

Вернув газету, я вежливо попрощался с Mama и фрейлиной. Набежали тучи, похолодало, и ветер задул слишком свежий. Лето летом, а Балтика Балтикой. Мы с Анастасией пойдём к себе, в тепло и уют.

Mama тоже робинзон, а Анна Александровна у неё вроде Пятницы. Нет у Mama близких подруг её же ранга, императриц. С бабушкой — нам бабушкой, а для неё свекровью — отношения натянуты, с черногорскими принцессами отношения разладились, с золовкой, Ольгой Александровной, и с другими Великими Княгинями, отношения как хорошо остывший чай. Едва тёплые. Причина, думаю, в проведенных годах при дворе королевы Виктории. Плохо быть бедной родственницей. Потом уже и богатая, и знатная, а внутри всё прячется маленькая обиженная девочка.

Анастасия пошла в салон, музицировать. Каждый день по часу играет, считает, что это полезно для кинематографического видения мира. Задаёт темп.

А я отправился в собственные покои.

Барометр показывал на «Великий Дождь». Утром был дождь просто, дождь обыкновенный. Падает давление. Мы, верно, в центре циклона, или рядышком. Как там уровень воды в Неве? В прошлой жизни (а по времени — в будущей) Нева меня нисколько не интересовала, а теперь…

Я устроился в кресле, неспешно взялся за пакет. Плотная коричневая бумага, шпагат, сургуч… Ножницами вскрываю аккуратно, чтобы не сорвалась рука, чтобы не порезаться. Порезы, они разные бывают.

Да, вот он, первый выпуск «Тайны двух океанов». Запах типографской краски повис в воздухе и стал потихоньку проникать во все уголки. Она, кажется, сейчас вредная, типографская краска. Свинец, марганец, что-то ещё. И я надел нитяные перчатки. Белоснежные.

А потом, подумав, взялся за колокольчик. Вызвонил Михайло Васильича. Пусть отнесёт на палубу, разместит так, чтобы проветрило. На час, на полтора. Только под навесом, на случай дождя. И придавит чем-нибудь, чтобы ветром не унесло.

Боюсь я, что есть, то есть. Гемофилия — болезнь непонятная. Никто толком не знает, почему периоды относительного улучшения сменяются совсем другими периодами, что тому причиной. Да, я ем витамины, но всякий раз, встречаясь с чем-то новым, спрашиваю: ой ты, зверь, ты, зверина, ты скажи своё имя, ты не смерть ли моя, ты не съешь ли меня.

Спрашиваю, и страшусь ответа «да, я смерть твоя».

В самом деле страшусь. Очень.

Но иду дальше. Надо идти.

Однако сейчас можно передохнуть. Детские организмы, они нуждаются в отдыхе, в дневном сне.

Я уснул.

Сон мне снился самый детский: будто я — юнга на фрегате, лазаю по вантам, выглядывая меж волнами спину морского чудовища, и солёный ветер дует мне в лицо. А канониры стоят у пушек, ждут моего сигнала. Фрегат — это «Штандарт» петровских времен, капитан — Грей, а паруса, понятно, алые.

Я проснулся внезапно. Проспал час, или около того.

Рядом с постелью сидела Mama.

— Ты спи, спи. Я люблю смотреть, когда ты спишь, такой… — она не закончила.

Такой — в смысле не больной, я думаю. Сплю, и, значит, в безопасности.

— Я выспался, дорогая Mama.

— И что ты видел во сне?

— Всякое. Море, волны, «Штандарт».

— Ничего плохого?

— Ничего.

— И очень хорошо. Не бойся снов, сны — это видения, посылаемые нам свыше.

— Я тоже так думаю.

— И если тебе иногда снится война, то мальчикам она часто снится.

— Ну да, и я на лихом коне с шашкой наголо лечу впереди, и на плечах неприятеля первым врываюсь город.

— Тебе такое снится?

— Нет, дорогая Mama. Мне снится совсем другая война. Не хочу рассказывать.

— Расскажи, станет легче.

— Война погубит Россию.

— Почему же? У нас самая большая армия в мире, самые храбрые солдаты, самые смелые офицеры, самые умные генералы. Война, конечно, нехорошо, но если придётся воевать, Россия победит любого врага.

— Нет.

— Что, Sunbeam?

— Россия — это я. Я — это Россия. Мы с ней — одно целое.

— Да, Sunbeam, да, династия и держава — едины.

— А я болен. Я родился таким не случайно. Это знак. Знак свыше. Знак России.

— Sunbeam…

— Нет, Mama. Я знаю. Я должен жить, как Россия, а Россия должна жить, как я. Если мы оба не хотим умереть. Я ведь не должен драться. Я могу победить, могу — но потом я умру от кровотечения, наружного или внутреннего. Так и Россия — она может победить любого врага, но умрёт от кровотечения. Наружного или внутреннего. Я могу жить долго. Могу даже перерасти болезнь — может быть. И Россия может расти и крепнуть. Но ни мне, ни России нельзя воевать, особенно воевать безрассудно, в запале, за чужой интерес. Я не рассказываю, но некоторые мальчики… некоторые, да. Они меня подначивают. Настраивают на борьбу, на бокс даже.

— Это кто же такие?

— Да не важно. Любые. Так мы, мальчики, устроены — хотим мериться силами. Щенки, воробышки, все. Но я знаю, что мне это не нужно. Я — цесаревич, моя сила — в моей стране. И потому я вот — живой, и вообще… почти здоровый. И впредь буду здоровым, если не дам себя втянуть в потешные бои. Это для других потешные, а для меня смертельные. Так и Россия — нельзя ей втягиваться в потешные войны. Если на нас нападут, другое дело, но воевать из-за того, что подначивают, берут на слабо…

— Как ты сказал? На слабо?

— Подначивать на глупые поступки. Это Михайло Васильич говорит — вас, мол, Ваше Императорское Высочество, и сейчас, и потом будут на слабо брать мелкие душонки. А вы плюньте, не поддавайтесь. Помните, кто вы, а кто они. Галки орлам не указчики! Но я и сам это понял. Раньше. После того, как в пруду на стекло наступил. Оно же не само туда попало, стекло.

Mama застыла. Тот случай для неё был ударом, коварным, неожиданным. Как, у себя, во дворце — такое? Покушение на её ребенка? Кто посмел? Имя, имя, имя!

Но имя не назвали. Дворцовая полиция, полицейский сыск, жандармы — искали, и до сих пор ищут, но не могут найти.

— Ты… Ты что-то знаешь?

— Во многом знании многие печали, милая Mama. Если вы о тех, кто подкинул стекло в пруд, то они уже наказаны. Так, как никакой суд наказать не может.

— Ты это точно знаешь?

— Не зря же сказано «Мне отмщение, и Аз воздам», — ответил я.

Ударил гром. Звукоизоляция здесь хорошая, но всё равно прозвучало оглушительно, словно небеса подтвердили: правду говорит Алексей, воздам, когда придет время.

Mama перекрестилась. Обычно она крестилась на православный манер, но в минуты смятения заложенное в детстве брало верх, и она начинала креститься по-европейски. Вот как сейчас.

— Гроза, — сказала я. — Как бы они не вымокли.

Они — это Papa и сестры.

Mama подхватилась и отправилась распоряжаться: лучшим средством от простуды она считала горячую ванну и рюмку коньяка. А девочкам — по чайной ложке целебного бальзама «Биттнер». Заодно и разговор окончить удалось, а то мы неизвестно до чего бы дошли. И как бы на то отреагировали Небеса?

Mama ушла, а я продолжал лежать. Утомляют меня разговоры, особенно такие. И мысли утомляют. Маловат я для больших мыслей. Чисто физически маловат.

Насчет воздаяния я и в самом деле уверен. У них, у детей обслуги — а что подкинули бутылочные донышки кто-то из них, я не сомневаюсь — был шанс стать друзьями цесаревича. А это в России стоит дорогого. Теперь же, после тотальных увольнений, быть им людьми, упустившими Жар-птицу, и даже пера её не сохранившими. И да, я видел сон, в те дни, когда лежал в постели, восстанавливаясь после порезов. Во сне как бы победила революция — именно как бы, я знал, что это лишь вариант. И паршивец без лица во сне похвалялся тем, что он-де сызмальства вёл борьбу с проклятым царизмом, подкладывая повсюду битое стекло, чем и вызвал опасное кровотечение у наследника. Похвалялся, выступал перед пионерами, сам был выбран почётным пионером во многих пионерских дружинах, а потом кое-кто задумался: он, значит, против власти выступал? Проявлял нездоровую инициативу? А разве нужен нашим пионерам такой пример? И пропал, пропал почётный пионер. Совсем пропал.

Уж такую он выбрал себе судьбу.

И я опять заснул. Морской воздух, он засыпательный… Ионы брома, йода и прочие — лучше всякой колыбельной.

Гром не мешал, во сне он превращался в звуки пушечных баталий, «Штандарт» перестреливался с пиратской эскадрой Генри Моргана. Как Морган оказался в наших краях? Или, напротив, это «Штандарт» у берегов Ямайки?

Разбудил меня Михайло Васильич, осторожно прикоснувшись к плечу:

— Ваше Императорское Высочество, пора к обеду одеваться!

Да, мы переодеваемся к обеду! Совсем взрослые.

Было темно. Долго же я спал. Но нет, солнце ещё не должно бы зайти. Просто тучи грозовые кругом, низкие, плотные, чёрные. И молнии полыхают за бортом.

А света нет. Отключилось электричество, то ли молния пробила защиту, то ли специально отключили, во избежание. Наш корабль сам громоотвод, мачты-то какие! Молнии попадают в мачту, и через корпус уходят в море. Теоретически — абсолютно безопасно. Но Mama всё равно пугается. Да и я тоже.

Михайло Васильич зажег морской фонарь, то бишь керосиновую лампу, устойчивую к качке.

— Дело пахнет керосином, сказал капитан Витема, уходя в туман, — пробормотал я.

«Тайна двух океанов» лежала на столике и пахла теперь морем, а не краской. Нет, совсем краска не выветрилась, но моря — больше. И нотка керосина.

Что ж, можно и переодеться. Есть во что. Одежду, — и какую одежду! — мне постоянно дарят подшефные, носи, цесаревич, на здоровье. Я выбрал форму первого Оренбургского казачьего полка. И сидит ловко, и я в ней первый парень на «Штандарте».

Казак на яхте? Почему бы нет, казаки испокон веков лихо ходили по морям, по волнам. Их суденышки, «чайки», были грозой купеческих судов, от «чаек» и родилось слово «шайка».

— Мы раз-бобо-бобойники, разбойники, разбойники, пиф-паф, и вы покойники, покойники, покойники, — пел я, оглядывая себя в зеркале.

Михайло Васильич стойко переносил мои вокальные упражнения. Знаю, знаю, голос у меня противный, не чудо-мальчик, не Петербургский Соловей. Но я же не на сцене. Если хочется — отчего бы и не петь?

— У вас семь минут, Ваше Императорское Высочество, — сказал Михайло Васильич. Воспитывает во мне пунктуальность и педантичность.

— Этого достаточно, Михайло Васильич, — и я щелкнул крышкой своих часов.

Часы у меня простые, пятирублевые. Стальной корпус. Часы идут точно, независимо от материала, так чего зря тратиться? Для Михайло Васильича шик в золотых часах, а для цесаревича — в обыкновенных, стальных. Да и практично это: захочу я, к примеру, одарить кого-нибудь на память, достану часы, свои, великокняжеские, или даже императорские — на, служивый, держи и помни! Не злато дорого, дорого моё внимание. Mama моя идея очень понравилась. Ей вообще нравится, что мы, я и сёстры, сами обеспечиваем собственные прихоти, и даже более того. Литературный труд царственным особам не в укор: Екатерина Великая сочиняла, Фридрих, опять же Великий, сочинял, ну, и мы не робеем. У нас-то читателей ещё и побольше, чем у матушки Екатерины.

И после обеда, когда мы собрались в гостиной Papa, он собирался почитать нам любимого Гоголя, я перехватил ход:

— Любезные Papa и Mama, барон А. ОТМА имеет честь представить свое новое сочинение — графический роман «Тайна двух океанов», — и раздал каждому по брошюрке.

Papa полистал — сначала из вежливости, потом с интересом, а потом, переменив планы, начал читать наш роман. Он читает, а мы разглядываем иллюстрации. Их много, иллюстраций, есть на что посмотреть.

— Продолжение следует, — прочитал Papa последнюю строчку и посмотрел на меня. — И когда же прикажешь ждать?

Видно было, что «Тайна…» захватила его. Он любит приключенческие романы. Гоголя любит, Пушкина любит — он их тоже считает мастерами острого сюжета. Один «Вий» чего стоит! А «Гробовщик»? А «Выстрел»? А «Дубровский»? А вершина, «Капитанская дочка»?

— Ждать, любезный Papa, до августа. В начале августа выйдет следующая книжка. Раз в месяц — чтобы и пресыщения не было, и не забыли, что в предыдущем выпуске происходило. А до августа будут допечатки первой книжки, чтобы всем хватило.

— Мне докладывали, что «Непоседа в Городе Солнца» читают в Париже и Лондоне, — сказал Papa.

— Читают, — вздохнул я.

— Ты не выглядишь счастливым, Алексей, а ведь это известность — твои книги читают за границей, переводят на иностранные языки.

— Позвольте уточнить, любезный Papa, книжки не мои, а барона А. ОТМА. Моего мёда там капля есть, не отрицаю, но трудились все. Малышку Запятую придумала Анастасия, к примеру.

— Тем лучше, тем лучше. Это же хорошо!

— Хорошо-то хорошо, любезный Papa, да ничего хорошего.

— Объясни, сделай милость.

— Россия не подписала Бернскую конвенцию, и потому наши книги не попадают под защиту произведений. Попросту, любезный Papa, их и переводят, и публикуют без нашего ведома. Без спроса. И гонораров нам не платят. На нашей работе наживаются французские и британские торгаши, а дальше, глядишь, и другие подтянутся — германцы, американцы и прочие шведы.

— Тебе денег не хватает?

— Деньги, заработанные собственными трудами, они такие… особенные. Это первое. А второе — ведь не у одного барона А. ОТМА крадут. Многие писатели не получают содержания от казны, живут заработком. И каждый неполученный франк, фунт или марка им очень бы и очень пригодились, ан нет! Они, торгаши, цап-царап, и тискают романы бесплатно.

— Да, — нахмурился Papa, — и в самом деле непорядок. Но ведь и наши издатели публикуют зарубежных авторов без гонораров!

— Что ж хорошего? Конечно, книгопродавцем выгоднее издавать Конан-Дойля или Кориела задаром, чем платить своим, русским авторам. Мне рассказывали: Кориела и прочих Ников Картеров переводят гимназисты по двадцати пяти копеек за страницу. Выпуск в сорок страниц — десять рублей, вот и все затраты. Переводы, понятно, ужасные, но чего ждать за двадцать пять копеек? А в результате читательский вкус портится, гимназисты привыкают к небрежной работе, иностранные авторы считают всех русских цап-царапычами — и нас тоже, любезный Papa, и нас тоже! В выгоде одни книгопродавцы, да и то лишь до поры. Воровство на длинной дистанции проигрывает. Своими трудами жить надёжнее. И почётнее.

— Да, тут нужно крепко подумать, — сказал Papa.

И тут прибыл дежурный, лейтенант Аксель:

— Ваше Императорское Величество, срочное послание из министерства! — и передал конверт.

Понятно, что срочное, раз побеспокоили в неурочный час, такого на моей памяти еще не бывало.

Кто, какое министерство стоит за посланием? Papa-то знает.

Он вскрыл конверт, достал лист бумаги, прочитал. Не вслух, нет.

Потом посмотрел на нас. На меня, на Mama, опять на меня.

— Австрия предъявила Сербии ультиматум, — сказал он тихо-тихо.