1757 Бедовая троица, смородинные будни

Глава 1

От воплощения Господня году в 1757 Россия, пожиная плоды многолетнего мира, богатела и расстраивалась.

Взявшая державу на волне чаяний о восстановлении российского над Россией владычества, государыня Елисавет Петровна вполне оправдывала ожидания сторонников своих. Окружение императрицы в большинстве составляли русские дворяне: Шуваловы, Бутурлины, Долгорукие, Воронцовы. Сосланный при Анне Иоанновне Пётр Бестужев-Рюмин вызван был из ссылки и назначен вице-канцлером по иностранным делам. Особое место при ея Величества персоне занимала семья Разумовских.

Подобно всем обычным женщинам, во́йны царица не жаловала. Оттого и предложения о посылке войск в ту либо же иную область при дворе ея нечасто произносились. Ничем не обоснованное шведское нашествие новое правительство поначалу решить попыталось миром, путём посредничества французского посла де ла Шетарди, или, как его звали в России, Шетардия. Однако, по прошествии недолгого времени, в виду мешкотности и безывгодности трёхсторонних переговоров, ея Величество повелела фельдмаршалу Ласси разбить шведов, что тот и выполнил, а затем погнал захватчиков на север по всей Финляндии. Посла же Шетардия послали. Во Францию.

Более того поступать военной рукой с соседями российская монархиня не желала. Когда возникли трения с Турцией о городе Браилове, государыня, дабы отношения не ухудшать, решение приняла уступить.

В Правительствующем Сенате обычными стали вопросы внутренннего обустройства, как-то, развития новых промыслов и совершенствования исконных. В промышленности и торговле поощряться стали свои российские гости, а не иноземные негоцианты. Заводчикам: братьям Демидовым, Якову Евреинову, Афанасию Гончарову, Семёну Мыльникову, Василию Короткию — пожалованы были потомственное дворянство, кавалерии, а также и откупы с обязательствами приносить ежегодно в казну определённую сумму сборов. Из Оренбургского края губернатор Неплюев репортовал, что рачением властей, а к тому ж радением купца Алексея Кекина, вывоз российских товаров многократно превышает ввоз иноземных.

В питерской Де-сианс Академии против засилия иноземных профессоров восстал Андрей Нартов, служивший ещё Петру Великому токарем. При пособлении элоквенции профессора Василия Тредиаковского и адьюнкта Михайлы Ломоносова появились в стенах цитадели науки и русские учёные мужи. Один из них, студент Степан Крашенинников, преодолев все помехи, чинимые немецкими профессорами Гмелиным и Миллером, прошёл всю Сибирь, доплыл на утлом судёнышке до Камчатки и в течение пяти лет исследовал животный и растительный миры края. Приобретения его научные толь обширны и разнообразны были, что даже иноземные учёные мужи признали его заслуги.

В Москве для обучения русских недорослей в придачу к Славяно-греко-латинской академии основаны были Лечебная школа при Генеральной гошпитали, несколько цифирных школ, гимназия, а затем и высшее наук училище — Университет.

Все сии блага, а к ним и многое другое, дал России долголетний мир. Однако ж, на седмом надесят году правления императрица Елизавета, своему миролюбивому нраву изменив, примкнула к союзу Австрии и Франции против короля Фридриха II и послала войска в Пруссию.

I

Счастливее крестьян деревни Ульево, что под Рузой, нет никого в волости. Да что «в волости» — во всей России не сыщется мужиков более довольных!

Причин тому две.

Барыня местная, княгиня Урусова — сущий ангел. К людям подходит учтиво, во все дела вникает, без нужды голоса не повышает... И вовсе никогда и ни на кого не повышает княгиня Наталья Никитишна голоса. А красива-то! Не могут налюбоваться на свою помещицу деревенские, не могут до конца поверить своему счастью.

Вторая же причина нескончаемого удовольствия ульевских — это долговременое отсутствие барина. Лет около двух тому князь Урусов отбыл в Москву и в поместье не вернулся. Люди баяли, мол, уехали в Питер, а там и дале, в иноземные края, по сугубой казённой надобности. И, уж, как спокойно в деревне без него! Ни тебе травли зайцев по засеянным полям, ни мордобоя мужикам, ни приставаний к бабам и девкам! Перед княгиней Натальей, что и говрить, нехорошо, однако все крестьяне молятся, дабы чрезвычайные дела задержали спруга её в отлучке подоле. А то, и вовсе... Или такого везенья не бывает?

Пока же князя Николая нет, а помещица неизменно добра, жизнь в Ульеве — одно удовольствие. Барщина нетяжка, оброк терпимый — хоть весь день хохочи от радости!

Последние, однако, два дня стало больше меж мужиками разговоров. Затем пересуды дошли до старосты. Тот побегал по деревне, порасспрашивал — и поспешил на доклад к барыне.

Текущих дел вовсе не касаясь, старик объявил главное:

— В лесу кто-то есть!

— Ну-у, эку новость сообщил! — поддела его вышедшая в аванзалу1 приживалка Таисия Григорьевна. — В лесу-он много, кого есть: и птицы, и зайцы, и лисица с волком...

— Кто же там завёлся, а, Петрович? — спросила Наталья Никитишна. — С чего ты переполошился?

— Человек есть! Чужой кто-то, — выпалил староста. — Мужики видели ночью свет и дым над деревьями.

— Свят, свят!.. — закрестилась Таисия Григорьевна. — Никак, Егор Матвеич2 у нас объявился! Что же делать будем?..

— Озорничал ли кто в округе? — спросила помещица. — Либо ж, статочно, пропало у кого что?

— Оно, ваша милость, нигде никакой шкоды не было, — ответствовал староста. — Однако, решили мы с мужиками нынче ж вечером идти туды, и всех, кого сыщем, выловить и пред ваши светлые очи представить.

— Постой, Петрович, к чему спешка? — остановила барыня ретивого старика.

Повернувшись затем к приживалке, она вымолвила:

— Я о чём подумала, мон кур: это ж, верно, Николя! Когда Петрович сказывал, у меня сердце ёкнуло: он! Вернуться вернулся, а домой идти эзитэ3. Теперь же пойду и приведу его! Не пожалуете ли за компанию?

Таисия Григорьевна посмотрела на подругу с сочувствием. Около уже двух лет прошло с тех пор, как князь Николай Урусов внезапно ушёл ночью из дому, оставив супруге лишь коротенькое невразумительное письмо, а Наталия Никитишна всё не могла смириться с его исчезновением, корила себя за несуществующие проступки и ежеденно ожидала возвращения мужа домой.

— Как же, мон кур, непременно я с вами! — заверила приживалка. — А Петрович, нут-ка, нас проводит. Да ещё двоих мужиков с собой взять не мешает, а то кто его знает, кто там? Может статься, князь Николай, а может, и...

Княгиня порывисто поднялась с кресел и наказала старосте:

— Возьми двоих кого покрепче и ожидайте нас во дворе!

Быстрыми шагами направившись из аванзалы в дом, она на ходу бросила старшей подруге:

— Я, Таисия Григорьевна, лишь насчёт ужина распоряжусь, душегрею накину — и тотчас во двор! Коли со мной пожалуете, извольте поскорее!

II

Старостой и мужиками сопровождаемые, дамы продвигались в сумерках по лесу, освещая себе путь фонарями. Тропинка едва проглядывала под ногами. Приживалка подскользнулась и, едва устояв на ногах, обратилась к своей барской барыне4:

— Пелагея, обойди их светлость с той стороны и поддерживай, а то скользко-то как!

Она поисказа глазами и возвысила голос:

— Пелагея, где ты? Эй, где моя Пелагея?!

— Да Бог с нею, мон кур, найдётся ваша Пелагея, никуда не денется! Нечего меня поддерживать, поспешимте-ка лучше вперёд, — заметила на ходу Наталья Никитишна.

Наконец, они вышли на полянку, в середине коей горел костёр.

— Гляди-ка, и верно кто-то есть! — воскликнула Таисия Григорьевна. — Небось, отбежали за кусты и оттель на нас эзитэ!

Повернувшись к старосте, она спросила:

— Ты собак не привёл с собой?

— Какие собаки, что вы, душенька? — Воскликнула княгиня. — Собаки Николя любят!

Возвысив голос, она прокричала в лес:

— Николя, рэнтрэр аля мезон5! Это я, твоя Натали! Иди домой, Николя!

Из-за деревьев показалась барская барыня приживалки. Впереди себя она толкала красного от смущения высокого крепкого парня, одетого по-мещански.

— Гляди-ка, Пелагея поймала! — обрадовалась старшая дама. — Ну, ты у меня звезда-девка, Пелагеюшка! Так ты нарочно там, позади, забежала вперёд, да и обошла его! Ух, и доглядлива! Сто мужиков за пояс заткнёшь!

Заметно погрустнев, княгиня Урусова сверху оглядела до низу пришельца и со строгостию в серебряном голоске спросила:

— Кто же ты таков и что тут делаешь? Разве не знаешь, что сей лес чужой? Костры здесь жечь не велено!

Парень молчал, смущённо потупясь.

— Скажи, а ты здесь... один? Больше товарищей... никого? — в голосе барыни слышалась надежда.

Приживалкина прислужница, переминаясь с ноги на ногу и, крепко ухватясь одной рукой за пояс незнакомца, свободной делала знаки, прося позволения высказаться.

— Говори! — велела приживалка. — Верно же, мон кур? Пелагея моя нибуть-чего6 сказать имеет.

Наталья Никитишна кивнула.

— Один он тут, ваша светлость! — начала женщина. — Я тихо подошла и посмотрела. Он один у костра грелся. Боле никого не виделось. Нам сей молодец знакомый. Энто Никифор из Москвы. Он у Ильинских ворот балагурными7 картинками торгует.

— И что же ты тут делаешь, Никифор? — вопросила барыня. — Москва-то, она эвон, как далёко, а ты здесь. Бежишь ли от кого, либо гонишь кого?

Обращаяясь к приживалке, она заметила:

— А у Фео нашего, мон кур, побратима тоже зовут Никифором. Эка бизария!

— Он и есть, ваша светлость! — заметила осмелевшая Пелагея. — Сей Никифор — вашей матушки дворецкого Матвея друг!

— Надо же, какая бизария! — оживилась княгиня. — Друг нашего Фео здесь, у меня! И какая надобность привела тебя сюда, Никифор?

Строгость в голосе исчезла. Наталья Никитишна с улыбкой ожидала ответа.

— Ну-у, пособлять... — смущённо пролепетал, наконец, при- шелец, «окая» по-волжски.

— Кому пособлять, в чём?

— Вам... — прошептал парень.

— Мне?! А разве я тебя просила? Или Фео... Матвей тебе сказал, что мне надобна помощь?

Никифор помотал голавой и пробубнил:

— Нет, Мотвей о вас сказывал токмо, што вы кросивые. И добрые. А зотем слух был, будто ваш супружник, князь... отлучились из дому. И мне подумолось, што вам однем трудно... Мало ли...

— Ничего не понимаю!

Княгиня вздохнула, помолчала и продолжила:

— Как же ты из лесу пособлял бы? В лесу, дружок, много не пособишь. К тому ж, вестимо ль тебе: люди тебя сегодня ночью ловить собирались. Что бы учинили с тобой, когда поймали б? Ты о том не подумал?

Наталья Никитишна оглядела присутствующих. Мужики стояли с каменными лицами. Пелагея осуждающе покачивала головой. Таисия Григорьевна, напротив, едва сдерживала смех. Барыня распорядилась:

— Петрович, потушите огонь, а то мало ли... Довольно нам на сегодня происшествий. А там, уж, ступайте домой. А ты, — она повернулась к Никифору, — желал пособлять, так пойдём, пособишь. Дома на столе ужин стынет, вот, с ним и пособишь. Мы, видишь, гостя ожидали, а он... припоздал. Зато тебя Господь послал. Так ты нам в доме про всё и расскажешь. Про то, какая мне помощь нужна, и кто такой слух пускал.

III

Ошибалась княгиня, когда «происшествием» полагала поимку в лесу увальня Никифора. Нет, подлинное событие ждало её, купно с другими Ульева обитателями, впереди.

К поместью подойдя, узрели они толпу дворовых, отгонявших от дома странного человека в одном лишь нижнем белье и босого. Тот то набегал на толпу, то, спасаясь от грабель и лопат разозлённых людей, отбегал, но неизменно настырно крутился близ барского дома, выкрикивая нечто непонятное, как бы, желая докричаться до живущих в поместье.

Подойдя ближе, Наталья Никитишна спросила:

— Кто ты таков, человек, и чего тебе здесь надобно?

Странного вида нимало не смущаясь, незнакомец ширко распахнул руки, затем поклонился, помахав перед собой правой рукой, и начал что-то часто лопотать на непонятном наречии.

— Зовут его фон Циновиц, родом из Саксонии, ехал в Петербург устраиваться на службу, но был ограблен разбойниками в лесу, — перевела княгиня для Таисии Григорьевны.

— А не с немцами ли у нас нынче война-то идёт? — заметила приживалка. — Кто ж его возьмёт на службу даже-он и в Питере?

— Что вы, мон кур! Война у нас с Пруссией! — ответствовала Наталья Никитишна. — Саксония — вовсе инаковая держава!

— Нут-ка и шёл бы себе на войну, коли России послужить желает, — на сдавалась старшая. — в Ульеве-то чего забыл?

— Как же, душенька мон кур, он к нам, как к благородным людям, за помощью обратился! — удивилась барыня непонят- ливости своей подруги.

— Мы-то — да, благородные. В твоём поместье живём, от государыни поставлены землю соблюдать, за крестьянами смотрим. А про его благородство где ж написано-то? Пришёл мало не голиком неведомо, откуда, лопочет что-то по-своему — и мы должны ему во всём верить? — недоумевала Таисия Григорьевна. — Мнится мне, свет-мон кур, надобно дать ему гривенный на одёжу, да и пускай идёт в деревню ищет себе наслега8.

— Как же, мон кур, не благородно это. Кавалер из далёких земель идёт, с ним несчастье приключилось, а мы ему: «Ступай в деревню!»

Наталья Никитишна посмотрела на старшую подругу, однако понимания в выражении её лица не нашла.

Пришлый «фон», между тем, воспользовавшись ослаблением бдительности дворни, споро подбежал к крыльцу дома, протянул оттуда в полупоклоне руку барыне, приглашая взойти, и сызнова что-то залопотал по-своему, пожирая хозяйку глазами и улыбаясь во весь рот.

— Экой прыткий! — ахнула приживалка. — такому пальчик лишь покажи — он всю руку отхватит!

— Что вы, мон кур! У них, верно, так принято: на ступенях подавать даме руку, чтобы поддержать. А у нас и стол накрыт, и платье есть старое мужнино. Неужто обеднеем, коли примем гостя? — княгиня уже направлялась к дому.

— Голый, невесть откуда — и со своим норовом в чужой дом? Изрядный же гость! Такого только прими... — покачала головой Таисия Григорьевна.

IV

За столом в платье переодетый князя Урусова пришелец пышно и словообильно благодарил хозяйку за оказанный приём, много говорил о войне, о том, что её нужно поскорее остановить, что возможно это посредством мудрых решений российской государыни.

— Спросите его, мон кур, что же за разбойников он усретил? В округе-то, слыхалось мне, спокойно... — попросила старшая дама.

Поговорив немного с гостем, Наталья Никитишна ответила:

— Сказывает, то не здесь было, а подале.

— Вон, оно как! Что ж, сколько шёл — и не случалось по дороге ни поместий, ни людских дворов, чтоб хоть какую-то одежонку подзанять? — продолжала допытываться приживалка.

— Ах, душенька, Таисия Григорьевна, давайте оставим этот дискур. Ему, статочно, тяжело о таком говорить, — ответствовала княгиня.

С другой стороны стола послышалось робкое мычание. Никифор, доселе лишь молча поедавший угощение, решился высказаться.

— С вашего пермисьёну9, хозяйка ваша светлость, надобно вашему гостю евитца в Сыскной приказ и там о своём приключении объёвить. У нас мало дело знокомый в Сыскном имеется, так завтре ж могу их милость сопроводить и всё на словах знокомцу пересказать. Ноймём в деревне телегу и поедем. К ночи будем в Москве, а с утра в Сыскной.

— Славно дело, Никифор! Верно сказал! — обрадовалась Таисия Григорьевна. — Желал барыне пособить — так и вышло по-твоему. Ко времени твоя служба, молодец, ко времени!

Сидевшая рядом Пелагея тоже одобряюще закивала головой.

Пришельца приглашение к знакомцу из Сыскного застало врасплох. Судя по виду, положением гостя помещицы был он вполне доволен, и спешить куда-то не располагал. Однако, показывая понимание необходимости сообщения важного дела властям, изобразил рвение хотя б и тот же час поспешать в Москву: «Я10, я, уи11, уи, девуар де нобль12!»

Остаток вечера прошёл в распределении спальных мест. Никифору выделили пустовавшую подклеть в пристройке для прислуги. Фона поместили в гостевой горнице хозяйского дома.

В десять часов княгиня пожелала всем доброй ночи и вышла из аудиенц-камеры. Явилась девка и проводила немца в отведённый покой. Лишь приживалка со своей барской барыней осталась на месте.

Потушив почти все свечи, оставив одну, они лениво перекидывались картами и тихо беседовали. А когда погас и последний фитиль, возобновлять огня не стали, а задремали на креслах. И чего к себе не идут? Вовсе сон сморил? Либо ожидают чего-то? Чего ж можно ожидать в полночь в сельской глуши? Ужели не окончились происшествия в Ульеве? Толико за день произошло — не довольно ли для одного поместья?

Оправдались ожидания. Нелучшие.

Вдоль стены в сторону хозяйской опочивальни неслышно крадётся белёсая, еле видная тень. Послышался тихий стук. Затем дверь толкнули. Опять стук и человеческий шёпот.

— Чего ты здесь позабыл, батюшка?

Откуда ни возьмись, зажёгся свет, и тень обернулась пришлым немцем в одном белье. Обернувшись, фон увидел двух женщин со свечами и взиравшими на него без улыбки. В самое то же время дверь открылась, и вышедшая Наталья Никитишна спросила:

— Кто здесь шумит? Что за компания осередь ночи?

Увидев гостя перед самой своей опочивальней, княгиня спросила у него что-то. Тот ответил в своём обыкновении с размахиванием рук, со смешком и стараясь при том приблизиться к собеседнице.

Хозяйка несколько смутилась, и с запинкой поведала:

— Говорит, во всей Европе у… благородных людей так принято: коли не спится, беседовать друг с дружкой прямо в чём есть, в ночном одеянии...

Таисия Григорьевна, втиснувшись меж ней и фоном, велела:

— Так вы скажите, свет, что мы тут люди тёмные, живём по старинке. Нам такие обычаи неизвестны. Коли ему непременно желается по-европейски, так скатертью дорога в ту сторону. Вольному — воля...

Однако не успела Наталья Никитишна что-то вымолвить, как фон снова затрещал:

— Оль-ля-ля!.. — и что-то ещё.

Поклонившись сначала хозяйке, затем приживалке, он споро отправился в сторону отведённой ему светлицы.

Спать, тем не менее, Таисия Григорьевна отправилась лишь с рассветом.

V

На следующее утро Никифор завтракал вместе с дворовыми, когда в столовую явился, вдруг, пришлый немец, сопровождаемый Пелагеей.

Показав спутнику на свободное место у стола, женщина подошла к старосте и пошептала ему что-то на ухо. Затем она подошла к Никифору и подала ему узелок.

— Тут денег немного, а то ж у тебя, небось, все карманы пусты. С... энтим, — она кивнула на немца, — не выдумай играть ни во что, ни даже в хрюшки! Он и там предложит ставки ставить. А как согласишься — без гроша в Москву явишься.

Никифор кивнул. Затем он спросил:

— А чего, Пелагея Климентьвна, барыня их сегодня не пригласили за свой стол?

— Нездоровы с утра. До обеда выходить не станут. Моя барыня тоже не желают. Оттого в доме завтрак не накрывали, — ответила женщина. Затем она вернулась к напутствиям:

— Знакомым всем кланяйся. Матвея сустретишь — сказывай, мол, барыня ждут, когда приедет о матушкином здоровье доложить. Пущай на большой телеге приезжает, мы ему тут гостинцев припасли, а то в Москве ж всё дорого!..

... Едва телега отъехала от деревни, как Фон вытащил откуда ни возьмись карты и, перемешивая их в руках, предложил:

— Никифо́р, Москва — дольго! Фаро13? Ломбер14? Фофан15?

Московский увалень ещё не успел сообразить, как отвечать, а пришлец уже раскидывал на двоих.

— Никифо́р — банк16, — распорядился немец и пододвинул к молодому человеку стопку карт «рубашками» вверх. Показав на себя, он продолжил объяснение:

— Муа17 — понтёр18.

Возница обернулся и, усмехнувшись, поддел парня:

— В барские игры решил поиграть?

— Нет, мусью, не умею, — отказался Никифор.

«Мусью», не принимая отказа, начал сдавать. Телега выехала на Волоцкую дорогу. Парень спрыгнул и пошёл рядом с лошадьми. Своевольный попутчик огорчённо вздохнул и собрал карты.

К вечеру доехали до Звенигорода. Возница предполагал проехать город и заночевать в одной из деревень поближе к Москве. Однако, Фон восстал.

— Мюжьик! — кричал он. — Ночь тут!

Видя, что телега не останавливается, своевольный иноземец решительно спрыгнул с неё, и направился в сторону придорожного гербера19.

— Вот!.. Каков гусь, а? — рассердился возница. — Без порток в поместье явился, а всё барина из себя корчит!.. Нут-ка, поехали-ка дале без него! Когда-он седок без уважения, так-от и везти-то его должности-он нету!

— Нет, друг, — остановил мужика Никифор. — коли мы его тут оставим, он вернётся в поместье и сызнова станет барыне твоей досаждать. Потерпим-ка мы, довезём его до Москвы! А там я его своему знакомцу из Сыскного сдам, и пущай он в приказе барина покорчит! А мы посмотрим!

Представив, как Фон ломает из себя благородного в Сыскном среди подьячих, возница рассмеялся и, несколько оттаяв, отъехал в сторонку от дороги: перед ночёвкой надобно было распрячь лошадь. Уводя савраску на водопой, он предложил через плечо:

— Ну, давай на ночь располагаться. Я на телеге лягу. А ты поди, сена принеси, да и полезай под телегу!

Парень принёс две охапки — для себя и для немца, чтобы поспал, когда вернётся. Они поужинали, поговорили немного и легли.

… Гулящий попутчик припёрся лишь на рассвете.

— Никифо́р, — кричал он, — мюжьик!

Перепуганный со сна, парень выкатился из-под телеги и сел, пытаясь продрать ещё не открытые глаза. Возница вскочил и тропливо огляделся. Никакой тревоги не наблюдалось. Лошадь мирно паслась неподалёку. Фон широко улыбался и размахивал полуштофом.

Мужик, проглотив крепкое словцо, отказался от вина и пошёл запрягать. Никифор тоже отклонил руку с бутылью и стал перекладывать сено на телегу. Коли с самым рассветом тронуться, так и доехать пораньше получится.

Немец плюхнулся в телегу и из свёртка, который держал в другой руке, вынул две куриные ножки. Одну он протянул вознице, другую — парню. Те поблагодарили и приступили к завтраку.

Лошадка после ночного отдыха тянула вполне споро. Курочка оказалась вполне даже проваренной. Фон, узря повеселевшие лица попутчиков, захохотал и вдругорядь стал пихать им вино. Мужик раздражённо отмахнулся:

— Ты что, барин! Мне-от за савраской-он следить да, вишь, дорогу-он править! Мне ж, слышь, ни капли не можно!

Никифор, желая разрядить обстановку, взял полуштоф и отхлебнул.

— Доволен, коволер? Зокусили, выпили. На том блогодорим. Теперь угомонись подремли — чай, не спал всю ночь!

Не собирался утихать подогретый винными парами гуляка. Он сделал добрый глоток из бутыли и опять протянул её московскому увальню. Вопреки внутреннему голосу, вопившему уже, что пора отказываться, парень допил то, что оставалось, и зарыл стекляшку в соломе телеги: пригодится ещё мужику. Повернувшись к Фону, он обнаружил разложенные карты.

— Никифор, фаро! Лерне20! — пригаласил попутчик.

И какой нечистый подтолкнул молодца протянуть руку к стопке, положенной перед ним?!

Через минуту немец захохотал, откинулся на спину на телеге и пояснил:

— Ньет удача́!

Затем он потребовал ещё одной сдачи и сызнова проиграл. С досадой на лице он схватил руку Никифора и исследовал рукав. Не найдя ничего подозрительного, фон позвал:

— Мюжьик! Фофан — одьин раз!

Молодой человек спрыгнул с телеги и взял у возницы вожжи. Тот повернулся к немцу. Невдолге опять послышался недовольный вздох проигравшего иноземца. И опять разпоряжение:

— Никифо́р! Вьен21!

И вдругорядь:

— Мьюжьик!

— Нет, барин, я за дорогой смотрю, с Никифором играй! — ответил возница.

— Никифо́р, — Фон постучал пальцем по картам, — одьин капейка. Интерес22!

Что толкнуло московского увальня развязать узелок и достать небольшую денежку? Немец проиграл и на сей раз. С нарастающей досадой он потребовал:

— Мьюжьик! Никифо́р — играй!

Возница передал иноземцу вожжи и взял карту. Пришлец, вдруг, завертелся, захохотал и, нимало не смущаясь того, что мешает игре других, начал тыкать в карты пальцами, выкрикивая то «мьюжьик», то «Никифо́р», то вовсе непонятные слова. Возница проиграл Никифору, плюнул, отобрал у Фона вожжи и повернулся смотреть на дорогу. Иноземец взял карты и, на сей раз выиграв, с удовлетворённым спокойствием провозгласил:

— Дет зеро23!

Затем он завладел колодой и начал уже банковать сам. Никифор проиграл сызнова. Немец уже без шутовства и непо- нятных ужимок поставил весь свой выигрыш на банк. Парень ответил — и снова безвозвратно. Фон добавил выигрыш к ставке, понуждая и молодого человека выложить ещё денег.

В последующий час все деньги, полученные московским увальнем от доброй Пелагеи Климентьевны, перекочевали из узелка в бездонные карманы кафтана хитрого иноземного пройдисвета. Тот, изображая на лице уважение, произнёс:

— Никифо́р — сила! — и провёл рукой у лба, как бы выти- рая пот, который был пролит в потугах одолеть столь удачливого игрока.

Затем Фон упал навзничь на солому, раскинул руки и заснул. Парень пересел к вознице. В мрачном настроении он смотрел то на тянущуюся справа от дороги реку, то на резво бегущую коняжку, и старался оторваться от гнетущей мысли о проигрыше. Телега подъезжала к Хорошёвской переправе. На том берегу уже Московское подгородье.

VI

Взвился над Ваганьковскими чердаками охотничий сокол — красивая сильная птица. Низко над крышами пролетев, властелин неба развернулся и, почти не набирая высоты, повернул вспять на кречетника, а над самой головой земного друга вдруг сильно взмахнул крылами и, скоро отдаляясь от земли, огласил окресности победным свистом…

Издревле говаривали на Руси: «Угоди государю охотою, а там проси, чего хочешь». Оттого обустройство царской полевой потехи в Москве всегда было делом презельной государственной важности.

При Великом князе Василье Ивановиче, отце Грозного царя, в Ваганькове был заложен Потешный двор для содержания государевых псов и кречетов. Затем за Кудриной слободой обнесена была тыном изрядно просторная пустошь, и Потешный двор переселился туда. Теперь уже та местность стала зваться Ваганьковым, а оставленная — Знаменкой.

При Алексее Михайловиче на Потешном двору одних ловчих птиц: соколов, кречетов и челигов — насчитывалось до трёх тысяч голов, а запасной (кормовой) птицы — более ста тысяч гнёзд. Так любил соколиную охоту Тишайший царь, что сам сочинил и собственноручно написал наставление «Уряднику сокольничьяго пути».

Однажды в отлучке из Москвы государь в послании требовал от ловчего боярина Матюшкина: «Накажи Петру24, чтоб сам людей почасту днём и ночью смотрел, все ли тут, да и сам ты смотри их почасту, да прикажи и то ему: котораго не будет, и он бы насмерть сёк батоги. Да чтобы у них бережно было и пьяных бы не было, а за пьянство бы насмерть били…»

Со временем некоторые чердачки для ловчей птицы переместились в Семёновское и Коломенское, однако, главным местом Потешного двора так и осталось Ваганьково.

С тех пор Москва опустела, соколиная охота позабылась, вся знать переехала в Питер, и многие ловчие своё ремесло оставили. Однако, в надежде, что одумаются государь с придворными, вернутся в обжитый, уютный, приспособленный для управления страной город к исконным порядкам и занятиям, некоторые особо упрямые кречетники продолжали содержать и вынашивать25 ловчих птиц и отпускать их на вольные полёты по московскому небу. Оттого и не заводятся в округе ни сороки, ни вороны — все летающих хищников боятся.

В невидимые человечьим глазом выси воспарила гордая птица и окинула землю зорким глазом.

Всё видно соколу в Москве: и то, что Волоцкой дорогой приехала в город телега с тремя седоками: одним спящим на соломе и двумя сидящими на передке, и то, что от Володимирки вкатилася гружёная подвода с молодыми на ней супругами: он тощий, длинный, она с него ростом, а к тому ж дородная. Усмотрел сокол и странного чернобородого, нездешнего вида всадника, проскакавшего через Калужские ворота и едущего в направлении Конного двора на Болоте…

Нет никакого дела пернатому охотнику до всех этих людей: не ими он питается. Однако в Сущёве в ограде какого-то стоящего на отшибе дома произошло шевеление. Явление сие привлекло глазастую птицу, и, взмахнув крылами, подлетела она поближе.

Взгляду крылатого наблюдателя предстал запущенный двор, пёс на цепи и чья-то тень, быстро мелькнувшая и пропавшая. Лениво отвернулся и полетел к дому сокол: какое нынче ему дело до теней во дворах? Не превращать же гуляние в охоту!

VII

Вор проснулся ближе к ночи и, не вставая с лежанки, сладко потянулся. Ещё и не выглядывая на улицу, он понимал, что сумерки сгустились и наступила его трудовая пора. Да, время выходить на промысел. Желание валяться тотчас пропало. Он вскочил на ноги, осторожно подошёл к выходу и выглянул. Ни людей, ни собак видно не было. Хитрым запутанным способом спустившись с чердака на землю, он ступил за двор и отправился проверять, где что плохо лежит.

Ходить по улице надо с опаской: могут встретиться мальчишки, мужики, либо, что хуже всего, собаки. Никогда не понимал он, за что одни норовят его пнуть, другие погнаться и задрать. Какое дело собакам до того, что кто-то идёт по улице?..

Вор двинулся короткими перебежками от угла к углу в направлении речки. Ни собак, ни мужиков кругом не наблюдалось. Осмелев, он пробежал вдоль забора длинный отрезок до самой колодезной площади. Опять удача: близь сруба несколько баб чесали языки, набрав воды, а извечных врагов не было никого. Коль так, можно позволить себе не бежать и не красться, а размеренным шагом с достоинством пройтись почти по середине крестца и гордо войти в боковую улицу.

При выходе на речку воровские глаза засияли от счастья, неизвестно, за что улыбавшегося в тот вечер всем любителям поживиться чужим плохо положенным добром. На берегу сидел рыбак. Каково, а — рыбак на речке на закате! Означает сие, что поблизости лежит на траве выловленная рыбка!

Скорей туда, пока не свернул удочки добытчик, пока ещё ждёт последнего клёва! Петлями подбежать по бурьяну, затем подползти. Запах речной свежести сам подведёт к добыче. Вот, и корзинка. Всегда было б так просто! Теперь, схватив лежащего сверху язя, лишь беззвучно отползти назад, запрятать добычу в кустах и подобраться за следующей…

После второй унесённой рыбины послышался возмущённый голос рыбака. Охота окончилась. Вор вздохнул с сожалением и решил перекусить в перелеске. Есть у него там обжитая лежанка в кустарнике, где никто никогда его не потревожит.

В обильном ужине пренемало обретается веселящих душу составляющих.

Начинается всё предвкушением. Как радует сердце перенос добычи в укромное место, где возможно беспечно развалиться на травке и пировать, не опасаясь появления непрошенных гостей!

Второе — приуготовление стола. Пускай он состоит из двух рыбин и малого количества зелени — всё раскладывается так, чтобы при трапезе блюда не загораживали друг друга, и, вместе с тем, находились в полной доступности.

Наконец, обставлен стол. Чего ждать — пора пировать! Зубы — прямо в спину рыбы! И чавкать! Стесняться некого, да и незачем: своя добыча, честно сворованная…

А, уж, опосле ужина наступает последнее удовольствие: лежать пузом кверху и лениво вспоминать, как кусалось, чавкалось, разжёвывалось, а затем глоталось — и радоваться тому, что ещё кое-что осталось, что по надлежащем отдыхе возможно будет сызнова подкрепиться, и тогда, уж двигать по делам насущным.

Тёмной кромешной ночью на берегу реки отквакали лягушки и в перелеске заухали филины. Вор собрался назад, в слободу.

Даже в потёмках надобно передвигаться с осторожностью: мало ли, кто притаился в кустах?.. Но, наконец-то, слобода. Здесь есть и палисады, и дома — крадучись продвигаться не в пример легче. Беспрепятственно пройден один поворот, крестец…

Он повернул, было, за угол, но наткнулся на пьяного. Выпившие мужики бывают либо до невозможного приветливы, либо, насупротив, преизрядные драчуны. Вор, не испытывая судьбы, сиганул за рядом стоящий палисад.

Во дворе дома с заставленными окнами спала собака. Зверь вскочил от шума и злобно зарычал на пришельца. Тот, отскочив к углу строения, обернулся и внимательно присмотрелся: что-то в голосе пса показалось ему необычным. Однако, пользы в долгом неподвижном стоянии в незнакомом месте нет никакой. Он прыгнул на наличник, и далее вверх к слуховому окну чердака.

Внутри было пусто, тихо и не пахло ничем, помимо пыли. Котов в доме сём, явно, не водилось. Осознание этого принесло пришельцу небольшое удовлетворение. Через короткое время все углы были обследованы. Поживы не обнаружено, однако, находка — сам чердак. Замечательная лёжка найдена! Вор с удовлетворением зевнул, оскалив крепкие зубы. Ему тут же захотелось растянуться во всю длину на пыльном полу и таким отпраздновать образом новоселье.

Пролежав с закрытыми некоторое время глазами, он, вдруг, навострил уши: снизу, из горницы, слышались тихие звуки: то ли кряхтение, то ли стоны, то ли плач. На полуночный не смотря час, кто-то в доме не спал. Ну, нигде нет в мире сём спокойствия!

Notes

[1] прихожая палата в благородном доме

[2] обычное прозвание местных придорожных разбойников

[3] не решается (фр. hésiter)

[4] барская барыня — старшая из женской прислуги

[5] ступай домой! (фр.)

[6] на старом московском наречии неопределённые местоимения произносились так: нибудь-что (кто), и т. п.

[7] лубочными картинками нескромного содержания

[8] ночлега

[9] пермисьон — позволение (петимерск.)

[10] да (нем.)

[11] да (фрац.)

[12] долг дворянина (франц.)

[13] (сокращённо от «фараон») карточная игра, позднее известная, как «банк»

[14] карточная игра

[15] карточная игра «в дурачки»

[16] распорядитель картами

[17] я (фр.)

[18] заказывающий карту

[19] в XVIII веке трактир

[20] учись (нем.)

[21] иди сюда! (фр.)

[22] ставка

[23] долг — ноль (фр.)

[24] подсокольничьему Хомякову

[25] натаскивать (охотнич.)

Глава 2

В народе говорится: «Москва не вдруг строилась». К словам сим добавить возможно: да и Москвой-то она стала не за один день.

От воплощения Господня девятого века предание говорит о стане Олега, блюстителя престола князя Игоря, у слияния рек Смородины и Неглинки.

Вероятно, в том же самом месте остановился для отдыха во втором на десят столетии сын Володимира Мономаха суздальский князь Юрий. Рядом возвышался Боровицкой холм, где жил отшельник Букал, а в Крутицах обитал Подон, родом римлянин, человек мудрый. Всё пространство от реки, неизвестно, когда ставшей из Смородины Москвой, до Яузы и далее было чудной красоты сосновым бором, окаймляемым, помимо Неглинки и Яузы, речками Крапиловкой, Синичкой, Кабанкой, Чечоркой, Самотёкой. Деревни в окрестностях: Воробьёво, Симоново, Высоцкое, Кулишки, Кудрино и Сущёво — принадлежали новгородскому боярину Степану Кучке, который жил у Поганого пруда, переименованного несколько спустя столетий в Чистый. Долго ещё, вплоть до XV века, обширная местность от Лубянки до Сретенских ворот прозывалась в народе Кучковым полем.

Далее в летописи описано малопонятное событие: князь, впоследствии названный Долгоруким, оказался ещё и Быстроногим — настырно гонял он по окрестностям боярина Кучку, а как нагнал, убил. И много столелий спустя на Москве знающие люди показывали тот самый, якобы, куст, за которым робкий новгородец прятался от запальчивого проезжего, заглянувшего в гости.

Проспавшись и опохмелившись, Юрий Володимирович в содеянном раскаялся, нежно позаботился о безутешной вдове, а дочку, красавицу Улиту, выдал за сына, Андрея Боголюбского.

Затем Долгорукий и Быстроногий стал вдобавок ещё и Великим — князем киевским. Сына же посадил в Володимире на Клязьме. Лежащее на пути сообщения двух городов становище у реки Москвы стало расширяться. Летописная запись от 1147 года повествует, что марта 28 дня Юрий пышно угощал здесь своего союзника Святослава Ольговича Северского.

Около того же времени на холме был построен невеликий деревянный город, что тогда означало княжеский двор. Жилище Букала, на пепелище которого впоследствии отстроили Спаса на бору, оставалось снаружи тына. Рядом со стенами появились посад для лучших людей и слобода для прочих.

Проживали тогда в Москве мещане, сиречь, люди, живущие натуральным хозяйством и, по мере возможности, извлекающие выгоду из преимуществ места, как то: оживлённой дороги, перекрестья торговых путей и тому подобного — предоставляя путникам стол, ночлег и мелкие услуги. Особенностью мещанского уклада жизни является, помимо прочего, ещё и весьма сильный голос хозяйки в семье.

В таком виде Москва и претерпела разрушение от нашествия Батыя. Кремль появился тотчас после ухода монголов. Сын Александра Невского, Даниил, перенёс своё жилище из Володимира на Боровицкий холм, выстроил детинец и присоединил к своим владениям Переяславль Залесский. Однако, деревянный тын через два десятка лет сгорел, как затем и погибла в пожаре крепость, заново отстроенная Иваном Даниловичем Калитой.

Положение навсегда исправил Дмитрий Иванович Донской, приказавший возвести стены из белого камня. Тогда-то впервые и назвали Москву Белокаменной.

Проживающие в городе мещане во множестве подвизались в обслуге князя: стали ратниками, дружинниками, а также ремесленниками, обслуживающими войско: кузнецами, кожевниками, кольчужниками, саадачниками, каменщиками. Мещанский же уклад семьи оставался, при том, неизменным.

Привлекаемые княжьим двором, со всех сторон съезжались к городу гости с товарами. Затем и московские зажиточные горожане тоже стали предпринимать торговые поездки в дальние края. Москва богатела и набирала уважение от остальных русских земель.

В то время и сложился знаменитый и так любимый русскими людьми склад души московского человека — дорожащий соседями и роднёй, а оттого хлебосольный, скорый на привет и слёзы, любящий пересуды и меткое словцо, терпеливый к обидам, не вдруг воспламенимый, но раз занявшись, отчаянный в битве и долго затухающий.

I

В самый обыкновенный сентябрьский день, когда по голубому небу плывут свинцово-тяжёлые облака, а весёлое солнышко всё стремится тучи разогнать и вдосталь осветить и Кремль, и площадь, и, вдобавок, реку, и споро ветшающие стены Белого города, и дворцы, и дома, и пустоши — именно в такой заурядный день мимо Конного двора проходили длинные голенастые ноги в новеньких, только летом от Макария[1], козловых сапогах. Несли они синий с иголочки тафтяной кафтан, тощую шею, долгий нос и шведскую треугольную шляпу. По бокам болтались рукава с костлявыми запястьями и нескладными тонкими пальцами.

Имя носу было Матвей Комаров, а лет целых почти двадцать. На вопрос о том, чем занимается, обыкновение имел он отвечать: житель города Москвы.

Когда-то в совсем раннем детстве его, сироту, выкупила из крепости добрая барыня, в дому которой он затем долго служил экономом. Муж хозяйки оказался тоже хорошим человеком, хотя и служил в былое время при Дворе в немалых чинах. Отставной генерал выучил смышлёного мальчика грамоте и немецкому языку, а также позволял читать свои книги.

С тех не столь далёких пор юноша отплакал на похоронах доброго барина, порадовался свадьбам хозяйских дочерей, а несколько позже и за саму барыню, надёжного нашедшую спутника жизни. И вот, уже возмужалый молодой человек ездил погостить в далёкое заволжское поместье к вечной своей благоделательнице, откуда едва-едва что вернулся.

Ноги поднесли длинный нос к Живому мосту. Матвей поспешал к Ильинским воротам, где увидеть надеялся своего единственного и, следственно, лучшего друга Никифора.

Протолкавшись по неизменной толкучке вверх по Москворецкой мимо Мытного двора, пройдя справа Варварку, он слева минул Василья Блаженного и пушки у Лобного места, затем, обогнув фряжские ряды, свернул на Ильинку, прошагал до Глаголя, протиснулся в толпе по кривому потоку до Новой площади и услышал доносившийся с той стороны стены зычный голос:

— Арапские мальчики и немецкие бабушки! Подь-подходи, раскупай! Великое Божеское наказание! Как брат с сестрой обвенчался!.. Купецка дочка молодая, придя к прикащику в избу, стыд девичий презирая, вперила взор свой...

Молодой человек вышел из ворот — и увидел, наконец, знакомое обличье.

Приятель тоже заметил его и заголосил на всю площадь:

— Мотвей, брат! Вернулся! Эк, ты долго пропадал! Тут столько всево понаслучалося! Пойдём росскожу!

— Никифор, брат, мне тоже есть, чего тебе рассказать! Я же, ведь, знаешь, брат, в деревне — женился! — кричал в ответ долгий нос, хлопая друга по плечам. — Жену Капитолиной звать.

— Вот, так новость! Мотвей остепенился! — полез Никифор обниматься. — Пойдём, брат, зо стеной[2] но Яузе место есть — и не дует, и кругом никово. Посидеть сможем, поговорить, выпить по чарочке...

— Нет, пойдём-ка лучше ко мне! Капитолина щи приготовила, в печи нас дожидаются. Дома и поговорим, и выпьем! — возразил остепенившийся друг.

— Добро! Ты ж зо мостом нынче живёшь? У меня там дело к Федулу Ивановичу. Дело справим — и к тебе!

— А какое дело у тебя к Федулу Ивановичу?

— Тебе, Матвей, разве не ведомо ещё? Никифор-от бегал к зазнобе в Рузу, да там-то немца изловил! — пояснил проходящий мимо незнакомый человек. — А немец-эт был мошенник, в карты плутовал. Никифор-то думал его в полицу сдать, да тот по дороге сбёг!

Прохожий ушёл так же неожиданно, как и начал говорить. Друзья поглядели ему вслед и тронулись в сторону моста, переговариваясь по пути. Никифор вздохнул:

— От, Москва! Всё переврут! Я, брат, был в Ульеве у дочки твоей хозяйки, кнегини Ноташи.

— О-о! А что за дело у тебя было к Наталье Никитишне?

Поморщившись, Никифор пояснил:

— Да так, было кое-што... Оне сами позвать изволили... Но ты дослушай! О ту пору туды зоевился немец. В одном исподнем, босой. Деклорации[3] вёл, мол розбойники ево обобрали. Где там розбойники? Никово никто не трогает, а ево, вишь, тово... Чую: энтому семерых посади — всех до смерти заврёт! Пелагея Климентьевна то ж объявляла: «Не то что-то Фон бает». Я и сказываю при всех: надо-мл, энтому коволеру в Сыскной доложить. У нас-мл там знокомец служит, я провожу. Думаю: Федул Иваныч розберутца. А Фон: «уи, уи, я, я» — а у сомово глаза злые. Пока ехоле на телеге до Москвы, все деньги у меня в карты повыиграл. И какая нелёгкая толкнула в руки их взять?..

— Кто-то, помнится, меня поучал: не притрагивайся, Матвей, к пятидесяти разбойникам! И кто ж то был, не помнишь ли, Никифор? — посмеялся приятель.

— Ой, не вереди рану, брат! Сомому тошно. И Пелагея Клименьевна ноказывали: «Не вздумой с энтим вавилой[4] играть ни даже в фофаны, либо в хрюшки. Без единой деньги оставит». То ж и случилось! Но ты слушай дале! В Москву преехоле — Фон тут же распрощался. Я, бает, на Кукуй пойду. Уговорились заутро идти в Сыскной. Я в уреченное время пришёл, а Фона нет, как нет! Вот, какая комиссия! Сей дискур и думается мне объевить Федулу Ивановичу.

— Матвей! Никифор! — послышался оклик.

Друзья взглянули в сторону кричавшего и увидели толстенького человека средних лет в партикулярном кафтане и круглой шляпе. Федул Иванович Левшин, Сыскного приказу секретарь, по-народному, сыщик, сам спешил к ним. Молодые люди побежали к знакомцу, громко в радостном возбуждении его приветствуя:

— Федул Иванович, доброго здоровья! Как же долго вас не видел!

— У нас к вам большое дело, Федул Иванович!

— Слышал, слышал, — ответствовал Левшин, — люди ещё вчера сказывали, мол у Никифора ко мне дискур приватный. Что же у тебя за дело, Никифор?

— Подозрительный появился немец. Пришёл в поместье без платья, в одном белье, баял, мол, розбили ево по дороге розбойники. Я и говорю ему: пошли в Сыскной скажемся властям. Дескать, у меня там и знокомец...

— Наслышан, наслышан! — перебил его Федул Иванович. — Весь город судачит, что Никифор к зазнобе в деревню бегал. И кто ж она? Не Климентьевна ли?

Никифор попытался ответить, но сыщик сызнова его перебил:

— А поклон передал ли от меня княгине? Как она поживает?

И вдругорядь не слушая ответа, поменяв голос на деловой, он распорядился:

— Сему учиним разбор завтра. А нынче я спешу. Матвей, за мной! Никифор, ты стой тут!

Друзья, не понимая ничего, переглянулись. Затем Матвей поплёлся за Левшиным назад к воротам, а Никифор остался стоять с раскрытым ртом.

Прошагав несколько, Матвей подбежал к сыщику и спросил:

— А куда мы идём, Федул Иванович?

Тот подмигнул:

— К архимандриту Казанской Богоматери[5] на обед.

— Но... — млодой человек запнулся, подыскивая слово. — Они ж меня не приглашали!

— И меня тоже — и что с того? К архимандриту всегда много люду ходит. Он привык уже.

— А почему тогда вы Никифора с собой не позвали?

— Вот ещё! Торговец поповским товаром[6] — на обеде у архимандрита. Речь мужицкая, ужимки, платье какое-то... А привёл его дворянин Левшин. Что обо мне подумают! Ты-то, вон, воспитан, речь книжная, одет чисто. А он...

Какое-то время Матвей и не знал, что сказать. Затем он остановился, поклонился и вымолвил:

— Покорнейше благодарю, ваше благородие Федул Иванович, за приглашение! Однако, состоя в сословии подлом, как и известный вам Никифор, не смею принять его. Не в моём чину с важными господами за одним столом сидеть. За сим имею честь пожелать вам доброго дня и прошу меня экскузовать[7]!

— Тьфу!.. — топнул, было, ногой сыщик. Однако, молодой человек, уже не слушая его, бежал туда, откуда пришёл, разыскивать друга.

Никифор стоял за воротами в раздумье: поторговать ещё с часок или пойти обедать на Яузу, когда на него наскочил запыхавшийся Матвей.

— Пошли, брат, к нам, хозяйка моя заждалась уже!

— А чево там у Федула Ивановича было зо дело?

— А-а, там всякие дворяне и важные люди сидят. Я и сказал их милости, что мне там быть не по чину. И суды побежал.

— Ты што мольчишка, Мотвей?! Уж семьёй обзавёлся. Не тебе уже по улице беготь.

— А щи же стынут. И Капитолина ждёт.

II

Дом Комаровых стоял несколько позади Винного двора в проулке вправо от Козьмодемьянской. По загону во дворе бегали куры, где-то хрюкала свинья. На крыльцо вышла молодуха превеликого роста и ещё пущей дородности.

— Вот, Капа, привёл! — провозгласил хозяин. — Энто и есть Никифор.

— А я уж думола сызнова печь ростапливать! — прогремела молодая жена. — Вы нейдёте и нейдёте. Всё остыло вконец.

За столом, хлебая щи, которые оказались вполне даже горячими, гость выслушивал просьбу хозяина:

— Хотим попросить тебя, Никифор, пожить у нас тут с недельку. Мне надобно к княгине Наталье Никитишне гостинцы от матушки отвезть, да они ж захотят и Капу посмотреть. Коли вдвоём поедем, за три дня не обернёмся. Думается, неделю, прикидывать надобно. А у нас и куры, и хрюшка — их всех кормить. У несушек яйца брать день за день. Ты уж, брат, порадей друзьям, побудь тут на хозяйстве. А то, с соседями мы ещё не изрядно коротки.

— Эк, Мотвей россудителным стал! — восхитился гость. — Веришь ли, хозяйка, он ране вовсе не токим был. В голове один ветер. То семейная жизнь но нём отрозилася!

Капитолина, повернув влюблённые глаза к мужу, ответила:

— Но нём путешествие сказалося. Мы когда суды, но Москву ехали, он мне всё-всё россказывал, как где ехал, и что с ним приключалося. Так много всего росскозал — и про Мокарьев, и про Нижний, и про Муром, и про Володимер, и про Коломну... Словно сама с ним этот путь проехала! Затем она повернула беседу на гостя:

— А у вас, Никифор, говор, ровно как у нас в деревне! Родители оттель, с Волги? Либо как?

— Посестрима[8] старшая есть, — ответствовал тот. — С ростовщины родом. От неё и перенял.

— А ты знаешь, как его в городе кличут? — похвастал хозяин знанием личных дел друга. — Непорочным отроком!

— Вон-эт, оно как! Отрочество, стало быть, сохраняет? Добрый муж кому-то достанется!

— Ну, Мотвей, ты ж всю мою подноготную не оглашай хозяйке! — вмешался смутившийся Никифор. Поняв, что самое время оставлять молодожёнов одних и потихоньку убираться, он спросил:

— Так, когда, брат, к тебе перебираться? Когда едете?

— А коли ты согласен, друг, так завтре ж с утра и приходи. Мы тебя соседям покажем и тронем. Ты тогда тот же час на торг, а вечером уж ночевать будь.

III

Парит над Москвою сокол.

Что делать ему над городом? Поживы здесь хищной птице не найти.

Да, уж, получше кого угодно знает небесный охотник, где бить дичь, а где прогуливаться в удовольствие души.

Люди — странные звери: возомнили, что всех умнее. Взирают на остальных тварей сверху вниз, и все действия их связывают с единственно основными потребностями сна, еды и продолжения рода.

Нет, дорогие, не так. Со́кола также, как и вас, тянет время от времени прогуляться там, где, хотя и небогато с добычей, зато много движения, шума, живой суеты. Соскучился он по вам, дуракам, навестить хочет, а вы… Эх, люди!

Отдыхает — плавно взмахивает крылами красивая величавая птица. Заметил зоркий глаз: от Хорошёвских лугов въезжает в город тяжело гружёная подвода. Глянь-ка, а не те ли на ней двое, что неделю назад уезжали по Волоцкой?

Какие-то из людей решили за всех зверей, что, мол, нет у них памяти. И придумывают же себе что ни попадя — небось, от великой сытости… А в природе вовсе не так. Всё и всех помнит крылатый охотник — и тех на подводе он тоже в миг узнал. У них дом в Заречье. Когда они уезжали, ходил по их двору ещё один человек, скотине корму задавал. Посмотрел, скряга, вверх на кружащего пернатого хищника, и кур под крышу загнал. Затем он утром уходил к Китай-городу, а вечером, видно, возвращался, поелику наблюдал его ротозей небесный и на другое утро. Однако, последние три дня пустой стоит двор, и в доме нет никого. А детина тот — знает сокол, где он. Знает, да не скажет. Вы ж не спрашиваете, люди! Ну, и ищите сами!..

Во дворе дома в Сущёвке, где дней несколько тому заметила ловчая птица шевеление, сызнова двигались кусты и трава. Как соблазнительно!

Крылатый охотник, не выдержав искушения, взлетел над самым местом, сложил крылья, и камнем бросился вниз на добычу.

С неописуемой скоростью несётся к земле тёплый смертоносный комок. Через мгновение он выпустит лапы с когтями, расправит крылья и, подхватив на остатке падения жертву, взмоет с нею вверх так же бесшумно, как и при подлёте. Лишь спустя время мужики схватятся за шапки, а бабы учнут приседать, охать и звать детишек… Когда они поймут, что произошло, и хватятся, да-а-ле-ко уже будет пернатый смельчак!

Не наступило то мгновение.

Именно тогда, когда почувствовалось соколу, что вот-вот пора, какая-то неведомая сила заставила его раскрыть крылья. С шумом разрезав околоземный густой воздух, набрал воздушный хищник высоту, и в сторону направился Ваганькова, на ходу дивяся своему поведению.

IV

Кого может оставить в спокойствии осознание того, что совсем неподалёку есть дом с безлюдным двором, пустым чердаком и неким живым существом внутри?

Вор не находил себе места от любопытства. Никаких сил усидеть на месте и благоразумно дождаться ночи у него не было.

Пробравшись без приключений к знакомому уже месту и перемахнув покосившийся тын, встречен был он непривычно тусклым и злым лаем. С удивлением обернувшись и присмотревшись к псу на цепи, незваный гость, вдруг, понял: зверь давно не кормлен, и изрядно уже истощён. Вздохнув и посочувствовав собачьему невезению, пришелец поспешил обежать кругом дома в надежде найти какую-никакую лазейку для проникновения внутрь.

Все окна были закрыты ставнями. Но в углу под завалинкой виднелась какая-то то ли щель, то ли прореха… Вор попытался залезть. Под завалинкой было так тесно и страшно, что он в ужасе выскочил обратно. Обойдя дом ещё раз он попытался запрыгнуть на ставню. Та плотно держалась у окна и расшатать её не получалось. Зато при взгляде сверху за домом обнаружился огород.

Вор понял, чем задобрить сварливого давно не кормленного цепного сторожа. Сорвав на огороде огурец, он отнёс его измученной жаждой собаке. Псина так набросился на овощ, будто бы считал его главным своим врагом. Незваный гость, тем временем, исследовал крыльцо. Нет, через крыльцо также попасть в дом возможным не представлялось.

Как же быть? Желая во что бы то ни стало залезть внутрь, Вор побежал исследовать стенку со стороны огорода, и в это время над головой послышался шум крыльев. Он поднял голову и обомлел: с неба летел вниз на него сокол с огромными выпущенными когтями. От страха пришелец запрыгнул в давешнюю тесную прореху под завалинкой и протиснулся как можно глубже. Переведя дыхание и успокоясь, Вор обнаружил, что нора, хотя и тесная, проходит и далее. Куда ни кинь, а лезть приходилось здесь и нигде инуде.

Он полз и протискивался, и вдругорядь протискивался, и опять полз, извиваясь, в такой тесноте, что невозможно было вздохнуть, и, наконец — выбрался из лаза в пространство под полом. Не зря, всё-таки, он весь вывозился в земле и едва не задохнулся в теснейшей щели! Как много нового неисследованного пространства! Пытливому взору открылось во тьме очертание ямы, вероятно, погреба. Вот, так удача! Наверняка, пожива любопытного смельчака окупит все предыдущие трудности!

Однако, ликование продлилось лишь мгновение — он сызнова услышал негромкие всхлипывающие звуки. Погреб —потом. Как бы выбраться в горницу?

Обследовав углы, настырный пришелец обнаружил достаточно приличную дыру в полу, и почти без труда вылез наверх.

В пустой светёлке пахло пылью. На столе ничего съестного не было. В глухом углу располагалась притворенная дверь в чулан.

Вор уцепился за край двери, поднатужился, ещё поднатужился, передохнул малость и вдругорядь поднатужился… Дверь не выдержала натиска, заскрипела и приоткрылась.

Внутри чулана лежал связанный по рукам и ногам мальчик. Открыв глаза, он посмотрел на Вора и глухим голосом просипел:

— Киса!..

V

Родной двор встретил Комаровых нежилым холодом. Живность вопила от голода. Печь в доме была нетоплена.

— Экой друг! — проворчала в сердцах Капитолина. — Как же так можно — обещаться и не делать? Так и сказывол бы: ины дела есть, не могу.

— Постой, Никифор не такой! Не инаково, что-то потрафилось[9]. Нут-ка, спросим соседей, — ответствовал Матвей.

Те не заставили себя долго ждать и взошли на двор сами.

— Третий день, как нет вашего приятеля! — пояснили они хозяевам. — Уж, и не знали, что делать. Курам, вон, крупки малость сыпанули, а то ж жалко животину...

Наскоро распрягши лошадь и сняв с телеги гостинцы, Матвей выскочил со двора и помчался к Ильинским воротам. Друга там не было. Перейдя площадь, он спросил у нищих, был ли сегодня торговец поповским товаром? Оказалось, что уже третий день никто Непорочного отрока не видел. Кто-то припоминал, что, вроде, он увязался за проходившем третьего дня страшным черноволосым чернобородым человеком. Однако положительного ничего никто не сказал.

Вечер уже совсем клонился к ночи. Что можно найти в темноте? Московский житель уж вовсе наладился ворочаться домой, когда его окликнули сзади:

— Ты же Матвей? Никифора знаешь?

Молодой человек обернулся. Вопрошавший был невзрачным слободским, судя по виду и обличию, коротко знакомый с Ивашкой Хмельницким[10].

— Да, знаю Никифора! Где он?

— Дай на вино — скажу.

Получивши небольшую денежку, невзрачный молвил:

— В тюрьме он.

— Как в тюрьме?! Что же он сделал? — переполошился Матвей за друга.

— Ты дай на вино, как полагается, а не подаяние, как.. им, — мужик кавнул на нищих, — тогда всё и скажу.

Получив уже гривенник, заносчивый торговец тайной Никифора сообщил:

— В бражной тюрьме[11]. Третьего дня без памяти привезли.

— Однако, ваше здоровье, без памяти — не означает пьяным. За что ж его в тюрьме держат?!

— Вот, и я о том же, друг! Оне, анафемы, лишь бы в застенок человека запихать! Подумаешь — штоф пригубил, да пошатнулся, когда шёл! А оне, ж, драгуны-те, и рады в тюрьму волочить! Ты ж меня понимаешь, брат? Пойдём, выпьем за Никифора! У тебя ещё деньги есть?

— Премного благодарен вашему здоровью за сведения и за приглашение, — ответсвовал друг и брат всех бражников. — Однако мне теперь же надобно в тюрьму. Отчего прошу меня экскузовать. Никак выпивать не можно сегодня.

— Дык, и я ж о том же! Непременно сей же час надобно Никифора проведать. Почему и нужно купить штофик для храбрости. Оне ж там анафемы такие — ка-эк з-закр-ри-чат на тебя! А когда ты зубки сполоснул[12], тебе всё едино. Им-то надрываться угрожать, орать... А ты знай себе — улыбайся, и гни черёмуху в дугу. Отдавай, мол, Никифора — и всё тут!

— Матвей! Матвей! — послышался оклик.

Храбрец без штофа взглянул в сторону звавшего, и тут же засобирался восвояси.

— Ну, ты ж... Скорей туды к нему давай, а то ж-от ждёт же!

Московский житель повернулся на оклик и помрачнел. К нему, спеша и поддерживая живот, приближался сыщик Левшин.

— Оставь сердце, Матвей, я и так уж поплатился! — начал он, отдуваясь. — За то, что старых друзей на благородную компанию поменял, поплатился! И что там за благородство за такое?! Так, название одно!..Теперь, вот, и поговорить не с кем. Право слово, хоть в одиночку выпивай!

— Весьма сочувствую вашей чести и сердца на вашу честь отнюдь не держу, — отвечал молодой человек. — Однако теперь же должен бежать вызволять из беды известного вашей милости Никифора. Ежели будете в гуморе[13], завтра или на днях подойду к присутствию, и тогда все ваши декларации выслушаю. Теперь же попрошу покорно меня экскузовать, дело промедления не терпит!

— А что у Никифора за беда? Статочно, и я в чём посблю? — спросил Левшин.

Матвея озарило: Сыскного приказу сыщик изрядно помог бы с вызволением друга.

— Ежели возьмёте на себя такой труд, ваша милость, во многом Никифору пособите.

— Оставь величания! Я-то, слышь, старше тебя! Меня уважать надобно. Сказывал же, что сердца не имеешь, а сам-он!.. Говори, что с Никифором!

— Он, видете ли, нынче находится в… — Московский жи- тель запнулся, соображая, как бы выразиться, дабы не спугнуть добровольного пособника.

— Скажешь ты нибудь-когда, или мне тут всю ночь из тебя слово за словом клещами вытягивать?!

— В бражной тюрьме, — выпалил Матвей. — Однако, Федул Иванович, не подумайте! Никифор вовсе со штофом не обнимается, за ним такого никто не замечал! Он и в карточную зернь... почитай, вовсе не балуется, и к дамскому полу исключительно с уважением и никакого легкомыслия!

— А в которой? У Пресни, либо у Петровского раздаточного двора? В Москве бражных тюрем несколько!

— Э-э... Не-е… успел спросить...

— А от кого узнал? Эх, Матвей, Матвей, голова хромая!

— От человека, который ушёл, когда вы подходили!

— Ты ему давал чего? На вино деньги давал?

— Дал... С лишком даже дал, — ответила хромая голова, жалея полтины.

— Тогда дело поправимо. Нут-ка пойдём!

Спросив у нищих, в какую сторону направился изветчик никифоровой тайны, приятели направились в сторону Хитровки. Знакомое увидав в темноте обличье, Матвей крикнул:

— Э-эй, постойте!

Однако, изветчик в страхе, что отнимут деньги, прибавил шагу.

— Куда же вы? Постойте! — увещевал его молодой человек.

Детина вовсе побежал.

— Из какой бражной ты вышел? — выкрикнул догадавшийся о причине бега Левшин.

— У Петровского кружала! — ответил тот и продолжил бег.

Узнав направление, приятели развернулись и направились выручать Никифора.

VI

На стук в тюремные ворота со двора откликнулись:

— Кого ещё черти принесли?! Поздно уже. Приходите завтре!

— А повольте, ваше здоровие, спросить, Никифор, что у Ильинских торгует, тут ли? — спросил Матвей.

— Тут, тут ваш Никифор! Но он сказывал, мол, не у ворот торгует, а на Глаголе[14]!

— Извольте выпустить его. Он проходит в Сыскном приказе по важному делу! — велел Левшин.

— Ну, так завтре и приходите, забирайте. Коль он вам знаком, выпустим, препятствий чинить не будем!

— Нет, любезный, он нам нужен теперь, — Настаивал Федул Иванович. — Выпустите, окажите содействие властям!

— И какая ж надобность у Сыскного к Никифору осеред ночи? Да вы подлинно ль оттель? Где письмо[15]? — спрашивали из-за ворот.

— Что, вы думаете, мы тут шутки шутим?! — повысил голос уязвлённый сыщик. — Я здесь согласно наказу Сыскного приказу советника Воейкова!

— Нам, тёмным людям, толь великие господа не ведомы! Приходите завтре с утра, тогда и набольшие[16] наши подойдут. И письмо захватите от самого советника, эт-та, Воейкова — им пока́жете! И тот же час получите своего Никифора целым и здоровым, — ответствовал голос со двора.

Однако, сыщик Левшин был не из тех, кто сдаётся.

— Думается мне, коли вам советник Воейков не знаком, статочно знаете Улиту, хозяйку[17] Тимошки Иванова из Зарядья?

Человек во дворе озадачился.

— Известен мне Тимоха, и с хозяйкой его знаком. Кто ж Улиту не знает?!

— А вестимо ль вам, что к ним на двор полицейские драгуны взошли, иконы взяли и нательные кресты сорвали?

— У Тимошки?! У Улитки?! Чего ж у них брать, они сами нищие?!

— А Никифор по тому делу идёт самовидцем[18]! Те ж драгуны его к вам суды и привели! Никаким пьяным он вовсе не был! То полицейские бесчинничают.

За забором ничего не ответили. Спустя некотрое время ворота приотворились, и караульный вывел Никифора. Матвей попытался всунуть ему в руку пятиалтынный, однако получил твёрдую отповедь:

— От друзей Тимошки с Улиткой не возьму! Найдите тех аспидов и всыпьте им до новых веников!

VII

— За каким же человеком ты увязался, Никифор? — спросили приятели в один голос.

Они встали в Петровском кружале поодаль от толпящихся завсегдатаев. Левшин взял себе и Матвею по чарке вина. Непорочному отроку приятели дали сразу две в обе руки, но, желая поскорее рассказать о своих приключениях, тот забыл обо всём на свете.

— Стою я у ворот, а он идёт в сторону Пролому. Глаза — сверкают. Волосы — смоль. Рост — во! — парень поднял вверх выпрямленную руку. — Ну, я и решил розузнать, куды ноправляетца, да, и ещё, гледишь, чево...

— А опосле?!

— Иду зо ним. Он на Моросейку — и я тож. Он свернул в Ормянский — и я зо ним. Тут гляжу — Фон шагает!

— Что за «фон»? — не понял сыщик.

— То, ваше блогородие, когда я был у кнегини Ноташи... Нотальи Некитишны в поместье, там объевился немец. Имя моё, сказывал, Фонцыц. Баял, дескать, его в лесу лихие люди обобрали. Я и предложил: а росскожите, коволер, сей дискур на Москве моему знокомому из Сыскново преказу! То я про вас, Федул Иванович, ему зокинул.

— Так, энто ему ты, пока в телеге ехал, все деньги, что на дорогу были, в карты спустил? — засмеялся Левшин.

— И не знаю, что тогда но меня ношло... — погрустнел Никифор.

— Так что Фон-то, брат? — перебил Матвей. — Увидал ты его... Где — на Маросейке?

— То-то и оно, што нет! — оживился Никофор. — Вроде, как от Космы и Дамиана шёл. Я ещё подумал: «Чево ему в нашей церкви делать? Уже не окреститься ль думает, штоб на кокой барыньке московской женитца?»

— Энто так, часто такое слышно: усмотрит пришлый вдову с гомзулей[19] — и тут же в церковь креститься, — согласился Левшин. — А затем — к ней, и давай мелево разводить: я-мл всю жизнь искал такую, как вы, и ваша вера мне по сердцу...

— Ну, и ты объявил нибудь-чего кавалеру фон Цыцу? — встрял с вопросом Матвей.

— Нет, он сам меня признал! Руки поднял: «Оль-ля-ля, Никифо́р!» Обнял меня...

— А дале?

— А дале — не помню... Помню: Фон что-то балакает... И — конец.

— Что за конец?!

— Меня трясут, пьяницей поносят, волокут... Ничево не пойму!

— Статочно, что раздавил ты до обеда мушку[20] с либо-кем из проходящих приятелей, — заметил сыщик. — А Фон и сам, чается мне, о тому часу медведя поборол[21]. Он тебе в лицо дыхнул — ты тут и сомлел!

— Не могу, ваша милость Федул Иванович, с вами конкордировать[22], — вступился за друга Матвей. — У Никифора друзей много, и ни с кем из них он на торгу мушки не раздавлвает. С чего бы, вдруг, ему выдумалось выпивать в тот день?

— Ну, так никогда не раздавливает, а тут раздавил. К тому ж ещё и от Фону надышался. Вот и стало дурно нашему... невинному узнику! — не уступал Левшин.

— Мне же мнится, что Никифор упал от истомления чувств, — не уступал Матвей. — Он это время постоянно был занят разными комиссиями: то в деревню отлучался, то кавалера фон Цыца на Москву привозил, и тут его потерял, затем за моим домом смотрел, а потом, вдруг, чёрного человека увидал — и тут же их фонское кавалерство. Кто угодно может обмереть!

Непорочный отрок вертел головой то в одну сторону, то в другую, пытаясь встрять в разговор, однако приятели никак не давали ему такой возможности. Наконец, он отпил из одной чарки, поднял руку и выкрикнул:

— Всё не то!

— А чего он за твоим домом смотрел? — спросил Федул Иванович. — Ты отлучался куда?

— Точию так, ваша милость, — ответил московский житель, — в деревню.

— Не так всё было! — вдругорядь выкрикнул Никифор.

— И как княгиня? Поклона мне не передавала? — допытывался сыщик.

— Передавали, осударь мой! Всем знакомым, велели, кланяйся! Однако... — молодой человек попытался, было, перевсти разговор на друга, но не успел.

— Как Таисия Григорьевна поживают? Как Климентьевна? — продолжал допытываться Левшин.

— Э-эх-м... Недурно... — начал Матвей, соображая, как бы перевести беседу на приключение с другом. Затем он зачастил скороговоркой:

— Сперва, ваше благородие, выслушаем, что Никифор скажет… Что, ты объявлял, «не то», брат? ...поживают. Вполне здоровы. И кланяться велели!

— Пьяным я не был, Фон на меня не дышал, и жить у тебя, брат, изрядно даже споручно, — выпалил получивший, наконец, слово Непорочный отрок. — Твоя хозяйка порато[23] еды ноготовила, так я, что ни приду, скотине корма зодам, а сам но лавку зовалюсь, да заедки уплетаю. Как барин жил! Всю бы жизнь так жить! Не с тово я упал! Не с тово, што вы сказываете! А как подняли меня и трясли, голова изрядно болела...

— Ну, что я говорил! А сам бает: «Не то...» Мели, Никифор, больше да возьми грош на полке! Отчего у людей голова-то болит? С похмелья! — утвердился в своей правоте сыщик.

— Отнюдь и не всегда! — зажёгся Матвей. Повернувшись к другу, он вымолвил:

— Тебе, брат, полежать надо в спокойствии! Коли у тебя голова болела, статочно, велика твоя немочь. Ты теперь ступай домой и ложись. А завтре я для тебя куплю антиминсу[24] и принесу... яиц и молока!

Внезапно пред Левшиным возникла женская тень и ухватилась за его чарку. Бывалый сыщик не сплоховал — крепко держа посудину, он быстро наклонился и принялся выхлёбывать содержимое.

— Доброво вечера, ваша милость Анна Говриловна! — поклонился Никифор. — А вы тоже прогуливоетеся? А мы тут с супругом вашим о делах зоговорилися, даже стемнело уж...

Тень, обернувшаяся женой сыщика, отвесила Никифору оплеуху.

Федул Иванович, улучив миг, взял из рук Никифора одну чарку, поспешно осушил и её.

Матвей, поддержав пошатнувшегося, было, друга, возмутился:

— Этоне[25], государыня моя! Экспликуйте[26], по какому резону[27] вы рукоприкладствуете к свободным гражданам?!

Не вникая в тонкости экспликования резонов, Анна Гавриловна отпустила порожнюю посуду в руке мужа и залепила теперь говоруну. Толстячок не сплоховал, и, пользуясь тем, что внимание жены отвлеклось, выхватил у Непорочного отрока вторую чарку и осушил её тоже.

Никифор, поддержав приятеля, оттащил его на безопасное расстояние.

— Оставь, Аня, люди же смотрят! — подал, наконец, голос глава семейства Левшиных.

К нему оплеухи прилетели с двух сторон.

Оттаскивая Матвея всё далее и далее, Непорочный отрок выкрикнул:

— Не сёрчайте так, Анна Говриловна! Мы ж по государственному делу! Немецкая слобода, понимаете ли! Люди сами падоют, а опосле голова болит!

В ответ прилетел камень.

Оставив супругов ворковать наедине, друзья побежали прочь.

VIII

На следующее утро за завтраком глава семьи Комаровых рассказывал о своих приключениях:

— Не поверишь, Капа: вечор мы мирно втроём ведём дискуры[28] о важном деле, а Анна Гавриловна, Федула Ивановича супружница, подошла и Никифору плюху отвесила! Я их усовестил, а они — и мне тоже! И пуще бить хотели, добро — Никифор спас! Коли имеет сердце на супруга, так ему бы дома и чинила афронты[29] — за что нас-то?

Молодая Комарова помолчала и, вдруг, произнесла:

— А в Москве-то вовсе, как в деревне!

— Да, душенька, Москва — та же деревня, разве пошире! — беспечно ответил счастливый молодожён. Большого внимания словам жены он не придал и вернулся к вечорошнему происшествию:

— ... Но от кого она взяла мочь[30] над людьми?! Мы свободные сего города жители! Отчего посмела она нас ударять?!

— Водись меньше с тем Федулом. Уж не знаю, кокой он там сыщик, но коли у ево хозяйки этакой буланец[31], ничево путнего от дружбы с ним не станется, — ответила Капитолина.

— Ты не понимаешь, Капа! Речь идёт о генеральном регуле[32]!

— Всё я понимаю. Оне там и енералы, и регулы, а у тебя свои семья и хозяйство. И свои дис-куры на насесте! А их офронты тамо. Суды оне не сунутца! Здесь ты и енерал, и… ещё кто-то, ты сказывал… Барин!

Дверь распахнулась и в горницу влетел Никифор.

— Доброго утречка, хозяйка! Мотвей, побёгли, там токое!

— Куды ещё? Со двора впрыгнул и — «побёгли»! — встряла Капитолина. — Утром люди дела справляют, а не по улицам носятся! У тебя, Некифор, кстати скозать, тоже зобот полно. Кто зо тебя твои кортинки продавать подрядился? Невелико, чаю, войско. Так, куды ж тебе преспичило бегить с утра пораньше?! Содись позавтракай да шогай к воротам — там тебя уж мужики зождались, всем кортинок надобно!

— Хозяйка, ты не понимаешь!.. — попытался спорить Непорочный отрок.

— Содись, не мельтеши! — Капитолина толкнула его на стул[33]. — Вестимо, не понимаю! Ежели с россвета по улицам собак гонять, когда дела делать, не понемаю. К вечеру всё справите, тогда и можно будет за мольчишками побеготь, коль не набеголесь. А пока поешь, вот.

Она поставила перед гостем миску с кашей.

— Там чёрной человек объёвился!

— У тебя то чёрной человек, то зелёной змий, то мокрая лужа! Энтак на всех глазеть — никогда времени на дело не останется.

— А где объявился чёрной человек? — смог, наконец, вставить слово Матвей.

— В Кукуе! — с набитым кашей ртом выпалил Никифор, стараясь поскорее выложить всю новость. — Ихние кукуйские стражники подошли спросить, кто таков, а он их всех розметал и сам, не торопясь, без опаски ушёл. Везде лишь об энтом и толкуют!

— И где вы его теперь искать наладилися? Там же, на Кукуе? Он-то, слышь, с места не движется, всё переживает: «И когда ж Мотвей с Некифором прибегут?!» — съязвила Капитолина. — А коли нойдёте, чево скажете? «Ты один шалогу немцев розметал — так давай биться на кулачки. У нас у каждово по полному рту лишних зубов!» — так?

— Понимаешь ли, Капа, когда Никифор шёл за чёрным человеком, он встретил немецкого кавалера именем фон Цыц, — начал хозяин разъяснять непонятливой жене положение дел. — И потом он упал...

— У вас то мужик чёрной, то Никифор немца усретил, то... А кто упал-то?.. — хозяйка топнула в сердцах ногой. — Ой, чево вы мне тут плетёте? «В огороде бузина, в Киеве дядька...» У тебя, Мотвей, хозяйство, а там, на конторке книга недописанная, третьево дня грозился дописать, а всё не пишешь! К тому ж надобно сходить на Моховую проведать барынин дом... А ещё ты меня обещал грамоте учить, иль зобыл? Когда все дела справлять думоешь? Прошёл где-то мужик — и Мотвей всё оставил, побёг на ту улицу: невидаль кокая! В жизни ж мужиков не видал! Постою тут с денёк: а ну, как вдругорядь пройдёт!»

— Как же нам быть? — спросил погрустневший Никифор.

— Сперва дело, — ответила Капитолина. — Вечером дела окончите, и можно будет пойти туды, где ты с немцем свиделся. Овось, там тебя небудь-што на коку мысль новедёт. Либо камень валяетца, о который зопнулся, либо ещё чево. Но нынче — дело. А как стемнеет, штоб по винным дворам не шастать! Посмотрели, где чево — и по домам. А то, хотя я и не сыщичиха, а подзотыльников и я могу новешать!

Когда Никифор, позавтракав, ушёл на торг, Матвей заметил жене:

— Ты нынче вовсе инаковая была. Какие строгие чинила реприманды[34] нам с Никифором! Никогда такой тебя не видел.

— А ты же сам баял: в Москве, как в деревне. У меня тот же час от сердца и отлегло.

Оправляя платок на голове, Капитолина продолжила:

— Когда сталося, что суды поеду жить, всё маялася: буду в городе — как тут люди друг с другом? Я ж ничево, никово... Опозорюся сама, тебя опозорю... А когда ты сказал-мл, как в деревне, то чево ж маятца — всё, как дома. Вон, и Некифор, и суседи — все добрые люди. У меня и отлегло: поживём нибудь-как.

[1] имеется в виду знаменитая в XVII - XVIII вв. Макарьевская ярмарка

[2] за стеной Белого города

[3] объявления (петимерск.)

[4] пройдохой, мошенником

[5] собора Иконы Казанской Богоматери

[6] поповский товар — лубочные картинки скоромного содержания

[7] простить (петимерск.)

[8] названная сестра

[9] произошло (петимерск.)

[10] часто выпивающим

[11] тюрьма, куда забирали пьяных до вытрезвления.

[12] немного выпил

[13] в настроении (петимерск.)

[14] торг на Глаголе считался более привилегированным, нежели за воротами

[15] документ

[16] начальство

[17] жену

[18] свидетелем

[19] небедную, с накоплениями; «есть у него (неё) гомзуля» — есть накопления на старость, на чёрный день

[20] немного выпил

[21] крепко выпил

[22] согласиться (петимерск.)

[23] много (ярославск.)

[24] рвотное средство

[25] удивлён, возмущён (петимерск.)

[26] объясните (петмерск.)

[27] причине (петимерск.)

[28] разговоры (петимерск.)

[29] оскорбления, нападения (петимерск.)

[30] право, власть (устар.)

[31] спесь, взбалмошность (област.)

[32] об основном принципе

[33] в XVIII в. табурет

[34] выговоры (петимерск.)

Глава 3

Происходившая от отца, всю жизнь преклонявшегося перед всем немецким, и матери литовской крестьянки, императрица Елизавета Петровна воспитана была в положительно русском духе. Никаких других устоев государыня не принимала, за что и стяжала великий почёт у подданных своих.

Вся Россия искренне радовалась восхождению ея Величества на престол, а имена Армана Лестока[1], Людвига Гессен-Гомбургского, французского посланника де ла Шетарди, гвардейцев Грюнштейна со Шварцем и даже шведских военнопленных Врангеля с Дидгорном в ближнем окружении императрицы первое время не особо заботили верных подданных.

Однако, невдолге по установлении державы «Самодержицы Кроткой» влияние на государственные решения лекаря Лестока и французского посла стало бросаться в глаза. В Петербурге ходили слухи, что добившиеся высочайшей аудиенции счастливцы при входе в Тронную залу первым делом кланялись Шетардию, и затем уже ея Величеству.

Суд над высшими вельможами предыдущего правления лишь подтвердил низость и суетность устремлений их.

Кровавый Миних[2] предстал, ко всему прочему, рвачом и вором, двуличный Остерман[3] — мелочным стяжателем, картёжник Левенвольде[4] — пустобрехом и бездельником. Все здравомыслящие подданные понимали: не нужны иноземцы в управлении державой. По какой же тогда причине толико их обретается рядом с императрицей?!

По прошествии времени отправился в ссылку наглый и лживый Лесток. Посол французский заменен был на менее назойливого и не столь откровенно двуличного. В окружении державной особы остались лишь русские по крови люди. Казалось бы, пора вздохнуть с облегчением и заняться задачами развития страны и улучшения жизни её подданных.

Тем не менее, не отпускала Россию иноземная сила, приведённая Петром с Меншиковым, а затем с помощью Бирона основательно укрепившаяся в Петербурге.

Две трети генералов в армии были немцами. В Адмиралтействе слышалась сплошная немецкая речь. Флот со времени смерти императора Петра пришёл в негодность, зато адмиралтейские чиновники процветали.

Прижившиеся в Иностранной коллегии неруси уверены были, что лишь они могут представлять Россию в других странах. Как же представлять нашу державу иноземцу, который по-русски не понимает? Молчит чиновник с непроизносимым именем. Не снизойдёт он до ответа на невежливые вопросы.

В Академии Российской засели выходцы из германских земель, твёрдо убеждённые, что основное предназначение российского государства состоит в выплачивании им профессорского жалования. Обучать же студентов они соглашались. Когда последние станут понимать их язык.

Проще, по-народному, говоря, в шаговой близи от Двора превеликое множество обитало пришельцев, России добра не желавших, но считавших страну своею кормушкою.

Так ли всё просто?

Нет, ещё пуще того запутано дело в кругах высшей аристократии.

Кто придумал выбирать невесту для Великого князя не из своих, русских боярских родов, а из захудалой немецкой семьи[5] и дочери наложницы саксонского курфюрста[6]? Кто догадался присоветовать ея Величеству послать русских солдат за границу в обмен на тридцать тысяч аглинских червонцев? Кто, наконец, призывал государыню поддержать Австрию в войне с Пруссиею, ничем Россию не задевавшею? Все эти мнения были поданы, на первый взгляд, своими, по крови русскими вельможами, составляющими ближний круг Елисавет Петровны.

Вот, как, оказывается, меняет людей Петербург: весь служивый люд, едва там оказавшись, про родную страну тотчас забывает и проникается заботами чуждых далёких держав.

Сама же Россия от вельможного невнимания вовсе не унывала: ведь у неё оставалась Москва.

I

От Комаровых Непорочный отрок решил идти до Ильинских ворот через Каменный мост, далее через Боровицкие ворота и напрямки через Кремль. Авось, удастся по дороге продать кому из приказных либо купцов своего поповского товару.

Дойдя до Винного двора, он воспрял духом — покупатели-то уже рядом: через двор пробегал отряд драгун.

Ай, да Капитолина! Эка разумна хозяйка у Матвея! Всё правильно сказала: дело вперёд. День-то с утра пораньше задаётся!

Никифор подбежал и поприветсвовал ближайшего служивого:

— Доброво здоровья, ясново погодья, браток! Што, служба?

— Да, э-эх!.. — отвечал бегущий. — Непонять, чего! Вроде-он, наших на-эт Пожаре[7] бьют. Вот, на подмогу спешим...

— А гляди-ка, кортинка! — закинул на бегу удочку Непорочный отрок. — Не желаешь ли приобресть? Дорого не возьму: две копейки листочек.

— Ой, брат не до того! В другой-он раз давай! Нынче-то вон, чего творится!

— Дык, для поднятия боевово духу самое незаменимое средство! — не отставал Никифор. Он возвысил голос и провозгласил:

— А кому кортинку тайную коволерскую необычайную? Девергондажный[8] товар дух коволерской поднимает, огнь сердечный разжигает! Полковничья жена младая, придя в драгунову избу, стыд дворянской презирая... А дале всё на кортинке увидете!

Несколько голов повернулось в его сторону с сомнением во взгляде, однако ноги лишь замедлили бег, не прекращая его. Покупателей надо было «дожимать». Парень продолжил

— Эх, молодчики ростовские, да улочки московские! А я суды прилетел из Омерики на дубовом венике! Летел себе мирно, глядь: пуля — вжик; я в бок — она зо мной, я в другой — она зо мной; я в куст шмяк — она меня в лоб хвать; я рукой цап — ан то жук!.. Веник мой в пути обтрепался, так я ж тут и остался! Нолетай, приобретай! Лутшие девергондажные кортинки для поднятия коволерсково духу!

Драгуны прошли Каменный мост и повернули вправо — через Неглинку на пристань. Никифор, не унывая от худого поначалу успеха, спешил за ними. На берегу грузчики, либо купцы с барж непременно польстятся на его товар. День задаётся!

Отряд прошёл несколько, в направлении Беклемишевой башни[9] — и тут бурлаки, с виду мирно сидевшие на на отдыхе, поменяли выражения своих загорелых рож с равнодушных на воинственные и кинулись на драгун в драку. Те, отпрянув в сторону стены, ощетинились штыками, однако против камней и дреколья выстоять не было им возможно.

К Никифору тоже подлетело несколько человек, но он закричал:

— Оставь, оставь! Я не дрогун, я кортинки продаю!

— А чего с ними был? — спросили подбежавшие.

— Дык, и оне ж покупают! Правда, робяты? — парень повернул голову к драгунам. — Добрые кортинки, первостотейной девергондажной товар! И вы покупайте, братья! Для поднятия воинсково... и бурлацково духу!

Нападавшие задумались, почесали затылки, но затем повернулись на подмогу своим, уже не на шутку схватившимся с драгунами. Один из них вернулся с полпути, протянул Непорочному торговцу две копейки, спрятал товар в карман и побежал драться.

Никифор забрался на баржу и провозгласил оттуда:

— Эх, молодчики ростовские, да улочки московские! А кому кортинку для поднятия духа! Арапские мальчики в опочивальнях немецких бабушек! Великое Божеское нокозание: брат с сестрой обвенчалися! Девергондаж — первой сорт, што есть розбор! Товар питерской, имперской, как узришь — взыграет дух коволерской! Кортинки наши хорошие — люди не хают, собаки не лают, а вьюноши воздыхают! Покупай, домой поезжай, жена с детьми увидят — резону лишатца! Для той рябой рожи две худые рогожи, полторы змеиные кожи, да сто раз сказать: «Помилуй Боже!..» А достальное на кортинке россмотрите!.. Давай, по рукам, да в баню — гледишь, встретишь хромую Матаню, што сласти любит, по-богатому жить!

Его взор поймал ружьё, лежащее бесхозно на отшибе, видимо, потерянное драгуном в драке. Парень сбежал по сходням на берег, схватил полезную в хозяйстве железку и повернулся уже, намереваясь вернуться и продолжить торг, как его остановил побитый драгун:

— Оставь! Моё ружжо!

— Где ж твоё, ваше здоровье? — возразил Никифор. — Тебя ж уже побили — так и ступай себе! Тебе ещё выдадут, а энто мне будет.

— Не-ет! Отдавай! — упорствовал драгун. Без шапки, в разодранном испачканном грязью кафтане с разбитым в кровь лицом он двумя руками уцепился за оружие.

— Ну, коль ты ещё булгачишь, я робят позову — оне но ваших нынче с чево-то сердиты. Была тебе нужда сызнова с ними вязаться? Иль ещё зубы во рту осталися? — уговаривал его Непорочный отрок.

— Отдай! — требовал служивый. — С меня за него взыщут. Пеню назначат — век не выплатить.

— Со всех не взыщут, — возразил парень. Кивнув на бурлаков, он пояснил:

— Ваши ружья теперь, вон, им достанутся. Но оне ж зодираютца, а я тебе ничево худово не делал. Так пусть энто моим будет! Тебе никакая-какая, а отрада!

— Ну, так дай за него хоть две картинки, что ли? — попросил драгун.

— Ну, што с тобой поделать? Твоя взяла! — Уступил Никифор. Он вынул из сумки две картинки и отдал их служивому.

Полицейский отошёл, однако с баржи спустился человек и предъявил на ружьё свои права.

— Тут-он нашенские ребята-то дерутся — стало быть, и всё, что здесь-от добыто, наше.

— И я ж о том же, ваше здоровье! — согласился Непорочный отрок. — Всё наше! Почему и прибрал я эту нашу вещь, даб не волялась. А то што ж — воляетца бесхозно аки прах перстный! Мирская овечка, знаете ли, волку корысть, как люди бают. А вы не желаете кортинку приобрести? Девергондаж — первый сорт исключительно для вас! В дальнем путешествии наилутшайше помогает скоротать вечера в одиночестве вдали от семьи...

Незнакомец настырно тянул руку к ружью.

Парень взбежал на баржу, пригляделся к сваре на берегу и заметил:

— Вы бы, ваше здоровье, пособили своим! А то полицейские одолевают. Неровно, вовсе верх возьмут...

Собеседник вспылил:

— Я тебе-он не бурлак, а-от купец. Не-эт тебе мной-от распоряжаться!

— Ну, коли вы токие гордые, и о своих не турбуетеся[10], как же наш дуван[11] вас косается? Вы тогда до дувана не косаетеся!

Никифор пригляделся вдаль и, сделав вид, что заметил нечто неподобающее, закричал:

— Што ты делаешь?! Оставь теперь же! Ну, доберусь до тебя — хуже будет!

Спрыгнув с баржи, он побежал в направлении Живого моста.

— Отдай пушку! Держи его! — бросился вслед гордый купец.

— Держи его! Отдай ружжо! — вторил тому предатель полицейский, не желавший смириться с потерей казённой вещи.

Запыхавшись и едва волоча ноги, парень добежал до Москворецких ворот. Преследватели тоже были на последнем издыхании, но погоню не оставляли. Непорочный отрок нырнул в ворота. Здесь уже его стихия. Никто из торгующих на улице его чужакам не выдаст. А будет нужда — так и пособить найдутся охотники...

Взяв вправо, в ряды рыбников, и полностью затерявшись в толпе, он облегчённо вздохнул. Шагая вверх к площади, парень принялся соображать, как поступить с ружьём: продать после показа Матвею или оставить себе. Пожалуй, лучше оставить — пойти в лес, добыть птицу и, принеся к другу, устроить пиршество. Тогда уж, небось, Капитолина не станет ворчать, будто старшая.

Вверху у Мытного двора послышался шум. Подняв глаза, Непорочный отрок увидел толпу людей, скатывающуюся вниз. Рыбники в ряду стали спешно прибирать товар. Приглядевшись, Никифор увидел знакомый толстый живот, кафтан на коем никогда не запахивается. Он заголосил, что есть мочи:

— То ж Федул Иваныч! Оставь Федул Иваныча, ироды, шиши[12] Онтихреста! Федул Иваныч, я сей же час! Бегу!

За удирающим Левшиным гнались слободские с палками и камнями. Тучный немолодой человек явно сдавал — вот-вот нагонят его преследователи и повалят. Тогда и бить сыщика не придётся: толпа, пробежавшись по упавшему человеку, просто-напросто его затопчет.

Никифор, превозмогая себя, мчался вверх на помощь другу. Бросив по дороге мешавшие ружьё и суму с товаром, парень врезался в набегавшего на него сверху приятеля, толкая его, по возможности, в сторону от движения преследователей. Притянув грузное тело к себе, он упал на спину и покатился с ним вбок, стараясь отдалиться от хода толпы. Напрягшись, он сызнова затащил на себя сыщицкую тушу, и вдругорядь перекатился. Однако, силы скоро иссякли, и, не имея возможности перекинуть в очередной раз через себя грузного толстяка, Никифор отпустил руки, ожидая вердикта судьбы: затопчут их преследователи, или же пронесутся мимо. Последний не заставил себя ожидать и провозгласился голосом торговца, случившегося поблизости:

— Эй, подымайтеся-ка живее: те-эт вас-то проскочили, но-он могут-от и, слышь, вернуться ж!

Сыщик встал на ноги, опираясь о тело приятеля, и, оглядывая перепачканный в грязи кафтан, как ни в чём ни бывало, спросил:

— Никифор! А ты тут какими судьбами?

Затем, не давая собеседнику времени ответить, велел:

— Чтоб об энтом — никому! Ни даже Матвею! А то я тебя знаю!..

II

Окончив около полудня переписывать книгу, глава семейства Комаровых объявил, о выходе для продажи списка. Жена тут же засобиралась. Матвей ещё не натянул сапоги, как она стояла у порога в повязанном платке.

— Куда ты собралась, Капа? — спросил муж.

— Как же — с тобой. Сам же сказывал: через Моховую пойдём. Как раз, и барынин дом увижу.

— Но я иду дале к Сухаревке, а оттель хотел к Ильинским воротам. Ты туда тоже со мной? — забеспокоился счастливый новобрачный.

— Нет, что ты! Дома дел ещё сколько! Барынин дом погляжу, с дворовыми поздороваюсь — и назад.

— Одна? Нет, Капа, так не пойдёт. Это Москва, здесь женскому полу в одиночку ходить не годно. Здесь, бывает, и отряд солдат с ружьями исчезает, не то, что одинокая молодка. Посиди-ка нынче дома. В следующий раз нарочно туда сходим.

— Ой, Матвей, кому до меня дело? У солдат пушки казённые — они нужны всяким тёмным людям. А я?.. Чего с меня взять? Нут-ка, мы и нынче сходим, и другой раз — уже нарочно, а?

— Капа, ты в Москве новая, и пока меня слушай. Когда сказываю: не можно, то ж и значит, что нельзя!

— Ну, коли ты так, то и я инаково! — мстительно заявила Капитолина. — Промен, что на Сухаревке получишь, неси тотчас домой! А уж из дому пойдёшь к Ильинским целоваться с Никифором своим.

— Капа... — попытался что-то возразить супруг. Однако был тут же перебит женой:

— И слышать ничего не хочу. С Сухаревки — домой! А там поглядим, пойдёшь ли сегодня к Илиьинским, либо как...

На улицу житель города Москвы вышел в настроении пасмурном. Он шагал мимо Винного двора, глядя на счастливые лица тамошних завсегдатаев, и вовсе не оглядывался назад. А ежели б оглянулся, может статься, заметил бы следующую за собой тень крупного человека, похожего на женщину... Нет, женщины такими большими не бывают... Или в Москве ни от чего зарекаться нельзя?

Пройдя мост, молодой человек вышел на Моховую и пошёл вдоль Неглинной к дому Анны Логиновны Эйхлер, дорогой ему благоделательницы, у которой несколько лет состоял на службе.

Сама барыня переехала в поместье за Волгой, строение ныне сдаётся внаём. Но Матвей обещал следить за порядком найма и выполнять обещание намеревался со всяким тщанием.

Поговорив немного с дворником у ворот, Московский житель проследовал далее вдоль Неглинки. Он направлялся к Сретенским воротам — тем самым, над которыми царь Пётр Алексеевич выстроил башню и назвал Сухаревской.

Во время противостояния Милославских во главе с царевной Софьей и Нарышкиных, поддерживающих малолетнего царевича Петра, полковник Лаврентий Панкратьевич Сухарев примкнул к Петру, за что поначалу снискал немалую государеву любовь.

Сухаревский стрелецкий полк ценился наравне с Преображенским потешным, имел собственное знамя и съезжую, устроенную на выезде из Москвы в нарочно выстроенной башне, получившей имя своего головы. Стрельцы поселились на Сретенке и, частично, в Переясловской слободе рядом с ямщиками.

Затем, решив строить на болоте в устье Невы город, государь Пётр Алексеевич с Москвы съехал, стрельцов упразднил, съезжую у них отобрал и повелел устроить в Сухаревке училище, где для державы бы мастеров готовили цифирных дел.

Местность кругом сильно преобразилась: к предлинному обжорному ряду, тянувшемуся со Сретенки по Троицкой дороге далеко за ворота, добавился неуклюжий деревянный машкерадный кораблик, поставленный рядом с башней для разыгрывания на ней представлений. Многие стрельцы перековались в торговцев, и бойко продавали съестной харч, овощи с черкасских огородов и корчемное питьё из-под полы.

…Матвей шагал по мостовой Моисеевской а кругом в самые разные стороны ехали тяжёлые берлины и лёгкие кареты, телеги и двуколки, скакали одиночные всадники, спешили по своим делам пешие прохожие. Московский житель уже прошёл Петровку и подходил к Рождественке когда из проезжавшей мимо кареты послышался голос:

— Ба-а! Да то ж, никак, Матвей!

Молодой человек повернулся, пригляделся — и снял шляпу: ему радостно улыбалась подруга Анны Логиновны Ирина Фёдоровна Шереметева с Дмитровки. Сидевшая рядом дочка Ирины Фёдоровны, Варенька, смеялась и изо всех сил махала обеими руками, приветствуя старого знакомого.

Матвей подошёл. Старшая барыня незамедлительно выва- лила на него ворох вопросов:

— Как Анна Логиновна, здорова ли? Всё ли у них благополучно? Ты сам-то как? Ой, а возмужал-то, как! Чем нынче занимаешься?..

— Брат Матвей, что нынче читаешь? А в руках что? Список, новую книжку переписал? А какую? — не отставала от матери младшая Шереметева.

— Э-эх, м-м-м!.. — начал, было, новоявленный брат, однако трубный глас незнакомой женщины, по одежде мещанки, подъехавшей на двуколке сзади, перебил его слова:

— Ваша милость, ну, никуды не годится! Накажите-эт дочке-то, что-мл не дело человека низшего-от звания братом-то величать!

— А-а, оставьте, милочка! Варенька с Матвеем давно знакомы; у них, знаете ли, игра такая. А Матвея здесь я тоже давно знаю, он вполне скромный малый добрых правил. Он у моей подруги дворецким служил, и всегда себя держал весьма похвально. — ответствовала Ирина Фёдоровна, и без остановки повернулась к Матвею:

— Так как там Аннушка Логиновна?

— А которая Анна Логиновна? — спросила мещанка.

— А вдова генерала Эйхлера с Моховой. Нынче в поместье переехали!

Мещанка удовлетворённо кивнула и стала слушать.

— Вполне здоровы и весьма веселы. Изволили поправиться и похорошели, — стал рассказывать Матвей. — Погода в тамошних местах весьма для земледелия способная, и их милость изрядно внимания уделяет выращиванию хлеба и овощей. Также, как вашей милости известно...

— А ещё малый добрых правил! — перебила сызнова мещанка в двуколке. — О генеральше-то надобно ж сказывать, как и о самом-он генерале: «ихнее превосходительство». Что ж с того, что генерал-ста преставились? Вдова-то евонная по прежнему «превосходительство»! А ты — «милость»!..

— Душенька, оставьте, пускай сказывает! — остановила её старшая Шереметева. — Матвееву службу я весьма часто наблюдала, и, скажу вам, никогда ничего осудного за ним не замечала. И сама их превосходительство неизменно Матвеем довольна была, а перед отъездом в деревню дом ему купила за Винным двором.

— А что ж за барыней-то не поехал, коли этакой верный? Барыня-эт ему — и дом, и похвалы, а он!.. — не сдавалась мещанка.

— А, видите ли, Матвей наш — книгочей. Ему нужно за новыми книгами следить и старые хранить. Вот, ея превосходительству и рассудилось оставить его в Москве.

— Ну, когда ихнему превосходительству так рассудилось, тогда-эт что ж, тогда дело инаковое, — согласилась женщина.

— ... Изволите ли памятовать Трифона с Ариной? — продолжил верный книгочей. — У них родился уже второй ребёночек.

— Ой, да что ты! — обрадовались все три женщины.

— ...Итого, у них уже две девочки. Трифон получил от барыни землю, много работает, и живут они с Ариной вполне сносно.

— Ну так, при такой-то барыне чем не жизнь?.. — сызнова встряла мещанка. — При такой-он барыне-то крестьянам-он рай-эт земной.

— Подлинно так! Истинная государыне пособница! — подтвердила Шереметева.

— ...Макарьевская ярмарка там невдалеке. На телеге и на лодке — день пути. По сему резону при нужде можно добыть любой потребный товар...

— Брат Матвей, а ты-то как? Что за книгу переписывал? Куда несёшь? — перебила, не вытерпев молчания, Варенька .

— Книга, что я переписал, написана господином Кургановым и называется «Арифметика». Весьма для квалитов[13] молодых людей полезная книга. К цифирному училищу в Сухаревке несу.

Название девочку не впечатлило, и глаза её поскучнели. Молодой человек продолжал:

— Я, изволите ли видеть, в деревне, с благословения барыни, женился. Жену зовут Капитолиной.

— Ой, да что ты! — все три женщины радостно оживились.

— Непременно приходи к нам показать жену! — наказала Ирина Фёдоровна.

— Непременно приходите вдвоём, брат Матвей! — вторила юная Шереметева.

— За Винным двором, говоришь, твой дом? — уточнила мещанка. — Я мимо проезжать буду — твой жене голос подам. «Душенька» скажу!

Засим Московский житель и Муж душеньки подолжил шествование к Сухаревке.

III

Над московскими облаками в недосягаемой глазу выси покрикивает, плавно взмахивая крылами, сокол. Услыхав тот режущий ухо клич, голуби, синицы, грачи, сороки стремглав убираются подальше.

Не нынче бойтесь хищника, птицы! Трепещите, когда не слышно в небе его голоса. Криком же он похваляется своему хозяину, ну, и прочим человекам. Поелику все, кто соколов любит, ему приятели.

«Вот, как я могу, люди! Вам, небось, так не суметь!»

Исполать тебе, пернатый друг! Вот, это да! Нам так не суметь! Говорят, при Иване Васильевиче Грозном смерд Никита Трофимов изготовил дощатые крылья, прицепив их, прыгал с Распятской колокольни и летал кругом Александровской слободы. Но и ему до тебя далеко. Что же видно оттель? Поделись!

Много, чего видно глазастому хвастуну.

С утра скопища горожан бегали по улицам, затевая то свары, то свалки. Непонятная для крылатого охотника возня, но, чего уж там, пускай их поиграют. Не всё ж о пропитании думать — устать недолго. А одного толстого гнала толпа, и, уж, растоптать до тла собиралась, да выбежал навстречу некий детина, и оттащил жирдяя в сторону, гонители мимо промчались. Теперь спаситель и спасённый вдвоём пошли к реке. Верно делают! Сокол и сам рядом с водой посидеть любит — умиротворяет.

А длинный с носом, как у коршуна, что живёт за Винным двором, ходил к Сухаревке. Вот, обратно спешит — любит своё гнездо! Баба его до Моховой за ним шла, а затем вернулась. Нынче во дворе хлопочет, да на небо поглядывает. Нельзя быть такой скрягой, баба! Подумаешь, унесёт у тебя пернатый хищник цыплёнка! Коль ты малой даже добычи для человечьего жалеешь друга, не будет на тебя смотреть сокол, в иное место полетит!

Никак не совладать любопытной птице с желанием посмотреть, что происходит на сущёвском дворе, где не вышла намедни охота.

Пёстрые мощные крылья взмахнули раз, и другой, и третий, забрав круто ввысь. Всё выше и выше взмывает властелин неба. На не досягаемой никакой птицей высоте оказался он над самым Иваном Великим, и оттуда, расправив неподвижные крылья, начал весёлое скольжение вниз по воздуху, как по снежной горке.

«Смотрите, люди, коли кто с земли разглядит! У вас, небось, так не выйдет! Как весело кататься по небу! Смотрите, люди, дивитесь!»

А вот, и тот самый двор внизу. Никто там не ходит, не бегает, не ползает… Даже собака убралась под навес.

Зато подальше, в Воротниках жители уж чересчур резвы. Один большой детина бьёт другого, и баба еще пособляет бить. Знаком соколу бьющий — уважаемый в том месте человек. Эк, разошёлся!.. Отчего, люди, нет у вас золотой середины? То вовсе неподвижны, то весь город вверх тормашками переворачиваете…

Взмахнул крылами небесный ротозей и повернул домой. Пролетая над Сущёвкой, он ещё раз посмотрел на знакомое уж место. Никакого движения! По какой-такой причине? Попрятались? Либо ушли куда?

IV

При виде связанного ребёнка Вора охватило возмущение: «Как же так? Зачем связывать и одного оставлять? Кто придумал такие забавы — оставлять связанных детей одних?»

Нет нужды воображать, будто бы, дескать, вспомнил он, как и его в детстве связывали, либо ж бросали в тёмный мешок, а затем в реку — своими воспоминаниями Вор не делился ни с кем. И о том, что подвигло его на сочувствие к маленькой беззащитной жизни, нам знать не дано. Одно известно наверняка — об оставлении малого без помощи не мог он уж и помыслить.

Пришелец забежал за спину мальчика. Руки того тоже были связаны сзади. Вор потёрся головой о ладони — те были вполне тёплыми. Пальцы немного пошевелились.

— Киса! — послышался шёпот.

Сердобольный мурлыка, тем временем, уже обследовал связанные ноги маленького пленника. Кто-то весьма постарался, опутывая ребёнка, и не пожалел при том верёвки.

Кот выскочил в горницу и бегло осмотрелся. На столе было пусто. Ни на лавке, ни под нею тоже ничего не было. Он вернулся в чулан опять. Мальчик лежал, закрыв глаза. Сколько времени прошло, как его связали? Сколько он ещё протянет? Что же делать, как его освободить?!

Вор сызнова выбежал в горницу и обнюхал все углы. Что же делать, как быть? Уйти и оставить мальчика невозможно, осво- бодить его тоже невозможно. Что же делать, как быть?!

Вспрыгнув на лавку, мохнатый пришелец поднялся на задние лапы и попытался отодвинуть волок окончины. Не вдруг, но дощечка подалась и отошла, открыв наружные ставни. Он толкнул створки. Те не поддались ни пяди. Четверолапый спаситель влез на подоконник и навалился на ставни всем телом. Ни малейшей надежды открыть…

Решился отчаянный мурлыка.

Разогнавшись по полу, он подпрыгнул и — стукнул лбом в стык ставень!..

Есть высокоумные празднобаи, которые уверяют, что искры из глаз — явление исключительно человеческое, и никаким четвероногим не доступное. Когда б в одной они были с Вором горнице, воочию узрели б, как ярко на миг осветились все четыре угла при попытке мохнатого безумца пробить окно.

Нет, не в силах кота открыть человечьи засовы…

Зато стук разбудил пса. Со двора раздался раздражённый лай. Вот, ещё тоже один привязанный… В побитой башке четверолапого спасителя всплыл огурец. Да, мальчик, наверное, хочет пить — надобно утолить его жажду.

Он вернулся в чулан, обежал за спину ребёнка и потёрся мокрым от крови лбом о ладонь связанной руки.

«Не навсегда убегаю, вернусь ещё! Жди, малый, ты уже не один!»

V

Сбыв список «Арифметики» за шесть рублей худому оборванному школяру с голодными глазами, Матвей спросил его между прочим:

— А нет ли среди ваших, ваше здоровье, охочих до игривых картинок? Мой приятель продаёт, так могу от него со скидкою получить.

— А что картинки, изрядно ль игривые? — спросил скороговоркою школяр. Непонятно было, взабыль занимает его разговор, либо ж из вежливости спросил.

— Прямо скажу: сущий девергондаж. Однако ж, иногда молодым людям нравно. Знаете ли, тем, кого тянет обсервировать пиесы в дому генеральши Липницкой в Лафертове, а цена на бийе-д-антрэ[14] пальцы жжёт...

— А что, в Кукуе у Липницкой девергондажные картинки показывают? — всё той же бесцветной скороговоркой спросил школяр.

— Люди так сказывают. Говорят, прямо сущее непотребство и в живом виде, с подлинными актёрами!

— Принесите одну на пробу. — вернулся школяр к разговору о картинках. — Сколько за одну возьмёте?

— Но я думал вам огулом сбыть листков с дюжину, либо боле... Тогда и цена была бы огульная, копейка. А один листочек...

— Ну, так я и сам могу к вашему приятелю сходить, чего вам утруждаться? Вы его предупредите, что я буду. Где он торгует?

Матвей замялся. Покупатель со скидкой — что скажет ему на то Никифор? Однако, прямо смотревшие глаза школяра выражали полную уверенность в своей правоте. «Что взять с оборванца? — подумал молодой человек. — Да и идёт, всё же, покупать, а не прицениваться...»

— У Ильинских ворот. Никифором зовут. Там его все знают.

— Ну, я скажу, что от Матвея, — подытожил разговор школяр.

Дивясь его деловой хватке и разворотливости, Московский житель поспешил восвояси.

Капитолина наказывала от Сухаревки идти прямиком домой. Ослушиваться верный муж и не помышлял. Однако, пути-то могут быть разными: матвеев обычный — через Усретенку, оттель срезать проулками на Кузнецкий мост, дале вдоль Неглинки на Моховую и на Каменный мост. И немного подлиннее: по Большой Лубянке к Китайгородской стене, а там уж на Живой мост, а затем — вправо. Коли таким двигаться путём, прямиком к Ильинским воротам выходишь. Остаётся лишь позвать Никифора на обед, и по дороге до дома обсудить все дела. Эк, ладно всё выходит!

Радуяся своей сообразительности, глава семейства Комаровых побежал к длинной людной улице.

При выходе с Большой Лубянки на площадь он нос к носу столкнулся с крепким чернобородым детиной в смурном долгополом казакине. Приветливо незнакомцу улыбнувшись и благополучно с ним разойдясь, Московский житель поспешил, было, далее, когда настигла его догадка: а не тот ли это чёрный человек, о котором рассказывал Никифор. Ну, как есть: волосы — смоль, взгляд пронзительный, походка уверенная... Непременно нужно было разузнать, куда он направлялся, а затем рассказать всё приятелям.

Долгий нос под шляпой медленно повернулся назад. Чернобородый шёл, не оглядываясь. Козловые сапоги припустили следом.

Человек повернул на Тверскую и двинулся по улице к воротам. Туда же крадучись устремился и любопытный нос.

— Матвей! Матве-ей! — раздалось сзади. Молодой человек обернулся. Звала его давешняя мещанка на двуколке, встреченная во время разговора с Шереметевыми.

— Список продал? — спросила женщина.

— Да, сударыня, продал, — откликнулся со своей стороны улицы московский житель.

— А почём?

— Шесть рубликов, сударыня. Однако, прошу покорно меня экскузовать, я нынче спешу.

— Куды ж ты спешишь? Дом-то твой, эвон, в другой стороне!

— Я теперь, сударыня, не домой спешу... — Матвей, протолкнувшися через поток прохожих и проезжих, подошёл к двуколке и понизил голос. — Надобно проследить за тем черноволосым господином. Он может быть у властей в суспикции[15]!

— Чего, чего?! В чём у властей быть?

— Он, осударыня моя, весьма подозрителен!

Мещанка хлопнула себя ладонью по боку и презрительно фыркнула:

— И чего мужики только не приплетут! Лишь бы из дому улизнуть! Ты посмотри на себя: молодой, правильный... А уже начинаешь как эти... шпыни[16]! — с каждым словом она распалялась всё больше и больше. — Ступай-он, Матвей, домой! Подумаешь-эт, человек чернявый шагает! Что ж, уже сразу и пуциция твоя? Тогда нут-ка, пол-Москвы давай, подозревай в пуцицию! Пол-Москвы чернявых, да столько ж приезжих! Всех подозревать прикажешь, либо через одного? Для подозрений, Матвей, власти есть, они на то поставлены. А у тебя дома хозяйство, жена молодая. Туды и ступай!

Она показала кнутиком в направлении Моховой:

— Там твой дом. Да смотри ж: я ужо другого дня-он проверю: во время ль дома-то был, либо всё ж где-то шастал? А тады барыне-то и доложу!..

Чёрный человек уж давно пропал из виду. Матвей покорно повернул в сторону дома.

При виде входящего мужа молодая Комарова вытщала из печи горшок со щами. Бесцветная жизнь, полная сварливых баб на двуколках, тут же засияла майской радугой. За обедом глава семьи повеселел и рассказывал жене:

— Знаешь ли, Капа, я сегодня на Моховой усретил барыню Шереметеву купно с дочкой Варварой Петровной. Они на Дмитровке живут, и с нашей барыней изрядно были дружны. Варвара Петровна ведаешь ли, как нашу барыню называли? Сестрицей Аннушкой! Наша Анна Логиновна всегда моложавы, на свой возраст никак не глядят[17], оттого они так и...

— А в двуколке что за женщина была? — спросила Капитолина.

— А-а, то вовсе незнакомая купчиха, либо не знаю, кто. Она меня и опосле сустретила. Сказывала, дескать, будет мимо нашего дома проезжать — с тобой поздоровается.

До Матвея, наконец-то, дошло.

— Капа, а откуда ты про двуколку знаешь?! Ты что, шла за мною?

Молодая Комарова хитро улыбалась.

— Думал, просто от меня отделаться? Кулёма, думал, деревенская?

— Что ты, Капа, дорогая, как ты могла?! Когда я о тебе так? — переполошился молодой супруг. — Я, лишь, чтоб не ходила в одиночку!..

— Я уже два дня к Моховой готовилася! — объяснила молодая Комарова. — А ты то нейдёшь, то со мной тебе неспособно. С Никифором-он тебе всегда способно, а со мной не всегда! А семья-то твоя — я, а не Никифор! Я и решила: чего дожидаться, когда тебе для меня времени достанет? Пойду-ка одна!

Матвей вздохнул и виновато поковырял ложкой щи. Затем он немного повеселел и предложил:

— А что, Капа, пойдём-ка мы завтре к дому Шереметевых и спросим, когда их можно навестить! А оттель дойдём до Охотного, а затем на Красную площадь и в самый Кремль!

— Что и в самый Кремль можно пройти? Где государыня царица жила?

— Где государыня наша жила, туды, не чаю, что пустят, а в самый Кремль можно. И Ивановскую площадь посмотреть, и Успенский, и Чудов, и Архангельский собор, и яму с Царь-колоколом...

— Мотюш, и кокой же ты у меня! И зо што мне токо щастье? — вдруг перешла на деревенский говор Капитолина. — Бывает, девушка во всём пригожа, а выйдет замуж — и маетца до века... А у меня-то — муж кросавец, роботяшший, привез в Москву, слова грубово не скажет, по всяким местам водит!..

Она крепко обняла мужа и прижалась к нему мокрым лицом.

В трогательный сей час потуг матвеевых, высвободившись из жёниных жарких объятий, захватить ртом немного воздуха, семью Комаровых надобно оставить наедине. Разберутся без нас, когда дышать, когда нет.

VI

За стеной Белого города, вправо от Яузских ворот за старыми домишками есть на берегу реки тихое место, скрытое кустарниками и от людских глаз, и от ветра. Там и расположились для стирки одёжи сыщик Левшин с Никифором.

Чистые кафтан с зипуном сушились на кустах, поодаль лежали сума с картинками и ружьё, а приятели сидели и мирно беседовали.

— Жаль, Мотвей не знает, где мы! — сокрушался Непо- рочный отрок. — Мы б ево нынче отрядили за вином и зоедками и учинили б тут подлинный пир. А так ждать...

— Уж и живот подвело? — засмеялся Федул Иванович. — Эк, молод: что ни час, то давай ему поесть!

— Оно, ваше блогоутробие, кабы мне такие нокопления, как у вас, — кивнул Никифор на необъятные чресла Левшина, — так я б и неделю есть не хотел!

Затем он спросил:

— Однако, не пойму, Федул Иванович, по какому резону те сволочники зо вами гнались? Вы ж власть! И на берегу тож бурлоки полицейских дрогун били... С чево бы то севодни?

— А я ж всех и зажёг, — спокойно отвечал Левшин.

— Вы?! Но то ж — бунт... Вы людей на бунт подначивали?! Вы, власть?

— Ну, уж и изрядный тебе бунт — покричали, морды друг дружке побили, да и по домам разошлись. Ужели, в Москве такое — редкость? Одна проруха на кречета ношенного[18]: по моему заводу меня ж самого-то и едва не убили...

— Но когда вы доспели-то, ваша милость? С утра-он люди уж на взводе были, — допытывался Никифор. — Не ночью ж вы их подстрекали!

— То-то и оно, что ночью! — сыщик с удовольствием созерцал недоумение приятеля. — Когда пошли с Матвеем тебя вызволять из бражной тюрьмы, тамошний караульный ни в какую не соглашался выпустить. Ну, мне и пришло на ум выставить тебя самовидцем по делу Улитки, Тимошки Иванова хозяйки.

— А што с тёткой Улитой? Её кто обидел? — беспокойно спросил Никифор.

— Да, подрались они с соседом, у которого подклеть снимают. Никитой Евстратовым, вроде как, зовут... Он, вроде, принёс с торга куру, а те сказывают: это наша, она третьего дня у нас пропала. Никита им: «Моя птица, я её вот-вот с рук купил — деньги сполна уплатил и торговца могу показать». А те ни в какую: «Наша! Отдавай!» — и все четыре руки к ней тянут. Ну, Никита тоже в задор вошёл и кричит: «Не доставайся ж ты никому!» — И оторвал у куры голову. Кровь на Улитку брызнула — она в драку на Никиту. Тимошка, вестимо, давай своей законной пособлять. Никита — за полено. Вывалились-эт они со двора на улицу, а мимо шёл полицейский драгун. Они его толкнули, а тот и учал власть показывать. «Платите, — велит им, — пеню за буйство, не то сей же час погляжу, как у вас в дому чинится береженье от огня…» Тебе ж, небось, ведомо: забота об огненном береженьи издавна на объезжих[19] возложена. И ту справить не могут — пожар за пожаром в городе... Итак, стало быть, Улитка... Сам знаешь, наш московский народ не любит, когда в домы самочинно входят. Те, как об огненном береженьи услыхали, все втроём на полицейского бросились.

— А я-то при чём? — вставил вопрос Никифор. — Отчево вы меня самовидцем назвали? И пошто люди стали дрогунов бить?

— Ты ж дослушай! — отвечал Федул Иванович. Он недовольно поморщился и подолжил:

— На беду Тимошке с Улиткой, подоспели туда ещё полицейские. Никита-то поленом отбился и заперся в доме. А Тимошку с Улиткой отвели в съезжую. А как на утро отпустили, они к нам в Сыскной и заявились. Сказывают, драгуны с них сорвали кресты, нательные образки, избили и вовсе их чуть не до гола раздели...

— Ироды! — возмутился Никифор.

— ...А в дому-он серебряный, вишь, оклад с икон содрали. Так-эт... Богато, знать, живут Улитка с Тимошкой, даром что нищие в Зарядье!.. Что поделаешь, наши-от сказку с них взяли[20], а куда её дале девать, не ведают. Явственно ж, что небогато было у Тимошки с Улиткой серебряных окладов. Были ли?.. Да и кресты-он драгуны-те не будут с людей срывать. А ко всему тому Никита и куру съел уж. Да... А Улитка-то баба настырная, наверняка станет наведываться да требовать дальнейшего следования[21]. Решили: нут-ка бумага полежит, а когда та сызнова явится, тогда и поглядим.

— Тётки Улиты дело, Федул Иванович, надо бы по чести росследовать. Она ж не така, што на людей пустой поклёп станет взводить!..

Сыщик посмотрел на заходящее солнце, на сохнущий кафтан и вздохнул:

— И сло́ва-то ты мне сказать не даёшь! Пойдём-ка! Одёжки почти просохли, на нас досушатся. А нам уже пора подкрепиться. Сегодня ты меня спас, угощаю я. Пей, ешь, веселися! Всё на мой кошт[22]!

— И взабыль, Федул Иванович, холодать начинает. А куды пойдём с вами?

— Под пушку[23].

Затем голос сыщика прибрёл штирскую[24] строгость:

— Однако, Никифор, там, в городе — Левшин показал на стену, — ни одного слова из моего рассказа! Никому, ни даже Матвею! Там на каждом шагу по лишнему брёвнышку в стенке[25] спрятано. Здесь никого нет, здесь у нас съезжий двор[26]. Здесь всё говорить можно. В городе — семь раз подумав. Понял ли меня?

— Вестимо, понял, ваша милость! О государственных делах в городе ни слова. Мотвею што зохочу открыть — суды ево веду, и здесь всё сказываю! Здесь наш съезжой двор.

Ох, и неправ был Федул Иванович, когда полагал, что на пустынной полянке у слияния Яузы с Москвой-рекой лишних нет ушей! И как же вышло, что Никифор, день за день проводящий на городских улицах, согласился в том со своим чиновным приятелем! Когда полностью стемнело, над кустами, на которых и сушились кафтан с зипуном, поднялась всклокоченная копна волос, повертелась по сторонам, а затем её обладатель вышел, пошатываясь, на тропинку, ведущую к Яузским воротам. Болтая на ходу отяжелевшей от узнанного головой, человек бормотал:

— Ишь, заговоры какие! Надо бы поболе разузнать, а потом кому следует открыть! Или отступного дадут? А ну, как получить отступного, а там и открыть?..

VII

К Ильинским подошед воротам, приятели встретили разыскивающего их Жителя города Москвы.

— Доброго здравия, Федул Иванович! Где ты был, Никифор? Где вы оба были? Тут про вас такое рассказывают, что я и не чаял вас на свободе увидать!

— О, Мотвей! — обрадовался Никифор. — А у нас есть свой съезжой двор! Мы теперь — тайное общество, и на людях никаких важных дескуров!

— А что тут люди говорят, Матвей? — спросил Федул Иванович.

— Были декларации, что, мол, толстый полицейский драгун, с виду командер у них, украл курицу в рядах. Однако, воровство его тут же открылось, и прикащики за ним погнались. А он от них бежал, но медленно. И вовсе, было, нагнали вора, но тот наставил на людей ружьё. А Никифор то ружьё исхитрился выхватить. Наставил на полицейского и велит ему: «Отдавай, что покрал!» Драгун, стало быть, устыдился и отдал. Все разошлись, но некоторые пошли полицейских бить за то, что обижали некую Улиту...

— Нет, Мотвей, про тётку Улиту не так! Мне Федул Иваныч всё росскозали. Но энто тсс, — Непорочный отрок приставил палец к губам, — тайна. На съезжем тебе объявим.

— Но ты ж не брал у полицейского ружья? — с надеждою спросил московский житель.

— Взял! Вот, гляди! — и Никифор поднял в руке утреннюю добычу.

Матвей помотал головой, поискал нужные для убеждения слова и, обняв друга за плечо, сказал:

— Ружьё, брат, надобно отдать. Сие есть казённая вещь, её хватятся и станут искать. Полицейский на тебя покажет.

— Нут-ка, и ну им — искать! Где оне меня сыщут? Москва большая! Или што оне — по людским домам пойдут? У всей Москвы в домах пушки[27] есть. Кто своё кому отдаст? А я? Мне спорина така приволила — ружжо. Пойду в лес, добуду тетерева, принесу к вам. — Непорочный отрок повернул голову и вспомнил о Левшине. — А второво — Федул Иванычу. Веселиться будем, брат!

Брат, покамест невесёлый, обратился к сыщику:

— Ваша милость, хотя бы вы объясните ему, что с властями шутки плохи!

— Нет, ружья отдавать нельзя, — ответил Левшин, — однако и кричать о нём на виду у всей Москвы тоже не дело.

Никифор спрятал добычу за спину.

— Снимай зипун! — велел сыщик.

Непорочный отрок подчинился.

— Теперь заматывай. Так домой и неси. Кто спросит, скажи: саженец несёшь. Яблони. Укутал от холода. А кто спрашавать не станет, тому ничего не сказывай! Ясно ль тебе?

— Тогда, што ж, на сей день прощайте, пойду я! — повернулся уходить Никифор.

— Прощай! Другим днём выпьем, — отвечал Левшин.

Матвей приблизил своё лицо к сыщикову и тихо спросил:

— А по какому резону вы, Федул Иванович, делали декларации, что нельзя ружьё отдавать?

— Полицейские сперва заберут человека на свою съезжую, а там уже следовать начнут. А ты в клетке сиди, пока они начальству доложат, пока начальство решение скажет...

— Но Никифор же сам, добровольно принесёт!.. — возразил московский житель.

— Полицейских нынче побили, они злее волка бешеного. И разбираться не станут. Ты к ним с ружьём пришёл — значит злодей. Отправят в тюрьму, и весь сказ.

— А почему люди стали полицейских бить? — прошептал Матвей.

Левшин обозрел окрестность и громко, чтобы прохожие слышали, сказал:

— А пойдём-ка, друг, в Дербень[28] к Пролому! Прогуляемся, развлечёмся...

Матвей, сообразив, что разговор идёт для окружающих, подыграл:

— А пойдёмте... друг!

Федул Иванович подмигнул приятелю и прошептал:

— Теперь, коли Анна Гавриловна искать учнёт, люди её к Пролому отправят. А мы с тобою будем под Пушкою!

Затем он стал отвечать на вопрос:

— Когда мы из бражной Никифора выручали, помнишь, что я караульному сказал?

— Про некую Улиту, которую полицейские драгуны побили и разбили[29].

— Оттель-то, видно, энта весть по городу и разошлась. Люди возмутились: Улитку ж многие знают, любят.

— А кто та госпожа Улита?

— Нищая. Стоит на паперти Володимирской Богородицы, что у Никольских ворот. А хозяин[30] её, Тимошка, вовсе у Климента папы Римского, что у Гостиного. Та Улитка, умеет с людьми ладить, оттого и любят её, и в дома к себе зовут. Она, когда у кого в гостях, молится истово, ест мало, ничего со стола не припрятывает, хозяев о жизни распрашивает, новости им рассказывает. Такую кто угодно полюбит.

— Как же могли те бродяги, шпыни иродовы этакую замеча- тельную женщину обидеть?!

— Да не гораздо они её и обидели... Там драка была у Улитки с соседом, а драгуна-он всколь зацепило. Он не стерпел и ответил. Улитка-та опосле всего на него с приятелями к нам в приказ пожаловалася.

— Зачем же вы, Федул Иванович, напраслину на людей взвели? — возмутился шёпотом московкий житель. — Из-за единственно ваших слов в городе весь день краваллы[31] чинятся!

— А ништо им, поделом! — холодно усмехнулся Левшин. — Помнишь, я-эт к архимандриту Казанской богоматери на обед ходил?

Матвей кивнул.

— Знаешь, что мне их кома́ндер, Губарев, сказал? «Нагонялись, — говорит, — нищих кругом паперти?» — вот, что! Там всё собрание сидит, люди чиновные, степенные, а он мне — такой афронт. Эк, круто взял-он! Поглядим, кто-от последним станет смеяться!

— Однако, Федул Иванович, когда у вас с господином Губаревым недружба...

— Какой он тебе «господин»? Маэор он. Майоришка...

— ...Стало быть, вы господину майоришке и отомщайте. Зачем же вы невинных драгун в свои приватные конессансы[32] впутываете?

— А вот, завтре мы тех невинных возьмём за караул в подозрении увечья беспомощной мещанке и буйства в городе, тогда и будет у меня конессанс с командером без команды. Тогда и поглядим, какие он приватные дискуры поведёт!

Сыщик взглянул вперёд и, вдруг несколько оттолкнув Матвея, чужим голосом громко сказал:

— Ну, на сегодня дела все, ступай уже!

Затем Левшин ускорил шаги и с нарочито-деланной радостью воскликнул:

— Анна Гавриловна! А я, как раз, дела окончил и домой, вишь, направляюсь. А ты чего вышла? Прогуляться? Ну, пошли, вечер уже!

Потихоньку Федул Иванович проворчал:

— И как догадалась суды прийти? Нарочно ж всем огласил, что у Пролому буду!..

Молодой человек увидел впереди на Никольской одинокое очертание женщины. Он повернулся и пошёл в обратную сторону.

День оканчивался благополучно. Голенастые ноги споро понесли длинный нос домой, где ждали Капа и каша.

[1] Лесток Иоганн Арман (Герман), в русской службе Иван Иванович, (1692 – 1767 гг.) — первый лейб-медик, главный директор Медицинской канцелярии, Римской империи граф. Выходец из Шампани. Медик сначала Екатерины I, затем Елизаветы. В правление Анны Иоанновны сошёлся с французским пос- ланником маркизом де ла Шетарди и выступал посредником в передаче денег для Великой княгини. По приходе к власти Елизаветы стал главным советчиком императрицы по всем вопросам управления страной. Сам сфабриковал и сам же «раскрыл» так называемый «заговор Лопухиных», в результате чего пострадали невиновные люди. Из-за патологической лживости в совокупности с болтливос- тью в 1748 г. впал в опалу, был пытан и сослан в Устюг-Великий. Возвращён из ссылки при Петре III.

[2] Миних, Бурхард Христоф, в русской службе Кристоф Антонов сын, (1683 – 1767 гг.) — фельдмаршал. Из Нижнесаксонских нововозведённых дворян. Родился в семье смотрителя плотин, и с детства обучался строительству гидросооружений. В русскую службу нанялся в 1721 году. Добился поручения руководства строительством Ладожского канала, которое не завершил. Возвысился при Анне Иоанновне благодаря поддержке Эрнеста Бирона. Совершил военный поход в Польшу и три похода в Крым. Ни один из походов Миниха не принёс России ни малейшей выгоды, зато каждый обернулся обильным золотым дождём для главнокомандующего. К наиболее вопиющим злодеяниям Миниха следует отнести продажу походного продовольствия армии, неподготовленный кровавый приступ Перекопских укреплений, расправу с Преображенским полком у Очакова, уничтожение Златых ворот Ярославовых в старом Киеве. При Елизавете отправлен в ссылку в Пелым. Возвращён Петром III в Санкт-Петербург, где и окончил свои дни.

[3] Остерман Генрих Иоганн Фридрих, в русской службе Андрей Иванович, (1686 – 1747 гг.) — граф, вице-канцлер, Первый кабинет-министр. Уроженец Вестфалии, брат учителя детей царя Иоанна Алексеевича. Долгое время служил переводчиком в Посольском приказе. Анной Иоанновной выдвинут в правительство не за несуществующие «заслуги», а по причине родства с царицей супруги, Марфы Стрешнёвой. Метод ведения дел крайне прост: лгать всем. Не брезговал присвоением имущества опальных Меншикова с Волынским. При решении внешнеполитических вопросов постоянно склонялся в пользу цесарцев из-за обильных подношений. Будучи в силе, с особым рвением издевался над Великой княгиней Елизаветой. По воцарении последней был судим и сослан в Берёзов, где и скончался.

[4] Левенвольде, Рейнгольд (1693 – 1758 гг.) — граф, обер-гофмаршал. Из лифляндских дворян. При дворе Анны Иоанновны возвысился благодаря старшему брату, Карлу (ум. 1735 г.), оказавшему императрице важную услугу. Ценился за величественный вид, весёлый нрав и неудержимую страсть к картам. Других качеств за ним никто не признавал. При взятии власти Елизаветой Петровной обвинён в заговоре и отправлен в Соликамск, где впоследствии скончался.

[5] София-Августа-Фредерика Ангальт-Цербстская

[6] Мария-Анна Саксонская

[7] на Красной площади

[8] девергондаж — непристойность (петимерск.)

[9] угловой башни Кремля

[10] турбоватся — беспокоиться (петимерск.)

[11] дуван — добыча казачьего отряда или разбойничьей артели

[12] шиш (ругат.) —подручный, приспешник

[13] душевных качеств (петимерск.)

[14] входной билет (петимерск.)

[15] в подозрении (петимерск.)

[16] шпынь (ругат.) — бездельник, стоящий в людном месте и высмеивающий прохожих

[17] выглядят (устар.)

[18] обученного, опытного

[19] объезжие головы — род полицейской службы в Москве, существовал до середины правления Петра I

[20] отобрали показания

[21] расследования

[22] счёт

[23] винный погреб рядом с Лобным местом на Красной площади

[24] штирское железо — в XVIII столетии лучшая марка оружейной стали, производилось в Австрии

[25] лишнее бревно в стене — лишние уши.

[26] штаб, ставка командования

[27] любое огнестрельное оружие в простонародье называлось пушкой

[28] название винного погреба

[29] разбили — совершили разбойное нападение (устар.)

[30] муж

[31] беспорядки, возмущения (книжн.)

[32] личные отношения (петимерск.)

Глава 4

Средоточие Москвы — Кремль, а там самая середина — Ивановская колокольня.

Любому городу нужна наблюдательная вышка для обозревания окрестностей. А вдобавок, при обнаружении чего-то заобычного надобно каким-то способом горожан о том известить. В Москве тоже всегда существовало возвышение для обзора подходов к городу и колокол рядом.

В Ипатьевской летописи под записью 6767, от воплощения Господня года 1259, говорится: «Вежа же среде города высока, якоже бити с нея окрест града, подздана каменьем в высоту 15 локоть, создана же сама древом тесаным и убелена, яко сыр светящися на всеи стороны».

Подле вежи располагались и навесы с колоколами.

Мысль собрать воедино и наблюдение, и звон витала в кремлёвском воздухе долгие столетия, пока не подвигла на действия царя Фёдора Иоанновича. Завершение же строительства приходится на правление Бориса Годунова.

Во время голода в Москву стекался всякий люд, ища пропитания. Для него, а также для чёрных слободских придумана была стройка, дабы удержать пришлецов от безобразий и дать им возможность честно зарабатывать хлеб свой.

На месте старого храма Иоанна Лествичника поставили башню высотою в сорок шесть сажень и полтора аршина. В среднем её жилье поместили церковный алтарь, а выше уже шёл подъём к звонарным площадкам. Висят колокола на трёх ярусах. Вверху располагаются тяжёлые: Семисотной в 788 пуд, Вседневной, отлитый Емельяном Даниловым, Реут, отлитый Андреем Чоховым и другие тоже тяжёлые колокола.

В среднем ярусе помещаются колокола поменьше: Новой, Немчин, Даниловской, Глухой, прочие, а в нижнем — и вовсе небольшие.

Кроме того, повелел Борис Фёдорович отлить колокол невиданных размеров, в тысячу пуд весом. Для великана такого, названного Царь-колоколом, устроена была особая опора меж выросшей колокольней и Успенским собором. Неизвестно, звонил ли первый великан, неясно также, когда он сорвался и упал на землю. Тем не менее, мысль о звучном выражении вышей власти не покидала русских государей. Заново изготовлением Царь-колокола занялся уже Алексей Михайлович. Весил тот исполин более восьми тысяч пуд, и поднять на навес его смогли лишь через тринадцать лет опосле отливки. В день помазания на царство Ивана и Петра Алексеевичей повелитель звона исправно голосил на весь город, но во время кремлёвского пожара в 1701 году упал и разбился.

Сызнова главным звоном государства озаботилась уже Анна Иоанновна. Русский литейщик и пушкарь Иван Моторин с сыном Михаилом наказ государыни выполнили. Получился великан — более, чем в двенадцать тысяч пуд. И этому красавцу тоже не повезло: при подъёме на навес упал он, сломался, пробил мостовую и наполовину зарылся в землю.

Что же пытались сказать самодержцам цари набата своим падением? О чём звонят каждый день с колокольни Реут и прочие достославные колокола? Какие предупреждения несутся со звонниц Чудова, Воскресенского, Казанского, Новодевичьего, Донского, Симонова и прочих монастырей и соборов? Что подхватывает знаменитый малиновый перезвон московских сорока сороков?

О необходимости следить за достоянием, носящим царское имя и недопустимости отлучек куда-то из Москвы? Или о великой шаткости самого престола при отсутствии тщательного о нём рачения?

Они что-то говорят, что-то сообщают, государи! И вы непременно поймёте, что — была бы охота прислушаться.

I

Захлопал крыльями — полетел с рукавицы сокол. Клюв повёрнут на север, но высоту набирать небесный властелин не спешит.

Хозяин озадаченно посмотрел вслед.

— Низко взял. Чего удумал?

«Чего удумал, чего …» Охотиться удумал, вот, чего!

Пёстрый хищник ещё на рукавице приметил вдалеке тетерева. Подлетев к нему поближе, пернатый охотник взмыл вверх, и оттуда, с крутой небесной горки, быстрее молнии скатился прямо под брюхо неповоротливой жирной птицы. Та испугалась, замахала крыльями, пытаясь оторваться от ужасного преследователя, но не тут-то было! Сокол то слегка отставал, то вновь нагонял небесную толстуху, залетая непременно под брюхо и заставляя тетёрку подниматься выше и выше. Наконец, властелин неба вдоволь наигрался с жертвой и, вылетев из-под её брюха, взмыл ввысь, кувыркнулся и стрелой ударил в шею обречённой птицы.

Не создано в природе такой шеи, которая бы устояла перед соколиным клювом. Жизнь покинула толстую тушку, а торжествующий крылатый хищник упивался брызжущей из ранки кровью! Он честно волок добычу своему двуногому другу, по дороге глотая, захлёбываяся в ненасытной спешке, подобно человеческому пьянице, проливая изрядную долю на землю, сызнова упиваяся, веселяся тому, что клюв и перья обильно забрызганы.

К ногам кречетника полетел добытый тетерев, а пёстрые крылья, тем временем, захлопали, набирая высоту и поворачивая в сторону города.

— Куды?! А ну, домой! — послышалось позади.

«Куды, куды»… Или невдомёк тебе, хозяин? Тебя, когда ты хватемши, в избу разве загонишь? Небесного охотника также погулять тянет, когда он… малость навеселе!

Коли не по дороге двигать, а напрямки по воздуху, то до Города от Ваганькова рукой подать. Над самым Охотным рядом остановился небесный ротозей. Гляди-ка, а вон идёт знакомый клювоносый с бабой своей. Скряга она, пожалела соколу цыплёнка. Он, небось, такой же крохобор.

Острый клюв повернул на север, и сильные крылья в два счёта донесли его до Сущёвки. Что там, на давешнем пустом дворе?

А там-то, там-то — повеселее, чем на Охотном! Пёс стоит и виляет хвостом! А кот несёт что-то в зубах. Вот, где подлинная потеха-то! Никак, пса кормить собрался мохнатый?

Развернулася над Сущёвской любопытная птица и по воздушной горке скатилась прямиком на крышу одинокого дома. Глядите, звери хвостатые-мохнатые! Небось, вам-то так не суметь!

II

В середу чета Комаровых вышла гулять по Москве. Посетив сначала дом Эйхлер на Моховой и поговорив с дворником, супруги отправились далее — прошли справа Лоскутный ряд и слева новое высшее училище для российских недорослей, Университет, что москвичи кличут «Нивертисет», а затем повернули на Дмитровку. Дойдя до дома Шереметевых, они недолго поговорили во дворе с Ириной Фёдоровной, условившись об уже званом приходе, и отправились теперь на Охотный ряд.

Капитолина вертела головой в разные стороны и не переставала удивляться:

— Эк, людей-то сколько! Боле чем у Макария! И все нибудь-чем торгуют!

Торговцы заливались соловьми:

— Подь-под-дойди! Непременная в жизни конфекта! Как куснёшь, так заснёшь, как вскочишь — опять захочешь! Отойдите, государь-ста, отдайте покупателю место! Эх, тоже любитель — за ногу да об пол! Ну, ступай себе, соломенная жвачка!..

— А вот нюхательный табачок! Душа разгула требует, так хоть табак ей в нос! А как курить — и в нос, и в рот!

— Встарь немцы учили на полноготка брать и музы́кой чихать. А нынче всё берут полным ногтем — Содом и Гоморра, а не чихание! Цена? Продавать не хотел — для себя держал! Единственно для вас — пятачок! Никак не дорого! Ладно, ваша негоция[1]? Алтын? Эх, себе в убыток торгую — будь по-вашему! С покупкой поздравляем! Не раз ещё благодарствовать придёте!

— Э-эх! Кацавейку с бабы снял да на табак и променял!..

— У нас без обману, товар без изъяну, подушки боярские пуховые, кровати царские ольховые!..

— А вот огурцы-огурчики! Сам растил, сам солил, сам продаю!..

— А вот огурцы-огурчики! Сам не растил, сам не солил, а дешевле соседа продаю!..

— А я устал кричать — покупайте так!..

— Ах, батюшка без шубки в зиму, что без рук! А без рук-то и дела нет! Шуба — телу тепло и душе хорошо! Для вашей милости откроем все наши галантереи! Дай вам Бог столько задоровья, как на вас эта шуба глядит!..

— Запишите, как нас найти, а то, неровно, запамятуете: продувной ряд, Муромский лес, в нём седьмой навес, от дороги влево, где заячья тропа на прогон скота; прямо не идите, взад не заворачивайте — скоро найдёте!..

Развлекшись болтушками продающих, Комаровы повернули к Кремлю.

Входящего в Троицкие ворота встречает превеликая, в 779 пуд весу, пушка Единорог, отлитая при Алексее Михайловиче Мартьяном Осиповым. Длина дула орудия более трёх сажен, а калибр 70 фунтов. Сие довольно грозное орудие вполне способно при надобности служить защитникам Москвы.

По левую сторону стоит недавно отстроенное каменное хранилище пушек и прочего военного снаряжения, Арсенал.

…Москва с самого начала своего жестоко страдала от пожаров. Самый страшный из них случился при Великом князе Василии Васильевиче в ту пору ещё не Тёмном, а имевшим прозвание Кривой.

В 1445 году князь потерпел в поле поражение от беглого Ордынского хана Улу Магомета. Нательный крест его был отправлен в Кремль с требованием выкупа.

Узнав о пленении своего правителя, пахотный и тягловый московский люд, жители всех близлежащих городов стали собираться под защиту бояр и дружины. В Кремль набилось несметная толпа народу, и в июле произошло страшное бедствие: постройки загорелись, и Город, по словам летописи от года 6953, «выгоре весь, яко ни едину древеси на граде остатися».

Пожар был настолько сильным, что и каменные церкви, и стены Кремля от жара потрескались и разрушились. Погибло более семисот человек, утрачено множество казны с товарами. Самое же страшное — мать Великого князя, его жена и бояре бросили народ и бежали в Ростов. Чернь осиротела.

При таких тяжёлых обстоятельствах люди московские не предались отчаянию, а собрали совет, назначивший выборных, под руководством которых обыватели стали чинить стены и ворота, а также отстраивать жилища. Беглецов и ослушников ловили, вязали и заставляли работать. В памятный сей год Кремль возник из пепла и праха благодаря благоразумию самого народа.

К сожалению и опосле того памятного события возводили в Кремле дома из дерева, которые нередко ещё служили очагами пожаров. Однако, мало-помалу каменных строений, таких, как Арсенал, стало прибавляться.

…Пройдя мимо каких-то ветхих строений справа и Патриарших конюшен слева, Комаровы оказались на Никольском крестце, где повернули направо, чуть прошагали мимо Чудова монастыря и вышли на Ивановскую площадь к колокольне и Успенскому собору.

…Весною 1606 года Лжедмитрий пышно встречал прибывшую из литовских земель жену свою Марину Мнишек. На 11 мая назначено было коронование сей тощей маломерки в московские государыни. Обязанность торжественного объявления её царицей была возложена на Разрядного приказа дьяка Тимофея Осипова.

Тот подошёл к делу ответственно: возложил на себя пост, дважды причастился, и в назначенный день, выйдя на середину Успенского собора, звучным голосом провозгласил во всеуслышание: «Велишь себя писать в титулах и грамотах «Цезарь Непобедимый», а то слово по нашему христианскому закону Господу нашему Иисусу Христу грубно и противно. А ты вор и еретик подлинный расстрига Гришка Отрепьев, а не царевич Димитрий. Иезуитке, царице язычнице, московские святыни присутствием своим оскорбляющей, присягать не желаю…»

Далее не смог продолжить отважный дьяк Осипов, поскольку зарублен был польскими саблями и выброшен из окна. Слово же его разнеслось по Москве и немалое встретило сочувствие. Никто не знает, да и никогда не знал, как звали губителей достойного чиновника. Сам же он и слова его вечно прославляются в России наряду с именами воеводы Скопина-Шуйского, Прокопия Ляпунова с Иваном Ржевским, гражданина Минина и князя Пожарского.

…От Ивановской Комаровы направились к Спасским воротам. Матвей начал заметно волноваться.

— Нынче же увидишь ты, Капа, — захлёбывался он, — самую красивую московскую церковь!

—Краше Успенского? — спросила Капитолина.

— Да, краше! Собор Покрова Богородицы! Люди его ещё зовут собором Василия Блаженного.

Супруг Комаров набрал в грудь воздуху и принялся рассказывать:

— В Московском летописном своде под летом 7063 (1555) указано: «Заложен на Рву каменный Покровский собор с другими церквями…». Народная же четья[2] инаково сказывает. Был такой святой угодник Василий — самого Ивана Грозного не боялся. Ходил и зимой, и летом босым в одной длинной рубахе на голое тело. В то время при кремлёвской стене было кладбище. И как-то раз Василий стал на отшибе кладбища копать могилу. Народ собрался, все гадают: для кого роет? А он копать окончил и сам в могилу лёг и не встаёт. Даже царь из Кремля вышел посмотреть. И тогда Василий — а он говорил мало, молчуном был — показывает царю взглядом на мешки денег, что с людей собрал за всю жизнь. И царь укомпрэнэровал[3], что надобно на том месте строить храм.

По выходе на Спасский мост[4] глава семейства Комаровых взмахнул правой рукою и почти закричал:

— Вот! Вот он!..

Капитолина ничего не понимала. Башни красного кирпича с разноцветными навершиями никак не совпадали в её голове с представлениями о важном московском соборе. Да и луковки всё каких-то странных очертаний, пёстрые…

— Гляди! Как тебе, а? — наседал сбоку Матвей.

— Что-то невдомёк мне… — Молодуха покачала в сомнении головой. — Важная церковь, рядом с самим Кремлём стоит, а разукрашена, как баба на гулянии…

— То-то и оно, Капа! Гуляние! Праздник! — выкрикнул распалившийся муж. — У нас всегда праздник!

Капитолина пригляделась, и увидела в соборе с его разномерными башнями и причудливыми луковками сходство с превеликим пасхальным куличом. В самом сердце Москвы он веселит сердца людей постоянным напоминанием о Пасхе, о воскресении, о пути к спасению, открытом для каждого.

Увлечённый супруг тянул её вперёд. Молодуха улыбнулась Василию, перекрестилась на луковки и прибавила шаг.

…Много споров ходило о том, откуда родом был главный зодчий знаменитой святыни, Барма. Кто-то называл его фрязином, выходцем из Венеции, кто-то персом или татарином.

Однако, известно, что в олонецких землях прозвание Барма является весьма частым. Известно также, что выходцы оттуда в строительном изрядно искусны ремесле. Итак, скорее всего, главный розмысл[5] Василия Блаженного происходил из олонецких земель.

Иноземцы Олеарий и Таннер усердно распространяли в Европе небылицу о том, что Иоанн Васильевич повелел ослепить зодчих храма Покрова, дабы не возвели церкви краше. Оттуда, из чужих земель, рассказ пришёл и в Россию. Однако, вспомним, что Анастасия Романовна, первая царица, единственная по-настоящему любимая правителем Грозным, в то время ещё здравствовала, и благоприятно влияла на нрав супруга. Светлая Анастасия никогда бы не допустила ничего и близко подобного. Олеарий называл Барму фрязином, и писал о Московии страшные вещи, дабы отвадить европейских мастеров подряжаться сюда на работы. Ни одна русская летопись слуха об ослеплении строителей не подтверждает.

…Красная площадь гудела не тише Охотного. Комаровы приблизились к Лобному месту. Капитолине всё было в новинку, она без устали вертела головой в разные стороны. Молодые прошли мимо странных людей, окружавших священника, который прижимал к лицу чью-то шапку. Матвей наклонился к жене и тихо спросил:

— Знаешь, кто это?

Молодуха отрицательно покачала головой.

— Здесь на Пожаре собираются бесприходские батюшки, чтобы наниматься к людям в дома служить требы. Но у некоторых прихожан нет денег на требу, и они просят священника нашептать молитву в шапку, которую потом надевают и идут домой. Считают, что и молитву с собою уносят.

Капитолина возмутилась:

— Ну, нет, хозяин, мы с тобой денег пристойно наберём, и батюшку домой позовём. А таким заниматься не станем.

III

Супруги вошли в ковровые ряды. Торговавшие пензенские татары обступили их, пялясь на Капитолину, цокали языками, кивали головами и всяческими другими ужимками показывали своё восхищение. С разных сторон неслось: «Маржа, маржа[6]...»

Вроде, и дорогу молодым не закрывали, и руки к ним не тянули, тем не менее, ничего приятного в этаком обхождении не было. Молодая Комарова в смущении замедлила ход. Матвей взял жену под локоть и повёл:

— Пойдём, Капа!

— Капа!.. Капа!.. Капа!.. — раздалось со всех сторон.

— А ну, прими языки! — послышалось грозное повеление откуда-то сбоку.

К молодым вышла из толпы невысокая сухонькая мещанка, на вид лет около пятидесяти, одетая в чистую ношенную юбку и невзрачное, но опрятное полукафтанье. Щёки её были нарумянены свёклой. Ежели вглядеться, обнаружить было б возможно, что нехитрыми своими румянами она тщилась скрыть длинные свежие царапины на лице.

— Чего разгалделися? — продолжила женщина, обращаясь к торговцам, — или все тут свой товар попродали? Куды глаза таращите? Нынче у нас за погляд тоже деньги берут! Ступайте себе про себя, вон, покупатели вас не дождалися — ничего не купимши расходятся!

Торговцы покорно стали разворачиваться каждый в свою сторону. Спорить никто и не пытался.

— Ты ж Матвей? — спросила грозная повелительница торговцами. — Друг Никешки, что у Ильинских ворот торгует?

Московский житель кивнул. Капитолина низко поклонилась:

— Доброго здоровья, тёплого погодья!

— А я Улита, нищая. Стою на паперти церкви Володимирской Богородицы. Как в Никольские ворота входишь, так вправо бери. А там и я стою.

Она повернулаясь к молодой Комаровой.

— А энто, стало быть, твоя хозяюшка? Как звать?

— Капитолиной, — ответила та.

— Эку знатну молодку ты себе отхватил! — похвалила Улита. — И пригожая, и обращение людское понимает! Небось, и хозяйка добрая?

— Отменнейшая! — подтвердил Матвей.

— Нас наша барыня посватали, — добавила Капитолина.

— Хозяин хозяйку хвалит — мир в доме. Добро, — удовлетворённо заметила баба. — Зайду к вам на днях.

— За Каменным мостом проходите Винный двор... — начал, было, объяснять Матвей, как дойти до их дома.

— ... Знаю! — оборвала его собеседница. Затем она добавила:

— Я-то нынче от приказа иду. От Хведула. Испужался меня Хведул-эт — всю полицу[7] под стражу взял!

— А о каком Федуле вы изволите сказывать? — сделал Матвей вид, что не понял.

— Полно, Матвей, малину-он в рукавицы пихать! А то мне не ведомо, что у вас с Хведулом знатьё?! Мне всё-всё известно! Что у вас с Никешкой и Хведулом за стеной на Яузе съезжий двор, где вы друг дружке тайны говорите, а Никешка-то к тому ж и пушку прячет. Токмо ныне окорот вашим-он забавам! К Хведулу-то в приказ знатные господа из-эт Питеру пожаловали — кричат-он, рычат, топают... Приказное начальство трясётся, Хведул инда с лица сдал! — женщина прыснула со смеху. — Так что теперь-от вы с Никешкой вдвоём без него в тайны играть будете!

— А повольте спросить, по какому резону питерское начальство заявилось в наши маятности?

— Ох, и цветно ты говоришь, Матвей! — восхитилась Улита. — Люди-он даве баяли, а мне всё невдомёк было, как-эт одними и теми же словами мы просто сказываем, а ты-от узорочье вьёшь? Часом, думала, не привирают ли? Оказывается, всё верно!

— Что, ваша милость, Улитушка, про мово Матвея так порато в городе сказывают? — удивилась Капитолина.

— И-и, милочка! Мы ж-он стоим на паперти подолгу. Всему городу можно кости перемыть, пока стоим! Но про твоего-от Матвея-то люди бают исключительно хорошее. Худого не слыхала. И друг его Никешка тоже добрый парень. А коли я чего противного услышу, тот же тебе час донесу!

Молодая Комарова торжествующе поглядела на мужа.

Улита продолжила:

— Питерские из Тайной приехали. Знаешь, здесь был Преображенский приказ?

Капитолина помотала головой.

— На Мясницкой на-он Рязанском подворье он. А в Преображенском-эт у них тюрьма. Энто на Руси самый, что ни наесть, страшный приказ. Теперь-от Тайной нарицается канцелярией. Измены, слышь, против царицы раскрывает.

— Подлинно, здесь, на Москве, есть Тайное присутствие! Зачем нам ещё господа из Питера? — не удержался московский житель.

— Всё-то ты-эт спешишь, Матвей! Всё-то тебе-от неймётся! Ты-эт оставь всрету старшим баять-ста — глядишь, чего полезного услышишь!

— Ой, простите нас, невеж, Улитушка! — поспешно встряла Капитолина. Повернувшись к мужу, она одёрнула его:

— Ну чего ты, как пырин[8] барский! Нам важну весть сказывают, а ты?!..

Баба удовлетворённо кивнула и торжественно продолжала:

— Нашенские тайные доглядчики перехватили письмо из Москвы в Прусскую землю самому королю Хридриху! И-от прописано в нём немецкими буквами, будто-мл дворянин Закревский обещался тому, кто письмо то пишет, известить всю-всю подноготную про-от некрутный[9] набор. Вот! Однако, мол, требует большую кучу денег, а без денег ничегошеньки, ни полсловца не говорит. И пишет, дабы-мл Хридрих-от расстарался и втихую прислал бы суды на Москву для подкупа нужных людей подводы с три ехвимков[10]. Тогда, узнав такое, нашей царицы ближний помощник сам-он барон Иван Антоныч Черкасов[11] приехал суды на Москву и послал в дом к Закревскому отряд отборных питерских драгун. И ни один-то человек-от и не вернулся-ста! Оне ныне заседали в Сыскном и костерили их-он набольшего князя Кропоткина: как можно такую ералашь в Москве развести? А что у нас — ералашь? А то, у них-он там в Питере сплошь порядок? Но я такого им там не говорила, а то б взашей выперли б. Я тихо-оханько за стенкой сидела и всё-всё слушала.

— Страх-то какой! — выдохнула Капитолина. — Ты, хозяин, оставь ходить туды на полянку, на съезжий ваш! А то для вас игра, а приказные углядят измену. Им-то перед начальством выслужиться, а тебе в застенке сидеть!

— Верно бает твоя хозяйка, Матвей. Ты её-он слушай! Нынче такое дело — война. И не с кем-то там, а с немцем. А их, немцев тех, полный Питер и пол-Москвы. Нешто станет немец с немцем воевать? И кто ж тогда с кем воюет? Непонятное время приходит. У них, у бояр наверху, такое нарекается политикой. А по-народному, так прямое тухлыми яйцами штукарство[12]. Нам, малым людям, от боярского штукарства подале держаться следует.

Улита вдруг спохватилась:

— Ну, побегу я: ещё подружкам успеть рассказать.

— Благодарствуйте за беседу, за науку! — отвечала Капитолина. Повернувшись к мужу, она сказала:

— Ох, Мотюш, жутко было, когда оне нас все обступили! Я и не знала: бежать ли, кричать ли? Коли бежать, так куды?..

— Что ты, Капа! Здесь Красная площадь, самого Кремля главное крыльцо. Тут такое трафится — сами государыня инкогнито прогуливается! Здесь дебошу не будет.

— Чево-чево не будет?

— Дебошу не будет, что есть бесчинья.

— А ещё, ты сказывал, государыня как-то на прогулки выходила...

— То, Капа, инкогнито, рекше, неназвой. Государыня к народу на улицы выходила и прогуливалась. Так что, здесь люди особо смотрят, чтобы тихо было. Однако ежели б и дошло до жаркого дела, я б тебя защитил! Меня один господин именем Волк всяким ухваткам учил! Слышала ль: как Москва бьёт с носка, Питер все бока повытер!

— Слыхала. Так везде бают. А куды мы теперь?

— Вестимо, куда — в Собор! А оттель уже домой.

IV

Сорвав на огороде огурец, потащил его Вор через немыслимо узкую нору. Развязать ребёнка ему не по силам, но, уж, хотя бы напоить…

Ход был, явно, даже и мышам тесен. Пока пропиховался сердобольный мурлыка под завалинкой, собрал в открытую поневоле пасть кучу всякой грязи.

Наконец, доставлен к мальчику зелёный овощ. Покрытый землёю и пылью прохладный кончик ткнулся в губы маленького пленника. Тот открыл глаза и откусил, затем ещё. Сжевав всё, мальчик прошептал:

— Киса добрая!

Затем он пошевелился, дабы улечься хоть немного удобнее, и задремал.

Вору было не до сна. На дворе сидел ещё один невольник судьбы и отчаянно скулил от голода. Как же так вышло, что не о своём пропитании стал заботиться хвостатый пройдоха, а о двоих совершенно ему не знакомых созданиях? Однако, нет времени раздумывать, нужно искать что-то.

Спустившись в погреб, ничего не нашёл он там, что могло бы привлекать домашних грызунов.

Где ж вас ловить, мыши? Там, где вы ловитеся, наверняка, есть другие коты, те пришельца не потерпят. Оставалось лишь то, чего никогда доселе Вор не делал — попросить. Попросить позволения поймать добычу в чужом погребе. Не все и не всегда соглашаются, но другого пути нет.

А пока суд да дело, надобно дать огурца и собаке. Жажда-то, небось мучит пуще голода… Выбравшись наружу, сердобольный мурлыка, побежал в огород, сорвал овощ покрупнее и потащил псу. Тот, завидев приятеля с гостинцем, скрутил хвост кренделем и оскалился в радостной улыбке.

И в этот миг! В это самое мгновение! Над головами четвероногих друзей раздался пронзительный свист сокола.

Вор выронил из пасти огурец, прижался к завалинке и застыл в оцепенении. Пёс тоже забился под навес, ощетинился и зарычал.

Пронзительный свист сызнова огласил окрестности. Через прорехи в навесе цепному доходяге было видно, что крылатый хищник устроился на коньке крыши.

«Улетай, небесная напасть, не трогай моего друга, он мне пить нёс!»

Жаль, птицы не понимают собачей речи. Да и четверолапым соколиный язык неведом.

«Эх, ты, мохнатое недоразумение! Тащишь псу траву какую-то! Разве с такого сытым будешь? Сам жри свою зелень, а собаке дай чего посытнее! Да что с тебя взять? Всё одно — не понимаешь…»

Взмахнули два мощных крыла и летучий хвастун направился в сторону речки. Там он ещё при подлёте заприметил рыбака.

Когда обернулся человек на шум крыльев, высоко уже было его лукошко с рыбой в клюве пернатого разбойника. Схватился мужик за шапку:

— А я-то на кота грешил! А то вон, кто на мою рыбу повадился!..

По прошествии некоторого времени, как сгинула крылатая опасность, кот и пёс вышли из оцепенения и в радости, что остались в живых, бросились друг к другу. Однако, рано успокоились приятели: на двор с неба вдруг шлёпнулось лукошко с рыбой. И в который уже за день раз разрезал слободское небо жуткий пронзительный свист.

«И сам себе удивляюся: чего я вам, недоделкам, пособляю? Съел бы всё один… Да ладно, уж, жрите вы!»

Свист в ушах ещё стоял, а птицы, его издавшей, уже нигде не было. Повертев головой, собака потянулась к лукошку и взяла рыбку покрупнее. У Вора потемнело от обиды в глазах.

«Моё! Моя рыба!»

Псина взвизгнул от неожиданности и отскочил подальше, не выпуская добычу из зубов.

«Да что ты?! Там есть ещё. Хватит и мне, и тебе…»

Поев и подобрев, Вор устроился рядом с другом подремать, но образ беззащитного связанного мальчика встал перед ним. Кот поднялся.

«Не выходит у нас отдохнуть, приятель. Надобно малого как-то вызволять!»

V

Вечером, едва отужинав, Комаровы услышали, как во двор кто-то вошёл, и через мгновение в дом постучали. Матвей открыл дверь. Вошёл незнакомый высокий грузный человек, по виду барин.

— Здесь ли живёт Матвей Комаров? — густым голосом спросил пришедший, снимая шляпу.

— Да, государь мой, энто я и есть. А вас как поволите величать?

— Закревский, Андрей Арсеньевич, помещик. Но мы не те Закревские, что графы. Мы те, что без титлов.

Капитолина взяла наперевес ухват и сказала с ненавистью:

— Пошёл вон!

Обращаясь к мужу, она пояснила:

— Энто тот дворянин, что немецкому королю обещал всех наших продать!

Пришелец почесал в голове и поморщился.

— И вам уже известно! И кто ж меня так ославил? Завтре уж вся Москва меня погонит ухватами!

— Вот, по всей Москве и гоняйся! А отсель — пошёл! — Капитолина опустила ухват ниже и сделала шаг вперёд.

Закревский обратился к Матвею:

— Хозяин, дай немного времени оправдаться! Не делал я ничего, о чём в городе сказывают. Я за помощью пришёл, как раз, по энтому делу.

Высок и крепок пришедший барин. Однако, вылетел на двор с одного Капитолининого толчка.

Через час в дверь постучали сызнова. Матвей взял топор. Жена потянулась за ухватом.

Теперь уже вошли двое: мужик с рожей проще лаптя в смурном зипуне и сходного вида драгун. Робко остановившись в дверном проёме, они начали:

— Хозяин, нам поговорить бы. Оно, всеконечно, можно бы и на дворе, да дело уж больно тонкое. На дворе ушей много. Ты уйми свою хозяюшку! Мы не какие-то... христопродавцы. Нам подлинно надобно...

— А какой же у вас ко мне дискур? — спросил Матвей.

— А-а... Да, куру мы принесли. Мы вам, вот, сообразили му́чки, курочку... Уж не взыщите! Дело сладится, так и гусика принесём — всеконечно, помимо осламу[13]!

«Лапоть» засуетился, вытащил из сумы кулёк с мукой, курицу и положил всё на стол.

— Нет, господа мои, я не об осламе, а о том, какой у вас ко мне разговор? — поспешно поправился Матвей.

— А за барина нашего просить. Он барин добрый, и жили мы себе тихо. Он нас не обижал, мы его не огорчали. Он иногда на охоту выезжает, но всё в лесу да по выгонам, чужие поля не топчет. И грех было жаловаться на жизнь, да, вот, приходят к нам третьего дня вон, они, — мужик кивнул на драгуна, — и сказывают, дескать, ваш барин-ста продался пруцкому королю...

Мужик с опаской взглянул на Капитолину, опиравшуюся на ухват. Но та слушала и неприязни не выказывала. Тогда он продолжил:

— ...Мы их разоружили, накормили, напоили, а там и спрашиваем: «Кто ж такую ересь вам в башки вбил? Жильё у нас в Кожевниках, на охоту барин ездит в сторону Коломны. Где б ему с тем королём стакнуться? Тот же далеко, за Польшей в Пруссии!» И тут ихний вахмистр объявляет, дескать, в Тайной письмо перехватили, где барина имя названо, и что, мол, денег требует. Он тогда за голову схватился: опорочили. Как теперь отмоешься?!

— А ну, как впрямь ваш барин с немецким лазутчиком уговорился? — заметила Капитолина. — вам-то откель знать?

— Где уговорился? Всё ж у дворни на виду! Ни в дом никто не приходил, окроме, вон, их, — мужик вдругорядь кивнул на драгуна, — ни барин никуды не отлучалися. Отъезжали лишь по суседству на пару часов в картишки перекинуться...

— А говоришь!.. — восторжествовала молодуха. — Там-то нибудь-где они и пошепталися! Иль порато времени потребно?

— Что ты, хозяйка, как подьячий! Тебе какая корысть безвинного человека обвинить? — с досадой проговорил «Лапоть».

— Безвинного человека, ваше здоровье, нам обвинять не желательно, — вступился за жену Матвей. — однако, то письмо кто-то по какому-то резону написал. И пока мы не убедимся, что их благородие барин Закревский к тому касательства не имеет, мы ни в чём ему пособничать не станем! Возьмите взад ваш принос и теперь же вас до порога проводим!

— А повольте, хозяин с хозяйкой? — робко попросил драгун.

Капитолина молча кивнула.

— Я здесь человек сторонний, и могу за них сказать. Мы, когда к ним пришли, оне нас чисто взяли. У наших некоторых и ружья были заряжены, а никто и дёрнуться не успел. Враз всех повязали. Ну, думаю, что-то нынче будет! Останусь ли к утру живым? А они — и поесть дали, и выпить, и говорили по чести. Ничего не утаивали... Разве будет человек, который умышляет своих продать, такое учинять?

— Наш барин, хозяин с хозяйкой, в армии офицером служил, на войне был со шведами, — встрял мужик. — И я с ним там тоже был. И никто из солдат о нём худого не сказывал. А теперь он ни с того, ни с сего, к немцам перекинулся? Разве статочно такое дело?

— Добро. Скажем, поверили мы вам. — кивнула Капитолина. — А от нас-то вам чего надобно?

— Когда стало известно про письмо с клеветой, собрали мы круг[14] всем миром и давай рядить, как горю помочь, — начал мужик, — и примыслилось нам: подкинуть им в Тайную ещё одно письмо на немецком, где было б прописано, что ихний лазутчик и с барином Закревским беседовал, и с другими русскими дворянами, а однако никто из них пособником супостату быть не соглашается даже за... два-ста рублёв. И именем лазутчиковым подписаться. Я придумал: Оберреспе! А письмо написать решили просить тебя, хозяин, поскольку барин наш знает единственно по-русски, а о тебе люди сказывают, как о человеке учёном.

— Энто так! Мой хозяин чего только не знает! — похвастала Капитолина.

— Что ж, написать-то я в капабелии, — начал Матвей, — однако...

— Хозяин, что ж ты при гостях-то о таком? — смутилась Капитолина. — гостям мало веселья знать, бела я, черна я... У гостей свои жёны есть, они про них думают...

— А, нет, душа, я лишь сказывал, что написать по-немецки мне не неможно, однако письмо будет, как бы, ненастоящим...

— Энто как же? — спросил мужик.

— Вы слышали, когда иноземец нечисто по-русски говорит? Что объявить хочет, понятно, однако, как-то не по-нашему: слова выговаривает неясно, коверкает, произносит не там, где природный русский сказал бы. Так и моё письмо будет. Я ж немецкому учился здесь, на Москве, у генерала Эйхлера...

— Ну, Матвей! — восхитился «Лапоть» и переглянулся с драгуном. — Иной бы на площадь выскочил хвастать, что у самого енерала учился, а сей себе в вину ставит, что не всё выучил. Верно люди о тебе сказывали, Матвей! И сдаётся мне, что в Тайной тоже не великие прухвесары сидят. Твоё письмо им будет в самый раз!

VI

Утром Капитолина вскочила, как обыкновенно, ни свет, ни заря, безо всякого уважения к ночным трудам мужа. Матвей остался, было, в постели, однако, разбуженный утренним свежим воздухом, впущенным женою в дом, тоже встал. Вошедшая хозяйка поставила перед ним кружку с кипятком и сызнова выскочила на двор.

Попивая остывающую воду и думая, чем будет сегодня заниматься, глава семейства услышал доносившиеся со двора голоса. Тут же в дверь ввалился сыщик Левшин.

— Матвей, нут-ка, пойдём! Дело важнейшее ждёт!

— Небось, подождёт ещё с часок! — вставила появившаяся следом молодая Комарова. — хозяин ещё не завтракал. Всю ночь трудился, под утро заснул. Без завтрака не пущу никуды. Да и ваша милость, чай, не покушавши вышли. Не побрезгуйте с нами! Заодно и поясните, что за дело такое.

— Ну, разве с часок, — уселся на стул Левшин. — Никифора везде искал — нигде нет. А в одиночку идти... Вот, пистолю взял с собой...

— А куды вам надобно идти, Федул Иванович? — спросил Матвей. И коли туды без огненного оружия нельзя, то как же мне? У меня из оружия один топор. Но он тут жене нужен по хозяйству. Вот, кстати сказать, моя супружница Капитолина! Прошу любить и жаловать!

— Да, виделись уж... Прошу покорно, хозяйка! — рассеянно начал сыщик. — А иду я в дом к помещику Закревскому. Как-то он меня встретит там?.. Для того и пистоля.

— Эк, Аника-воин, простите, ваша милость! Однако, вы, как дитё малое, даром, что дворянин, — воскликнула Капитолина.

— Придержи-ка язык! — строго велел глава семьи. — Федул Иванович здесь — чиновник Сыскного приказу, дворянин. А ты баба, и не тебе о господине чиновнике суждение иметь!

— Так, даже мне, бабе, понятно: у Закревского отряд солдат с ружьями пропал, а господин чиновник здесь своей пушечкой его собираются напугать. То-то Закревский задрожит! Пощады, небось, запросит!

— А что ж, хозяйка, прикажешь с голыми руками против него идти? — возмутился Левшин.

— Вестимо, не с голыми! В чужой дом люди с подарком ходят. А вы — пушку несёте. Что тот Закревский о вас подумает? Он, ведь, барин, тоже дворянин. А вы, не разобравшись, с порога — его пугать. Да и было б, чем пугать!.. Вы, барин, положите ту пушечку здесь, ничего здесь с ней не случится, а сами ступайте на винный двор и купите-ка для Закревского штофик винца. Хозяин, ты поди с господином ихней милостью, купи и от нас так же. А там и завтрак будет готов.

Выходившего за Левшиным Матвея жена дёрнула за рукав:

— Ты про письмо, что для ночных гостей писал, ничего не баял?

Глава семьи покачал головой.

— Вот, и я думаю: нечего нам кому-то что-то говорить...

Нагнав Левшина, московский житель сказал:

— Беспокоюся я, Федул Иванович, о Никифоре. Где его теперь искать?

— Я у Ильинских был, на нашем съезжем дворе за стеной был — нигде нет Никифора. — ответил сыщик. — Подлинно, что-то с ним приключилося. Но времени нет. С Закревским дело решим — там и Никифором займёмся.

— А что за нужда у вас, Федул Иванович, к их милости Закревскому идти?

— А что за нужда — сам накликал себе ту нужду! — в сердцах проговорил Левшин. — Ты ж помнишь, как люди полицейских драгун били? Всё оттого, что я про Улитку слух пустил. А пустив, сам же не пресёк.

— Что ж поделаешь, Федул Иванович! Говорят люди: слово не воробей; выпустишь — не поймаешь. Как бы вы слух пресекли?

— Невелика служба, пресёк бы! Той же Улитке при всех сказать: мол, довольна ли? Дескать, твоё-он, дело-то решилось! Или не Улитке сказать, а кому другому. Слово бы в один миг по Москве разлетелося. Не-ет, меня досада на того майоришку, на Губарева разбирала. Всё хотел побольнее ему отомстить. Полицейских драгун в загон заключить я велел. А затем первоприсутствующему доложил и попросил у него домашнего аресту на майоришку того, ни дна б ему, ни покрышки!

— Ну и что с того, что господин майор сидит дома? Его и так на улицах видно не было!

— Так-то так, да именно об энту пору к нам из Питеру из Тайной пожаловали гости свой порядок наводить. Знаешь, кто приехал?

— Слыхал. Господин барон Черкасов.

— Ежели б один барон приехал, я б, Матвей, нынче вино пил бы, и в ус не дул! То-то и оно, что имя барона у всех на слуху. Почему и про сопровождающих персон никто не спрашивает. А в свите Черкасова пожаловал суды Стёпа! Сей-то Стёпа, Матвей, беда — из-под Каменного моста беда!

— Что ж то за Стёпа, Федул Иванович?

— Шешковский — вот, что за Стёпа! Уж, энтот аспид ни с кем не сравнится!

Сыщик поджал скорбно губы, помолчал и продолжил:

— Он и год назад здесь был. Прослышал, что Каина на Москве боле нет, так и осмелел. Каина-то он боялся...

— А чем же тот господин Шешковский[15] толь страшен, Федул Иванович? — спросил Матвей.

Приятели дошли до Винного двора, купили по штофу вина и повернули обратно. Левшин начал рассказ:

— Лет пятнадцать, а то и все двадцать тому случился в Сибирском приказе пожар. Потрафился он рихтих[16] тогда, как пришли из приказа Большого прихода нарядные[17] люди и начали сверять сказки по приходным записям. А Сибирский-то приказ — серебрянные копи, а не приказ! И все книги в единый час — пых! И нет ничего. Подозрение было на поджог, и к нам в Сыскной взяли нескольких для следования. Самому младшему было двенадцать лет. Я тоже тогда молод был, но тот даже сравнительно со мной мальчонкой глядел. Кудри беленькие, глазки голубые — луп-луп! На коленки упадёт, плачет, божится-клянётся, что ничего не знает, ничегошеньки не видел... Под пристрастиями[18] трое старших, не сговариваясь, как один, показали, что застрельщиком и подлога, и поджога был не инаков кто, как он, Стёпа Шешковский. Сам же Стёпа слёзки льёт, от боли визжит, а со своего не движется: ничего не знает, ни в чём не замешан. Писать бумаги — да, мол, писал, но лишь то-мл, что старшие наказывали. Палачи наши всяких людей видывали, но про того сказывали, мол-дескать, редкий гусь сей Стёпа. Другой бы уж взял бы на себя и чужие вины, только б пытать перестали. А тот малой слезами заливается, кричит, стонет, но на своём стоит твёрдо: ничего не знаю, во всём чист.

Левшин перевёл дух и продолжал:

— О ту пору случился в приказе Каин[19]. Иван-то что в Тайной, что в Сыскном большой голос имел, токмо им нечасто пользовался. И без наглости был. Когда кого о чём попросит, непременно отблагодарит. Итак, попадается ему на глаза Стёпа с белыми кудрями, с вывернутыми руками, с исполосованной спиной и весь в слезах. Иван его там же, на месте у палачей и отобрал. Его самого-то в прошлом не раз секли, он видеть не мог, как кого-то избивают. Так, в тот раз он палачам даже угрозы стал произносить: за что, мол, вы, изуверы, мальчонку так отходили?! Да... Отвёз, стало быть, Каин Стёпу к себе домой, выходил его от побоев, а там и выкупил в приказе у дьяка. Тогда уж не дьяками их стали называть, а советниками. Но я по-старинке... Исчезли у нас показания о Стёпе. Иван его вернул родителям с присловием, что велики способности у малого, и, коли он их на пользу употребит, вырастет в великого купца — государству пособит, многих людей облагодетельствует, семью свою расширит. Отдал, стало быть, сына родителям. Про преступления ни слова не сказал, лишь про доброе предбудущее. Так, слышь, заплаканные глазки его сердце тронули… А Стёпа тою же зимою куда-то исчез, как и вовсе никогда не бывало. Много лет спустя приходит из Питеру известие: в Тайной канцелярии служит подручным у самого генерала Ушакова[20] молодой способный писарь Степан Иванович Шешковский. Позалонешнего[21] года его и в секретари произвели. Оказывается, он тогда зимой из Москвы в Питер пешком удрал! Как по стуже всю дорогу прошагал, где по первости в Питере жил — ничего не ведомо. Однако, на очи Андрею Ивановичу попасться сумел, и одобрение его заслужить умудрился. Вот, Матвей, что за Стёпа нынче приехал!..

Приятели подошли к дому Комаровых. Горячая каша уже ожидала их на столе.

VII

Когда после завтрака Левшин с Матвеем вышли со двора, Москва уже полностью проснулась и кипела жизнью. Куда-то бежали люди, скакали всадники, двуколки ожидали своей череды проехать за нагруженными телегами...

Выйдя на Козмодемьянскую, всю запруженную повозками и самым всевозможным народом, приятели прошагали немного в сторону Серпуховских ворот, затем пересекли улицу, чтобы пойти малыми проулками. Сыщик кивнул Матвею на мужика, сидевшего на подводе с хворостом:

— Знаешь, кто тот-он?

— Нет, — ответил московский житель.

— Староста Троицкого, салтычихиной подгородней. Видно, прослышала Салтыкова про питерское начальство и переполошилася: не по её ли душу? Вон, велела к нам в Сыскной и в Тайную решпектов[22] привезти...

— А вы не слыхали ль, Федул Иванович, люди сказывали, что барыня Салтыкова на обед девичьи груди ест?..

— Слыхал.

— А подлинно ль то так, либо сочиняют?

— Кто ж его знает, подлинно то, или сочиняют? — Левшин вздохнул. — Но я, когда был в её доме, ни к какой пище не прикасался.

— А по какому резону власти барыне Салтыковой сыск не учинят? Коли пустые комеражи[23] про неё ходят, так и надо объявить, мол, напраслина всё. А когда хотя половина всего истина, то тогда её надобно... — Матвей запнулся, не умея придумать пристойной кары для бесчеловечных поступков.

— Чаятельно, много правды в людских разговорах. — ответил сыщик. — А по какой причине Салтычиха ещё не в застенке... По той же, что и Стёпа Шешковский: умеет изворачиваться. Да, к тому ж, люди сомневаются: покажешь на неё, а она вывернется и учнёт мстить. Энта-то себя изведёт, но досадившему человеку так отомстит, как и в страшном сне не приснится!

Матвея осенило:

— Вот, кабы господин Шешковский учинил барыне Салтыковой каверзу, а та б затеяла ему мстить, а, Федул Иванович! Они друг другом бы занималися, и прочим людям не чинили б в жизни помех!

— Знатно было б! Однако, сдаётся мне, что спелися бы невдолге Стёпа с Дарьей, и силы объединили б для досаждений всему миру...

— А чего господину Шешковскому от барина Закревского надобно, Федул Иванович?

— Да! Я ж тебе тогда не досказал! — спохватился сыщик и начал:

— Где-то, то ли на Тверской заставе, то ли в губернии перехватили письмо в Пруссию. Дошло оно до Тайной, и там его прочли. Называется в нём имя Андрея Закревского с указанием, что живёт за Коломенскими воротами. И там же прописано, будто оный Закревский обещался пославшему письмо всё рассказать про сроки рекрутского набора и прочие военные сведения. Дело, дескать, стало лишь за малым, за деньгами. Без пристойной платы-ста ничегошеньки Закревский не сообщает... В Тайной письмо это на веру брать не стали: уж каким бы ни был шпиён михрюткой, а имена своих конфидентов открывать и самый полудурок не станет. Однако, всё ж казённая бумага — отложили его пока до времени…

За рассказом приятели вышли к превеликой луже, простиравшейся на всю ширину узенького переулка. Осматриваясь, как бы пройти далее, сыщик перевёл дыхание. С другого конца переулка на них надвигалась телега, едва не чиркающая краями о палисады с двух сторон.

— Повольте, ваше здоровье, нам пройти! — крикнул Московский житель хмурому мужику на телеге.

Тот молчал.

— Воротистеся! — крикнул Матвей. — Неравен вам здесь стоит!

— Поди-ка прочь! — послышался ответ. — Не то стегану савраску, и будешь не стоять, а лежать! И неравный твой рядом.

— Что?! Как ты смеешь?! — распалился острый нос под треуголкой.

Неравный сыщик схватил молодого человека под руку и потащил назад, на крестец, приговаривая потихоньку:

— Он не шутит, Матвей. Здесь-от тебе не Китай-город, здесь порядки другие, пойдём за добра ума! Всё равно, тут лужу не обойти!

Московский житель разгневанно топнул ногой.

— И чего, Федул Иванович, вы мою хозяйку послушали и пистолю оставили?! Нынче б она знатно пригодилася!

Приятель схватил его за рукав и потащил назад по проулку, затем за угол и ещё далее, шипя при том:

— Не звони в колокола Матвей, тут тебе не Глаголь на Ильинке, а слобода, тут жители иные. Коли услышат, что благородный мужиком помыкает, все выскочат тому на подмогу. А в пистоле заряду лишь на один «пух»!

Прокружив несколько по проулкам, приятели нашли улицу, ведущую к стене. Вдоль неё пройти к Коломенским воротам было уж совсем просто. Левшин успокоился и продолжил рассказ:

— ...На беду приехал из Питеру суды барон Черкасов. Его сын женат на Лизавете Бироновой[24], крестнице ея Величества, ему и доверие особое. Как увидал барон то письмо, как прочитал, так и заблажил: «Сей же час привесть ко мне того Закревского!» Как же — этака олафа: шпиён, слышь, сам к нему в руки идёт. Не успел на Москву прибыть, как, уж, можно государыне реляцию писать. Ну, что ж, послали из Тайной в Кожевники команду солдат. Ждут. Назад никто не явился. Черкасов забеспокоился, приехал купно с Шешковским к нам в Сыскной за подмогой, а у нас там вся полицейская команда в закутке стоит арестованная. То-то барон взбеленился! Кричит на первоприсутствующего: «Оттого и порядку нет в городе, что вы полицию здесь держите!» А то ж я распорядился их всех поимать. Думаю: «Семь бед — один ответ» — и вылез. «Никакого толку, — сказываю, — нет от той полицы. Оттого она и здесь. И кома́ндер их, Губарев, под домашним арестом. А я сегодня же пойду в Кожевники и завтре вашему баронскому превосходительству полный репорт предоставлю о том, что там происходит!» Ну, как водится, его баронство и на меня ушат помоев вывалил. Дескать, ты, пузан, только и годен, что андроны возить[25]...

Федул Иванович остановился и возмущённо схватил приятеля за рукав.

— Энто я-от, слышь, пузан? Ты б, Матвей, на бароново брюхо поглядел! Но оне ж из Питеру, им дозволено благородных дворян пузанами поносить... Ништо! Главное — он от первоприсутствующего отстал и голос сбавил. И на том благодарность. «Сколько, — спрашивает, — возьмёшь с собой драгун?» — а я: «Всегда один ходил, бесчисленное множество разбойников и убийц похватал. И теперь один пойду!» Тут Стёпа на меня свои голубые глазки наставил и долго с любопытством разглядывал. Но ничего не сказал. Барон, всеконечно, сызнова стал рычать, что-ста распустили в Москве разбойников и воров, но уже потише — лишь для острастки, дабы мы помнили, какая пред нами заоблачная власть стоит...

— И что вы собираетесь делать, Федул Иванович? Ведь, мы вдвоём господина Закревского арестовать не капабельны! Да и не за что их арестовывать. Зачем же мы туды идём? — спросил Московский житель.

Приятели, тем временем, уже вышли из ворот и направились к Кожевникам.

— По чести сказать, не знаю, — ответил сыщик. — Спрошу Закревского. Он человек бывалый, авось чего присоветует...

VIII

Справившись пару раз у прохожих о нужных поворотах, приятели, наконец, вышли к огороженной высоким тыном усадьбе. На вопрос привратника кто они, Матвей выкрикнул:

— Дворянин коллежский асессор Левшин желает видеть господина Закревского.

Ворота открылись и к посетителям неожиданно вышел сам хозяин.

— Я Закревский. Какое у вас ко мне дело, господин коллежский асессор?

Приглядевшись несколько, барин воскликнул:

— Ба, да и сам Матвей ко мне пришёл! С какими вестями, Матвей?

— Я, ваша милость, нынче сопровождаю их благородие Федула Ивановича, сыщика Сыскного приказу. У них к вашему благородию важный дискур, — ответил Московский житель.

Затем он отступил на шаг назад и согнулся вполовину, вытянув вперёд руки с винным штофом.

— Ваша милость, давеча в моём дому к вашей милости протрафилися дебрайе[26] и афронт[27]. Прошу покорно меня в том экскузовать и о происшедшем вовсе забыть! Отдаю себя во власть вашей милости! Как осознавший, осламу за работу от вас принимать не стану. И, вот, ваша милость, не откажите в милости, примите в знак панкордата[28] от нас сей штоф!

— Какой ослам? Почему не принимать? — насторожился Левшин. — Обожди, Матвей, со своими извинениями, помолчи!

Обращаясь к хозяину, он сказал:

— С вами, господин Закревский, можно запросто? Меня Федулом зовут, а вас как величать?

— Андреем Арсеньевичем, —ответил тот. — Что ж, господа гости, милости прошу в нашу киновию[29]! Мы тут без женского полу живём. Одну лишь минуточку: дело окончу, и...

Приятели огляделись. На широком закрытом дворе стояли небольшой барский в одно жильё дом, длинная пристройка для дворни, конюшня, небольшая псарня, рыга для сена и сарай. Перед воротами стояло несколько всадников на осёдланных конях, среди которых выделялся ладный невысокий рыжий парень в добротном немецком платье. Рядом с конными стояло несколько дворовых.

Закревский подошёл к рыжему, хлопнул его лошадь по крупу и произнёс:

— Ну, с Богом!

Конники выехали из ворот.

Хозяин обернулся к пришедшим.

— Повезли, Матвей, известное тебе послание!

Он рассмеялся:

— Огонь у тебя хозяйка, подлинная звезда! Нам бы в Финляндии поболе таких офицеров, как твоя хозяйка — за месяц бы со шведом управились!

— Так вы знакомы! — догадался сыщик. — Ну, тогда разговор спорей пойдёт! Надеюсь, Андрей Арсеньевич, вы, как дворянин, не станете брать авантажу[30] у молодого неопытного, и всё, что ему причитается за работу, сполна отдадите...

— Никаких сомнений, господин Левшин! — заверил Закревский. — Нималого сердца у меня на Матвея нет, и всё, что мной обещано, он получит. Однако ж, вы явились суды не для требования долгу?..

Гости уже прошли в крестовую палату. Федул Иванович расположился за столом. Матвей остановился в дверях.

— Садись и ты, Матвей, у меня всё по-простому! — пригласил хозяин. — Тем паче, что сдаётся мне, ты тут по летам самый зелёный, а головою нас обоих за пояс заткнёшь!

Уязвлённый толстячок недовольно покосился на хозяина, однако говорить ничего не стал.

На столе стояли закуски и вино. Обдумывая, с какого боку приступить к разговору, что позволительно открывать хозяину, а о чём лучше промолчать, сыщик выпил для храбрости. Матвей, тем временем, встал и обратился к Закревскому:

— Ваша милость хозяин, их благородие господин Левшин пришли к вам по казённому делу. Однако, с другой стороны, и для партикулярного дискуру. Поелику, ваше благородие, их дискур имеет тонкую материю, не желалось бы, чтоб третьи персоны о сем дискуре сведения имели...

— Постой, Матвей, ты вокорень меня запутал! — вклинился барин. — «Казённые партикулярные, поелику дискуры...» Сказывай без коклюш, чего тебе надобно! Лишь то, что нужно, и никаких «благородий».

Московский житель поднатужился и сжал свою речь до невозможного:

— Нам надобно вашего слова дворянина, что все декларации, что здесь произнесены будут, никуда из этой аудиенц-камеры не потрафятся!

Левшин, тем временем, выпил вторую, крякнул и стал закусывать солёными рыжиками.

— Федул Иванович, ты в военной службе был? — спросил хозяин.

Сыщик покачал головой:

— Как с малолетства пришёл в приказ, так всю жизнь там и служу.

— По-нашему, по-военному, ты, не обессудь, приказная строка. Как вы, приказная, канцелярская братия с нами, помещиками, обходитесь, всем известно. А я, несмотря ни на что, тебя у себя принимаю, свой дом показываю. Всё нараспашку. Какого ж ещё ты требуешь слова?

Матвей, набивший рот закуской, попытался встать для гневной отповеди за приятеля, однако Левшин его остановил.

— Я, Андрей Арсеньевич, пришёл к тебе нынче не как приказная строка, а как товарищ по несчастью. Мнится мне, что общее у нас несчастье — вот и пришёл посоветоваться, как бы половчее из него выпутаться. Про тебя мне вестимо немного, однако, таких слухов, будто ты самодур бессмысленный, про тебя не ходит. Оттого буду с тобою начистоту. А Матвея ты прости! Он молод ещё, не всё понимает. Да-от ужо пообтешется — а мы пособим.

И далее он в подробностях рассказал хозяину про непонятное письмо, про крики барона Черкасова, про арест полицейских и про своё объявление о намерении идти в Кожевники.

— Что ж, пришёл ты ко мне, всё увидал, — заметил хозяин. — Теперь побежишь барону сообщать, как всё обстоит у Закревского?

— Бежать — не бежать, а появиться в приказе надобно: они там все вестей ждут. Я и хочу с тобой посоветоваться: как бы мне изловчиться, чтобы и самому сухим из воды выйти, и тебя под сюркуп не подвести[31].

— Что о себе печёшься, то понятно. А обо мне чего, вдруг, вздумал печалиться?

— Сказываю ж: мы теперь товарищи. Вдвоём выбираться надобно.

IX

Прислуживал гостям мужик с рожей проще лаптя, приходивший вечор к Комаровым. Он внимательно слушал рассказ, а по окончании подал хозяину знак о желании высказаться. Тот кивнул. Детина вымолвил:

— Барин! А пущай барин сыскной скажут в приказе, мол, вы болеете, не встаёте вовсе и ни с кем не встречались.

— Такую алалу без масла несёт любой куроцап с рынка, — поморщился сыщик. — Тут меня надо будет гнать взашей, за то, что энтому вздору поверил.

— А на охоте повредился! Упал с лошади, — не сдавался мужик. — Тоже не поверят?

— Такому уже поболе веры, — согласился Левшин. — Подумать надобно, каковы увечья от падения? Теперь драгуны — куды подевалися?.. Что о них сказывать?

— Драгуны говорят по-разному. Кто-то хочет назад в приказ. Иные у нас желают остаться. Вахмистр притворяется, поёт, что наше житьё ему по сердцу, однако по глазам видно: едва окажется за оградой, тут же побежит в Тайную. Даже и не знаю, что с ними делать? Держу пока всех взаперти, кормлю, пою. Но, однако, не вечно ж так с ними, куда-то их девать надобно... — сказал Закревский.

— Поволите, Федул Иванович? — подал голос Московский житель.

Сыщик, как раз, выпивал, и оттого лишь молча кивнул. Молодой человек встал и начал речь:

— Ваша милость хозяин, ваша милость Федул Иванович, господа подлого сословия! С вашего пермисьона попытаюся привести в аддикцию[32] общие всех сторон турбования[33] и чаяния. Эстимация[34] моя такова...

«Лапоть» пятернёй взъерошил волосы и восхищённо выдохнул:

— Ну, Матвей! Врёт по-немецки без бумажки!

Левшин кивнул, выпил, гордо посмотрел на хозяина и откинулся на спинку стула. Закревский велел:

— Матвей сказывай короче и без коклюш.

Московский житель отставил штоф на край стола. На другой край он поставил свою рюмку. Показав на штоф, он сказал:

— Тут приказ.

Затем молодой человек кивнул на рюмку:

— Энто мы. Набрав в грудь воздуху, он продолжал:

— Что надобно господам из приказу? Им надобны господин хозяин и драгуны. Что надобно нам? Обелить Федула Ивановича, не отдать им господина хозяина и объяснить отсутствие драгун. Поскольку всё началось с фальшивого обвинения господина хозяина, мы тоже принуждены фальшивые объяснения искать...

— Довольно, друг! — перебил Закревский. — Что ты предлагаешь?

— Надо понять, когда было написано письмо. Тогда станет ясно, кто его написал, — влез со своей догадкой Левшин.

— Барин! Скажите барину сыскному! Вы же Матвею сло́ва не даёте сказать. Как же мы поймём, что делать, когда вы ему рот затыкаете?! — возмутился «Лапоть». — Вы, барин хозяин, сами сказывали, дескать, Матвеева голова самая светлая, и тут же не жалуете[35] до конца дослушать!..

Со двора вбежал человек и крикнул:

— Барин, беда! У ворот люди собрались, хотят вас покарать!

Закревский тяжело вздохнул:

— Ну что ты будешь делать? Не бегать же от них! Пойду я, господа, поговорю с пришедшими. Сомневаюсь только, будут ли они слушать?..

— Постой, Андрей Арсеньевич! — остановил его Левшин. — Самое время людям власть показать. К ним я выйду. Пошли-ка со мной двух драгун с ружьями! Матвей, и ты со мной!

X

В свите Федула Ивановича выбрался Матвей из подворотни[36] на улицу. Перед усадьбой стояло более двух десятков людей, громко кричавших и махавших руками. Приглядевшись, Московский житель различил трёх пожилых человек, по виду, отставных офицеров, стоящих своей отдельной кучкой и препиравшихся с прочими собравшимися. Молодой человек набрал в грудь поболе воздуха и крикнул:

— Государи мои, прошу тишины!

Толпа не обратила на призыв никакого внимания.

— Тихо! — крикнули драгуны.

Повернулись к ним лишь отставники. Остальной люд продолжал шуметь.

— Стреляй вверх! — велел сыщик.

Драгун выстрелил. От грохота все схватились за уши и пригнули головы. Лишь трое бывших офицеров по-прежнему глядели прямо, не сгибая шей, и весело смеялись. Сыщик выступил вперёд и начал:

— Сыскного приказу секретарь, дворянин Левшин здесь. По какому поводу собрание?

— За Закревским пришли! — ответили из толпы. — Пущай ответит народу, в какую цену своих немцам предаёт?

— Да! Пущай не прячется и сам выходит! — раздалось из другого места. — Не то — сами в дом войдём и, уж, тогда вовсе несдобровать! Ни ему, ни тем, кто его защищает!

— Что вы такое говорите?! — возмутился один из пожилых людей. — Не разобравшись, безо всякой причины угрожаете достойному человеку, дворянину, воевавшему за своё отечество? Вы пришли суды, лишь поверив всяким бабьим слухам. А нам он известен уже много лет!

Толпа сызнова заволновалась, приступая теперь уж к отставникам.

— Стреляй вверх вдругорядь! — велел сыщик второму драгуну.

— Не могу, — ответствовал тот, — заряду нету в ружье. Вчерась на глухаря ходили.

— Добыли? — спросил Левшин.

Служивый помотал головой. Федул Иванович поморщился.

— Ну, тогда хотя б кричите! Матвей, пособляй и ты!

— Тихо! Тихо!! Тихо!!! — заорали три глотки.

Толпа всё ещё волновалась. Толстенький сыщик запрыгал на месте, замахал руками и заблажил:

— Тихо! Тихо, говорю!

Три отставника набрали побольше воздуха и гаркнули:

— А ну-у, ма-алча-ать!

Толпа, наконец-то, повиновалась. Старый офицер с пустым рукавом шагнул вперёд и произнёс уже спокойным голосом:

— Здесь власть. Послушайте же, что она скажет!

Обратившись к Левшину, он спросил:

— Что вы объявите, сударь?

— Розыск по делу дворянина Закревского чинится властями, — ответил Федул Иванович. — Дело запутанное, и самоуправство не дозволительно ни в малейшей мере! Однако, вы, государи мои, пришли ко времени. Кто здесь дворяне, пожалуйте суды ко мне для приватного разговору.

Из толпы вышло несколько недорослей. Троица отставников тоже подошла.

— Пиши! — велел сыщик Матвею.

Обратившись к подошедшим, он потребовал:

— Объявите, государи мои, ваши имена!

Возвысив голос, Левшин крикнул толпе:

— Прочим до особого распоряжения, не расходиться!

Дождавшись, пока помощник запишет на бумагу имена всех подошедших, сыщик провозгласил:

— Желание пособить в государственном деле объявляю, государи мои, весьма похвальным, и властью Ея императорского величества приказа Сыскных дел поставляю вас на время розыска ярыгами[37].

— Увольте, сударь, какой розыск?! Андрей Закревский — дворянин прекрасных правил[38], верный слуга государыни. Мы его знаем уже много лет и можем засвидетельствовать, — возмутился давешний Пустой рукав.

— Ваше свидетельство для следования розыска весьма ценно. Пожалуйте вы, вы и вы, государи мои, — Федул Иванович показал на отставников, — пройдите в дом для дальнейшего допроса.

Затем он обратился к недорослям:

— На вас возлагается дозор кругом усадьбы. Пароль и лозонг[39] сообщу позднее каждому приватно.

Новоявленные ярыжки направились к углам усадьбы и за тын. Сышик, возвысив голос, прокричал оставшейся толпе:

— Как на верных сынов отечества, на вас возлагается повинность довольствовать съестными припасами и питьём приказных служащих и ярыжек. Теперь же расходитесь по домам и приносите кто чего и сколько может. Понеже дело сложное и работы чиновникам много, вам, государи мои, придётся порадеть властям!

Через мгновение у ворот Закревского остались стоять лишь сыщик со спутниками.

[1] переговоры; в данном случае: «ваше предложение по цене»

[2] легенда, сказание

[3] понял (петимерск.)

[4] мост через Алевизов ров, существовавший в то время

[5] инженер, надсмотрщик за строительством

[6] русская женщина (от искаж. Марья)

[7] полицию (московск.)

[8] индюк

[9] рекрутский

[10] ефимок — голландская монета среднего достоинства, имевшая широкое распространение в Европе в XVII - XVIII в.

[11] Черкасов, Иван Антонович (1692 – 1757 гг.) — Ея императорского Величества тайный Кабинет-секретарь. Из старинного дворянского рода. Начал службу в 13 лет подьячим во Владимире. В 1717 г. был взят Петром I во второе заграничное путешествие. Из-за постоянных стычек с Меншиковым был отмечен Цесаревной, которая сама страдала от временщика. Возвышен при воцарении Елизаветы Петровны.

[12] жонглирование

[13] магарыч, плата за услугу

[14] совет

[15] Шешковский, Степан Иванович (1727 – 1794 гг.) — Тайной экспедиции обер-секретарь, состоящий при особо порученных от ея императорского Величества делах, тайный советник. В одиннадцать лет поступил на службу в Сибирский приказ. Через несколько лет оказался в Санкт-Петербурге в Канцелярии тайных дел. Возвысился в правление Екатерины II. Вёл все дела, в которых императрица была лично заинтересована: розыск в отношении епископа Арсения (Мацеевича), «дело о пасквилях», допросы Пугачёва, прочие. Множество раз подвергал порке кнутом придворных дам. При пытках подследственных читал литии, каноны и другие молитвенные тексты. Себя называл «ея Величества верным псом».

[16] ровно, точка в точку (немецк.)

[17] командированные, облечённые властью

[18] под пытками

[19] Иван Осипов, прозвище Каин — московский сыщик времени Анны Иоанновны и Елизаветы Петровны. Из крепостных. Начинал разбойником. На определённой стадии жизни предложил властям свои услуги в поимке преступников, и прославился на этом поприще. Этой личности было посвящено множество коротких рассказов, легенд и балаганных представлений.

[20] Ушаков Андрей Иванович (1672 – 1747 гг.) сенатор, граф. Бессменный начальник Тайной канцелярии в правление Анны Иоанновны и Елизаветы Петровны. Из бедных новгородских дворян. Проявил недюжинное искусство в подковёрной борьбе при Дворе. Несмотря на совершаемые временами политические ошибки, умудрялся выходить сухим из воды при смене трёх правлений. Современники оставили о нём следующий отзыв: "управляя Тайною канцеляриею, он производил жесточайшие истязания, но в обществах отличался очаровательным обхождением и владел особенным даром выведывать образ мыслей собеседников".

[21] в позапрошлом году

[22] подношения влиятельным людям

[23] сплетни

[24] Ядвига (Елизавета-Екатерина) Бирон (1727 - 1797 гг.) дочь Эрнеста Бирона. После перемены места ссылки последнего с Пелыма на Ярославль бежала из отцовской семьи в Москву, где добилась представления императице Елизавете, которой изъявила желание перейти в православную веру и просила принять участие в своей судьбе. Став младшей фрейлиной, зарабатывала шпионством, распространением сплетен и устройством тайных встреч фрейлин с гвардейцами. Императрица сватала её три раза, однако первые двое предполагаемых женихов предпочли опалу женитьбе на девице Бирон.

[25] громко бестолково хвастать

[26] безобразие (петимерск.)

[27] притеснение, оскорбление (петимерск.)

[28] общего согласия

[29] общежитие монахов

[30] пользоваться своим положением

[31] подвести под сюркуп: поставить в неловкое положение, поставить под удар

[32] в совокупность

[33] беспокойства

[34] оценка

[35] не желаете

[36] створки ворот делились на верхние и нижние. При проходе пешего незнатного человека открывалась лишь нижняя часть створки. Такой проход назывался подворотней.

[37] ярыги (ярыжки) — добровольные пособники властей, набирались из лучших слободских. Существовали в Москве и других городах до раннепетровского времени.

[38] порядочный человек

[39] лозонг: в армии XVIII века отзыв на пароль

Глава 5

К 1756 году Цесарской империи[1] и Франции удалось настоять на участии в войне с Пруссией войска России. Приготовления к походу шли до начала следующего года, и окончились, как и всегда это бывает, полумерами. Очевидцы оценивали подготовленность русских солдат весьма и весьма посредственно. Амуниция нижних чинов также была старой и даже ветхой. Не полностью соответствовал нуждам кавалерии конный ремонт[2]. Новое вооружение, в частности, изобретённые графом Шуваловым пушки для стрельбы картечью, не поступило ещё в войска…

Тем не менее, российское правительство в очередной раз уступило требованиям союзников, и войско двинулось.

7 мая 1757 года передовой отряд русских под командованием Вилима Фермора[3] вышел из границ отечества и осадил город Мемель[4]. К концу мая и весь основной корпус появился в пределах Пруссии.

Фермор после двухнедельной осады, вдруг, неожиданно для всех, выпустил из города гарнизон в осмь сот человек с личным оружием, а затем с превеликой помпой праздновал победу. То, что отряд присоединился к войскам Фридриха, не заботило генерала российских войск нимало.

Основные силы, тем временем, продвигалися к Данцигу, почти не встречая на пути сопротивления.

Командовал всеми русскими войсками генерал-фельдмаршал Апраксин[5]. На деле же единоначалия у армии не было: огромные помехи руководству создавали немцы, обосновавшиеся на высоких должностях.

Во-первых, к российской ставке был прикреплён штабной генерал для связи с Цесарской армией, Георг Ливен[6], который по любому поводу, а чаще без, вмешивался в повседневное управление.

Во-вторых, Броун, Бауман, Шиллинг, Олиц, присоединившийся Фермор, целый выводок Ливенов-младших, Вильбуа и прочие офицеры-иноземцы стройным хором возражали против каждого распоряжения главнокомандующего, и самое пустяковое решение требовало многие часы для согласования. Опираться Апраксин мог лишь на генералов Лопухина[7], Салтыкова, Сибильского, Румянцова[8] и казачьих атаманов Серебрякова, Племянникова и Капниста.

В-третьих, всех немецких офицеров от генерала до поручика занимало лишь одно место в войске — обоз, где везли офицерские вещи (подразумевай: награбленное). Об уделении внимания подчинённым никакой речи идти не могло. Все совещания сводились к единому предмету — «комуникасьон». Обеспечивать «комуникасьон» означало, что обоз надобно держать при войске и отставаний оного ни при каком раскладе не допускать.

В таком виде полки остановились на ночлег близ местечка Грос-Егерсдорф, где 17 июня и произошло знаменитое дело[9] с армией прусского генерала Левольда.

Неприятелю удалось подойти скрытно на исходе ночи и ударить неожиданно. Далее случилось всё, чего можно было бы ожидать: смешение и бегство спросонку наших солдат, неумение из-за худой выучки нижних чинов держать оборону, помехи в управлении от лающих по-нерусски иноземных офицеров.

Спасли положение подвиг генерала Лопухина, выстроившего порядки, которые остановили напор прусской кавалерии, и своевременный приход на помощь полков генерала Румянцова. Завершил сражение стремительный натиск казаков с калмыками, освещаемый сверканием пяток хвалёных фридриховых гусар.

По прошествии лишь нескольких дней после дела Апраксин, неожиданно и для армии, и для союзников, прекратил преследование драпающего Левольда и распорядился разворачиваться для следования обратно в Россию.

Непонятное сие решение озадачило и возмутило множество умов. Апраксин был снят с должности Главнокомандующего с Высочайшим повелением ехать в Петербург для ответа нарочно собранной Особой комиссии. В пути Степан Фёдорович весьма ко времени скончался, — как говорили, от апоплексического удара.

Одновременно с розыском в отношении Апраксина Елизавета Петровна назначила расследование и в отношении Великой Княгини, деятельно радевшей прусской короне. Расследование столь предметное и строгое, что Екатерине Алексеевне отказано было в Высочайшей аудиенции, и она в превеликом страхе письменно просилась обратно в Пруссию. Явно, понимала, что окончиться может и худшим. Спасли супругу наследника престола лишь внезапно начавшиеся приступы болезни российской императрицы.

Великое множество знатоков, как бы знатоков и просто досужих языков не знало и не знает роздыха в споре о правомерности действий Апраксина. Обсуждение крутится лишь вокруг имени Степана Фёдоровича, а о более, чем сомнительных голосах Фермора с Ливенами, а также о подозрениях в переписке Главнокомандующего с Великой Княгиней, почему-то, не вспоминает положительно никто.

Вот, так и оканчиваются проваленные военные кампании: чинители помех — не главнокомандующие, стало быть, и разговора о них нет. Верховный вовремя, до начала дознания, скончался, государыня, едва начав следствие, удачно заболела. И, поверьте, всё совершенно случайно!

И, ведь, верят!..

I

За стеной Белого города на окружённой кустами полянке сидел на траве, задумчиво на спокойные воды Яузы глядя, Непорочный отрок. Волосы его были всклокочены, под глазом красовался синяк, а на душе скребли кошки. Размышлял же он о том, как лучше распорядиться последующей жизнью: убежать в казаки, либо махнуть в Сибирь. Жить в родном городе ему расхотелось положительно навсегда.

Раздумья его прервало негромкое кряхтение близ левого уха. Повернув голову, парень увидел человека без шапки с травой и веточками в редких волосах и с лицом цвета земли. Детина откашлялся и произнёс:

— Я про откупные...

— Коки-токи откупные?

— А я всё слышал, что давеча вы с приказным сыщиком тут сказывали. Коли не желаете, чтоб я о том властям донёс, платите откупные!

До Никифора начало доходить.

— Так, то ты, лисья твоя порода, козлиная борода, про наше место всему городу растрезвонил?!

— Ну, уж, так и всему городу... Ну, сказал одному приятелю... Или двоим?.. Но к властям-то не ходил! Стало быть, дорого не возьму, но рубль... два рубли надобно взять. Оттого что истово молчал и в приказ не ходил. Гони целковый! А ежели нынче нет, так полтину, а достальное пущай тот сыскной отдаёт! И ещё у вас есть энтакой длинный тощий, всё по-немецки загибает. И тот пущай целковый даёт... Нет, пуще, два! А коли в кармане нет, так возьму полтину, а достальное потом.

— Ты понимаешь, козлиная твоя борода, што ты нашу тайну всем розболтал? — вопросил Непорочный отрок. — Был у нас свой тайный съезжой двор, а теперь о нём любая баба но Москве знает!

— У меня борода, можа, и козлиная, а у тебя и такой нет, — не сдавался Землерожий. — Гони полтину, а не то я всё про тебя в приказе доложу: и как ты старших не уважаешь, и как тайный двор имеешь!

— А я тебя... — Никифор задумался. — А я тебя зо орест возьму!

— Энто как же так? — не понял лохматый.

Непорочный отрок встал и, грозно указуя перстом на козлиную бороду, произнёс:

— Именем... Именем всех властей, беру тебя зо орест! Отсуда выходить тебе теперь не велено! И никому ничево сказывать не велено! Сиди здесь, покудова не выпустят!

— Тогда пои! — велел Землерожий. — И корми! По указу всех властей нятым[10] сидельцам вино положено. Тащи суды вино!

— Энто где ж ты токой указ розыскал?! Ты ж и читать не умеешь! — возмутился глашатай всех властей. — Вот, мой друг Мотвей — он и по-русски, и по-немецки, и по-... и по-всякому читать может!

— Ну, и бери под стражу своего Матвея! Чего ко мне привязался?! — рассердился Козлобрадый. — Не буду тебя слушать! Теперь же пойду!

Повернувшись, он уже собрался идти, однако Никифор взял его за шиворот и силой посадил на землю.

— Сказано: тут сиди — так ты и сиди, а не то хуже будет!

Затем Непорочный отрок сорвал пук травы и стал тщательно вытирать руку, которой хватал своего арестанта.

— Ты самоуправец! Никаких властей именем ты не чинишь ничего! Всё людям расскажу! В приказ пойду и в полицу! Тебя самого за караул возьмут и в Преображенское отвезут! — закричала на него земляная рожа.

От тропинки послышался женский голос:

— Что за крики? Никешка там? Никешка-а! Тебя ищу-у!

— О, Улитка идёт! — обрадовался лохматый. — Всё ей про тебя расскажу! И про тебя, и про друга твоего, что по-немецки загибает. У нас нынче с немцами война, а твой друг по-ихнему... Небось, такой же, как Закревский с Кожевников!

С тропинки на поляну вышла сухонькая невысокая женщина.

— Улитка, спаси меня! Он меня тут за караулом держит! И не кормит, и не поит! Забери меня, Улитка! — заблажил в свин голос Землерожий. — Бает: от властей, а сам ни от каких не от властей! Он сам от себя и от приятеля, что в приказе служит! Самоуправствует, а сам мной гребует[11] и руки опосле меня вытирает!

— А тебя, Пескарь, давно пора за караул засадить! — ответствовала пришедшая. — Кто меня третьего дня обозвал печёным яблоком? Думаешь, не помню? Улита всё помнит! Ты и тверёзой-то гусь гусем, а выпьешь, так вовсе становишься бирюком и грязью хрюкаешь! И где токмо деньги берёшь на вино? Нет, пора тебя замкнуть в подполе и поить одной лишь водой, а кормить половой! Тогда, глядишь, к тебе разум вернётся!

Обратившись к Непорочному отроку, она начала:

— Что, Никешка, досталось от Акулины Осиповны?

— Откуда вам, тётка Улита, ведомо, што Окулина Осиповна но меня осерчали? — спросил озадаченный парень.

— Улитка, а Акулина Осиповна — та самая... Акулина Осиповна? — с почтением в голосе уточнил Землерожий.

— Улите всё известно! — самодовольно произнесла баба. — И про ваш с Матвеем да Хведулом съезжий двор, и про то, что кто-то в Кукуй бегал...

Обернувшись к козлиной бороде, она ответила:

— Да, Пескарь, Акулина Осиповна на Москве токмо одна. Ей всё про всех известно.

— Про съезжий я тебе сказал! — напомнил тот. — а ты мне не пособляешь!

— Так энто вы!.. — догадался Никифор. — Вы Окулине Осиповне донесли, што я... но Кукуй ходил! Я о вас думол, што вы... А вы!..

— А нечего туды-он бегать — тогда бы-от и доносить не о чем было б! — ответствовала Улита. — Глядя на тебя, туды и вовсе малые ребята потянулися. То уж совсем ни в какие ворота не лезет!

— Теперь, тётка Улита, я вам ни одново слова не скажу! И ничево для вас делать не буду! И мешки вам носить не буду, а когда хозяин ваш переберёт, его до дому тащить тоже не буду! — обиженно сказал Непорочный отрок.

— Эк, ты осерчал-то! — озадачилась женщина. — А я к тебе за помощью шла... И что ж мне делать? Хведула-он нигде нет, а других в приказе я мало знаю. Кто ж мне его сыщет?

— А чего потеряла-то? — спросил Пескарь.

— Да, вишь, с полгода тому просила меня одна купчиха из Воро́тников найти мальчика для усыновления. Я и нашла. За Калужскими воротами живёт вдова, детей четверо, две девки. Она младшенького согласилась отдать. С условием, что временами видеться с ним будет, и, ежели в той семье его бить станут и прочее такое, то взад его забрать. Привела я мальчонку купчихе, а та с мужем нарадоваться на него не могут, одёжу ему всю новую справили, а сестре его пообещали найти доброго жениха...

— Так тебя теперь нарядили жениха искать! — догадался Пескарь.

Улита рассердилась:

— Ты до седых волос дожил, а слушать людей не научился! Посадить бы тебя в погреб на одну воду, да б недельку там подержать, небось, тогда б повежливее с людьми был бы! И оставил бы чужие сказы перебивать!

— Так што дале-то? — спросил Никифор.

— А вот, что! — удовлетворённо ответила женщина. — Решил купец отдать названного сына учиться грамоте, и послал его к дьякону, что служит в Святаго Георгия на Всполье. А тому мальчонка тоже понравился, он и говорит купцу: пускай-де малой со мной в церкви послужит! Что ж, дело богоугодное, для роста человека полезное. Отвёл купец ребёнка в дьяконовском доме пожить. Сами без него скучают, но крепятся. Тут мать его приходит. «Дозвольте хотя единым глазком поглядеть на бывшее моё чадо!» Те ей: «Он у дьякона». А дьякон: «Неделя, как домой его отослал! У вас должен быть...» Вдова — в слёзы да ругаться. Купец на дьякона с кулаками. А затем все ко мне: что делать? Знают люди, что Улита их не оставит!..

Пескарь откашлялся, прочистил горло и обратился к Никифору:

— Ты... того... со всеми властями знаешься, так должен пособить людям. Надо теперь же круг собирать и думу думать. Ты, баба, — Землерожий обратился к нищей, — вино принесла?

Женщина покачала головой:

— Токмо, вот, поесть Никешке...

— Харч оставляй, сама дуй за вином. А мы учнём думу думать, где того мальца искать!

II

По уходе Улиты Козлиная борода распорядился:

— Нут-ка, ты побегай в Воротники и разузнай, что к чему! Купца надобно допросить, он мне подозрителен. Небось, Елоха[12] продал мальчонка в крепость проезжему помещику, а теперь в людях плачет, а дома вприсядку пляшет.

— Чевой-то ты роспоряжаешься? Тётка Улита меня просила, а не тебя! Мне решать! — возразил Непорочный отрок.

— Тебя она просила, а я старше! Старших ум тоже полезен. К тому ж я за караулом, мне отсуду ни ногой не велено! Ты сам же и не велел. Получается — тебе туды бежать, а мне тут ваш съезжий сторожить, — ответствовал Землерожий.

— А по-моему, купец — честный человек. Когда б он учинил продажу мальчонки, купчиха б о том сведала и продаже статься не дала б. Сдоётца мне, мальчонка решил мать родную новестить, пошёл к Колужской, да и зоблудился.

— Дьякон тоже подозрительный мужик. С чего б мальца к себе в дом брать? Небось, он-то его и продал! Того дьякона подстеречь бы в тёмном месте, да и придушить малость — во всём признается! — упорствовал Пескарь.

От тропинки послышались шаги.

— Улитка вино несёт! — обрадовался Козлобрадый.

На поляну вышла высокая молодая статная барыня в полукафтанье и синей юбке. Волосы её были убраны под небольшую кичку, которую, в свою очередь, покрывал атласный платок. Никифор от неожиданности разинул рот. Арестант его недоумённо моргал глазами, тёр в затылке и соображал: к добру ли такое явление либо к худу.

— Верно, знать, люди сказывали про съезжий двор шутов гороховых, — нарушила молчание женщина. — Один околотень уже тут. Ой, а энто что ещё за оборванец?!

Непорочный отрок, узнавший пришедшую снял шапкку и вежливо начал:

— Доброво здоровья, Анна Говриловна! А вы прогуляться вышли? А человек сей, именем Пескарь, не глядите, што платье несправное. Он у нас тут при должности и вскорости новое платье купит... Статошно, купит...

— А у самого что под глазом? Напился, и люди поколотили? Изрядная компания у Левшина: печурный[13] оборванец да мужицкий околотень — и оба пьянь! Платье он купит! Из каких благополучий?!

— Вольно́ вам, Анна Говриловна, людей офронтовыми словами нарицать! — возмутился парень. — Оно, всеконешно, на чужой роток не накинешь плоток, однако ж вы знайте, што тот о коем вы чините деклорации, хотя и не дворянсково звания, а летами постарше вас! Не пристало вам, дворянке, о незнокомых людях офронтовые дискуры вести!

— Ой, «афронтовые дискуры», — передразнила Левшина. — Где таких слов набрался? От вашего тощего долгоносого, что ли?

— Мы, барыня, ты не смотри, что зипуны смурные! Мы — на государевой службе, и пропавшего мальчонку ищем! — подал голос Пескарь.

— Так и есть, Анна Говриловна! Он тово робёнка нойдёт, и родители ему зо службу отрез но платье дадут! — поддержал Никифор.

Левшина помолчала несколько, затем расстегнула полукафтанье и, достав из глубины одежд алтын, протянула Непорочному отроку.

— Дай ему, чтоб сердца не имел.

— У нас принято давать, чтобы на вино хватило, — затянул, было, Козлиная борода. — Накинула б по-дворянски гривенничка… с два — я тогда во всю оставшуюся жизнь на вашу милость серчать не стану!..

— Скорей свою службу делай! Отыщешь ребёнка — глядишь, отец и раскошелится на гривенник, — оборвала его Анна Гавриловна.

Землерожий зажал в кулаке денежку и обратился к Никифору:

— Энт-та... Есаул, отпусти... от службы на... выведки! Я на часок, мигом — одна нога тут, другая там. До ребят... до вестовых токмо добегу, денег... вести у них узнаю и тебе принесу!

Новоявленный есаул растерянно кивнул. Когда Пескарь скрылся за кустами, Левшина спросила:

— Что там за мальчик пропал?

Выслушав подробные объяснения, она заметила:

— Дьякон подозрительный. Да и купец тоже. Однако, всех подозрительней вдова! С чего б ей троих детей бросать и с одного конца Москвы на другой тащиться? Не иначе, что-то у неё на уме есть!

— Воля ваша, Анна Говриловна, а по-моему, так робёнок к родной матери на побывку побёг, да по дороге-то и зоплутал, — возразил Никифор.

— Ты со мной споришь?! Я сыщикова жена! Мне лучше знать! — возмутилась Левшина.

— Вы, Анна Говриловна, Федулу Иванычу приходитесь хозяюшкой, а, однако, сами не сыщики! — не уступал Непорочный отрок. — Незачем допреж времени но людей непотребные обвинения возводить. А ну, как не подтвердятца? Тогда стыдно станет!

— Как же ты правду будешь сыскивать, когда у тебя подозрений нет? Дождись вашего тощего долговязого, идите, хватайте вдову, трясите её и кричите: «Куды ребёнка подевала?!» Коли окажется, что они ни при чём, хватайте дьякона...

— По-вашему, Анна Говриловна, выходит, што людей надо хвотать за то, што оне доброе дело учинили? Нет, тут нибудь-как инаково надобно...

— А давай блины печь! — поменяла предмет беседы Левшина.

— Што зо блены?

— А вот, что!

Женщина подняла с земли плоский камешек и бросила его внастил по поверхности реки. Тот полетел, отскакивая от глади воды и оставляя после себя круги. Никифор выпучил глаза.

— Вы, Анна Говриловна, в такие игры играете? Вы ж дворянка, уважаемая барыня, прикозново чиновника хозяюшка — и как малая девчонка?!

— Но ты ж никому не скажешь?

Непорочный отрок помотал головой. Левшина посмотрела под ноги.

— Плоских камней нет вовсе, почитай. Поди, набери!

III

В глубоком раздумье бежал Вор по улице. Как же высвободить связанного маленького человека?

Среди досужих особей человеческой стаи находятся такие, что отрицают у котов способность размышлять.

Люди! У котов всё так же, как и у вас. Когда перед глазами корм, зачем думать — скорей надобно всё поесть, не то мигом поблизости объявится нибудь-какой хват, и уж тот-то промедления не допустит. Ежели еды нет, опять же, о чём голову ломать — на охоту надобно идти, и раздобывать пропитание.

Не отличаясь от вас, люди, ничем, коты мыслить не горазды, и, по мере возможности, стараются без подобных обходиться сложностей. Однако, так же, как и некоторые из вас, коты временами натыкаются на запутанные вопросы, кои никак без обварки в котелке разрешить невозможно. Тогда нравится, не нравится, а изволь!..

Погружённый в раздумья, не заметил хвостатый мыслитель, как некий мужик, приблизившись сзади, пнул его. С диким возмущённым визгом полетел Вор, упал, вспрыгнул на чей-то плетень, зашипел и злобно оскалился. Во дворе залаяла собака и угрожающе завыл местный кот. И того пуще разозлился оскорблённый зверь: нет бы поддержать своего, задетого человеком, так ещё ж и угрозы произносят! Прыгнув на крышу курятника, где сидел людской подхалим, мохнатый мститель прогнал обидчика, выгнул спину и зашипел на собаку. Отвернувшись от присмирелого пса, он прыгнул на забор и далее — в следующий двор пугать уже тамошних своим раздражённым воем.

Мальчишки на пустыре обернулись и стали показывать на разгневанного кота пальцами.

«Вор! Вор!» — кричали они.

Впору до конца разобидеться зверю, да увидал он среди ребят и одну девочку. Никогда раньше она не называла его вором, и всегда была к нему приветлива. И нынче тоже, силясь перекричать остальных, кроха подала свой голос:

— Нет, он не вор! Он добрый! Его Дымок зовут!

Слова те потонули в общем крике, однако самим котом были расслышаны. Хвостатый понял: вот, кто пособит в спасении мальчика.

Девочка стояла и жевала огурец, когда о её ногу потёрлось что-то тёплое и мягкое. Глянув вниз, она увидела кота, того самого, коего мальчишки звали Вором.

— Дымок! — сказала кроха и наклонилась погладить мурзилку.

Мохнатый отбежал на несколько шагов и обернулся. Рука с огурцом протянулась вперёд:

— На!

Усатый зверь отбежал ещё пару шагов, сызнова обернулся и застыл в ожидании.

«Мальчишек боится, — решила малолетняя заступница. — Играть хочет, но тут мальчишки, а он их боится».

Девочка побежала к четырёхлапому приятелю, протягивая огурец. Тот отскочил к краю пустыря, подождал, пока подружка приблизится, и не спеша засеменил по улице.

Малышка остановилась в замешательстве: что же он всё убегает? Кот повернул голову и остановился. До крохи, наконец-то, дошло: «Зовёт куда-то, за ним надо!»

Она со всех ног помчалась за своим загадочным другом.

IV

Выйдя из усадьбы Закревского и осмотрев караулы ярыжек, Федул Иванович со своим верным спутником вернулись в город, где почти тотчас расстались. Сыщик поспешил на доклад к барону Черкасову, а Матвей решил идти искать Никифора. Однако, заниматься толь ответственным делом, не забежав прежде на минутку домой, возможным не полагал.

При виде мужа Капитолина проворно вынула ухватом из печи горшок со щами.

За столом Матвей пустился в рассказы.

— Ведаешь ли, Капа, барин Закревский на войне со шведами был. Такие вещи объявлял, что и в век на ум не придут. В народе сказывают: «кому война, а кому мать родна». Оказывается, подлинно так и есть!

— Да, и унас в селе кто из солдатчины вернулся, похожее баяли, — заметила молодая Комарова.

— А немецкого кавалера, что Никифор привёз из Ульева, их милость тоже встречал. Зовут его фон Циновиц, Никифор даве перепутал.

— А по мне, так Фонцыц — и ну-тка Фонцыц, — вставила жена. — Оне, небось, тоже наши имена не трудятся запомнить!..

— Капа, да ты ж дослушай! — перебил глава семьи. — Этот немец ходит по монастырям и играет с господами отставными офицерами в карты. Господа отставники сказывают, мол, червонный валет[14]!

— Энто как — червонный валет?

— Так, душа моя, господа зовут игроков, которые в карты майданничают, — объяснил Матвей. И продолжил:

— Закревский его подозревал, однако в приличеньи не успел. Оттого фон Циновиц про него письмо и сочинил. И другие господа отставники тоже так полагают.

— Эвон, оно что! Закревский, стало быть, на того немца смотрел подозрительно — тот и смекнул, что раскрыт. Так, он нарочно подмётное письмо послал, дабы приказные Закревского за караул взяли! Ну, и хитёр немец!

— Подлинно так, Капа! Хитёр! Их благородие, пока того на чистую воду выводил, все деньги, что в тот вечер в кошеле были, ему профукал. Но ты дале послушай!

Длинный нос повернулся к окну, затем к двери и торжественно прошептал:

— Мы с Федулом Ивановичем подали совет, а господа офицеры приговорили: пустить по городу слух, что в доме у Дарьи Николаевны Салтыковой ночь за ночь собирается игра по-крупному, и много иноземных кавалеров бывает.

Капитолина закрыла руками разинутый от страха рот:

— Энто у Солтычихи, што ле? А зочем так?

— Тогда мы будем знать, где того Фона искать! Он туды непременно явится! — Матвей от ликования едва сдерживал голос. — А барин Закревский сказали: «Повезёт, так Дарья Салтыкова его и вовсе съест!»

От ужаса молодая Комарова тихонько взвизгнула и перешла на свой деревенский говор:

— Так то правду в городе бают, мол, Солтычиха человечину жрёт?

— Положительно ничего не вестимо, однако комеражи такие в городе трафятся, — со знающим видом ответил московский житель.

— Ты, Мотюш, близко к её дому не ходи, — попросила Капитолина. — Зокревской — тот инаковой человек, он и но войне был, он бывалой. А ты, ты вовсе инаковой, ты человек учёной, мирной. Тебе там не место!

— Их милость знаешь, чем занимаются? — сызнова перешёл на шёпот московский житель.

Жена помотала головой. Голенастые ноги подошли к двери. Удостоверившись, что снаружи никто не подслушивает, хозяин провозгласил шёпотом:

— Его дворовые нанимаются общинам за плату в рекруты отдаваться. А потом сбегают.

— Эк, тароваты! — с восхищением воскликнула Капитолина. — Из села, стало быть, никому лба не бреют, а те опосле сами нибудь-как лытка дают. К нам бы в деревню таких молодцов!

— Я поначалу вспылил: как же такое возможно? Энтак ежели все станут от службы отлынивать, кто ж отчины и дедины защищать будет?!

— Мотющ, — от избытка сердца жена всхлипнула и заикнулась, — ты вперёд людей не высовывайса! Сперва послушой, што до конца скажут. Люди ж не все токи умны, как ты. Не все красно баять умеют. Ночнут зо упокой, а в конце окажетца зо здравие!

— Понял, Капа, понял уж! — перебил распалённый муж, коему не терпелось досказать всё до конца. — Ты послушай, что дальше было!..

V

— Как можете вы, ваша честь?! — выкрикнул Матвей, вскочив со стула. — Вы, дворянин, как вы можете поноравливать толь беззаконному промыслу?! Вам ли не компренэровать, что, когда все учнут отлынивать от военной службы, наша государыня не сможет защищаться от нападений неприятелей!

Левшин встал и попытался успокоить приятеля.

— Постой, Федул, я сам ему всё разъясню! — вмешался хозяин. Обратившись к Московскому жителю, он спросил:

— Напамятуй-ка мне, Матвей, с кем наша государыня нынче воюет?

— С прусским Фридрихом, — ответил молодой человек.

— А на нас тот пруссак нападал? — последовал новый вопрос.

— Нет... Но государыня вступила в войну по промессу[15] автрийской императрице Марии Терезии! У нас с Австрией альянс, и мы своих друзей поддерживать должны!

— Энто ж когда такое было, чтобы австрияк кому-то другом был? — усмехнулся Закревский. Отставники согласно закивали.

— Пуще того, Матвей! Такого, чтоб австрияк русскому нибудь-чего пообещал и выполнил, отродясь ещё не было! Ты про измену атаману Петрову слыхал?

Московский житель покачал головой.

— Я слыхивал. При Анне Иоанновне дело было, — подал голос Федул Иванович. — Атаман Петров с бригадой[16] казаков вошёл в австрийские пределы, понадеявшись на союз. А те «союзнички» наших своим войском окружили и держали без еды и мало без питья несколько недель. Насилу вышли оттель казаки опять в Россию...

— ...Вот, и ответь теперь, Матвей, какого рожна России влезать в дрязги Марии Терезии и Фридриха? — продолжил хозяин. — Что одна нам недруг, что второй. Нут-ка они и колошматятся в своё удовольствие! Нам-то спокойнее: чем они пуще друг дружку изводят, тем мене в нашу сторону косятся! Для какой же нужды нынче наши мужики не землю пашут, не по городам или по заводам на отхожих промыслах работают, а на чужбине в неметчине за Марию Терезию погибают? И что за премудрые советчики надоумили государыню на энтакое гиблое дело?

Длинный нос опустился вниз и тяжело засопел.

— Так у меня, Матвей, нималого зазрения совести нет, от того, что мужики с моим пособлением останутся дома. Нас за наш промысел во всех округах уважают, всегда, по мере сил, привечают, и ежели от разбойников оборониться надобно, не военные команды зовут, а меня, Андрея Закревского!..

— Андрей Арсеньевич, ты ж на войне со шведом был, расскажи! — перебил Левшин.

— Что я? — отвечал хозяин. — Я в сравнении с ним — мальчишка, никто.

И он кивнул на отставника с пустым рукавом. Тот смущённо помотал головой.

— Ну, уж, ты... энтак... Не нужно...

— Как так «не нужно»? Весьма даже нужно! Коли власти тебе до́лжного не отдали, так хотя бы мы, друзья о тебе заявим! — подал голос оин из его товарищей-отставников. — Садись, Матвей, чего шпынём стоять!

Повернувшись затем к Левшину, он продолжил:

— Артиллерист от Бога, солдатам отец, государыне вернейший пособник — и... в каком чину тебя отставили?

— Капитаном, — ответил Пустой рукав. — Но ты зря тут так... Многих так...

Закревский обратился к московскому жителю:

— Ему, Матвей, полком командовать — проще, чем тебе твоей бабой. Скольких он офицеров воспитал, скольких обучил! Сам из пушки со ста саженей в пятак попадёт. Солдаты его разве на руках не носили — и такого офицера отставлять капитаном!

— Барин, и вас солдаты тоже уважали, — подал голос лаптерожий мужик.

Хозяин помолчал, затем показал на мужика и пояснил обществу:

— Энто штап[17] мой. Изрядно разумен мужик. Однако, не всегда понимает, когда можно говорить, а когда помолчать требуется.

Повернувшись к Штапу, он произнёс:

— Не обо мне нынче речь, а о том, кто много меня выше заслугами.

— И о тебе так же! — возразил Пустой рукав. — Верно твой штап подметил. Чего теперь-то заслугами меряться, а? Служили честно, державе радели, солдата берегли. Сие есть важнейшее у нас. А прочее…

— Расскажите, какого там было? — попросил Левшин.

— Расскажи, расскажи! — поддержали сыщика друзья отставника.

Тот откашлялся и начал:

— Как объявил нам швед войну, прибыл в войско Пётр Петрович[18] и велел готовиться к походу. Я смекаю себе: какого рожна нам туда тащиться?! Шведу мы чем-то не приглянулися, он, вишь, и войну-он нам объявил. Так, коли оно шведу надобно, нут-ка, он к нам и идёт! А, уж, мы ему тут хлеб-соль уготовим. Но в Питере высокие умы инаково рассудили. Тогда Анна Леопольдовна на царстве была...

Рассказчик повернулся к сыщику и спросил:

— Ты всю жизнь при приказах, слыхал чего об Анне Леопольдовне? Какой она была?

— Сказывали, что ходила всяк день по горницам дворца нечёсанной неодетой и едва не в рубашке. Так и приближённых принимала. Очень любила со своими малютками играть, и говорила единственно о детях. Даже государственные совещания на разговоры о сыне и дочке сводила. Сама своим ребятишкам наряды шила и на приёмах потентатам[19] ими хвастала, — ответил Федул Иванович.

— В обычном дому цены бы не было такой хозяйке! — заметил кто-то.

Все сидящие согласно закивали. Пустой рукав продолжил:

— ...Зато супруг её, принц Антон-Ульрих, всё пыжился из себя филантропена[20] показать. В войске объявили, что едет их Высочество и будет принимать смотр. На дворе май, пора на шведа идти, коль уж решились, а то до холодов не успеем. Нет же, ждите высоких господ для смотру! Немцев набежало — не продохнуть! Ото всюду их гогот да лай. Веришь ли, Федул, самое тяжкое на службе не лишения, не то, что чинами обходят, а то, что командуют войском иноземцы. Толкают его, войско, куда-то в непонятную для нас, русаков, сторону. Обычаи заводят для нас чужие и неприемлемые. Требования ежеденно произносят непонятные... И уходить в отставку оттого же не моглося. Я уйду — моих подчинённых в неделю всех изведут. Не оттого, что солдаты худые, а просто немчуре нижнего чина не жаль, а обирать в радость...

— А повольте спросить, что же господа иноземные офицеры могут с ординарного солдата взять? — спросил Матвей.

— А деньги, отпущенные на продовольствование отряда, себе прикарманить! К тому ж, жалование солдатское командеры раздают. Мы, к примеру, мы, кто здесь сидим, всё нижним чинам выдавали сполна. А у иноземных офицеров никогда подчинённому денег не допроситься. Иноземец, Матвей, сам на Русь приехал обогатиться. Чем скорее добра накопит, тем скорее домой поедет. Так, он во всём станет из солдата кровь сосать, покуда дотла не высосет, — ответил Пустой рукав. — Однако, продолжу-ка я. Ждём и июнь, и июль. Наконец-то их Высочество изволило до армии добраться. Перетерпели, стало быть, мы смотр…

Рассказчик вздохнул, выпил, закусил солёною капустою, помолчал и продолжил:

— В августе перешли границу и пошли к крепости Вильманштранд. В первую ж ночёвку их лазутчики подкрались посчитать наших, а караульные их заметили и пальнули. Дальние караульные переполошились и тоже пальнули. И какая стрельба поднялась! Шведы улизнули, а наши человек двадцать друг друга поперестреляли. И сызнова иноземцы языки чешут, какие русские увальни бессмысленные — друг дружку убивают.

— А что «русские»? Они ж сами там спросонья вопили: «Шлессен!» «Шлессен![21]» — заметил один отставник.

Его товарищ засмеялся:

— Нет, брат! О себе они витийствуют в превосходных степенях. Проснулся, скажем, немец, утром. Энто мы так скажем: «Проснулся». А они: «Решительно и с присущей ему неутомимостью приступил к дневным заботам». Бросит немец сор на землю и скажет: «Этой варварской земле так подходят сии бренные остатки человеческой деятельности!» А коли увидит русского, то же учинившего, то на веки вечные заклеймит его неряхой за то, что не в отведённом месте бросил…

Пустой рукав прервал его рассуждения:

— ... Пришли, стало быть, к Вильманштранду. Энто крепость на берегу озера. Рядом холмик невеликий — едва выше стен крепости. На верхушке, как положено, артиллерия. Что ж, господствующая высота, швед её и охраняет. Кто-то из наших иноземных стратопедархов[22] умыслил поставить две батареи на другой холмик и палить по тому, дабы, слышь, супостата сбить и свои орудия поставить. А то, что дистанция велика, и не возьмёт её снаряд, о том подумать не удосужился... Волокут, стало быть, ребятушки пушки вверх. Холмик невысок, да всё ж в гору чугун толкать по бездорожью — каково, а?.. Шведу бы в ладоши хлопать да радоваться: «Давай, русский, пали, жги свой порох!» Но те, видно, такие ж филантропены — испужались, что наши до них дострелят и пошли в напуск, дабы, слышь, помешать наряд[23] установить. Началось дело. А мне, тем временем, и надумалось: коли под шумок подвести орудия к самому подножью холма, то снизу вверх мы неприятеля с лихвой достанем и дадим ему какого ни есть огонька. Не стал ни с кем советоваться, никому не стал докладывать, а сразу велел пушки подводить, дабы, слышь, время драгоценное не терять. Как выдвинулись, так и на нас швед налетел. Невелик отрядик, но все ребята здоровые, рослые... Худо б нам пришлось, когда б не казаки. Отменно нам пособили! И неприятеля отгоняли, пока мы волокли, и, как вовсе его уплетаться пустили, даже тащить помогали. Молодчины такие, золото-народ! Ну, что... Установили мы орудия, пальнули. И с первого же залпа — их батарее урон! Швед как побежит обратно! Тут всему делу и конец.

— Я опосле того слышал, что восстановить наши порядки и устроить контратаку[24] успелось[25] генералу Кейту[26]. Про тебя ни слова сказано не было, — вставил Закревский.

— Да, Яков Кейт там был. — ответил Пустой рукав. — Он земляк Петру Петровичу, так тот его пригласил с собою. Был там Кейт. Но и мы мало дело пошумели!

— У Кейта в подчинении Пётр Семёнович состоял. Он годом позже и в Швеции высаживался, — вставил один из отставников.

— А-а, с таким-то пособником Кейту всё, что хочешь, успеется! — рассмеялся Закревский.

Лица других офицеров тоже просветлели.

— Который Пётр Семёнович? — не понял Левшин.

— Генерал Пётр Семёнович Салтыков[27], — пояснил старый служивый. — На него взглянешь — никакого грозного вида, так, прогуляться человек вышел. Говорит мало и тихо, никогда не крикнет, не нагрубит.

Его товарищ добавил:

— Всякий день на переднем крае прогуливался. Пройдётся, на ту сторону посмотрит, с офицером посоветуется. Поедет к себе, соберёт офицеров — и с ними беседовать. Коли-ста супротивник этакое коленце выкинет, то как мы тогда? А в ином разе?..

Хозяин вставил:

— Слыхалося, что и в сей кампании Пётр Семёнович в армии.

— А Кейт — на той стороне, у Фридриха, — добавил Пустой рукав.

— Ну, а крепость-то взяли, конечно[28], или как? — спросил Левшин.

— Взяли! За час! Без всяких немецких лаев. Вернее, вопреки им. — засмеялся рассказчик. — Наше начальство послало для переговоров офицера с барабанщиком. А швед стрельнул со стены — и барабанщика наповал. Солдаты, такое узря, озверели, и никаких увещеваний уже не слушали. Русский солдат в нужную минуту сам знает, что делать, никакие ордеры[29] ему не нужны. Пошли на приступ, скинули супостата с куртины[30], ворвались в город, и — ну, всех резать! Нам, офицерам, лишь четверть гарнизона успелося спасти. А наутро Пётр Петрович велел крепость срыть и сжечь, а войску возвращаться домой в свои пределы. Тут-то и стало мне ясно про его замысел: лишить неприятеля оплота нападения на нас. Теперь им ни войско не собрать близ наших границ, ни вооружение не подтащить. А мы к себе воротилися, и продолжаем жить по-прежнему. Что и говори, голова у Петра Петровича золотая была!

— Слыхалося мне, будто изрядно охуждали его за то, что вернулся и далее не пошёл, — заметил Федул Иванович. — Будто требовали от него, чтобы паки наступал к Гельсингфорсу[31].

— Что ты, какой Гельсингфорс?! Начало сентября было. Осень с дождями невдолге. Куды идти с войском? Такое количество людей вести — то ж тебе не на дрожках по тому Невскому проехать! В день разве вёрст двадцать, много тридцать успеется. Подошли б к месту рихтих в середине октября. Да без до́лжной рекогносцировки, без резерву. А то ж тебе не Вильманштранд, то превеликий город. Его осаждать — другие силы нужны, да и тогда — возьмём ещё или нет? Пока бои, пока то да сё... А ну, как неприятель морем резерв подвезёт? А у нас тогда флот весь расстроен был, никакой помехи им не учинить. Затянися осада до дождей — и будут солдаты осенью на болоте спать! Да вся армия там под Гельсингфорсом и осталась бы! Нет, вернейшим образом Пётр Петрович поступил. Не зря его, единственного из иноземных офицеров, в армии уважали. А охуждальщиков всегда хватало. На деле-он дистанцию снаряда прикинуть не могут, а разговоры послушаешь — так фу-ты, ну-ты, какие все Аннибаллы!..

VI

Беспокоясь о Никифоре, Матвей выскочил из дому, не окончив пересказа жене услышанного в усадьбе Закревского. Он поспешал вдоль стогов сена на Козьмадемьянской, по болоту мимо красноносых завсегдатаев Винного двора, оттуда выбежал на Царицын луг, свернул и понёсся к Живому мосту... Скорее бы найти Никифора и передать ему всё, что слышал от старого однорукого вояки в доме Закревского, чей бесцветный тихий голос не переставал звучать в голове Московского жителя.

— …Расселилися мы по зимним квартирам. Продовольствия не подвозят, денег на покупку не выдают и у майнистов[32] брать не велят под страхом немедленной казни. Как солдата кормить? Андрей, вон, — отставник кивнул на хозяина дома, — из поместья получал немного, так он всё до единой пулы[33] на нижних чинов тратил. А у нас поместий нет... Ну, выкручивалися, как могли. Уже получивши жалование, думаешь не рюмку выпить, а где бы куль зерна купить на солдатский котёл...

— Мои солдаты ходили в лес силки на зайцев ставить, — вставил один из отставников.

— А мы и рыбу ловили, и силки ставили! — добавил другой.

— Да, выкручивались, — повторился Пустой рукав. — Выкручиваешься, а на досуге думаешь: что за служба такая, чего, какой цели начальство добивается? Солдат, слышь, с пустым брюхом державу не защитит! Кому ж мы служим?! Уж, подлинно не державе, не ея Величеству. Тогда кому? И зачем?..

Расказчик глубоко вздохнул и продолжил:

— В ноябре в нашей голодной жизни получается перемена. Атаман Ефремов[34] с артелью казаков пошли в многодневный глубокий поиск в тыл к шведу и пригнали оттель голов четыреста разного скота! Они с нашими порядками скоро освоилися, понимали, что набегут вагенмейстеры[35] и заставят львиную долю отдать. Оттого на бумаге, в репорте меньшую цифру прописали. Вестимо, две-три сотни голов вагенмейстерам ушло, но кое-что взяли себе, ну, и солдатам по ротам раздали. Нам тоже перепало. Мы тут и судьбу, и казаков, и Дон ихний благословили.

Рассказчик замолчал. Воспользовавшись передышкой, один из отставников спросил:

— Что, Матвей, странно, небось, слышать, что, о войне вспоминая, не о сражениях сказывают, а о голодном брюхе?

— Мне от людей слыхалося, — ответствовал Московский житель, — что изрядный урон кондициям[36] армии нанёс фельдмаршал Миних. Однако, в шведскую кампанию Миниха уже не было...

Старый отставник подхватил разговор:

— И Миниха убрали уж, и пуще того — о ту ж самую пору пришло из Питеру известие, что на трон взошла Елисавет Петровна. То-то ж мы обрадовались!

Прочие сидящие согласно закивали. Один отставник добавил:

— А веселее всех гляделися немцы. Думается: «Чему ж ты радуешься, нерусь? Твоей же власти карачун. Тебе впору землю от злости грысть!» А на поверку, не зря они резвились: ничего в армии не поменялося. Они в съезжих избах, а мы в лесу да по майнистским мазанкам.

Пустой рукав добавил:

— И мало не день за день ездят на нашу сторону их шведские приятели. Для нас, русских офицеров, объяснение такое, что, дескать, парламентёры, сиречь, переговорщики. А на деле — попировать да водки пожрать на дармовщинку. Ну, и как-то раз не выдержали несколько офицеров из русских — вошли в съезжую с солдатами и всех немцев, кто там был, наших ли, шведов ли, взяли за арест. Оно и понятно: болтают беспрерывно на тарабарском наречии — откуда нам знать, что они обсуждают?.. Взяли, стало быть, их сердечное общество и заперли в холодном хлеву. Тут солдаты из других полков воодушевилися и учали всех без разбору немцев бить. Нешуточное дело зачиналося, но многие офицеры по первости медлили нижние чины унимать. И вовсе великий содом случился бы, однако из ставки прибежал капитан-поручик Панин[37], вельможа такой есть при государыне. Чин невысокий, но, ведь, из Питеру ж. То ли вести в войско привозил, то ли ещё за чем был. Храбрец, ничего не скажешь. Один на разъярённых солдат бросился, кричал, саблей махал, угрожал... Тогда, уж, и офицеры вступилися: никто не хотел, чтобы русский пострадал.

Федул Иванович прервал речь рассказчика.

— Здесь, на Москве, ходили разговоры, будто солдаты учали ни с того ни с сего бунтовать, и усмирил их генерал Кейт.

Пустой рукав усмехнулся:

— Ты ж поглянь — и везде-то энтот Кейт! И шагу без него не ступить!

— Не жалуешь его? — спросил Закревский.

— Как бы сказать?.. Его кое-кто выделял из других немцев — всё ж друг Петра Петровича… А по мне, так заурядный ловкач. Умелец любое дело в свою пользу обернуть. И тогда тоже — когда Панин с офицерами солдат остановил, он, вдруг, откуда ни возьмись, выскочил, и — ну, алаборить[38]! «Будем, — объявляет, — зачинщиков и особо рьяных бунтовщиков военным судом судить». А что такое военный суд, всем же ясно: дубцы[39] и виселица. Объявили приказ офицерам привести особо буйных на гаупт-квартиру — так они дивизионный съезжий двор называют. И меня тоже Ливен вызвал и потребовал списка бунтовщиков. Я ответил, что и офицеры, и нижние чины в моём подчинении — все, как один, верные слуги государыни. Не отдал ни единого солдата. Тогда-то немцы на меня зуб и заточили...

Дорогу Московскому жителю преградил некий невзрачный вонючий мужичонка без шапки с всклокоченными волосами, козлиной бородкой и ликом цвета земли. Прервав с неохотой размышления о рассказе отставника, молодой человек вопросительно посмотрел на сустречного.

— Ты ж Мотвей, по-немецки знаешь? На Яузу идёшь? — начал Землеликий.

Не дожидаясь ответа, он продолжил:

— Я с вами теперь. Меня ваш Никешка-есаул послал у тебя полтину взять. И атаман ваш пузатый тоже велел полтину взять. Купно, стало быть, рубль с тебя. Давай, да я пойду на выведки.

— Однако, — замялся, жалея рубля, молодой человек, — мне ваше здоровье даже и неизвестны…

— Да, вон, спроси у есаула на съезжей, он тебе то ж скажет! — настаивал мужичонка. — Ваш есаул Никешка, что по-волгарски слова выговаривает. А меня все Пескарём кличут. Ступай на съезжий, спрашивай там, а мне пока полтину давай — я вести добывать стану. Вести, слышь, денег стоят!

Порывшись в кармане, Матвей вытащил два алтына и протянул настырному вестовому.

— Вы пока на столько вестей раздобудьте! А там, статочно, есаул вам ещё велит.

Тут Московского жителя озарило. И он добавил:

— Да, и вот ещё, что! Вам есаул, статочно, сказывал, что у помещика Закревского с майором Губаревым была дуэль… э-эх, м-м-м, да… поединок? Оттого барин Закревский хворают и с постели неделю уж не встают…

— Ты чего, душа твоя тощая, на людях о важных делах треплешь?! — перебил детина. — Неровно, услышит кто, да и разнесёт по городу!

Несколько прохожих остановились и навострили уши.

— Всеконечно с вами согласен, сие есть великая тайна! — закивала тощая душа под треуголкой. — Однако, мне подумалося, когда вы нынче за вестями идёте, то нехудо б и обменять такую тайну на важные сведения, чтобы, видите ли, промена не платить…

По-свойски подмигнув и усыпив бдительность мужичка, Матвей несколько возвысил голос и произнёс:

— Такую тайну, что у барина Закревского с майором Губаревым был поединок, на бросовые вести менять не след! Чего с того, что у барыни Салтыковой в дому немецкие кавалеры собираются в карты перекинуться? О том уж давно весь город знает! На одинаково великие вести менять надобно, кои никому не известны!

— Эх, ну что ж за болтун! — всплеснул в сердцах руками Пескарь. Оглядев прохожих и махнув сызнова рукой, он поспешил искать знакомых, кому сказанное было пока новостью.

VII

При виде синяка на лице Никифора Московский житель встревожился. Непорочный отрок хмуро пояснил:

— Окулина Осиповна откуду-то узнали, што я в дом к генеральше Липницкой на представление бегал. Зоевились ко мне домой, и ну, кричать! Руки роспустили… Как малому робёнку таску зодали! Я ей сказал, что, коль она ко мне так, я сбегу в казаки, либо в Сибирь.

— Оно верно, брат! Деньги свои носить к генеральше Липницкой непохвально, что и говорить. Однако, руки распускать — пуще того худо. Ты ж уже взрослый человек — и тебя, как малого паорка!.. Хочешь, я сам скажу Акулине Осиповне?

— Оне тебя не послушоют. Она ж великой нынче стала. Как же — весь город к ней зо советами ходит! — проворчал Непорочный отрок и выкрикнул с сердцем:

— Однако, и я ей — не кокой-то… чужой! Я названной брат! Зобыла, небось, уже!..

— Нет, брат, Акулина Осиповна не та персона, чтобы от своих открещиваться. Они и тебя таскали… поучили из любви, о тебе же думая.

Матвей обнял плечи друга и продолжил:

— Брат, у Липницкой брачную ночь показывают, но в женитьбе, знаешь ли, не единственно… такое! Жена ж… и улыбнётся, и кружку воды подаст… И слово ласковое скажет к месту… У Липницкой такого не покажут. Такое в каждой семье своё, и словами его не опишешь. Ты, брат, оставь туда ходить! Скоро и сам свою суженую встретишь — и тогда у тебя будет всего многократ больше, чем у Липницкой показывают!

— Да я и сам оставил! — ответил Никифор. — То же обираловка сплошная! Знаешь, как там? Зоплотил я зо вход, и все тоже зоплотили, вошли, а там в полате уж новобрачные стоят. Как ночолось, мусьё Жерар кофтан скинул, а момзель Зизи покрывало, оба встали в позитуру[40], постояли, и пошли в иную полату. Все потянулись зо ними, а туды войти уж — инакова плата. И мусьё Жак с саблей порядок ноблюдает. Што ж, выложил за проход в ту полату. Там Жерар снял комзол, а Зизи под подолом чулок стащила с ноги и всем показала. Вдругорядь в позитуру встали, и вдругорядь в иную полату зо особую плату… Я и начинаю смекать: а изночально-то мы зо што плотили?! Ведь, зо вход-эт пять целковых выложил! И несогласия своего не высказать — у мусьё-то Жака-он сабля!.. Ну, я отстал от них и вышел потихоньку… Обидно было! Никому не россказывал. Тебе нынче первый раз. Мы цыган в Филях мойданщиками почитаем, а Липницкая-та, слышь, ещё и цыган ноучит…

— Да, про позитуры! — вспомнил Матвей. — вовсе я запамятовал. Встань-ка, брат!

Непорочный брат повиновался. Московский житель поравнялся с ним плечами и отвесил другу оплеуху.

— Ты чево творишь, пакила[41]! — вспылил Никифор.

— Постой-ка, — ответил пакила. — Нут-ка!

Он опять ударил по дружескому затылку, теперь уже посильнее.

— Больно, Мотвей! Што я тебе сделал?

— Ноги подкашиваются? Голова кружится? — спросил приятель.

— Нет!

— Нут-ка, я вдругорядь!..

— Нут-ка, я тебе! — и Напорочный отрок дал другу подзатыльника.

— Нет, не так!

Московский житель попытался что-то объяснить, но Никифор не слушал. Он отвесил приятелю уже полновесного тумака и выкрикнул:

— А как? Вот, так?!

Матвей пошатнулся и помотал головой.

— Нет, брат, не так. Давеча у Штапа изрядно ловко получилося.

— У коково-токово штапа?!

— Мужик у Закревского, изрядно умный. Я рассказал им, как ты упал на встрече с Фоном, а тот Штап объяснил, что такое на войне делали, когда языка брали, чтоб тот не кричал. Несильно меня ударил, а я зашатался. Он полагает, тогда Фон тебя оглушил.

— Да зо што?! Я ж не на войне!

— Я Штапу то же сказал. А барин Закревский ответили, что ты не на войне, а у Фона со всеми нами война. Он воюет тут с нами. Шпиён он. Что по-нашему есть лазутчик.

— Чево ж тогда он выведывал у Ноташи… кнегини Урусовой в доме? Коли он к нам пробрался, ему про армию надобно узнавать, а не в поместьях чикулаты[42] с модамами роспивать.

— Я, брат, тот же вопрос их милости задал. Они ответили, что Фона пятьдесят два разбойника[43] одолели. Он теперь вмёртвую играет, не может не играть. А когда выигрывает, у него в голове имажинация, будто он ворогу, что значит, нам, вредит для своих. Статочно, играл там-сям по рузским поместьям, да и профершпилился[44] где-то так, что и платье пришлось отдать. Оттого в Ульеве и появился в одном белье.

Далее Московский житель поведал приятелю обо всех разговорах в доме Закревского и о том, что они там решили сообща предпринять.

— А на кой ляд Фона к Солтычихе зоманивать? — спросил Никифор. — Сообщить по монастырям, што гуляет по городу червонной валет из немцев — и вся недолга. Тогда с ним никто за стол не сядет. Он и подастся в иные края…

— Когда тот к Салтыковой придёт, Федул Иванович его там ждать будут и поймают. Федул Иванович изрядно желают сами шпиёна барону Черкасову привести и господину Шешковскому нос утереть. К тому ж, когда подлинный шпиён объявится, с господина Закревского все подозрения снимутся!

— Всё Федулу Иванычу желается ночальству пыль в глаза пустить, — заметил Непорочный отрок. — Эка служба — фон-шпиёна у Солтычихи изловить! Оттого и подлинно безотлагательные дела зобываютца, что на пустяки время уходит!

И он передал приятелю рассказ Улиты о пропавшем мальчике.

— Мальчика, думается, мы с тобой завтра учнём искать. Чаятельно, до вечера отыщем, — решил Матвей. — А пока поспать надобно. У меня глаза слипаются…

[1] Австрии

[2] резерв заводных (запасных) лошадей для нужд армии

[3] Фермор Вилим Вилимович (1702 – 1771 гг.) — генерал-аншеф, Римской империи граф. Родился в России в семье англичан. Поступил на службу в 1720 г. В 1733 г. взят адьютантом к Миниху, и далее постоянно оставался при фельдмаршале. С подачи Миниха назначен генерал-квартирмейстером, после чего в основном руководил строительством или обустройством дорог. Тем не менее, в 1755 г. произведён в генерал-аншефы. Попав опять в армию, насаждал среди нижних чинов и казаков лютеранство. Неукоснительно выполнял все требования австрийцев по передвижению российских войск. Военных талантов не имел вообще. Миних отзывался о Ферморе, как об отличном артиллеристе и бескорыстном человеке. Слова эти стоит оценивать, принимая во внимание «бескорыстность» самого Миниха.

[4] Клайпеду

[5] Апраксин Степан Фёдорович (1702 – 1758 гг.) — потомок древнего дворянского рода. Полнее всего его характеризует князь М. М. Щербатов: «Человек благодетельный и доброго сердца, но малосведущ в вещах, пронырлив роскошен и честолюбив, а к тому хотя и не был пьяница, но не отрекался иногда в излишность сию впадать… Всегда имел великий стол, гардероб его из многих сот разных богатых кафтанов состоял в походе. Когда он командовал российскою армиею противу прусского короля, все спокойствия, все удовольствия, какия возможно было иметь в цветущем торговлею граде, с самою роскошью при звуке оружий и беспокойстве маршей ему последовали. Палатки его величиною город составляли, обоз его более, нежели пятьсот лошадей отягчал, и для его собственного употребления было с ним пятьдесят заводных богато убранных лошадей…»

[6] курляндский дворянин, перешедший на русскую службу из австрийской армии. Подобно многим другим выходцам из немецких земель, выдвинут на высокие должности в армии не за воинские заслуги, а благодаря поддержке землячества.

[7] Лопухин Василий Абрамович (1711 – 1757 гг.) — племянник царицы Евдокии Фёдоровны. Выпущен из Сухопутного кадетского корпуса в армию прапорщиком. Участвовал во всех кампаниях Миниха. В шведской войне 1741-42 гг. был уже генерал-маэором. При Гросс-Егерсдорфе переломил течение боя, собрав в перелеске несколько рассеянных батальонов и во главе их остановив штыками наступающего противника. Из реляции Апраксина: «Главная наша потеря в том состоит, что… генерал Василий Абрамович Лопухин убит... Он до последнего дыхания сохранил мужество и к службе Вашего Императорского Величества прямое усердие. Быв вдруг тремя пулями ранен тяжко, однако же сохраняя остатки жизни, спрашивал только, гонят ли неприятеля и здоров ли фельдмаршал? И как ему то и другое уверено, то последние его слова были: «Теперь умираю спокойно, отдав мой долг Всемилостивейшей государыне»…» По словам участника войны, «Помимо личной храбрости, Лопухин обладал умением привязывать к себе солдат ласкою и необычною щедростью. Тысячи сердец оплакивали умершего генерала». О генерале Лопухине солдатские «штыковые грамотеи» сочинили множество песен.

[8] Румянцов (Румянцов-Задунайский) Пётр Александрович (1725 – 1796 гг.) — выдающийся полководец и государственный деятель второй половины XVIII в. Учитель П. И. Панина, А. В. Суворова, Г. А. Потёмкина, А. А. Безбородко и других военных и государственных деятелей России. Сын бывшего денщика Петра I, ставшего затем сенатором, записан в гвардию в шестилетнем возрасте, в 19 лет полковник, в 27 — генерал. Далее также быстро повышался в званиях. Во вверенных подразделениях уделял много времени обучению и офицеров, и нижних чинов. Добился появления в российской армии егерских батальонов и даже полков (о том же писал в начале века Посошков, но не был понят современниками). Добился переведения гусарских полков с иноземного на национальный состав. При Гросс-Егерсдорфе в темноте переправился с двумя полками через непроходимое болото и, ударив во фланг пруссакам, остановил и смял наступление неприятеля. В 1770 г. при озере Кагул, имея в подчинении лишь 17 тысяч штыков, разгромил 150 (именно: сто пятьдесят) тысяч турецких войск. Долго и плодотворно управлял Малороссийским краем.

[9] сражение

[10] арестованным

[11] березгует

[12] пройдоха

[13] печура — выбоина в стене Белого города; в таких выбоинах жили бездомные.

[14] шулер

[15] обещанию (петимерск.)

[16] крупный отряд донских казаков во главе с атаманом Петровым был прикреплён к армии Миниха, отсюда необычное название соединения — бригада

[17] начальник штаба

[18] П. П. Ласси, Петер Лесий, как он сам подписывался (1678 – 1751 гг.), фельдмаршал, выходец из Ирландии, единственный иноземный офицер, уважаемый равно русскими офицерами и солдатами. Записался в армию Петра I в 1700 году капитаном, и сразу же обратил на себя внимание высших командиров. В конце жизни писал о себе: «Находился везде на воинских потребах, именно: в 31 кампании, на генеральных 3 баталиях, в 15 акциях и 18 осадах и при взятии крепостей, где немало и ранен». В 1737 году во главе сорокатысячной армии и четырёх тысяч калмык обессмертил своё имя блистательным бескровным переходом по азовской косе в тыл войск крымского хана. На протяжении всей жизни избегал политической борьбы и оставался сугубо военным человеком. Много времени уделял боевой подготовке и оснащённости войск.

[19] вельможам

[20] т. е., великого полководца. Филантропены — семья военачальников в Византии

[21] стреляй (немецк.)

[22] военачальников (стратопедарх — в Византии верховный главнокомандующий)

[23] батарею

[24] напуск и атака — слова одного значения; в начале XVIII столетия часто употреблялись вперемежку.

[25] удалось

[26] Джеймс Кейт, в русской службе Яков Вадимович (1696 — 1758 гг.), наёмник, искатель приключений, по происхождению шотландец. Долгое время не желал поступать на русскую службу из-за приверженности к личности Карла XII. Служил в испанской, затем во французской армиях. При Анне Иоанновне приехал в Санкт-Петербург и в короткое время сделал головокружительную карьеру, дослужившись до подполковника Измайловского полка (полковником придворных полков по традиции являлась державная особа). В 1747 году ушёл с русской службы и перебрался в Пруссию. Считался одним из ближайших советников Фридриха II.

[27] Пётр Семёнович Салтыков (1698 — 1772 гг.) граф, генерал-адьютант. Из-за родственной близости к императрице Анне Иоанновне, а также из-за личной скромности, во время правления Елизаветы Петровны был отодвинут в армии на второстепенные роли. Во время шведской кампании показал себя распорядительным и хладнокровным командиром, способным сражаться и на море, и на суше. В прусской кампании разделил с армией все тяготы и радости. Уволившись в отставку, до самой своей смерти был одинаково почитаем солдатами с русскими офицерами и ненавидим иноземными вельможами.

[28] наконец

[29] приказы

[30] подмосток наверху крепостной стены для прохода обороняющихся

[31] Хельсинки

[32] местное финское население

[33] медная монета самого низкого достоинства

[34] Ефремов Данила Ефремович (род. ок. 1690 г., ум. 1760 г.) Войска Донского войсковой атаман, тайный советник. Ближайший сподвижник легендарного «гулебщика», атамана И. М. Краснощёкова. Молодым казаком принимал участие в Северной войне. В 1708 г. совершил дерзкий налёт на гаупт-квартиру (ставку) Карла XII. В том же году был выбран походным атаманом, и во главе шеститысячного войска успешно действовал против шведов в сражении при Калише. В 1734 году по заданию Краснощёкова ездил к калмыцкому тайше Дундук-омбо убеждать его выступить в совместном с казаками походе для защиты южных рубежей России. В качестве атамана употребил власть и добился укрепления Черкасска. Препятствовал преследованию староверов. Сложил с себя атамански полномочия в 1753 г. с присвоением звания генерал-маэора. После открытия военных действий в Пруссии добровольно отправился к войску и находился при донских полках в Померании, за что возведён в чин тайного советника.

[35] интенданты

[36] состоянию

[37] Пётр Иванович Панин (1721 – 1789 гг.) граф, генерал-аншеф. Всей своей жизнью показал возможность сочетания пребывания вблизи высшей государственной власти и следования собственным идеалам без сделок с совестью. В 14 лет в ответ на повышение в воинском звании по ходатайству отца писал в письме последнему: «(повышение) повергает меня в стыд и презрение подчинённых…» За пререкание во дворце с гвардейцем-немцем был переведён в армию, и нижним чином участвовал во всех походах Миниха. При Елизавете переведён опять в гвардию, и быстро повышался в чинах. Первым поддержал учителя, П. А. Румянцова, в вопросе устройства в российской армии егерских подразделений, и даже обучил один такой отряд для финско-прибалтийского направления. В начале правления Екатерины II занял очень независимую позицию во многих государственных и военных вопросах, включая такие, как: управление отдалёнными провинциями, отмена крепостного права, прекращение пыток политических заключённых (Мировича, проч.). За это Екатерина назвала его «персональным своим оскорбителем» и поместила под гласный и негласный присмотр в Москве. Тем не менее, императрица позволила Панину возглавить с неограниченными полномочиями усмирение Пугачёвского восстания. После поимки Пугачёва Пётр Иванович обосновался в Москве и доживал свой век, окружённый всеобщим уважением.

[38] распоряжаться с важным видом

[39] шпицрутены

[40] приняли театральную позу

[41] неуклюжий человек

[42] шоколад, какао

[43] карточная колода

[44] до тла проигрался в карты

Глава 6

В начале пятидесятых годов осьмого на десят века Де-сианс академии профессор Михайла Васильевич Ломоносов писал для своего друга и покровителя Ивана Ивановича Шувалова записку «О сохранении и размножении российского народа», в коей причиною убывания количества российских жителей называл распространившиеся в деревнях неравные браки, когда паорка, едва вышедшего из детства, женили на старшей по возрасту, вполне готовой к замужеству девице.

Так и писал профессор Михайла, ничтоже сумняшеся в том, что бумага всё стерпит: «…гнушаяся малым и глупым мужишком, спознавается жена с другим и, чтоб за него выйти, мужа своего отравливает или инако убивает…»

Между тем, неравные браки как раз и были мерою загнанного рекрутчиною в угол народа к сохранению своей численности. Из-за введения Петром Великим повинности поставлять молодых мужиков «под красную шапку» деревня жестоко страдала от сокращения числа работников. В самом деле, уходя надолго из родного края, парень не только оставлял родителей без своей заботы, а землю без возделывания. Он к тому же лишался возможности создать семью и произвести на свет детей. Оженив юношу рано, ещё до возраста солдатчины, семья, а вместе с нею и крестьянский мир, получали хотя бы потомство от уходящего на службу, а заодно и привязывали его к родным местам.

К чести Ломоносова, глубокомысленную свою записку он Шувалову не подал, а оставил для доработки среди неоконченных бумаг — видно, и сам чувствовал необходимость всё дополнительно обмыслить на трезвую голову.

В 1754 году кузен Ивана Ивановича, Пётр Иванович Шувалов, опубликовал гораздо более продуманный «Проект о сохранении народа», в котором уже прямо прописана была рекрутчина, как причина убыли народонаселения. Замечательный получился проект, и даже при частичном воплощении (а когда на Руси державные постановления хотя бы на четверть выполняли?) дал народу облегчение и надежду на улучшение жизни. Потянулись назад в Россию беглые крестьяне и уехавшие, было. насовсем в Литву староверы. И даже иные народы православного исповедания стали проситься жить в российских пределах.

Однако, военная повинность существовала в России с 1705[1] года, а вред для державы и её жителей объявился только через пятьдесят лет. Что же, ужели предмествовавшие Елисавет Петровне государыни и государи не обращали на то своего внимания?

Подлинно так и есть. Со времён батюшки-царя Алексея Михайловича ни одного монарха российского благосостояние подданных не заботило. Лишь при правлении государыни Кроткой правительство, по мере скромных своих возможностей, стало налаживать жизнь народа.

I

Тихим осенним утром, когда ещё неясно, пасмурным будет день, либо же солнечным, в то время, пока не проснулся торг, а будочники пригрелись в своих будках и не выглядывают уж ни на шум шагов, ни на стук копыт, по безлюдной Дмитровке, по Моисеевской на Никитскую и вспять обратно разъезжала двуколка, дородною управляемая мещанкою средних лет.

Третьего дня повстречалася ей на Дмитровке изрядная барыня в карете, подлинная дворянка. Небось и титло имеется, там княжеское, либо графское. А рядом дочка сидели — и прехорошенькая, преразумненькая!.. С той поры нейдёт из головы женщины та барыня — уж, как захотелось познакомиться с ней покороче!

Сама-то она, как мужа похоронила, несколько лет своим умом управлялася. Такая надобность временами была посоветоваться нибудь с кем! Однако ж, поблизости случались всё люди малонадёжные, к откровениям не вызывающие. Вовсе отчаявшсь добрую найти советчицу, полюбила женщина ездить одна по московским улицам. От вида стен, различных домов, пустырей и всевозможных людских предприятий успокаивалось разгарчивое вдовье сердце, и мысли выстраивались в порядок.

И тут, намедни, долгожданная удача — встреча с доброй барыней! Небось, этакая-то и нужный совет подаст, и тайну сохранит, а не посмеётся по-заочи с приживалками. И в спину пальцем показывать не станет.

А тайна — тайна есть одна у мещанской вдовы! И, уж, как тяготит сердце, как порывает открыться, хотя б, и первому встречному!

Две недели прошло, как прямо перед воротами бросился к ней иноземец, выкрикивая при том: «Кузина, кузина!»

Холодно осадить незнакомца не успелося женщине: тот, проворно к руке приложившися, под локоток мещанку подхватил и в её же собственый дом повёл.

Никто дотоле рук ей никогда не целовал — ни супруг, ни дворня. Оно и понятно — не дворянка, нечего цереважиться. Однако ж, обхождение всем приятственно, любого сословия женщине. Как-то совестно показалося ей выпроваживать толь вежливого кавалера, допреж обедом не накормив. Тот за столом всё: «О-ль-ля-ля!» да «Тюр-лю-лю!», а сам на вино налегал, и к ужину накалишкался так, что не то, что восвояси идти, а и на ноги встать способность потерял. Делать нечего, постелила ему в крестовой горнице, да и сама отправилася на покой.

Ночью хозяйка проснулась от чувства, что не одна в опочивальне. И верно: мало, в одном покое — на самой её перине лежал давешний обходительный иноземец. Попыталась женщина его выпихнуть, но тщетно: тот завёл своё «кузина, кузина», повернулся и заснул. И нет бы, позвать людей и велеть вытолкать наглеца взашей, но, побоявшися огласки, вылезла вдова из-под одеяла сама и побрела в крестовую. Думала доспать там, да вовремя спохватилася: увидь её дворня в чужой постели — тогда точию до скончания века разговоров не оберёшься. Что ж, прибрав в горнице и одевшись, села женщина за стол, да так и продремала до рассвета. А как утром взошла в горницу девка, кавалера в доме уж не было.

Неделю тому немец появился сызнова. Помятый, без шпаги, без шляпы — где-то, видно, побили. И подсказывал мещанке рассудок, что иноземцев на Руси без превеликой на то причины не бьют, но, однако, не прогнала от ворот, а в дом впустила. Чем-то польстило ей то, что не у кого-то, а у неё в трудную стал минуту искать пристанища обходительный пришлый наглец.

Стелить ему изначально велела в опочивальне, дабы ночных переходов не опасаться. Так он оттель и днём выходить оставил. Там же и спал, и ел, и пил. Поспит, проснётся, и орёт во всё горло: «Кузина, вино! Кузина, закьюска!..»

Пока размышляла хозяйка, как бы спровадить навязчивого пришельца, чтоб и по-людски было, и с твёрдостью, тот сам уж был таков. Однако, чует вдовья душа: не забыл дорогу в её дом обходительный бесстыжий иноземный пьяница, припрётся опять.

Рассудок велит поставить у ворот дворника да дать гривенник будочнику, чтобы при виде немецких усов с куцей бородкой гнали их обладателя дрекольём до самого Кукуя. Но вместе с голосом рассудка, внезапно пробудившееся во вдовьей груди сердце нашёптывает, что отнюдь не против посещений наглого заморского пройдисвета.

Рассказать бы всё давешней барыне, да выслушать совета — уж, какое облегчение получила б женщина! Одно лишь сомнение: повернётся ли язык про такие срамные дела открываться?..

Внезапно взор мещанки невиданной доселе картиной захватился: Дмитровку бегом пересекал страшного вида бородач в чёрной поддёвке. На вытянутых вперёд руках он держал накрытое чёрным казакином человеческое тело.

— Стой, шпынь! Стой, не уйдёшь! — заблажила вдова.

Подстегнув коней, она погналась, было, за чёрным человеком, но тот свернул в узкий проулок, куда двуколка въехать не могла. Развернувшись сколько возможно скоро, женшина помчалась к шереметевским воротам.

— Караул! Барыня, скорей! Открывайте скорей! — кричала она, стуча кнутовищем по воротам.

Те, наконец, отворились. Выпрыгнув из сидения, мещанка побежала к крыльцу, на котором стояла Ирина Фёдоровна в наспех накинутом на рубашку салопе.

— Барыня! Там! Чёрный человек! Он кого-то несёт! Он у властей в пуциции! Давеча Матвей сказывал, а я не поверила, а оно-то всё правда!

— В чём у властей? — переспросила Шереметева.

— В подозрении! Давеча Матвей сказывал…

— Тогда это называется: «в суспиции», — влезла высунувшаяся из двери Варвара Петровна.

— А ну, теперь же в свою горницу! — оборвала её мать. — И молчать, пока говорить не велю!

Обращаясь к пришедшей хозяйка пригласила:

— Взойдите, милочка, объясните всё по порядку!..

II

В настроении возвращался приподнятом Федул Иванович с уединенции[2] у барона Черкасова во дворце на Покровке. Утро едва ещё начиналось, и на улицах не видно было ни души. Лишь вдалеке на Моисеевской виднелась одинокая проезжающая двуколка. Но разные ж у людей бывают надобности — и у него, Федула Левшина тоже надобность.

Нет, у Сыскного приказу секретаря, коллежского асессора не «тоже» вам, а сугубая государственная надобность. Нечего какого-то партикулярного мещанина рядом ставить!

Федул Иванович приосанился, расправил плечи, несколько даже потужился подтянуть живот, и пошёл далее.

У Воскресенских ворот показалось знакомое очертание. Государственный человек сглотнул, отёр навернувшуюся слезу и поспешил навстречу.

— Анна Гавриловна, Аннушка! Что ж ты, голубушка, всю ночь напролёт меня выглядывала? Я ж служебные дела решал, Аннушка! Что ж ты не угомонишся никак?! Всё тебе пьянки-гулянки мерещатся, а ведь супруг твой не с кем-то там — с самим бароном Черкасовым совещался! Во дворце на Покровке!

Анна Гавриловна поглядела на мужа недоверчиво.

— Который такой барон? Небось, с приказным собутыльником в окраинном погребе сидел до утра, а мне теперь андронами трещите, дескать, барон был.

— Что ты, Анна Гавриловна! Их превосходительство барон Черкасов в персоне! Ближний ея Величества друг! — надул щёки чиновный супруг.

Затем он весело подмигнул жене:

— В своём-то дому не стал жить, во дворце остановился. А почему, вестимо ль тебе? Ихний дом знаешь, где? За самой Болвановкой!

— Вы б, Федул Иваныч, на чужие-то домы не кивалися, а чаще б про свой вспоминали! — усмехнулась супруга. — А то ихний, статочно, и далековато от Города[3], зато просторный, и двор изрядной. А у нас-то, хотя и подле Глаголя, а двора, почитай, нет, и горниц всего две, не повернуться. Дети пойдут, куды их девать?

— Какие дети, Анна Гавриловна? От кого ещё? — встрепенулся сыщик.

Левшина сжала зубы, встала лицом к мужу и схватила его за кафтан.

— Что ж, ты, изувер, меня сухостоем уморить думаешь? Ты для чего меня молодую брал? Мою молодость в своём вине утопить собираешься?!

— Ху-ух, — выдохнул с облегчением Федул Иванович. — Аня, нут-ка, о домашних делах дома и поговорим, а нынче послушай, что дале было!

— Дела делать надобно, а не лясы об них точить! — не уступала супруга.

— Да ты послушай же! — Левшина распирало от желания выговориться. — Вхожу я-эт в аванзалу и велю лакею о себе доложить. Проводят в столовую. Там уж барон сидит обедает, и Стёпа Шешковский тоже. Меня насупротив усадили, приносят уху. В миске, Аня, не поверишь, яхонты плавают — во, какие!

Волосатые пальцы обоих рук сыщика сложились в круг, показывающий, колико великие «яхонты» плавали в ухе барона Черкасова.

— Изрядный же вы сахар, Федул Иванович! Ему, уж, дома щи не еда! Подавай ему инуде где уху! И сие есть дворянина речь?! — перебила Анна Гавриловна. — И чем же я тебе, хозяин, так не угодила, что тебе моих щей не надобно, а любо по чужим дворам слоняться за людской ухой?

— Аня, супруга моя ненаглядная, что ты? Твои щи я день за день хлебаю и хвалю. А государынин ближний друг и потентат питерской мог бы приказать мне в дверях стоять и оттель репортовать. А, однако, важничать оставил и за свой стол меня усадил! Что сам кушал, то и мне велел подавать! Но ты же слушай дале, Анна Гавриловна, слушай!

Левшин в порыве сжал руку своей благоверной, слегка успокоился и продолжил:

— Репортую ему: «Так, мол, и так, Закревский опасно ранен, и лежит в постели, отчего неделю назад ни с каким иноземцем встречаться и предательства обещать не мог». Тут ихнее баронство вопрошает: «А команда драгун где же?» А я: «Рихтих, как они к поместью подошли, подъезжал вестовой от маэора Грекова из-под Каширы с требованием подмоги на окрестных разбойников. Драгуны тем же часом и отправились. А извещения в канцелярию никакого не послали за неграмотностью. Закревскому велели доложить, он собирался ехать, когда сам на ноги встанет». Тут Стёпа вворачивает: «Вы, Левшин, во всём словам Закревского доверяете?» А я на то: «Словам даже и дворянина я не всегда доверяю. А, вот, ране его доверяю. Рана у господина Закревского весьма нешуточная». А барон молвит: «Эк, остёр ты, Левшин!» Шешковский же такого, чтоб не его хвалили, стерпеть не мог. Он и спрашивает: «А ведомо ли вам, коллежский асессор, что мы перехватили ещё одно донесение от московского лазутчика в Пруссию?» Каково́, а, Аня? Кому ж, как не мне, ведомо-то?! Но я мирошкой прикинулся, и отвечаю: «Никак, сударь, не ведомо! Удалось ли понять, что написано в том сообщении?» Стёпа же: «Прописано, что многим российским дворянам предлагались премии в двести рублей, однако же, все, как один, рассказывать тайные сведения отказалися. Что по энтому вопросу можете сказать?» А я и думаю: «И чего бы мне сказать?..» Ну, была не была! Сказываю: «Двести рублёв, не маловато ли?» Тут, Аня, Стёпа взликовал. Мне ответствует, а сам уж соколом над землёй воспарил. «Ужели ж вам, — спрашивает, — коллежский асессор, главного не видно? Главное в сём вопросе то, что здесь, в Первопрестольной, не единственный секретный шпиён, а целая их труппа обретается, и для дальнейшего хода войны нарочитую являет собой опасность!» Тут Черкасов вставляет: «Левшин, раздави-ка со мной мушку[4], а то Шешковский в питие худой товарищ» Я: «Что ж, ваше превосходительство, не откажуся!»

Анна Гавриловна закатила под лоб глаза и горестно вздохнула. Супруг горячо ухватил её за руку.

— Нет, Аня тут твои воздыхания ни к чему! Когда я с бароном выпил, он моим союзником стал!

— Экой гораздый союзник! Иль он чин вам повысит? Иль к себе в канцелярию возьмёт в Питер?

— Нечего, Анна Гавриловна, нам с вами делать в том Питере. Недаром же в народе говорят: «Близ царя — близ смерти». Нам в Москве никак не худо. А чин — да, от чина не отказался б!

Федул Иванович порывисто сжал руку жены.

— Но ты ж дай досказать! Шешковский спрашивает: «Когда предполагаете допрашивать Закревского о сообщении со шпиёном?» А я: «Уже допросил. Ни дохтур, ни знахарь к нему в дом не приходили. Да верно ли письмо переведено-то? Статочно, было непонятное слово, а писаря написали: «Закревский». И теперь помещику из-за них маяться…» Тут, Аня, что Стёпа, что барон глаза долу потупили. Оне ж по-немецки ни в зуб ногой…

— А вы, Федул Иванович, что-то кумекаете по-иноземному, когда так про других сказываете? — язвительно вставила Анна Гавриловна.

— Аня, не перебивай, дослушай! Черкасов спрашивает: «Где ж помещик так опасно поранился, известно ль тебе?» А я на то: «Известно, ваше превосходительство! Однако, будучи дворянином, не стану о том сказывать даже и высшим чинам». То ж, слышь, Аня, в старые годы было, что поле[5] у людей с ведома властей и под присмотром объезжего. Нынче ж оно дуэлью нарекается. От властей на дворянские драки прещение, а, однако, потихоньку дерутся. И выдавать их властям никак не можно, согласно правилам высшего света.

Супруга Левшина пожала плечами.

— Мудрено́ такое понять. Когда невеленное творят, о том же непременно властям донесть надобно, чтоб перестали! А ну, как один другого до смерти убъёт? Что тогда семье говорить?

— В высшем свету, Анна Гаврилона, на власти и на законы оглядываться не принято. Мол, не про меня те законы писаны. Но ты ж слушай! Барон молвит «Выпей-ка ещё, Левшин! Опрокинешь две-три чарочки — язык-он развяжется, сам мне всё выложешь!» Энто он меня, Аня, решил перепить! Меня! Ну, не смех ли?

— Увольте меня, Федул Иванович, от рассказов про ваши пьянки! — поморщилась Анна Гавриловна и прибавила ходу. Дом был уже близко. Супруг засеменил вслед, придумывая каким бы ещё рассказом занять благоверную.

Невдалеке от левшинского палисада стояло трое драгун. Старший направился к сыщику и произнёс:

— Сыскного приказу секретарь Левшин? Вас желают видеть в Тайной канцелярии. Следуйте за нами.

III

Капитолина проснулась ни свет ни заря, как и была, одетой. Не раздевалась она в ожидании мужа, коий не появился за ночь дома.

Ополоснув наскоро лицо, молодая приступила к домашним заботам. И в самое то время во двор торжественно вошла Пелагея Климентьевна, барская барыня приживалки княгини Урусовой. Распахнув ворота, женщина впустила на двор телегу, с которой мужики стали сгружать гостинцы: уток, гусей, кули муки и зерна. Невдолге телега выехала, уступив место берлину[6], из которого выпорхнула сама Наталия Никитишна, щебеча без остановки:

— Вот, как вы с Фео тут живёте! Покажи, покажи мне! А где ж он сам, лежебока? Жена, эвон, на ногах уже, а он ещё валяется. Нут-ка, мы его взбодрим!

Подняв за плечи поклонившуюся молодуху, княгиня прошла в дом, огляделась и удивлённо воскликнула:

— А где же хозяин?!

Не полагая возможным изворачиваться при барыне, Капитолина ответила:

— Не был ещё с вечера…

— Как не был?! Наш Фео — и по ночам где-то шатается? Не ожидала от него такого!..

— Нет, барыня, что вы! Матвей всегда домой спешит, и никак по ночам нигде не шатается! Такое, чтобы не пришёл, первый раз! — заступилась жена за мужа.

— Тогда теперь же пойдём его искать! Куда он ходил вечор, сказывал тебе?

— А на съезжий свой за Яузскими воротами, а потом искать Никифора… Я, барыня, сама его поищу. Вы где остановиться изволили?

— У Шереметьевых на Дмитровке. И тут энтот Никифор! Что ни день, из-за него оказии случаются!..

— Как, барыня, хозяин отыщется, мы купно[7] придём к вам кланяться в дом к госпоже Шереметьевой.

Наталья Никитишна покачала в раздумье головой.

— Добро, Капа, поеду я пока. И Ирина Фёдоровна ждёт. Но ввечеру пришлю кого справиться, как у тебя дела!

Проводив княгиню, молодая Комарова прибрала во дворе, рассадила живность по насестам, а затем собрала в лукошко с дюжину яиц и переоделась в новый сарафан. Постучавшись к соседке и поручив ей приглядывать за двором, молодуха отправилась к Калужским воротам искать усадьбу помещика Закревского.

Проблуждав по улицам около двух часов, вышла, наконец, она к Калужским, где расспросила воротных, как пройти к нужному ей месту, и, спустя недолгое время, оказалась перед высокой глухой оградой. Из-за угла появилось несколько молодых людей. Кто-то спросил:

— Ты, баба, к кому?

— К помещику Закревскому мы. Мой хозяин им знакомец! А вам кое дело?

— А мы ярыги, от властей поставлены. Двор Закревского наблюдаем на время следствия! — объявил один из ватаги.

— А что за власти — такой пузатенькой чиновник? А при нём не упомните ль высокого такого, красивого в немецком платье? То и есть мой хозяин, Матвей Комаров.

— Помню, был такой тощий, в шляпе немецкой, нос клювом торчит! — ответил кто-то. — Он, стало быть, твой хозяин? Его здесь нет!

— А нам бы желательно с самими их благоутробием поговорить, — не сдавалась Капитолина.

— Закревского тоже нет. Спроси, коли желается, на его дворе! — ответил один из ярыг и постучал в ворота.

Вышедший человек подтвердил:

— Нету-от барина, баба, с вечера-он отъехали.

— А далеко ль? — справилась молодуха.

Досужий дворовый стал объяснять:

— По Каширке-он за Цареборисовским прудом, слышь, вправо, есть деревня-эт Храброво. Раз на их угодья зашёл, стало быть, скот из-он соседнего-эт Ивлева. Тогда помещик, князь-эт Одоевской, Николай, значит, Петрович, велел коров-то загнать-он в загон, и, коли крестьяна[8] их, слышь, не выкупят, всех вовсе продать. Делать, стало быть, нечего, мужики скотинку-то и выкупили. Через-эт сколько-то времени, значит, храбровское-от стадо зашло на ивлевское-он пастбище. Крестьяна о том-от и доложили, значит, помещику Ивлеву. Тот, стало быть, и приговорил: когда они так, то и мы-от одинаково! В наших, слышь, лугах пасутся, стало быть, наши-от коровы-то. Забивай, значит, и продавай-он на мясо. Однако ж, мужики скот бить не стали, а загнали в загон и, значит, предложили храбровским-то его-от выкупить. Князь, слышь, Одоевской поехал жаловаться, стало быть, Ивлеву, а тот-эт: «Правы-он мои мужики-то!» Плати, значит, пеню, не то мы-от скот забьём, поне-он продадим! Одоевской же ни в какую платить-эт не желает, время-он тянет. И вечорась прознал, что верстах в ста с лишком стоит отряд маэора Грекова, разбойников ищет. Одоевской-то к тому, слышь, маэору и послал. Дескать, смутьяны-он его-эт одолели. Так, стало быть, нашему барину-то надобно раньше Грекова-он в Ивлево, значит, поспеть, не то, слышь, грековские драгуны-то мужиков-он с их помещиком усмирять, значит, примутся, и, стало быть, много невинных душ-то, слышь, пострадает…

Отдав дворовому гостинец, повернула молодая Комарова домой в раздумье.

Коли не у Закревского Матвей, то на своём съезжем с Никифором. Однако, чего ему там всю ночь делать? Спать-то, небось, домой пришёл бы. Стало быть, стало быть… Не на съезжем обретается её супруг, а попёрся за Никифором к Салтычихе!

От страшной догадки молодуха обмерла. Надо же! Он же о её дворе сказывал давеча. Мол, там будут Фона ждать. И просила его жена: не ходи туды. Не тебе, дескать, с той сумасбродкой-людоедкой самоборовать. Нет же — потащился за другом! Верно молодая барыня давеча говорили, все напасти от того Никифора!

Однако, не время искать виноватого, время мужа вызволять!

Вспомнила молодая Комарова, что дома лежит пистоль Левшина — годная нынче вещь. Есть у Капитолины новый платок, ни разу не надёванный. Да-а… Платок есть, но повяжет его молодуха на себя. А пушечку завернёт в тряпицу попроще. Опосле пойдёт прямиком на двор к Салтычихе и, коли та заупрямится, вытащит страшную смертоносную железяку, да и погрозит спесивой барыне. От вида оружия, небось, и людоедка присмиреет.

Приподняв подол сарафана, побежала хозяйка поскорее домой: время, время не ждёт и на дудку не вабится. Досужие мужики смеются и крутовищами показывают: надо же — баба, подняв подол, бежит по улице! Не умора ли? Оно вольно́ им зубы скалить, в другое время обще с ними посмеялася бы Капитолина, однако не теперь. Теперь каждый миг дорог.

IV

…Сыщик пригляделся повнимательнее, и узнал говорившего: тот самый вахмистр команды, что приходила к Закревскому. Федул Иванович воскликнул:

— Ты ж, прохвост, мне знакомый! И тут майориться[9] удумал? Кто ещё меня в Тайной видеть возжелал?! Я, вот, сей час, как от барона Черкасова иду. Там и Шешковский ваш был. Коли надобность была, он бы мне сказал.

— За прохвоста оно и ответить можно, Левшин! — ответствовал, насупившись, вахмистр. — Ты бы с нами повежливее. Не то, как бы жалеть не пришлось! И что тут ещё за баба с тобою? А не отвести ли нам и её тоже?

— Что-о?! Ты, мужик, дворянку бабой нарекаешь?!

Федул Иванович пошёл прямиком на обидчика. Тот опустил ружьё с примкнутым штыком. Откинув дуло в сторону, разъярённый муж вскинул руки вверх и вытянулся потягушечки, даже на носочки встал, а затем всю тяжесть своего брюха обрушил на грудь супротивного. Вахмистр свалился на землю, оставив оружие в руке победителя. Не ожидавшие сопротивления драгуны в спешке поскидывали ружья с плеч, однако время было ими упущено. Распалившись, сыщик отвесил одному оплеуху и толкнул второго.

— Барин, я бегу! Сей же минут буду! — раздался голос.

Рядом с четой Левшиных оказался вонючий бродяжка без шапки с рожей земляного цвета и козлиной бородой. В порыве отваги он схватил и вырвал у драгуна ружьё и ударил прикладом второго.

— Что, не выстрелить? — издевательски засмеялся Федул Иванович. — Опять на охоту бегали?

Землерожий вонючка тем временем ухватил за ружьё второго драгуна, однако тот держал крепко.

— Не так надо! Дай! — и сыщик сам ухватился за дуло.

Он опять вытянулся, изогнув, по мере возможности, спину, и бросил живот на руки драгуна. Тот не выдержал тяжести и разжал хват.

На щум подошёл будочник в толстенном тулупе с огромным дедовским бердышом. Из-за угла подтянулись какие-то гуляки, коротавшие ночь под чужой изгородью.

— Сии трое есть беглые солдаты! — провозгласил Левшин. — Их надобно немешкотно доставить в сыскную тюрьму у Житного двора.

— Видали, как я их?! — бахвалился Землерожий. — А энто наш-от полковник, Сыскного приказу великой чиновник! У нас-он артель, сугубо для державы-эт важные дела делает! А энто барыня ихняя, она добрая, мне пять алтын дала!

Федул Иванович повернулся к супруге.

— По какой такой, Анна Гавриловна, причине вы пятиалтынными разбрасываетеся всяким оборванцам?

— Что вы, барин, я не всякой, я ж с вами! — обиделся Козлобадый. — И-он Никешка мордатый меня знает, и-от крохобор тот тощий, Матвей! А барыня от сердца дали, чтобы я за них молился! А у Матвея я просил полтину чтоб-эт вестей раздобыть, они ж, вести, нынче-он промену стоят, а он, скаред, всего-то алтын и дал.

Вахмистр, тем временем, опомнился и подал голос:

— Мы команда из самой Тайной ея императорского Величества канцелярии! Энтого бутовщика надобно сей же час отвесть в Тайную! Кто ослушается, тот сам бунтовщик!

— Лей, лей колокола! Нам ихние честь тоже известны! А, вот, тебя видим впервой! — подал голос один из гуляк. Обращаясь к Левшину, он объяснил:

— Мы, ваша честь, ваши ярыжки!

Сыщик помолчал, соображая, и спросил:

— Энто, что ж — вы из Кожевников аж суды в затабор[10] прибежали?

— Там ещё стоят наши, ваша честь! Мы притинов[11] не оголили! — ответили ярыжки. — К тому ж Закревский отъехал…

— Эгей! — догадался будочник. — Так, то ваша милость открыли всю правду про Закревского, что на него немцы поклёп взвели?

— Подлинно так! Закревский совсем инаковый человек…— начал кто-то из ярыжек, но был перебит Землерожим:

— Я первый узнал! У Закревского было поле с маором Губаревым! И Губарев Закревского ранил, за что его наш полковник в доме запер!

— За что же запирать, коли честное поле было? — спросил кто-то.

— Знать, было, за что! Наш полковник без причины людей не запирают, — важно ответил землерожий.

Федул Иванович прочистил горло. Все притихли. Сыщик начал:

— Со времени ещё Иоанна Васильевича Четвёртого на поля[12] меж дворянами наложено прещение! Иль вам того не ведомо? Никаких поединков, особливо меж дворянами! — сыщик возвысил голос. — Вы-он бражничать бегаете через всю Москву да от службы отлыниваете, а важнейших державы законов не соблюдаете! Небось, сами тоже втихаря бьётесь меж собою?!

— Что ж, ваша честь, и на Пасху не велите на кулачки подраться? — послышался от ватаги грустный голос.

— На кулачки можно. На кулачки, коли без спору, то не поле. Тогда прещения нет. Но без рукавиц[13] и под присмотром старших, — ответствовал спокойным голосом Левшин.

Затем чиновник стал распоряжаться:

— Вы, — он обратился к ярыжкам, — конфискуйте на площади подводу, вяжите энтих и везите к Житному в Сыскную тюрьму.

— А опосле? — спросил кто-то.

— Опосле ступайте к усадьбе.

— А подводу ворочать либо бросить?

— Ясно дело, вернуть!

Федул Иванович потерял терпение, топнул и крикнул:

— Или невестимо тебе: то ж ея императорского величества подданного собственность! Тебе чего требовательно — чтобы ея величества подданные беднели?! Ты!..

Ярыги уже улепётывали, волоча драгун на площадь к облюбованной телеге. Левшин обратился к будочнику:

— Ты наблюдаешь благочиние на улице.

Тот кивнул и отошёл.

— Анна Гавриловна, ты ступай домой, — обратился сыщик к жене. — Мне ещё кое-куды наведаться надобно. Ворочусь когда, не знаю, без меня завтракай.

— Небось, к Никифору своему разлюбезному побежишь, — проворчала супруга Левшина и пошла к дому.

Федул Иванович задумался, куда же идти: на съезжий к Яузе, либо, впрямь, к Никифору домой? К Матвею ему не шлось: хозяйка у того изрядно бойкая на язык.

— А я? Меня куды направите, барин? — спросил Козлобрадый.

— А ты… Сходи, хотя б, в торговую баню да помойся…

— А дайте, барин, рублика на баньку!

— Чего?! — Левшин онемел от наглости услышанного. — Какого ещё рублика?!

— У меня ж нету… Я опосле отслужу! И мне ваша барыня обещала на новое платье дать…

Сыщик был слишком занят размышлениями, чтобы спорить.

— Вон, у них, — он кивнул на ярыжек, — поди, возьми! Скажи: я велел.

— Те, барин, всю ночь гуляли, у них в карманах разве дыры и есть…

— Тогда у бударя.

— Он же меня рассечёт-он наполы своим-он бердышом, барин! Они, знаешь, какие сквалыги! Им за деньгу-он и человека-от рассечь не жаль!

— Тогда в реке даром помойся! — вздохнул Федул Иванович.

Сил вникать в тонкости чьей-то помывки уже не оставалось. Махнув рукой и отвернувшись, сыщик побежал в сторону Егупьевской, к дому, где снимал клеть Никифор.

V

Отзавтракав и поведав хозяйке о каждом из сложных своих переживаний при виде Чёрного человека, довольная покидала мещанская вдова дом Шереметьевых. Проезжая мимо Никитской, она глянула вправо, и — чёрная тень, промелькнув через улицу, забежала в проулкок, выходящий на Дмитровку. Бросив вожжи и выпрыгнув из двуколки, пешком помчалась женщина вспять к шереметевским воротам, крича на ходу:

— Барыня, он, опять он! Караул! Будочник! Люди!

Повернув с площади на улицу, она нос к носу столкнулась чернобородым, спешившим навстречу, и тут же накинулась на него, не переставая при том кричать и звать на помощь. От Шереметьевых выбежал конюх, попытался схватить бородача за ворот, но получил доброго тумака и улетел обратно в ворота. Мещанке тоже ненадолго хватило сил держать удальца, и, отброшенная в сторону, она села прямиком в лужу. Однако, схватка лишь начиналась. Из ворот выскочили две женщины с ухватами и Варвара Петровна с комком грязи. Отважно швырнув комок в чернобородого, юная Шереметева наклонилась за следующим.

— Барышня! Теперь же бегите домой! Вот, я вас хворостиной! Всё барыне расскажу! — заорала мещанка.

Служанки, тем временем, поймав тело человека в рога своих орудий, прижимали его с двух сторон к частику. Конюх появился сызнова, уже с оглоблей в руках. Пока детина крутил головой, уворачиваясь от ударов, вдова подскочила и намертво прижала его руки к бокам.

Однако, непрост чернобородый! С ним бороться — не куроцапа вам рыночного ловить! В очередной увернувшись раз от удара оглоблей, он изловчился оттолкнуть обеих женщин с ухватами, тут же сжался, втянул плечи и резко встряхнулся всем телом. Сызнова в самую грязь преобширным своим задом угодила не в меру воинственная мещанка. Отобрав у конюха оглоблю, удалец вертанул ею кругом себя, отваживая всех, ещё желающих с ним схватиться. Полетел вверх тормашками мужик, отбежали боязливо женщины с ухватами, прохожие пробежали поскорее мимо. Вдругорядь крутанул чернявый оглоблею, однако, неполный круг пройдя, остановился в воздухе тяжёлый дрын: ладно скроенная чисто одетая барыня изловчилась поймать его и зажать под мышкой. При таком повороте драки надобно пнуть супротивника в живот, дабы оружие из его рук освободить. Но замешкался детина — не пинается ему ногою в женщину. Ирина же Фёдоровна, не теряя ни мгновения, сама засандалила ему по коленке. Взмахнув свободной рукой, барыня намотала полукфтанье на голову чернобородого. Пока тот мотал головой, прыгая на одной ноге, мещанская вдова, рыча от злости, навалилась на него сзади всем телом и повалила лицом в грязь.

— Вяжи! — закричала она. — Ноги тоже вяжи, не то утекёт!

Силён и ловок чернявый незнакомец, однако со всей нерастраченной страстью разгарчивой своей души держала его русская женщина, и сколь детина ни силился, высвободиться у него не успевалось. Налетевшие со всех сторон люди с верёвками в скором времени сделали из него один большой моток и занесли в таком виде на шереметевский двор.

Ирина Фёдоровна подошла и обратилась к мещанке:

— Милочка, вам надобно платье переменить. Взойдите в дом, я велю вам принесть.

Когда, умывшись и сменив одежду, вдова вышла в крестовую палату, там уже сидели Ирина Фёдоровна с дочерью и две иные незнакомые дамы, из которых молодая светилась невиданною, необыкновенною красотою. Вежливо поклонившись, вдова произнесла:

— Чай да сахар честному обществу!

— Ко мне гости приехали, милочка! — возвестила жозяйка. — Княгиня Наталья Никитишна Урусова, дочка Анны Логиновны, я вам о ней сказывала третьего дня, и их родственница Таисия Григорьевна. Садитесь с нами чай пить! Опосле того, что давеча было, никак не можно, чтобы без чаю!

Затем Ирина Фёдоровна повернулась к младшей даме и, продолжая прерванный разговор, спросила:

— …А к матушке в заволжское не думаете наведаться?

— Поезжайте, сестрица! Маманочка, отпустите меня с сестрицей Наташенькой в заволжское к Аннушке Логиновне! — выкрикнула Варвара Петровна.

— Ах, нет, мон кур! Такого прожекту[14] у меня не имелось. — ответствовала Наталия Никитишна.

— Дочь, прибери-ка язык! — велела старшая Шереметева. — Рот разевай лишь для кушания!

Обратившись затем к Урусовой, она спросила:

— А какой же у вас, мон кур Наталия Никитишна, имелся прожект?

— Ах, право, Ирина Фёдоровна, спесифик[15] ничего… Немного побуду в Москве, затем, статочно, решусь, да и в Питер к брату наведаюсь…

Ирина Фёдоровна отхлебнула чай и пригласила:

— Кушайте, мон кур, ватрушки! Ваша маменька изрядная до них охотница! И вы, мон кур Таисия Григорьевна, и вы, милочка, тоже! Эй, принеси-ка суды ещё ватрушек! Как, Варенька, ты сказывала, по-французски ватрушка?

— Мадама наставница так и говорит: «ватгюшька», — ответила дочь. — а пряники она зовёт пан-дэ-сюкр.

— Не взыщите, госпожи мои, с «пандэсюкрами» сего дни небогато, а вот «ватгюшьек» урожай. Кушайте, потешьте нас! — обратилась хозяйка к гостьям, и крикнула горничной:

— Эй ещё сливок к столу!

Затем старшая Шереметева обратилась к княгине Урусовой:

— Здесь живите, сколько душе угодно. Коли на оперу пожелаете, либо на бал или, там, на ассамблею… А есть ли теперь ассамблеи, Таисия Григорьевна?

— Не слыхалося мне, — ответила приживалка. — Думается, мало их стало нынче…

— Ну, стало быть, коли нужно выехать в свет, либо на феатр[16], то, что ж, выезжай, когда желание есть. Коли к матушке решите наведаться, тоже добрый прожект…

Ирина Фёдоровна прямо посмотрела на молодую подругу.

— А, вот, за супругом по всей державе гоняться оставь!

— Гоняться? Помилуйте, мон кур! Мне же даже не ведомо, в Питере он, либо на войну пошёл, либо в иную какую сторону, — смутилась Наталья Никитишна.

— Писать письма обучен. Коли нужда будет, чернила, небось, найдёт.

— Но… Да не было у меня, мон кур, этаких прожектов…

Вошла горничная и прервала беседу докладом о том, что на дворе помещица Дарья Салтыкова желает видеть жозяйку.

— Салтыкова? Меня? С чего бы то? — Ирина Фёдоровна помрачнела. Оглядев всех своих гостий, она встала из-за стола и повернулась к горничной:

— Что ж, поди скажи, что барыня просит.

В палату вошла молодая женщина, по платью и убранству дворянка, с иссиня-бледным лицом, пунцовым румянцем на щеках, ярко-красными губами и странно блестящими глазами. Представившись и извинившись за внезапное посещение, она перешла к делу:

— Вы, Ирина Фёдоровна, как люди сказывают, утром моего беглого изловили. Премного вам за то благодарна. Чернобородый, Ахметом зовут. Повольте, Ирина Фёдоровна, мне его сей же час забрать. А вас я готова отблагодарить за поимку.

— Не стоит благодарности, Дарья Николаевна, — отвечала в раздумье Шереметева. — Оно дело житейское. Да вы убедитесь: подлинно ли то ваш человек. А то ж чернявых мужиков на Москве разве не табун…

Дамы вышли на двор и направились к конюшне, где лежал замотанный верёвками страшный бородач.

— Он, он! Попался, соколик! Премногия вам, Ирина Фёдоровна, мерси! — захохотала Салтыкова, странно скаля зубы.

Помещица обернулась, и по её знаку двое мужиков взяли пленника и отнесли на подводу, стоявшую на улице.

Обернувшись к Шереметевой, гостья сказала:

— Весьма вам признательна, Ирина Фёдоровна и весьма рада знакомству! Теперь докучать вам оставлю, поелику незваной приехала, а вы приезжайте всегда запросто, по-соседски! За Кузнецким мостом мой дом, там всякой покажет…

Пришелица уехала так же внезапно, как и появилась, оставив хозяйку с её подругами в замешательстве и недоумении.

— Хорошо, что скоро убралась, — проговорила задумчиво старшая Шереметева. — Уж, и не знаю, повернулся бы язык за стол пригласить?..

— Эка, барыня, кручина — душегуба людоедке отдали! Ну, так не соскучатся вдвоём, — подала голос мещанка.

— Где ж на нём написано, что душегуб? Да и расспросить надо было, кого утром нёс, куды подевал… — Ирина Фёдоровна в досаде хлопнула себя по бедру. — Эх, и чего ж так спешила человека людоедке отдать?! И взабыль, будто на съедение его отправила!

Обняв старшую подругу за плечи, княгиня Урусова предложила:

— А что, мон кур, поедемте нынче вечером к Салтыковой на огонёк! Она ж сама приглашала. А там и попросим дозволения с тем чернявым Ахметом поговорить. Да всё у него и повыспросим!

— Никогда! — старшая Шереметева резко повернулась к Наталье Никитишне. — Как я Анне Логиновне в глаза посмотрю?! С Таисией Григорьевной поедем! А вы, мон кур, дома сидите, у Вари французские книги посмотрите, все ли девочке читать прилично?

— Верно, верно Ирина Фёдоровна сказывают! — согласилась приживалка. — Тут, мон кур, дело старших, не твоё! Сами съездим, и чего надо выспросим!..

— Но…— попыталась возразить княгиня.

— Верно, верно барыни сказывают! — прервала её мещанская вдова. — Нечего вашей княжеской светлости там делать!

В это время конюх, служивший у Шереметевых и за привратника, и за дворника, сообщил барыне, что у ворот её спрашивает некая девка. Та кивнула, и во двор вошла худая простоволосая девушка с очень избитым лицом в мешковато висевшем на ней чёрном казакине.

Поклонившись в пояс, она справилась:

— Просим прощения, ваша милость, барыня, от людей слыхалося, что Скендера, с чёрной бородой человека, суды к вам привели. Верно ли то, барыня?

— Верно! Мы его на улице изловили и суды связанного привели. Так что тебе бояться боле нечего! Однако, помещица Салтыкова его другим именем называла!

Услыхав имя Салтыковой пришедшая вскинула глаза и стала тревожно оглядывать двор.

— А где Скендер, барыня? Он своё имя одной мне открыл, барыне Салтыковой оно неизвестно. Он как гость туды пришёл, а опосле… со мной бежал.

— Салтыкова за ним приезжала — мы ей его и передали, — отвечала Ирина Фёдоровна. — Так, ты сказываешь, то не её человек?

Девушка закусила губу, помолчала и выпалила с чувством:

— Неправда ваша, барыня! Человека на улице хватать — за одну лишь чёрную бороду. Связывать и в другие руки отдавать — не можно так делать и дворянам! Она повернулась к воротам, пошатнулась и бросила, повернув вполоборота голову:

— Прощайте, барыня!

— Куда же ты теперь? — спросила Шереметева.

— На салтыковский двор. Авось, барыня Дарья Николаевна смилуются, возьмут меня да отпустят Скендера…

— Постой! Отдохни, поешь немного, да тогда иди!

Хозяйка подошла и попыталась приобнять гостью за плечи, однако та содоргнулась и вывернулась. Заподозрив неладное, Ирина Фёдоровна бережно приподняла чёрную тафту казакина и, заглянув под одеяние пришелицы, изменилась в лице. Поискав глазами и найдя среди окружавших людей ключницу, хозяйка распорядилась:

— Бегом за знахаркой! Избита девка — живого места не сыскать! Непонятно, как душа в теле держится. Пускай поболе снадобья несёт: у неё, чаю, всё тело избито.

Девушка попыталась высвободиться, но была остановлена барынею:

— За Скендером мы сами съездим, тебе полежать надобно!

— Да, вот сей час толковали о том! Сами съездим, не сумневайся! — подала голос Таисия Григорьевна.

— Отдыхай, красна девица! Мы заберём Скендера у Салтычихи! — выкрикнула Варвара Петровна.

Ключница повела девушку в сторону бани.

В это время конюх доложил, что к воротам вдругорядь подъехала салтыковская карета.

VI

Не найдя Никифора в его доме, озадаченный шагал сыщик Левшин на свой тайный съезжий на Яузе. В голове его прыгали вопросы, ответы на которые непременно надобно было отыскать до обеда.

Кто и по какой причине хочет упрятать его в Тайную? Почему нигде нет Никифора? Идти ли к Черкасову и просить у него заступничества, либо ж сам барон и наслал на него напасть, и защиты следует искать инуде где? Кто же имеет силу заступиться за него перед великим потентатом питерским? И где, наконец, бродит увалень Матвей?!

Для над столькими вопросами размышления требовалось Федулу Ивановичу присесть и опрокинуть чапорушку, отчего и направлялся он к Москворецким воротам, чтобы выйти к реке, где в отдалении от людской суеты и дышалось легко, и думалось спокойно. На ходу же он заново припоминал подробности встречи у Черкасова.

…Выпив дважды и приступив к закуске, барон спросил уже по-свойски:

— Как, Левшин, думаешь тех шпиёнов изловить?

— Оно, ваше высокопревосходительство, служба не из лёгких, однако, и исправить её не неможно, — начал отвечать сыщик. — По первости, на ум приходит Кукуй, поскольку там всех немцев средоточие, однако, русскому у них почёт, как собаке бешеной, и конфидентов отыскать там затруднительно…

Возревновавший к потере единоначалия в розыске Шешковский перебил ответ, встал и, нависая над столом, с ехидной ухмылкой вопросил:

— По-вашему, Левшин, все немецкие кавалеры предатели и шпиёны?

— Никак, ваше высокопревосходительство и ваше благородие, не так, — самодовольно ответствовал Федул Иванович. — Поелику, почитай, никто из кукуйских российской державе не присягал, изменниками их нарицать неверно. И не чаятельно также, что все тамошние, хотя и неприсяжные, с прусской имеют державой сообщение. Однако, своим по землячеству пособить они всегда горазды, и русским властям выдавать никого не станут.

— Эк, ты всех по полочкам разложил! — обрадовался Черкасов. — Нут-ка опрокинем ещё по одной!

Выпив и крякнув, барон повернуся к Шешковскому:

— Учись, Стёпа, как-он люди рассуждают, когда выпивают! А ты с вора вырос, в секретари даже выбился, а всё нудишь: «Не могу, да здоровье не позволяет…» Фетюк ты-от, Стёпа, и весь-он сказ!

Шешковский поджал губы и молча поклонился. Федул Иванович пришёл ему на помощь:

— Смышляется мне, ваше высокопревосходительство, что коли мы, Сыскной, и Тайное присутствие с двух сторон учнём под вашим началом и с их благородия Степана Ивановича ценным пособлением шпиёнов сыскивать, мы тотчас одного-двоих изловим! А тогда дело, уж, споро покатится.

— Давай, Левшин, просто сказывай, без величаний, — велел Черкасов. — Где тебе смышляется их ловить?

— Рассудим, господа, что шпиёну привлекательно? Пушкарский двор, Артиллерийския коллегия, рекрутские дворы, ремонтные загоны[17]… Там и следует усадить тайных доглядчиков. Ведь, и господин Шешковский так полагает, верно ли, господин Шешковский? — сыщик обернулся к секретарю Тайной.

— Оставь ты того фетюка, сказывай далее! — поторопил барон.

— Когда же один, либо враз двое лазутчиков схвачены будут, непременно надобно устроить на Кукуе превеликой сыск. Ежели кукуйских обывателей нарочито истурбовать[18], оне подозрительным приют давать оставят, и охотнее с властями вестями делиться учнут.

— Эк, котелок-то твой, Левшин, варит! Быть тебе советником! — воскликнул Черкасов. — С чего думаешь начать?

— Статочно, их благородие Шешковский свои имеют замыслы… — поскромнел сыщик.

— Оставь его, он от Москвы отвык уже. О своих замыслах толкуй!..

— Хведул! Хведу-ул! — позвали из подворотни.

Левшин отвлёкся от воспоминаний и пригляделся: окликала его нищая Улита. Подавив гордый порыв сделать глупой бабе внушение о неподобающем к дворянину обращении, Федул Иванович подошёл.

— В приказе тебя драгуны из Тайной дожидаются! — сообщила ему новость женщина. — Я, как узнала, подумала: не к добру! Надобно б, думаю, Хведула предупредить.

Протянутый в благодарность гривенник знакомица не взяла:

— Тебе, чаю, деньги нынче нужнее. Ты, пуще того, меня надоумь: где мне мальчонку-то искать?

— Какого-такого мальчонку?

— А про которого я Никешке даве сказывала… Ах, Никешка! Небось, и не говорил тебе!

— Не видал его уж три дни! Когда б ему говорить? Так, что за мальчонка-то?

Улита и вовсе погрустнела.

— Пропал мальчонка у знакомых людей. Просила Никешку поискать, тот, вроде, согласился, да, вишь, нет его нигде нынче. Придётся, знать, самой. Откуду начинать, и ума не приложу…

С усилием оторвавшись от раздумий о беседе у барона, Федул Иванович пояснил:

— Чаятельно, схватили малого проезжие купцы, чтоб продать где в деревне! На улице, где он играл, поспрашивай: не проезжали ли там обозы, и, коли проезжали, в какую сторону?

В отдалении на улице появилось скопление людей, по виду военных. Не Левшина ли ищут?

Сыщик заспешил:

— Прощай, Улитка, другим-он днём договорим. Нынче-от у меня дело…

Нищая кивнула, и толстячок проворно юркнул в проуок.

Сызнова погрузился в размышления Федул Иванович, и оттого не вдруг заметил козлобрадого бродяжку, заступавшего ему дорогу.

— Барин, на съезжий-то теперь-он идти-от не можно: там-он вас барыня поджидает!

И как же сие понимать? Ужели не доведётся нынче многотрудному сыщику посидеть у кустика на тихом бреге с чапорушечкой и от души поразмышлять?!

— Барин, а пожалуйте рублика на платье! — донимал его тем временем Землерожий. — Я взял и с бударя, и с ярыжек, как вы велели. На баню хватает, а на платье — рублика бы ещё…

Мужик понизил голос и приблизил лицо.

— А Никешка, барин, другого дня с вашей барыней у реки прохаживался!

— Да, Никифор!.. — Федул Иванович встрепенулся. — Что, так и прохаживался?

— Прохаживался, барин, и о чём-то с барыней беседовал!

— Ну, и то — ей малое веселье! — кивнул Левшин. — А то что ж — всё дома, да за мной по улицам гоняться. Никакой отрады…

До него, наконец, дошло:

— Стало быть, теперь Никифора там нет?

— Нет, барин, и сквалыги того, Матвея, тоже нет нигде. Барин, пожалуйте рублика на платье. Я в баню пойду, платье переменю, и не стыдно станет за вами ходить!

Козлобрадый вдруг поменялся в лице.

— Барин, отойдите-ка туды, в проулок! Там, гляжу, драгуны идут. Вам же нынче их сторожиться надобно…

Сыщик повиновался, а затем спросил:

— Полицейские, что ль, драгуны?

— Кто ж их разберёт, барин? Однако, стороженье раньше береженья. Вы куды теперь пожалуете? Я вперёд пойду и безопасно проведу.

Землерожий перевёл дух и сызнова умильно затянул:

— И, барин, рублика б! Вы ж обещали…

Федул Иванович протянул ему два гривенника.

— В баню опосле. Теперь поди, принеси полуштоф вина, а я двину к Кузнецкому мосту. Ты нагоняй меня.

Козлобрадый убежал, а толстенький чиновник сызнова принялся пробираться закоулками, обходя каждое людское скопление. Землерожй вскорости появился с бутылью и спросил:

— Где кушать жалуете, барин?

— Нет, — грустно вздохнул Левшин. — Сей полуштоф нам не пить. Энто наш пропуск на салтыковский двор.

Землерожий отступил назад.

— Салтыковский? Что ж, вы, барин, к Салтычихе идти надумали? Простите, барин, я туды ни ногой! Мне и мальчонку искать надобно, а то Никешка мордатый Улитке обещался, а сам куды ни наесть запропастился…

— Так, нам и надо Никифора с Матвеем выручать! Сколько я ни размышлял, по всему выходит, они туды вдвоём без меня сунулися. Ну, Салтыкова их, чаю, и приветила кнутами на конюшне, либо в сарае.

— Съела она их, барин, как свято солнышко, съела! И меня съест.

— Кто ж тебя такого вонючего есть будет? — засмеялся Федул Иванович.

— Ну, так, вас съест, а меня собакам скормит… Нет, барин, лучше тут на месте убейте! А туды я не ходок!

— Ну, мной-то она подавится! — деланно засмеялся сыщик, в уме пуще веря собеседнику, нежели себе. Затем он предложил:

— Ты подойди лишь к воротам с бутылью, стучись и ори. Мол, Петруха, я вина принёс, открывай скорее, не то сам выпью всё. Как учнут подворотню отчинять, ты полуштоф на землю поставь и беги себе. А я, уж, дальше один…

— То есть, как? — не понял землерожий.

— А-от, так!

Толстячок запрыгал, замахал руками и завопил:

— Петруха! Отворяй!..

Когда он повернулся, полуштоф стоял на земле, а Козлобрадого и след простыл.

VII

Из заехавшей в шереметьевский двор кареты опять выскочила помещица Салтыкова, скалясь своей волчьей во все зубы улыбкой, сияя пунцовым румянцем и странно сверкая глазами.

— Извините великодушно, Ирина Фёдоровна, за частые визиты! — начала она, подойдя к хозяйке и взяв её за руки. — Услыхалось мне, что и девка моя беглая, Дунька, на ваш двор зашла. Я и приехала, дабы вас не утруждать. Где она? Теперь же заберу, и вперёд уж наведываться стану единственно вас проведать. И вас к себе всегда жду!

Варвара Петровна развела руками, как бы говоря: «Нет у нас никого! Не веришь — ищи сама!»

— Да! — подтвердила старшая Шереметева. — Пришла ко мне девка, изрядно побитая. За что вы её так? Те побои, что на ней, уже не для науки, а для того, чтобы до смерти человека извести.

— Вы, Ирина Фёдоровна ту лисью породу не знаете! — замахала рукой, засмеявшись, Салтыкова. — Воровала она у меня постоянно. А как учну спрашивать, она в отказ и отпираться. Дала ей немножко науки — она ж, дрянь, и вовсе в бега подалась. А там — где она шаталась, какие люди её и за что ещё прибили, мне то неведомо.

— Что ж своровала она у вас, что вы её кнутами проучить решили? Еду? Либо деньги? Ведомо ж вам, что и с крепостными людьми бесчеловечное обращение от властей порицается.

Гостья умерила свою скалозубую улыбку.

— Я, Ирина Фёдоровна, перед властями сама за себя отвечу. А вы мне девку мою пока верните! Разумеется, издержки ваши я возмещу.

— Таисия Григорьевна, сколько нынче добрая девка стоит? — вдруг спросила Шереметева.

— У помещиков, статочно, рублёв шестьдесят, — ответствовала пожилая дама.

— Немалые деньги…— протянула хозяйка.

— А вы, Ирина Фёдоровна, никак, купить помышляете? — спросила Салтыкова. — Дуньку не берите, пропащая девка. Я вам другую уступлю в ту же цену. И суды, на Москву, к вам приведу!..

— …А зато сколько работы сделает! А выдать её замуж за доброго работника, да семья будет, да детки пойдут… — продолжала Шереметева. — Зачем побоями изводить живого человека, хотя и крепостного? Коли не нравна девка, так ты её продай — целых шестьдесят целковых получишь! А бить для потехи?.. Что за потеха такая?

— Недосуг мне, Ирина Фёдоровна, ваши декларации тут выслушивать! Вы мне отдайте мою девку, да и уберуся я восвояси. А вы продолжайте себе свои декларации объявлять! Где она? Велите привесть! Или ж мне с людьми самой за ней сходить?

Хозяйка протянула руку к ключнице:

— Дай кошель!

Вынув горсть серебра, Ирина Фёдоровна показала её пришелице.

— Хорошенько посмотри! Затем она убрала монеты обратно.

— Твоими могли быть деньги. Но не получишь ты их. Ты сама своё добро под гору пускаешь, когда ради потехи людей изводишь. Так, и сих денег тебе не видать! Я велю раздать их по церквям и по нищим, а ты останешься и без денег, и без доброй работницы.

— Ты вокорень забылася, Шереметева! С кем ты тут свою старческую меленду разводишь! — зашипела помещица, приступив к хозяйке почти вплотную. — Ты с Дарьей Салтыковой такие шуточки оставь, целее будешь! Сей же час отдавай мою девку, а опосле разводи свои турусы на колёсах хоть и до скончания веку!

— Что-о?!

Ирина Фёдоровна, расправив плечи, шагнула вперёд, и наглая пришелица отшатнулась. Наталья Никитишна и Таисия Григорьевна встали по бокам подруги. Сзади подошли ключница Шереметьевых и служанка Таисии Григорьевны Пелагея. За их спинами Варвара Петровна решительно упёрла руки в бока и грозно выставила ногу. Последней возвышалась мещанская вдова.

— У моего батюшки, Фёдора Ромодановского, в его дому на пиру государь Пётр Алексеевич палец отрубил, — начала Ирина Фёдоровна, — когда батюшка спасал боярина Шеина от царского гнева. Батюшка на пути царя встать не убоялся, увечье претерпел, а бесчинья в своём дому не допустил.

Салтыкова попыталась что-то ответить, но хозяйка сделала ещё один шаг вперёд, и пришелице сызнова пришлось отступать, проглотив слова.

— И ты думаешь, я, Фёдора Ромодановского дочь, тебя, кровопийцу, убоюся?! Сей же час поезжай к себе, и тотчас выпускай Скендера чернобородого, коего обманом от меня увезла. Он вольный человек, никакого нет резону тебе его у себя держать! — продолжила Ирина Фёдоровна.

Варвара Петровна сурово насупила брови и угрожающе топнула.

Салтыкова уже садилась в карету.

— Не увижу Скендера — сама к тебе с людьми заявлюся! — возвысила голос Ирина Фёдоровна. — Слышите ль все? Нынче же явлюся к вам на двор, и, коли найду там Скендера чернобородого, никому — слышите? — никому не поздоровится!

— Да! — свирепо выкрикнула Варвара Петровна.

[1] в 1705 году набор солдат стал называться «рекрутским». Первый набор мужиков в солдаты произошёл в 1699 году, и назывался тогда «даточным».

[2] аудиенции (искаж. моск.)

[3] Городом в Москве называли Кремль.

[4] выпей со мной

[5] судебный поединок

[6] берлин, иногда берлина — просторная повозка крупнее кареты и менее поворотливая.

[7] вместе

[8] частая в XVIII столетии форма множественного лица: крестьяна, черемиса, бара, проч.

[9] чваниться, задаваться

[10] затабор; также: закорпус, залагерь — самоволка

[11] притин — пост

[12] судебные поединки, существовали на Руси с незапамятных времён. В Москве проходили у церкви Святой Троицы, что на Полях. Осуществлялись палками после принятия присяги и уплаты пошлины под наблюдением чиновника. Отменены Иоанном Грозным в 1556 году

[13] три правила кулачного боя: рукавицы долой, мазка (тот, на ком кровь) с поля долой и лежачего не бьют

[14] намерения (фр.)

[15] определённо, конкретно (фр.)

[16] театр

[17] запасные лошади назывались ремонтом, лошади, отправляемые в армию, собирались в ремонтных загонах.

[18] обеспокоить (петимерск.)

Глава 7

Когда-то во время о́но не то разбойник, не то колдун Хапило запрудил речку Сосёнку у устья впадения её в Яузу, и устроил там мельницу. Рядом с Хапиловым прудом выросла слобода, которую в седьмом на десять столетии облюбовал царь Алексей Михайлович. Все предприятия свои: и зверинец, и разведение рыб, и аптекарский с овощным огороды, и стекольный завод, и полотняную мануфактуру с бумажной фабрикой, и многое другое устраивал государь в любимом Измайлове. Однако, понеже места там уже не хватало, прочие для Двора и державы полезные новшества заводились уже в иных окрестных слободах, в том числе, и в Хапиловке.

На левом берегу Яузы простиралась чудной красоты Собакина роща, кою облюбовали государевы лебеди. На правом же жил близкий царёв друг, боярин Артемон Сергеевич Матвеев. Иждивением сего последнего была выстроена в слободе церковь Преображения Господня, отчего и поселение получило то же название.

По смерти Тишайшего в Преображенском прижился двор царевича, затем царя Петра.

Здесь юный государь резвился на полях и на реке с друзьями детства, здесь встретил он невесту-красавицу Евдокию Фёдоровну Лопухину, здесь провёл свой медовый месяц, отсюда же бежал в Троице-Сергиевскую лавру один, бросив мать и беременную жену, испугавшись непроверенного слуха о ночном приходе стрельцов…

Затем, когда Пётр Алексеевич, одолев сводную старшую сестру, утвердился на троне, в Преображенском по Высочайшему повелению стали разворачиваться кровавые побоища государевых потешных со стрельцами, да таких, что один из участников впоследствии писал: «…и тот бой равнялся судному дню».

Для воинских упражнений бывших денщиков, холуёв, конюхов и дворцовых недорослей царь, сам ещё недоросль, создал Преображенский полк. Пошла под топор лебяжья роща на левом берегу Яузы, разлетелись в разные стороны неприкаянные птицы, разводимые для пуха рачительным отцом венценосного олуха. Близь воды выросли полковые конюшни, поодаль — дома для солдат. На самой Стромынке с левой стороны поставлена была полковая съезжая изба, где и образовался позже Преображенский приказ, приказ Тайных дел.

Сам государь Пётр Алексеевич, названный за рослость «Великим», в заслугу себе ставил знание осьми на десят ремёсел. Не было среди них науки управлять державой или умения обращаться с подданными. Были лишь токарное дело, плотницкое, кузнечное и тому подобные ручные занятия. Последним, осьмым надесят, из них было то, чем баловался самодержец в Преображенском — умение мучить людей.

Именно здесь, в застенке Тайного приказа, царь выговаривал, по словам очевидца, молодому палачу за то, что тот «ноздри рвёт малознатно» — и тут же показывал, как надлежит исполнять казнь. На дворе съезжей, по свидетельству другого очевидца, на следующий же день по возвращении из Персидского похода самозабвенно заливал самодержец расплавленное олово в глотки изготовителей воровских денег.

В мрачной казёнке избы по приказу государя на глазах у бессчастной Евдокии Фёдоровны, в то время уже инокини Елены, пытали её знакомых монахинь, дабы из жалости к ним оговорила царица своего друга детства Глебова[1].

Обливаясь слезами, трепеща от ужаса, заложница мужней ненависти возвела на саму себя самый грязный поклёп, признавалась в самых постыдных деяниях, но ни слова сомнительного не выронила о старинном знакомце.

Пытаемый тогда же по делу царевича Алексея верный державе офицер, искусный кораблестроитель и флотоводец Александр Кикин[2] бросил в лицо царю-мучителю: «Ум любит простор, а от тебя ему тесно»…

При Анне Иоанновне приказ переименовали в Канцелярию тайных дел. Способ же следования оставался прежним — пристрастия, что означает пытки.

Редкие случайные прохожие стараются поскорей миновать одинокий просторный двор с каменным домом и как можно менее забирать в себя тяжёлого густого несколько смрадного воздуха, витающего вокруг. Дьякам тоже в этаком месте сидение по нраву не пришлось, и присутствие переехало в Рязанское подворье на Мясницкой. В Преображенском осталась одна лишь тюрьма.

Тем не менее, тропа к мрачному каменному зданию за высокой оградой не зарастает. Означает сие, что многих ещё привезут в приказ на пытки. И все ли они изменники? Ой, ли!..

I

В одной из смрадных казёнок Преображенского на устланном соломою полу лежала мятая шведская треугольная шляпа. Рядом мерно посапывал длинный расквашенный нос на скорбном лике с долгими тощими пальцами под щекой. Поодаль валялись разбросанные костлявые ноги.

Заскрипела решёточная дверь, и драгуны забросили в казёнку ещё одного человека. Нос от шума перестал сопеть и сел, оказавшись Жителем города Москвы. Протерев глаза, он пригляделся и обратился к брошенному:

— Никифор! Что с тобой?

— Ещё остались веники[3], — пробормотал лежащий на животе Непорочный отрок.

Матвей подошёл к решётке и позвал караульного драгуна:

— Служба, ваше здоровье, пожалуйте, принесите воды! Я вам гривенника дам!

— Деньги вперёд! — ответствовал караульный.

Получив монету, он засмеялся и сказал:

— Ты, душа твоя в теле, или не помнишь, как вечор меня по коленке пнул? Вот, тебе наука, как с Тайной воевать!

— Но ваше здоровье, вы же вчетвером набросились на моего друга! Как мне было его не защитить? Не держите, уж, зла, принесите воды! Вы бы тоже своего друга защищали, когда б на него кто-то напал!

— Ты, душа твоя в теле, Тайной канцелярии арестную команду «кем-то» называешь?! Вот, посиди здесь, и узнаешь, какая тебе Тайная «кто-то». «Кого-то», слышь, в Тайной отыскал!

— Вы уже меня проучили, пеню с меня взяли за вечорошнее. Теперь возьмите ещё гривенник, дайте воды, будьте христианином, — настаивал Матвей.

— Не давай ему денег, Мотвей, нет в нём христианства, и воды он не принесёт! — подал голос Никифор. — Он у тебя все деньги выудит, и лишь посмеётся!

Молодой человек обернулся, посмотрел на лежащего друга и спрятал монету. Драгун отошёл.

— За что тебя били, брат? — спросил Московский житель.

— Кабы мне ведано было!.. — ответствовал Непорочный отрок.

— Но нас суды привезли, стало быть, возлагают на нас суспицию в государственной измене!

— Допрашивал питерской чиновник, Степан Иваныч, — стал пояснять Никифор. — Он ни про какую измену не спрашивал… Вовсе ни про што не спрашивал! Однова спросил, известен ли мне Федул Иванович. Вестимо, сказываю, известен. Государыни нашей истовой слуга и труженик, Сыскново приказу сыщик. И тут начали бить. А Степан Иваныч церковную службу зачал читать…

— Степан Иванович — не Шешковский ли?

— Прозвание там не сказывали… А откель ты ево знаешь, Мотвей?

— Федул Иванович рассказал.

И Московский житель стал потихоньку шептать другу всё, что узнал от Левшина во время пути к усадьбе Закревского. Не успел он окончить рассказа, как дверь открылась. Теперь пришли за ним.

— Оставьте Мотвея, нехристи! Он книжной человек, ничево таково не делал! — закричал Никифор.

— Не переживай, брат, мне энто дело плёвое! Я вы-… — начал, было, приятель, но, получив прикладом по спине, закашлялся и замолчал.

В палате, куда его провели, находились стол и широкая длинная лавка. На кирпичных стенах были развешаны кнуты, плети и прочии ременные орудия. На стуле за столом сидел русый белоликий молодой человек в чёрном кафтане и чёрном же камзоле. Он дружелюбно улыбнулся вошедшему Московскому жителю и тихим голосом спросил:

— Комаров Матвей?

— Точию так, осударь мой! Нас суды доставили, но никаких измен державе нашей ни я, ни Никифор не чинили. Для чего нас привели в энтакое важное присутствие?

Ласково, не переставая улыбаться, сидящий ответил:

— Ты, Матвей, с местными порядками ещё не знаком. Здесь тебе вопросы задают, а ты на них отвечаешь, Матвей. И, дабы тебе местные порядки понятней стали, мы, Матвей, теперь же учиним для тебя нарочитое разъяснение.

Двое ражих бородатых молодцов подскочили к Московскому жителю и споро накинули на его запястья верви. Его быстро повалили на лавку и привязали руки выше головы. Матвей и опомниться не успел, как кто-то уже стягивал с него штаны и задирал вверх рубаху и камзол.

— Что вы делаете?! — закричал Матвей. — Я всего-навсего самовидец, а вы меня собираетесь секутировать[4]?

Человек в чёрном кафтане встал и со смиренным выражением на лице произнёс:

— Во имя Отца и Сына и Святаго Духа…

Спину Матвея обожгло ударом кнута.

— Как вы можете? — завопил он. — Произносить имя Господа при таком беззаконии? Вы опасно заблуждаетесь!

Чёрный кафтан продолжал читать ектению[5]. Матвей получил ещё удар, и ещё, и ещё…

— Оставьте сей же час! — кричал он. — Ужели вы находите плезиры при виде страданий невинных людей, совсем, как помещица Салтыкова?

— Ну, как, Матвей, начинаешь ли что-то понимать? — ласково спросил Белобрысый.

— Понимаю, осударь мой, понимаю! — плача от боли выкрикнул Московский житель. — Нас привели суды без резону и секут кнутами! Вы мучаете безвинных людей и тратите впустую время, когда от государыни поставлены раскрывать измены!

— А знаешь ли ты, — наклонился Чёрный кафтан над молодым человеком, — что мне сделать тебя изменником проще, чем пареную репу съесть?

Пока он стоял рядом, палачи прекратили сечь, дав Матвею небольшую передышку. Тот переспросил:

— Энто как «сделать изменником»? Никто не в капабелии меня сделать изменником, я государыне верен и Российской державе верен! Да и какие мериты[6] державе от того, что кто-то станет изменником? Ежели б вы, сударь, изменников в честных людей обращали, то от ваших квалитов[7] меритов державе не счесть было бы!

— Никак, Матвей, ты не хочешь понять здешние порядки! Придётся поучить тебя подоле! — сказал Чёрный кафтан и сызнова начал произносить слова церковной службы.

Матвей и визжал, и плакал, и катался по лавке, однако конца и краю побоям не было. Прочитав ектению, Белобрысый затянул петь тропари[8], затем сызнова начал ектению, и вдругорядь перешёл к пению… Порка же никак не оканчивалась, и продолжалась, и тянулась разнообразными оттенками боли и страданий. Наконец, один из палачей перестал хлестать и сказал:

— Фу-у, упарился! А что, ваше благородие, Степан Иваныч, не довольно ли для первого раза?

— Попарьте напоследок веничком и волоките в казёнку, — велел Чёрный кафтан и вышел из палаты.

Московского жителя отвязали от лавки и потащили в застенок.

— А где же веничек? — спросил он, силясь удержать голос от рыданий.

— Тощий, а хорохорится! — беззлобно усмехнулся один палач.

Второй молча кивнул. Драгун открыл дверь в казёнку.

Непорочный отрок встретил друга участливо:

— Как ты, Мотвей?

Вопрос был излишним: молодой человек дрожал крупной дрожью. Из глаз его беспрестанно лились слёзы.

— Никифор, брат, пожалуй, сделай одолжение, прошу, как брата! — выговорил он, стуча зубами.

— Што, што тебе, брат?

— Коли выберемся отсуду, не сказывай, пожалуй, Капе, что я плакал! Я не плачу, верь, Никифор, оне, слёзы те, сами льются!..

II

Подняв с дороги булыжник, Капитолина заколотила им в салтыковские ворота. Выглянувшему из подворотни привратнику она сунула в нос пистолю и, когда тот отшатнулся, вошла вслед за ним.

— Эй, барыня Солтыкова, отдовай мово хозяина! — закричала молодуха во всю мощь своего голоса. — Сей же час отдовай, не то весь дом переворошу. Никому не поздоровитца — ни тебе, ни дворне твоей.

Из конюшни вышел конюх и щёлкнул кнутом. Капитолина прогнула спину, смягчая удар и, ухватив левой рукой ремень, дёрнула его на себя. От неожиданности мужик не сообразил выпустить кнутовище из рук и полетел за ним следом прямиком к ногам грозной пришелицы, откуда пинком был отправлен обратно.

Из дома, из хозяйственных построек усадьбы выскочили люди, однако, видя приключение своего товарища, остановились поодаль и стали выжидать, что же далее выкинет шумная укротительница конюхов.

На крыльцо вышла молодая красивая барыня в домашнем дезабилье с тщательно уложенными пшеничными волосами. По обеим сторонам лица свисали завитые локи.

— Кто тут орёт? Чего сей мужичке здесь надобно? — спросила она негромким бесцветным голосом. — Почто ещё не вытолкали её?

— Отдовай мово хозяина, Солтыкова! Подобру говорю: отдавай ево... и Никифора! Тогда мирно отсель уйдём. А не подобру — так не взыщи!

И Капитолина подняла пистолю. Жерло дула глядело теперь в глаза барыни на крыльце.

Та, не выказывая в виду оружия ни малейшего страха, презрительно усмехнулась:

— За каким-таким хозяином ты суды приплелася, мужичка? Уплетайся за добра ума, пока у меня сердце не поменялося. Нет здесь твоего хозяина!

Из подклети дома, тем временем, вышла сухая старушка, подошла к толпе и учала ворчливо распоряжаться:

— Чего собрались?! Только б не работать! А ну, все за работу! Тут без вас разберутся! Ой, а засов-то чего не заложил? Раззява! Всё за вас самой делай!

Сказав так, она двинулась к воротам, пройдя совсем рядом с грозной пришелицей.

— Кто тебе поверит, Солтычиха?! Выпускай, сказывою, всех, ково держишь взоперти: и мово хозяина, и Некифора, и достальных. Сей же час поворачивайся, а то нам недосуг! — крикнула раздражённо молодуха.

Старуха за спиной Капитолины тем временем начала подпрыгивать, указывая пальцем и подзывая:

— Эй, ты! Да не ты, а ты! Вот, ты!..

Молодая Комарова неуютно повела плечом и хотела уже отодвинуться, как в тот самый миг карга накинула ей на шею платок и туго затянула концы. Не успела пришелица что-то понять, а старуха уже упёрлась ей в спину коленом и повалила навзничь, не ослабляя хватки.

Первым опомнился обиженный конюх. Подбежав к поверженной молодухе, он с удовольствием ткнул кулаком ей в лицо. Капитолина, вовсе уж рассердившись, притянула колени к груди и пнула обеими ногами мужика так, что тот, отлетев к конюшне, уже не поднимался.

Силясь одной рукой поправить задравшийся сарафан, молодая Комарова вспомнила о пистоли в другой, и спустила крючок. Раздался жуткий грохот. Дворня, потянувшаяся было на помощь к старухе, разбежалась вдругорядь. Карга же осталась недвижной и всё ту́же и ту́же стягивала платком горло пришелицы. Салтычиха засмеялась визгливым смехом:

— Сильна мужичка! Добрая работница — сильная и глупая! Цыц! По роже пока не бить! Вяжи ей руки! В эдикюль её! То были последние слова, услышанные Капитолиной. Глаза её закатились, пистоля из руки выпала. Старуха, кряхтя, вылезла из-под спины поверженной пришелицы и сызнова заворчала:

— Всё за вас делать самой, нетяги! Вяжите ей руки, что ли! И в подклеть... Ах, да, эт-та: в эдикюль её давай!

III

Молодая Комарова очнулась от удара о землю, на которую её бросили в каком-то тёмном месте. Дождавшись ухода приволокших её людей, она подняла голову и стала осваиваться. Руки и ноги её были крепко связаны. Однако, сильной боли в теле не было, стало быть, пока ещё не били. Повертев головой, пленница обнаружила, что кругом не вовсе уж темно, и кое-как что-то возможно всё же видеть. Взор её различил очертание как бы большого мешка. Приглядевшись ещё, Капитолина поняла, что рядом с ней лежит человек.

— Мотюш! — позвала верная жена.

Ответа не воспоследовало.

Она пригляделась пуще. Лежащий был явно дороднее главы семьи Комаровых.

«Не иначе, Некифор. Куды ж Мотвея подевали, ироды?» — подумалось молодухе.

— Некифор! Некифор! — прошептала она. — Где мой хозяин?

Лежащее тело по-прежнему сохраняло безмолвие.

«Никак, убили, изуверы!»

Пленница подползла к телу и попыталась ухом достать до его груди. Тут она обнаружила, что руки человека были скручены за спиной. Капитолина с облегчением вздохнула: жив. Убитого связывать не станут.

Дотянувшись до верёвки зубами, она стала потихоньку ослаблять узлы и разматывать петли. Некоторое время спустя руки сотоварища по несчастью освободились. Капитолина боднула его головой в бок:

— Некифор! Просыпайса живее, розвязывай меня до пойдём Мотвея свободить!

Тело издало едва слышный вздох.

Молодая Комарова, то переваливаясь по земле то извиваясь, как змея, поползла посмотреть на лицо лежащего, и обнаружила чёрную бороду, густые брови и всклокоченную шапку чёрных же волос. Она легонько ткнула лбом в лицо детины.

— Э-эй, ты кто? Слышишь меня? Преходи, довай, в себя, да меня тоже розвязать надобно.

Человек едва слышно вздохнул. Молодуха пригляделась — через всё лицо товарища по несчастью тянулись полосы. Она вспомнила, что, когда распутывала верёвки вокруг его запястий, одежда на его спине казалась на ощупь странно мокрой. Да, его же излупцевали кнутом до полусмерти! Влага на зипуне — проступившая со спины кровь...

— Эк тебя, братец! Ну, изверги! — прошептала Капитолина. — Ты держись! Я тебя отсуду выведу. Мне лишь руки надо свободить, а ноги я сама! Преходи в себя, братец! Тебя как зовут? Меня Копетолиной. Мово хозяина тоже тут держот — онтихресты! Преходи в себя скорее, а то ж ещё меня розвязывать. А ну, как те рано вернутца? Нам торопитца надобно, братец! Ты преходи в себя, а я пока твои ноги розвежу!

Она переползла к сапогам лежалщего и принялась зубами распутывать верёвки. Поднимая временами голову для отдыха, молодая Комарова шёпотом ободряла нового товарища и призывала поскорее прийти в себя.

Уж распутана была вся вязка ног избитого человека, а он ещё никак не мог оклематься. Что же делать? Пока суд да дело, не попытаться ли дотянуться зубами до своих щиколоток? Капитолина согнулась, как возможно, ближе к ногам. Не получалось. Она попробовала поднести сами ноги к рту. Опять неудача. Пленница изловчилась и села на землю. И тут выяснилось, что, худо-бедно, зад просовывается в пространство меж локтей и связанных запястий. Подав плечи вперёд и согнув спину в дугу, молодуха открыла, что ноги вытаскиваются из кольца рук. Вязка, тем самым, оказывалась не позади спины, а впереди живота. Эк, повезло! Теперь лишь осталось распутать руки зубами! В самое сие время застучал отворяемый засов. Молодая Комарова прикинулась без сознания и завалилась на бок.

В подклеть спустились, судя по звукам шагов, двое мужиков. Они споро накинули на лежащую молодуху мешок и запихали её туда по самые подошвы. Затем куль подняли и понесли на двор, где погрузили в телегу. Раздался скрип ворот, и телега тронулась.

IV

Убежав от сыщика, козлобрадый Пескарь направился на Яузу, где найти надеялся Анну Гавриловну.

Супруга Левшина уже уходила с берега, когда мужик подбежал на почтительное расстояние и начал:

— Барыня, барин думал-эт суды ступать, да вас-то домой-он проводить, однако-ста за немешкотным делом в ино место пожаловали. Приказывали не ждать, а обедать без них.

Анна Гавриловна молча кивнула.

— А ещё-ста барин велел-он взять у вас рублика на важную державную потребу, — добавил землерожий.

— Ещё чего! — фыркнула женщина. — То он не велит, то, вдруг, повелеть изволил… Когда ему нужда, нут-ка, сам с тобой и считается!

— Барыня, ну дайте хотя полтинничка! Погибель, как-от надобно! — заныл Пескарь. — Я отслужу, как-эт солнышко свято, отслужу! И про то, что вы, барыня-ста, с Никешкой-то тут по бережку-он прохаживалися ни единой живой душе не скажу!

— Ты мальчика искал уже, или всё бегаешь по городу да деньги у людей клянчишь? — презрительно спросила Анна Гавриловна.

— Дык, барыня! — плаксиво ответствовал Козлобрадый. — Мы ж о чём вам и толкуем! Никешки того нет нигде, Матвея-он, сквалыги тощего, тоже-от нигде не сыскать. А Улитка-то беспокоится! Полковник наш, барин, к Са… са-авсем в ино место-ста отправилися. По всему выходит, мне одному и разыскивать. А как-от же я искать-то стану?..

Он руками показал на своё обличье.

— Допреж и платье бы поменять, и…

Пескарь вынул из кармана все свои деньги и показал собеседнице.

— Вот, барыня, набрали мы малость. Нам бы ещё рубли… -ков двух, да на них чистоту навести — и как знатно б мальчонка отыскался!

— Подойдёшь к ограде ввечеру — велю вынесть чего из мужнина старого платья, — велела Анна Гавриловна. — Всё стиранное, тотчас и наденешь.

— А на баньку бы, барыня?.. — мечтательно пропел мужик.

— В реке мыться бесплатно можно, — отрезала Левшина, и повернулась, было, уходить.

Пройдя несколько шагов, она возвратилась, порылась под полукафтаньем и достала полтину. Скорчив злое лицо, женщина прорычала:

— Ну, ежели узнаю, что на вино всё спустил, скажу мужу, пускай всем Сыскным приказом тебя, где хотят, ищут, и чтоб тебя в реке утопили, как найдут! Затем Анна Гавриловна бросила землерожему монету и быстро ушла.

Обрадованный удачей, Пескарь побежал за Яузу на Вшивую горку. Здесь стригся, брился, метал руду[9] и, заодно, обменивался новостями чёрный московский люд. На широкой площади, сплошь заваленной людскими волосами, там-сям в разных местах сидели на стулах и просто на чурбаках желавшие навести красоту бурлаки, мужики, фабричные, мастеровые, а к ним даже мещане, приказные и мелкие чиновники. Их постригали стоящие рядом важные цирульники с ножницами и гребнями.

Не собирался Козлобрадый ни стричься, ни чесать бороду. Он подбежал к кучке людей, стоящей на отшибе, и показал деньги. Вой радостного одобрения раздался в ответ. Сладкой музыкой звучал он в ушах печурного оборванца. Вся ватага двинулась к ближайшему винному шалашу, славя на ходу добытчика Пескаря.

Крупный детина, старшина ватаги повелел, обращаясь к порхавшему на седьмом небе славы мужичонке:

— Давай сару[10] суды, у меня целее будет, я за всех и расплачуся.

— Моя сара! Я добыл, я и платить буду! — ответил землерожий.

Мужик вынул из кармана деньгу[11], показал заносчивому богачу и объяснил:

— Да я ж твои к нашим добавлю, и гуртом расплачуся. Мешкотни меньше, а вина больше!

По бокам Козлобрадого остановились двое из ватаги и поддержали требование набольшего:

— У нас завсегды так! Всей сарой старшина заправляет!

С недобрым чувством вручил Пескарь детине свои деньги, потихоньку оставив в кармане на всякий случай гривенник. При входе в шалаш грустное предвидение оправдалось. Половой, пропустив внутрь всю ватагу, заступил мужику дорогу.

— А ты, твоё здоровье, осади! Уж больно ты воняешь! К нам приличные люди приходят!

— Я?! Да, я ж!.. Да, моя ж сара!.. — растерянно зачастил Козлобрадый и попытался силой ворваться внутрь.

К половому пришёл на помощь ещё один человек. Вдвоём они оттолкнули незадачливого добытчика подале и подняли с земли по камню.

Поняв, что деньгам его, как и славе, настал карачун, Землерожий крикнул издалека:

— А наш полковник — в приказе великой сыщик! Он ваш шалаш на щепки разнесёт! И всю сволочь воровскую в реке утопит!

Половые равнодушно покивали и ушли внутрь. Пескарь повернулся и пошёл к реке. Рыдания от обиды он уже не сдерживал. Сев на берегу и уткнув рожу в колени, мужик залился слезами. В таком виде и обнаружила его Улита.

— Так и знала, что здесь тебя найду. Ты что ж важных-он господ своими пустяками утруждаешь? — стала она упрекать знакомца. — От сыщичихи прибегала девка, велела передать, дескать, Хведулово старое платье тебе просторно будет. Барыня, мол, указала купить для тебя, чтоб и дёшево, и добротно — и-он даже промен на то пожаловала. Вот, забирай!

И баба передала детине сложенные и уложенные в стопку порты, зипун и шапку. Поведя носом, она заметила:

— Ой, а в баню-то ты так и не ходил!

Приглядевшись ещё, Улита удивилась вовсе:

— А чего ревёшь-то? Кто обидел, поне потерял чего?

И тут к ней пришла догадка:

— Деньги потерял! На вино, иуда, просорил! Либо в зернь проигрался?

В порыве возмущения женщина поддела ногой камень и залепила им в спину мужика.

— Ничего-то ты, баба, не понимаешь! Я им!.. А они меня!.. И всё отобрали!.. И вина не да-ли-и! — прорыдал Пескарь.

— Кто «они»? Никешка с Матвеем? Либо Хведул?

— Нет, они!.. — мужик кивнул в направлении Вшивой горки.

— Ну-у, — успокоилась Улита, — не водися со всякой сволочью — и слёзы лить не придётся.

Отобрав у мужика стопку с платьем, она столкнула его ногой в реку.

— Помойся, вон, в бесплатной бане!

— Ты что творишь?! — завопил Пескарь.

— Всё с себя снимай и отмокай. Я сей же час буду, жди! — ответила знакомица, и убежала.

Невдолге она появилась опять, неся в руках куль с золой.

— Вот тебе, сыпь везде на тело, да оттирайся! Небось, ототрёшься — так побелеешь. Как новенький, станешь!

Не прошло и часу, как на берегу стоял опрятный мужик в добротном платье с вовсе не чёрной рожей, и даже почти румяный.

Улита удовлетворённо кивнула:

— Теперь и в Воротники можно!..

V

За Кузнецким мостом в отдалении от улицы на краю обширного пустыря стоит усадьба, обнесённая глухим высоким палисадом.

При императоре Петре Алексеевиче на Москве гремело имя думного дьяка Автонома Иванова. В великом обретался чиновник у царя доверии: когда требовалось собрать с купцов деньги на войну, либо людей для воронежской верфи, а затем и для отправки на строительство Санкт-Петербурга — все сии хлопоты брал на себя Автоном. Лютовал в городе, аки неокентаврий[12], но потребные суммы собирал, людей отправлял, и себя при том отнюдь не забывал.

Ненавидела его Москва так же, как и выскочку-вельможу Алексашку Меншикова, зато государь нарочито жаловал: письма ему личные писал, в Сенате приглашал заседать наравне с титулованной знатью. Заведовал думной дьяк и Пушкарским, и Поместным, и Иноземным приказами. Слово его царь высоко ценил. Уж не родственную ли усмотрел в Автономе душу?

Было у Иванова три сына, но внуками побаловал его один, Николай. Внучке Дарье и отошла дедова усадьба за Кузнецким мостом.

По мужу Дарья Николаевна прозывалась Салтыковой, но весьма рано овдовев, проживала одна. И уже со времени смерти её супруга поползли о салтыковском доме разные слухи. Говорили, что хозяйка приказала засечь человека до смерти. А ещё сказывали, будто одну пригожую девку барыня сама забила насмерть поленом. И много ещё, чего толковали о внучке Автонома Иванова.

По своей воле не подходит к мрачной усадьбе за высоким тыном ни один человек. Однако, Сыскного приказа сыщику не пристало дрожать, как заурядному обывателю. Левшин свернул от улицы и, подойдя к воротам, закричал во всё горло:

— Эй, Петро, отворяй, я вино принёс!

Ответом была тишина. Толстячок запрыгал, застучал кулаками в деревяшки створок и заблажил:

— Петро, открывай, или один всё выпью!

И опять никакого ответа со двора не последовало.

— Эгей, ваша честь! — донеслось от улицы.

Левшин обернулся. Некий человек махал ему издалека рукой и кричал:

— Уходите оттель поскорее! То Салтыковой дом!

Сыщик лишь махнул в ответ рукой, облокотился о косяк и отхлебнул вина из принесённого полуштофа. В это время ворота стали открываться. От неожиданности Федул Иванович выронил бутылку и в попытке её поймать упал на четвереньки. Из ворот выехала телега. Сыщик со спасённым полуштофом беспрепятственно вполз во двор.

Людей кругом не было. Решив не подниматься пока на ноги, Левшин поковылял к конюшне.

— Кто здесь? — раздался голос.

Дворник, зачинивший ворота, подошёл и спросил:

— Ты кто? Чего здесь делаешь?

Чумазый толстячок посмотрел на него с карачек вверх, и подал полуштоф. Отпив сколько-то, мужик честно вернул бутыль.

— Гуляешь, барин? Праздник? Ну, гуляй, гуляй…

Дворовый ушёл в людскую пристройку. Федул Иванович поднялся на ноги и, забежав в конюшню, прислушался. Лошади всхрапнули и зашевелились. Человеческих голосов слышно не было.

— Матвей! — позвал Левшин. — Никифор!

Ответом был храп коней. Выйдя на двор, сыщик стал соображать, где могут держать пленников. «Не в людской — там много всяких ходит, что у кого на уме, непонятно. Для пленных потребно отдельное помещение. В свинарнике? В курятнике?»

Рыскающий глаз его выделил отдельный вход в подклеть барского дома, или в эдикюль, как нынче говорят в Питере.

«Туды!»

Он засеменил к двери, но в это время на крыльце усадьбы появилась женщина. Федул Иванович с размаха плюхнулся на пузо.

— Кто здесь? — раздался голос Дарьи Салтыковой.

Она сошла во двор и, чуть шатаясь, подошла к лежащему в грязи толстячку. Тот повернул к ней от земли лицо и протянул полуштоф.

— Постой, постой, ты ономнясь[13] у меня был. Ты приказной! Как же тебя зовут-то?.. — начала припоминать хозяйка.

Левшин, неожиданно для себя самого, хрюкнул.

— А-а, ты нынче свинья! — рассмеялась Салтыкова. — Ну, тогда поди в свинарник. Во-он он, свинарник. Пошёл!

И барыня пнула пришельца в зад. Сыщик на карачках покорно пополз, куда было велено. Пьяная женщина вдруг расхохоталась и вспрыгнула на толстую спину.

— Вези!

Чиновник сызнова хрюкнул и потащил наездницу в сказанном направлении, однако та не удержалась и скатилась на землю.

Тут же вспомнив, зачем вышла на двор, Салтыкова прижала руки к низу живота и стремглав бросилась к ретирадному месту. Федул Иванович тоже вскочил и засеменил к двери в подклеть.

Откинув засов и войдя внутрь, он позвал:

— Никифор! Матвей!

Из дальнего угла донёсся едва слышный стон.

Опасаясь упасть в темноте, толстячок привычным уже движением встал на четвереньки и пополз на звук. Увидев едва различимые очертания чего-то крупного и на вид тяжёлого, он стал наощупь изучать, на что же наткнулся. Под рукой обрисовывалось тело большого человека. Явно, не Матвей. Левшин дотронулся до тела и позвал:

— Никифор! Где Матвей?

Раздался вздох, и Федул Иванович почувствовал, что лицо человека повернулось к нему.

— Нэт Нэкыфор, — прошептал детина.

Сыщик наощупь добрался до другого угла, затем и следующего. Никого более в подклети не было. Подойдя к двери и едва-едва её приоткрыв, он впустил в подклеть немного света и обернулся к неведомому пленнику:

— Ну, что, пошли отсель! Человек в углу тяжело заворочался, и Левшин сообразил, что тот просто не может встать. Федул Иванович встал на привычные уже карачки и спросил:

— Так можешь?

— Да, — последовал едва слышный ответ.

— Нут-ка, за мной! — и толстячок борзо пополз к выходу.

Незнакомец на четвереньках последовал за ним. Снаружи никого не было. Два странных существа продолжили ход на карачках через весь двор к выходу.

Чем ближе сыщик подползал к воротам, тем сильнее стучало его сердце и тряслись руки. Дабы развеять напряжение чувств, он хрюкнул и повертел головой. Рядом, по-прежнему, был лишь незнакомец, который остановился и вопросительно посмотрел на вожака. Осознав ответственность за спасаемого человека, Левшин унял участившееся дыхание, споро подполз к воротам и отчинил подворотню.

Вот, они уже за пределами ограды. Поднявшись на ноги, Федул Иванович стал помогать встать и товарищу, и лишь теперь рассмотрел, как сильно тот избит. Страшные кровавые полосы на запястьях, полностью чёрное от побоев лицо, волосы местами выдраны, местами опалены, на ушах тоже ожоги…

— Изрядно ж тебя потрепали, брат! — вырвалось у Левшина.

— Братэц! — улыбнулся детина. И сызнова произнёс:

— Братэц!

Поддерживая друг дружку, они дошагали до улицы, перешли Кузнецкий мост и двинулись в сторону Охотного. На улице не было ни души. Будочник забрался к себе в будку и мирно спал, обняв бердыш.

Почувствовав страшную усталость, Федул Иванович поискал глазами, нашёл подходящий камень и присел на него.

— Я тут посижу, а ты иди… туды… поне туды, — сказал он спутнику и махнул рукой на все три стороны.

— Я скоро, братэц! Ты тут, а я скоро, братэц! — ответил незнакомец и пошёл спорым шагом, хотя и пошатываясь изредко.

«Силён, нечего сказать, — подумалось Левшину. — Такую трёпку перенёс, а ходит ещё!»

Он клевал носом и боролся со сном, дабы не упасть в грязь, с который так подружился за день, однако, глаза слипались и слипались… Тогда Федул Иванович подобрал палку, опёрся на неё, как будочник на бердыш, и стал подрёмывать уж более спокойно. Сквозь дрёму он увидел знакомое очертание Анны Гавриловны, шагающей к нему, повертел головой, ища, куда бы улизнуть, и заметил толпу людей, приближающуюся с другой стороны.

— Беги, Аня, беги! — прошептал Левшин. — Не то, и тебя в приказ заметут.

Однако, Анна Гавриловна, не слыша предостережения, продолжала подходить.

— Вон, он! — послышался возглас. По очертаниям сыщик узнал своего недавнего товарища по побегу от Салтычихи.

— Я ж тебя откуда вытащил! А ты?! — прошептал он укоризненно.

Детина уже подбегал, шатаясь от слабости.

— Братэц! — кричал он, — Я прышол, братэц!

VI

Телега споро неслась по пустынным ночным улицам, подпрыгивая на ухабах. Капитолина прислушалась. Судя по негромкому разговору, рядом с возницей ехал ещё один человек. Больно временами ударялась то там, то сям и сдерживая рвущиеся из груди стоны боли, пленница медленно, чтобы не привлекать внимание, подтянула запястья ко рту и стала потихоньку развязывать вервь. Спустя некоторое время руки были свободны. По-прежнему плавно, совсем незаметно, молодуха подогнула ноги к рукам и стала распутывать узлы и там.

Наконец она почувствовала себя полностью свободной.

— Эй, — позвала невольница. — Куды вы меня везёте?

Ответом был сильный удар чем-то твёрдым по голове. Не ожидай того Капитолина, не прикрой заблаговременно макушку руками, худо б ей пришлось. Едва сдерживая крик, она обмякла, будто потеряла сознание.

— «Куды, куды...» Хотела к хозяину — вот и едешь к хозяину! — проворчал угрюмый голос.

Наконец, город кончился, и дорога стала ровнее.

Капитолина решилась — и пнула ногами возницу в спину. Тот слетел со своего сиденья на обочину. Теперь всё решало время. Пленница взбрыкнула сызнова, пытаясь разорвать вязку мешка. Не вышло. Второй мужик навалился на взбесившуюся кладь. Не тут-то было! Откинутый в сторону, он едва удержался на телеге. Молодуха вытянула руки над головою, выбирая всю длину холстины, и рванулась опять. Что-то треснуло. Ободрённая силачка взбрыкнула вдругорядь. Торопись, Капитолина: уже поднялся на ноги возница, уже бросился вдогонку! Детина в телеге схватил кнутовище и приметился половчее ударить. Куда же ему ударять, когда мешок всё время вертится, как уж на сковородке? Не заботясь о меткости, бьёт он наобум — авось, взбесившаяся кладь от боли присмиреет...

Июньской скороспелой дождевой тучей появилась из-за поворота ватага всадников, скачущая встречь салтыковской повозке. Впереди — ладный безусый рыжий паренёк. За ним на чалом меринке мужик с рожей проще лаптя. Среди прочих особо выделялся высокий дюжий наездник на вороном коне — помещик Андрей Закревский.

Простак на меринке обернулся к атаману и, уловив едва заметный кивок, ловко прыгнул с коня в телегу, схватил вожжи и натянул их. Рыжий, тем временем, спе́шился и ухватил за ворот возницу на дороге.

— Помогите! Спасите, люди добрые! — закричал мешок бабьим голосом.

«Лапоть» вытащил засапожник и разрезал вязку. В лучах рассветного солнца показались растрёпанные без платка волосы, фонарь под глазом и кровавая полоса через всё горло.

Кто бы знал, что у смирных недотёп с простыми рожами кулаки пудовые? От удара мужик с кнутовищем, даже не вскрикнув, свалился с телеги и замер, раскинув руки.

— Что ты сделал?! Ты ж его до смерти убил! — закричал Закревский.

— Дык, убить и думал. Зачем такому извергу жить? — ответствовал простак смиренным голосом.

— Сперва расспроси, что да как, а там уж и решай!.. — проворчал помещик.

— Тут ещё один остался! — подал голос рыжий.

— Спаси вас Господи, люди добрые! — Закричала молодая Комарова. — Без вас худо б мне пришлось. Повольте мне у них из телеги лошадку выпрячь! Мне надобно ехать моего хозяина выручать, они его у Салтыковой в подгородней держат.

Закревский пригляделся и воскликнул весело:

— Эгей! Энто ж Матвея Комарова хозяйка! Здорова буди, хозяюшка!

Капитолина слезла с телеги и бросилась на колени перед вороным конём.

— Премногая наша вам, барин, благодарность за спасение! Однако повольте мне сей же час ехать — моего хозяина в салтыковской подгородней держат, выручать его надобно, время не терпит!

— Нет, хозяйка, нет нужды тебе ехать. Дам тебе провожатого, и ворочайся к себе. Дома жди мужа. А к Салтыковой мы сами наведаемся, — ответствовал Закревский.

Он повернулся к ватаге. Один из всадников отделился от остальных и, держа поводья заводного[14] коня, подъехал к молодухе. Та вскочила в седло, благодарно обернулась к атаману, и шлёпнула ладошкой по крупу сараски.

VII

Ночь в казёнке протекала тяжело. Лежать на избитых спинах возможно не было. Раны от порки крепко саднили, и не давали уснуть. Из-за болящих спин жажда мучила особо остро.

— Мотвей, тебе Федула Иваныча голос слыхался? — подал голос Никифор.

— Нет. А разве он здесь? — ответил приятель.

— Коли тот чёрной Степан Иванович про нево спрашивал, стало быть, привели и ево суды. Ему, чаю, как дворенину, досталось пуще, чем нам...

— Что же мог сделать Федул Иванович противного нашему государству? — недоумевал Матвей. — Он всегда ловил воров и… всяких бродяг, что значит, жизни державных подданных пособлял. А нынче даже и невинного Закревского перед властями и пред народом оправдал. И паче того, партизана[15] Фона поймать вызвался.

— И мы с тобой, брат, ничево государыниной державе не подъискательствовали. А, однако, нас суды взяли и кнутами секли. Меня про Федула Иваныча лишь и спрашиволи. А тебя?

— А меня и вовсе ни о чём не спрашивали. Только секли. Степан Иванович сказал: чтоб я уяснил местные порядки.

Непорочный отрок возмутился:

— А на кой ляд тебе или мне о здешних порядках понятие иметь?! Разве мы с тобой лиходеи, либо, как ты сказывал, портезаны? Нас суды нет нужды приводить! Пускай подлинных державе злодеев ищут и тем ростолковывают про прорядки!

Решёточная дверь заскрипела и открылась. Вошёл драгун, поставил ведро с водой и черпак. Матвей полез в карман за деньгами.

— Не надобно платы. За вас уже уплачено, — послышался голос, и следом за драгуном в казёнке появился ещё один человек.

Друзья отшатнулись: в вошедшем они узнали палача, который днём стегал их кнутом. Тот, не обращая внимания на напряжённый вид молодых людей, положил на солому увесистый свёрток.

— Поедите мало дело потом…

Затем мужик склонился над Никифором:

— Нут-ка, смажем спину! Не то заживать долго будет.

— Днём калечишь, вечером лечишь? — с издёвкой в голосе спросил Непорочный отрок.

— И так бывает, — невозмутимо ответствовал палач.

Окончив лечение обоих сидельцев, он вслед за драгуном вышел из казёнки.

Терпеть заключение для друзей стало немного веселее. Съев гостинец от неведомого доброжелателя, они уговорились поспать, однако долго пребывать в забытьи им не успелось: дверь сызнова заскрипела, и в казёнку вошёл чёрный Степан Иванович.

— Не спитца, Степан Иванович? — с издёвкой полюбопытствовал Никифор.

Не отвечая на вопрос, чиновник спросил сам:

— Ну, как, отведали вечор берёзовой каши? Что лучше: берёзовую кашу хлебать, или мирно беседовать?

— И то, и то хорошо, — ответил Никифор.

— Да-су[16], нам и то, и то за привычку! — поддержал Матвей.

Степан Иванович помолчал и возобновил беседу в мирном духе.

— Вам известно ль, кто я?

— Поелику-су, вы рекомендоваться не изволили, неизвестно! — усмехнулся Московский житель.

— Я чиновник из Санкт-Петербургу, Тайной ея Величества Канцелярии секретарь Шешковский.

Непорочный отрок присвистнул:

— И откель же питерскому секретарю известно про Некифора с Мотвеем в Москве? Што ж токово мы сделали супротив влостей, што чиновник из сомой питерской Тайной по нашу душу преехол?!

— Вы, и верно, для Тайной мелкие сошки, — ответствовал чёрный секретарь, — особо опасных поступков за вами числится не гораздо. Ведомо нам, однако, что Никифор в драке отобрал у драгуна ружьё. К тому ж, получили мы сведения, что вы водите знакомство с Сыскного приказу чиновником Федулом Левшиным. Сей чиновник у нас в превеликой обретается суспиции. Сообщите, какие знаете за ним неблаговидные поступки, и выйдете отсель хотя б даже и завтра!

— Нам ведомо лишь то, што господина сыщика Левшина вся Москва уважает, а все воры боятца, — ответствовал Никифор.

— Их и Казанского собора архиерей, и полицейский маэор Губарев за талантона[17] менажируют[18], — поддержал друга Московский житель.

Опасаясь того, что Матвей скажет чего-то лишнего, Непорочный отрок торопливо вставил:

— Про ихние служебные дела вовсе ничево нам невестимо, поелику оне о службе ни с кем колоколов не льют.

— А сказывал ли что-либо Левшин о немецких кавалерах? — спросил Шешковский.

— А што про них сказывать? — ответствовал Никифор. — Федул Иваныч ничево не сказывали, однако, все кругом знают: в Кукуе сплошь шпиёны живут и нашей державы подъискатели. У нас нынче с немцами война, а те, небось, про все наши дела и про армию, и про ремонт своим сообщают. Вот, бы чем Тайной зоняться, а не безвинных мещан хвотать и кнутами лупцевать!

— Там вдова Липницкая в своём дому непотребные представления показывает! — наябедничал Матвей. — А в усадьбе у вдовы Салтыковой немецкие кавалеры собираются и играют по-крупному! Чаятельно, и шпиёны туда захаживают! Когда б туды из Тайной отправили своего конфидента, он бы много интересоватых комеражей принёс!

— Что при вас сказывал Левшин о персонах их Высочеств? — задал ещё один вопрос Шешковский.

— А што может скозать ихнея честь про ихних Высочеств? Оне от ихних Высочеств долеко…— ответил Непорочный отрок.

Московский житель добавил:

— Будучи, как и вам, ваша честь, известно, дворянином, господин Левшин при нас, людях подлых, никогда и никаких слов о державной фамилии не произносил.

Чиновник оживился:

— Ты, Матвей, хочешь сказать, что коллежский асессор Левшин затевает что-то подозрительное против фамилии их Высочеств, и оттого не делится ни с кем своими мыслями?

Никифор ответил за друга с досадой в голосе:

— Што вы, ваша честь, всё тень но плетень новодите?! Господин Левшин — верный государыни слуга, в Сыскном преказе верно служит, и всех пёрсон в государыниной фомилии чтит! Для кокой потребы о верном ченовнике розыски вести?! Скозали ж вам: коли и есть в Москве враги государыни, оне все на Кукуе! И, как Мотвей тут вам уже скозал, у барыни Солтыковой тоже собираются! А про Федул-Иваныча вы у ково угодно спросите: никто о них худово не скажет!

— Да, — поддакнул Московский житель. — Вам бы послать конфидента на Кукуй, он много вестей принесёт по вашему ведомству!

Чёрный Степан Иванович подошёл к двери и крикнул:

— Палача суды!

Вошедшему давешнему детине, лишь недавно лечившему спины друзей, Шешковский повелел:

— Каждому по пятьдесят кнутов.

Затем он вышел из казёнки, где содержались друзья. Никифор подполз к Матвею и прошептал на ухо:

— Мотвей, брат, скоро бить начнут, ты про Фона не заикайся! То, што здесь этому Степан-Иванычу сказывал, токмо то и там сказывай. Не то новые распросы начнут, а затем и новые пристрастия. Видал, как Степан Иваныч слова передёргивает? Он, небось, в карты даже и Фона обмайданит!..

— Я, брат, то же самое подумал, оттого о Фоне не объявлял. А потом, когда Шешковский стал загибать про Федула Ивановича, понял, что прав был, — отвечал Московский житель.

Вошли драгуны, велели Матвею подняться и повели его в пытошную.

— Мотвей, брат, лежи студнем! Всю силу из тела убери — тогда не так больно будет! — кричал вслед Никифор.

Когда караульные вышли, палач стегнул кнутом по лавке и велел:

— Кричи!

— А что надобно кричать, ваше здоровье? — справился Московский житель.

— Кричи, будто тебя кнутом бьют.

— А-а-а! — возвысил голос молодой человек.

— Громче давай! Что как дохлик? — потребовал палач.

— Я не в капабелии громче, ваше здоровье, вы же меня давеча сами иссекутировали! — ответствовал дохлик.

— Ну, тогда молчи вовсе, будто откричался, — велел палач.

Похлестав по лавке некоторое время, он утомился и передал кнут Матвею:

— Что, слышь, я за тебя работаю?! Тебе присудили — ты-он и бей, давай!

— Как? Самого себя?

— Ну, коли есть охота, так можешь и самого себя, — усмехнулся детина. — Меня разве не задевай, а опричь меня можешь везде!

Московский житель стегнул пару раз по лавке.

— Крепче давай! Что силы вовсе нет? — подбодрил палач.

— Откуда ж, ваше здоровье, у меня силе взяться? Я же опосле секуции едва стою! — не полез за словом в карман Матвей.

— Ему послабление делают, а он ещё и кочевряжется! — усмехнулся палач. — Ладно! Ложись, будто без чувств! Нут-ка в казёнку тебя отволакивают!

— А почему вы, ваше здоровье, делаете нам послабление? — спросил молодой человек.

— А сам не догадался? Думаешь, тут всякому палачи харчи с воли носят и спины врачуют? Тот, кто такое приказал, большую силу в городе имеет. Шешковские, слышь, приезжают и уезжают, а нам тут жить…

Когда Матвея приволокли в казёнку, он потихоньку открыл один глаз и хитро подмигнул другу. Ничего не понимающий Непорочный отрок ушёл. По прошествии некоторого времени, драгуны приволокли его назад, и по выходе их Никифор тоже хитро подмигнул приятелю.

VIII

Анна Гавриловна, заслонив собою сидящего мужа, оглядела с неудовольствием подошедших и спросила:

— Кто вы такие, и что вам нужно от сего человека?

Статная женщина средних лет выступила из скопления людей и вежливо ответила:

— Я дворянка Ирина Фёдоровна Шереметева. Нам известно стало-ста, господину здесь трудно идти, и всего лишь думали проводить его до дому. Вы, ваша честь, кем ему приходитесь?

— Человек сей Сыскного приказу секретарь, коллежский асессор дворянин Федул Левшин. Я его жена.

Высокий грязный израненный бородач отделился от ватаги и бросился обнимать Анну Гавриловну:

— Сэстра!..

Женщина отшатнулась от новоявленного родственника, однако сидящий сзади супруг ограничил её отступление, и заключённая в тёплые объятия сильных, но грязных рук, она окаменела, не зная, как поступить.

Ирина Фёдоровна взяла бородача за локоть и оттащила от Левшиной.

— Ну-ка, «брат», стой спокойно. А пуще того, ступай-ка на Дмитровку в дом уже. Завтре отдохнёшь и расскажешь, кто ещё тебе семья, и почему.

— Нэ-ет, барынь, я — ты нэт брат! Братэц Федул — он брат! А она ему жена, стало быт, сэстра! — пояснил детина.

— Ишь ты, не подкопаешься! Когда тут «братэц», то, стало быть, рядом «сэстра», — усмехнулась Шереметева. — Ступай в дом, завтре всё растолкуешь.

Бородач замахал руками:

— Нэлзя, барынь, в дом! Братэц Федул отдыхал — и пошлы Нэкыфор вызволят и Мотвэй вызволят. Врэмя, барынь! Нэкыфор и Мотвэй свободым — тогда отдыхат.

— А почему ты моего мужа братом нарекаешь? — спросила Анна Гавриловна.

— Он сам так сказал, сэстра! — ответствовал человек. — Мэнэ Салтычих бил и её люды бил, Салтычих мэнэ волосы огон жечь, потом ещё люды бил, голова, вэздэ долго бил. Потом тут рука вязал, тут нага вязал и зэмля брасал…

Нагнувшись, показывая, где его опутали верёвками, детина, видимо, почувствовал тошноту и умолк, справляясь с собой. Затем он продолжил:

— Я вовсэ как нэт жил. А братэц Федул прышёл, рука свободыл, всэ вэрёвка вэздэ свободил, слова говорыл. «Братэц, вставай и пойдём, я тэбя отсуду вывэду», — гаварыл. «Мотвэй надобно выручат и Нэкыфор надобно выручат», — гаварыл. Я гаварыл нэт могу, но слушал и тогда жил. Братэц Федул мнэ жизн давал. Я потом глаза открыл. «Тут Нэкыфор нэт», — говорил. А братэц Федул велэл так встат, — бородач показал четвереньки, — как звэр. И мы, как звэр, хадыл. А братэц Федул: «Хрю-хрю, хрю-хрю!» Как свынья. Салтычих нэт хочет на свынья смотрэт, Салтычих люди на свинья нэт смотрэт. Никто на нас нэт смотрэт — и мы убежат! Вот, какой хитрый братэц Федул!

— Да за что же Салтыкова так на тебя озлилась? — спросила Ирина Фёдоровна.

— Я Дунка унёс, — ответил детина. — Я нэт так унёс, дэнгы оставыл. Вышел двор, ныз двэр заходыл, а Дунка за руки высыт.

Показывая, как была подвешена девушка, он вытянул руки вверх.

— …Я снял, палажил. Зачем так? Она нэт окорок, она человэк! Нэт любыт — скажи: «пшёл вон!» Вот, дэнгы возми, нэт надо за руки высыт! Так думал Салтычих сказат, а потом думал: «Нэт отдаст Дунка». Нэт такой баба Салтычих. Молчал, тыхо дэнгы палажил, а Дунка унёс…

— Стало быть, получила, всё-таки, Салтыкова деньги за Дуняшу. — усмехнулась Шереметева.

Бородач пошатнулся. Опосле всей череды приключений, выпавших на его долю, он явно едва стоял на ногах.

Заметив это, Ирина Фёдоровна распорядилась:

— Ступай в дом. Матвея с Никифором и без тебя есть, кому искать. Наталья Никитишна с Таисией Григорьевной теперь пойдут, и ты с ними…

— Нет-нет! — возразила княгиня Урусова. — Федул Иванович мне не чужой, он у меня в поместье гостил и во многих делах пособление делал. Я, мон кур, купно с вами его до дому провожу, заодно и супруге представлюся!

Дамы стали помогать Анне Гавриловне поднимать Федула Ивановича на ноги. Чернобородый порывался подойти тоже, но Таисия Григорьевна с Пелагеей вели его уже под руки в сторону Дмитровки. Обернувшись, человек крикнул:

— Братэц Федул, я ходыт завтра Дунка показат! Дунка красывый, братэц Федул! И умный!..

Ирина Фёдоровна, поддерживая Федула Ивановича под руку, переглянулась с сыщиком и пожала плечами:

— И когда ум доспел разглядеть? Видел-то её пару часов, а уж…

Проводы сыщика затянулись в посиделки на скорую руку с Анной Гавриловной, и когда Урусова с Шереметевой вышли от Левшиных и направились к дому, утро уже вступало в свои права. По Ильинке во все мыслимые стороны ехали телеги, на Красной площади торговцы открывали лавки, отовсюду спешили в самые разные стороны по своим надобностям люди…

Глаз Натальи Никитишны, вдруг, уловил очертания крупной женщины, стоящей, как бы, в раздумье: куда направиться.

— Капа! То ж Капа идёт! — сообщила она подруге. — Вы, мон кур, пожалуйте вперёд, а я у Капы всё про Фео нашего спрошу, и вас нагоню.

— Как же вы одни пойдёте? — забеспокоилась Ирина Фёдоровна. — Велю ключнице с вами остаться…

— Нет нужды, мон кур! Меня Капа проводит, — отвечала княгиня уже на бегу.

Над утренней площадью серебром о хрусталь прозвенел молодой голос:

— Капа, постой!

IX

Вскочив на лошадь, чёрный Степан Иванович тронулся со двора Канцелярии. Выезжая из ворот, он столкнулся с посыльным казаком.

— Их высокородие барон срочно отъезжают в Питер, и требуют вас во дворец немешкотно! — выкрикнул тот. Извольте, вашбродь, следовать за мной!

Шешковский поспешил к Покровскому дворцу. Въехав на безлюдное дворцовое подворье, он оставил коня казаку и вошёл в покои. В аванзале не было ни человека. Поднявшись по лестнице на второе жильё, чиновник вошёл в аудиенц-камеру. Барона не было и там. В углу стояли две дородные бабы, видимо, поварихи.

— Где их высокородие, не ведомо ль вам, милочки? — спросил Степан Иванович.

Из угла, который своими телесами кухарки отгораживали от взгляда пришедшего, послышался низкий женский голос с северным выговором:

— Содись, Стёпа, на кресла, всё скоро сам изведоешь!

[1] Степан Богданович Глебов был казнён на Красной площади 15 марта 1718 года. Умирая несколько часов в непередаваемо страшных мучениях, он не признался ни в одном деянии, из вменявшихся ему, и ни одним словом не бросил тень на царицу Евдокию Фёдоровну.

[2] Александр Васильевич Кикин (казн. 1718 г.), в 1693 г. бомбардир Потешного полка, участник Азовского похода и Великого посольства, работал на Воронежской верфи, затем управлял Олонецкой верфью, принимал деятельное участие в Северной войне. С 1706 г. управлял Адмиралтейством и верфями в том или ином качестве. В 1712 г. получил звание адмиралтейского советника. С 1716 г. начал открыто выступать против злоупотреблений Меншикова и Долгорукого, однако в подковёрной борьбе последние пересилили. По указу Петра I, 17 марта 1718 г. колесован, 18 марта обезглавлен.

[3] во время «пристрастий» палач брал веник, поджигал его в очаге и сбрасывал искры на избитую кнутом спину пытуемого. Это было непереносимое дополнение к едва окончившемуся избиению. Когда избитый сиделец возвращался в казёнку, слова «ещё остались веники» были своеобразным приветствием по отношению к не пытанным сотоварищам. Позднее поговорка вошла в обиход, как передача впечатления от разговора с начальством, проч.

[4] наказывать; секуция — искажённое от экзекуция

[5] заздравное поминание во время литургии

[6] какая польза

[7] умения, человеческие качества

[8] краткие славословия в честь христианских святых

[9] метать руду — пускать кровь

[10] деньги (офеньск.)

[11] медная монета, одна шестая алтына

[12] апокалиптический зверь

[13] недавно

[14] запасного

[15] в XVIII столетии «партизан» означало «диверсант»

[16] одно из видоизменений обращения к собеседнику в зависимости от степени вежливости (государь (мой), осударь, сударь, -су, -с)

[17] за светского человека (петимерск.)

[18] относятся как к равному (петимерск.)

Глава 8

Победив в 1741 году в революции, сиречь, в дворцовом перевороте, Елизавета Петровна через год пожаловала в Москву на коронацию. Пробыв здесь полгода, ея Величество вернулась в Санкт-Петербург и тотчас повелела готовить новую поездку в Москву и в Киев. Затем самодержица подолгу живала в Белокаменной и в конце сороковых, и в пятидесятых годах.

При переезде из города в город по дорогам многие месяцы тащились предлинные поезда со скарбом придворных. Один обоз императрицы состоял временами из ста тысяч подвод. Вельможные пожитки перевозились количеством повозок не меньшим. Всякая смена места пребывания требовала от Двора и его приближённых изрядного напряжения и пренемалых затрат.

Почему монархиню тянуло в Первопрестольную, вполне ясно. В уютном крае, населённом трудолюбивыми приветливыми сердечно преданными соотечественниками со знакомым вполне разделяемым укладом жизни проживать куда удобнее, чем в непонятном поселении из неказистых мазанок и громоздких каменных дворцов, величаемом «городом», построенном на самом болоте, обдуваемом всеми семью ветрами, с жителями-иноземцами, своего отвращения к России не скрывавшими.

Вопрос вот, в чём: почему она всякий раз уезжала в Питер? Что мешало русской царице, выросшей на покровских лугах, править державой из родного города?

При правлении Петруши Второго Доброй Надежды в 1728 году вышел Высочайший указ, объявляющий Москву столицей России и под страхом великих кар воспрещавший называть так Петербург.

К великому сожалению всего народа, отрок-монарх весьма рано преставился. Взошедшая на престол Анна Иоанновна также любила Первопрестольную, но покинула её сразу же после свидания в 1730 году с Эрнестом Бироном. Оно и понятно: среди русских дворян Бирону при всей его изворотливости было не выжить.

Но у Елисавет Петровны сердечные друзья всё были русские, и в Белокаменной проживали бы без опасения. Отчего же бы Монархине Кроткой не перевести свой двор из Ингерманландских болот в Кремль? Что или кто всякий раз убеждали её уезжать?

Разные могут предлагаться на вопрос сей объяснения.

Наприклад, такое: монархиня Кроткая любила танцевать, а в Стольном городе дворцов с пристойными для царских маскерадов палатами не богато обреталось. Посему, соскучившись от приторных обедов родовой знати, вскакивала неуёмная царица в седло и одна с малым числом сопровождения летела на север к каменным дворцам с просторными залами.

Или же такое: всю жизнь самодержицу Российскую мучили угрызения совести от того, как сложилась судьба пострадавшей от революции былой подруги и заступницы Анны Леопольдовны с детьми. Несколько раз ея Величество предпринимала попытки пройти пешим ходом от Москвы до Сергиева посада, веря, что получит облегчение от душевных мучений, и никогда не успевала одолеть и половину пути. Иными словами, императрица не в Питер стремилась, а убегала из Москвы от кажущейся близости разрешения от мук угрызения совести и обмана ожиданий.

И иные объяснения поведения государыни тоже, статочно, обретаются, однако, вопрос как был, так и остаётся: зачем надо было уезжать из доброй, своей Москвы?

Только прикажи — и искусные розмыслы и архитектурии мастера возвели бы в Белокаменной просторнейшие дворцы. Для личных сомнений обретались рядом с царицей и мудрые духовники, и верные помощники. Все самые сложные вопросы с лихвой разрешались дома.

Какого рожна куда-то уезжать?..

I

Добравшись до своего двора, Капитолина бросилась в курятник взять хоть пару яиц, чтобы отблагодарить провожатого, но тот не стал дожидаться и ускакал.

Вышедшая соседка увидела синяки с кровоподтёком на шее и всплеснула руками. Посокрушавшись несколько, женщина сообщила:

— Пока тебя не было, приходила Улита, нищая из Китай-города. Сказывала, разговор к тебе есть. Ступай теперь же к Владимирской Богородице, небось, там на паперти стоит.

Помещик Закревский обещал пособить и вызволить Матвея. Однако, барин есть барин, пусть и дружелюбный. Ждать, положившись лишь на барское обещание — не для Капитолины занятие. Тётка Улита своя, понятная. Надобно посоветоваться с ней — глядишь, чего полезного скажет.

Два есть платка у молодой Комаровой: выходной и обыденный. Выходной… Выходным она повязала шею, дабы не пугать никого кровавым следом.

Задав живности корму и попросив соседку присматривать за двором, выскочила молодуха на Космодемьянскую и припустила скорым шагом к городу.

На паперти знакомицы не было. Расспросив кумушек о том, где бы можно было её найти, Капитолина вышла на Красную площадь и, не спеша, озираясь по сторонам, двинулась к Воскресенским воротам. Тут и услышался ей знакомый перелив хрустального голоса:

— Капа!

Откуда-то из толпы выскочила княгиня Урусова, подбежала к молодухе и забросала её вопросами:

— Что, нашёлся Фео? Где он пропадал всю ночь? Не вино пил с Никифором?..

— Э-эх… — начала, было, Капитолина в неуверенности, что говорить. Решив ничего не утаивать, она продолжила:

— Не был Матвей дома. Ходила я к барыне Салтыковой, но там сказали, что держат его в подгородней. Помещик Закревский обещалися пособить и вызволить Матвея.

— Что у тебя с глазом, Капа? — спросила княгиня. Опустив несколько платок на шее, барыня ахнула:

— Энто у Салтыковой так с тобой?

— Да… Меня хотели… тоже в подгороднюю. Но барин Закревский вступилися. Свою лошадь дали. «Поезжай, — велели, — домой, и дома хозяина жди». А мне, однако, дома не сидится. Думала спросить совета у знакомой одной, а найти её не могу.

— Капитолина! — раздался властный голос.

К беседующим женщинам подошла сухонькая невысокая мещанка средних лет в невзрачном платье, с насурьмлёнными бровями и натёртыми свёклой щеками.

— Доброго здоровья, тётка Улитушка! — поклонилась молодая Комарова.

— Ты где ж была? Я тебя везде ищу! Ты знаешь, где твой-то? — выпалила скороговоркой Улита.

— Да, где он? — живо переспросила княгиня.

Подошедшая смерила Наталью Никитишну взглядом и вымолвила:

— А тебе какое дело?

— Как какое?! Что ты говоришь, твоё здоровье?! Я Фео… Матвея знаю с малых лет! Он на моих глазах вырос! Мне-то самое дело и есть!

— Барыня здесь есть княгиня Урусова, дочка нашей барыни, что нас с хозяином в деревне поженили, — вставила слово Капитолина. — Мы к ним в имение ездили, что у Рузы, и они нас изрядно ласково приняли…

Затем она обратилась к княгине и пояснила:

— Энто и есть моя знакомица, Улита. Стоит на паперти Володимирской Богородицы у Никольских ворот. Что на Москве делается, всё им известно!

— Сказывай, Улитушка, не томи! — велела Наталья Никитишна.

Женщина задумчиво поглядела на княгиню и не спеша проговорила:

— Ласковая. Не спесивая. Но-от — барыня… Ты-эт опоселе в приказ не побежишь про меня докладывать?

— Никуда я не побегу, Улитушка! Сказывай же, наконец, а не то я помру от нетерпенья!

— В Тайной они, — выпалила нищая. — Матвей и Никешка. На Хведула-он тоже драгуны из Тайной-той охотились, однако ж я-от вовремя-он предупредила. На свободе, стало быть, Хведул.

И Капитолина, и княгиня прижали в ужасе руки ко ртам.

— Как в Тайной, за что?!

— Говорила я ему: «Оставь ходить на свой съезжий!» А он! Вот, и доходился!.. — запричитала молодуха.

— И тут тот несносный Никифор! Надо было давно заказать[1] Фео с ним водиться! — вторила Наталья Никитишна.

— Я что подумала…— начала, было Улита.

— Я сегодня же брату напишу в Питер! — перебила княгиня. — Нет! Сама туда отправлюся! Не может такого быть! Тайная Канцелярия должна выявлять иноземных партизан и врагов государыни, а не с несмышлёным мальчишкой воевать, за то что тот дома не ночевал!

Нищая, раздражённая невниманием к своим словам осадила княгиню:

— Постой ты, не части́ вперёд старших, барыня стоеросовая!

Молодая Комарова не могла остаться в стороне:

— Однако, тётка Улитушка, не годно нам, людям чёрным, их княжеской светлости такие слова произносить.

— А пущай-от старших-то не перебивает, коль она, вишь, «светлость», — усмехнулась собеседница. — «Чёрные люди» нынче знаешь, где? Твоего-он Матвея с Никешкой кнутами стегают и на спины им горящие угли сбрасывают — вот, где-он те «чёрные люди»! И пока ты к Питеру-то ещё бежать будешь, их уж вокорень изведут, а тела крючьями на Божедомку отволокут!

Молодая Комарова от ужаса прижала руки ко рту.

— Что ж, по-твоему, нам сложа руки сидеть? — возмутилась Наталья Никитишна. — Или ж нам с Капой вдвоём на приступ Тайной идти? Я и ружья с собою не прихватила. В поместье-то есть…

— У меня была пушечка от барина Левшина, да у Салтычихи отобрали… — отозвалась Капитолина. — Дома топор есть.

Её лицо озарилось надеждой.

— И барин Закревский пособить обещали!

II

Прибежав в Воротники, Пескарь, уже, почитай, и не землерожий, остановился в неуверенности: что делать далее? Кругом его лежала самая заурядная московская слобода: дома, в большинстве, в одно жильё, репьища, сплошной частик вдоль улиц, прерываемый то тут, то там пустырями, на которых пасся скот и гуляла домашняя птица.

Детина прошёлся по слободе вдоль — и ни одной мысли, как искать мальчика не возникло. Тогда он прошёлся ещё и поперёк селения. Голова под новой шапкой гудела от пустоты.

В задумчивости побродив по улицам, Козлобрадый вышел на крестец, где шумел местный небольшой торг. Придирчивым взглядом оглядел столичный прожигатель жизни рынок: ничегошеньки путного: съестные припасы да вещи повседневной надобности.

Высмотрев одиноко стоящего мужика, Пескарь подошёл и спросил: где продаётся вино?

— Тут, твоё здоровье, ни фартин, ни винных погребов нет, — ответствовал человек. — Тут люди своё курят.

— А как бы, ваше здоровье, купить на пробу, не ведомо ли вам?

— А много ль у твоего здоровья денег? — спросил мужик.

Горьким наученный опытом, Козлобрадый схватился за карман, отступил на шаг и ответствовал:

— Денег у меня-от, ваше здоровье, немного, но, статочно, на полуштофец достанет…

— А у меня-то пустая бутыль, слышь, есть! — выкинул свой козырь слободский.

— А там-он что же, бутыли не дадут? — справился столичный петимер[2].

— Оно, можа, и дадут, да в свою ж дешевле станется!

…Не прошло и часу, как два приятеля уже сидели в репьище меж чьих-то коз и гусей и, распивая вино, тихо беседовали.

О чём поведёт разговор умудрённый годами человек не самого низкого положения, встретившись с себе подобным собратом? О дороговизне жизни, в особенности, вина, о взбесившихся боярах государыни, единственно о чём и радеющих, как о том, чем бы набить мошну, о наступающих тяжёлых временах и о том, какие бабы дуры. Одна незадача: вино за приятной беседой убегает, будто в сапогах, без оглядки на то, что разговоры едва лишь начаты, и пристойного требуют продолжения. Приятели, пошарив по карманам, решили испытать попросить в долг.

— Ты, друг, где живёшь-то? — спросил Пескаря собутыльник. — Когда в долг станем брать, непременно про то спросят.

— А-а… В Китае-городе. За Старою площадью вправо... — ответствовал Козлобрадый.

Он далее не стал пояснять, что в углу за башней есть в стене неприметная и вполне уютная печура, когда-то в единоличной его собственности состоявшая, пока не вытолкал его оттель более молодой и крепкий бродяга.

— И отчего ж энтакие столичные гости в наши маетности заглянули? — с недоверием вопросил новый знакомый.

— Я, всеконечно, не гость. Однако, прибыл сюды по великой державной надобности! — приосанился землерожий пришелец.

Приятели двинулись к заветному дому, полному живительного питья, и по дороге Пескарь поведал товарищу о строжайшем указе всех властей найти пропавшего мальчика, и о том, что великий Сыскного приказу полковник повелел ему лично отправиться на место пропажи и заняться поисками.

В долг вина им не налили.

Собутыльники постояли некоторое время, соображая, что бы предпринять, затем новоявленный знакомец сказался занятым и сквозанул в проулок. За ним вдогонку припустила бегом некая баба, до того мирно, с виду, подходившая.

Козлобрадый посланец всех властей в раздумье, чем бы заняться ещё, поплёлся сызнова поглазеть на торг. Через некоторое время его окликнул крепкий высокий человек с окладистой бородой, исцарапанным лицом и красными глазами.

— Вы ли, ваша честь, чиновник из приказу? — спросил бородач.

— Я… — растерянно ответил Пескарь.

Затем он, спохватившись, приосанился — выгнул　колесом грудь　и поправил на голове новую шапку.

— Пойдёмте! — позвал красноглазый.

Свернув с дороги в переулок и попетлявши некоторое время, они вошли в ворота просторного двора с множеством хозяйственных построек и превеликим амбаром. Судя по всему, дом, в который они пришли, был обиталищем купца.

С крыльца спустился грузный плешивый бородач.

— Пришёл чиновник из приказу, как Улита и сказывала! — возвестил красноглазый.

Хозяин подошёл к двери и открыл её, приглашая посетителей взойти в дом. Пескарь внутренне съёжился, напрягся и нерешительно шагнул за порог. В сумраке сеней он нетвёрдым шагом прошёл в крестовую, где и остановился подле входа.

— Хозяйка, мечи на стол, важный гость пришёл! — возвысил голос плешивый.

Красноглазый тем временем частил:

— Уж, как мы плачем, уж, как желаем, чтобы поскорее вернулся мальчонка! А мне-то каково: пропал-то он, когда из моего дому вышел…

Из дальних покоев вышла женщина в платке с заплаканными красными глазами.

— …Вот, и хозяюшка их тоже о мальчике скучают, — продолжал красноглазый.

Показав на лицо, он объяснил Пескарю:

— Как-он обнаружилось, что мальчик-от не вернулся-то, хозяин с хозяйкой меня поучить изволили. Да я тогда и сам бы себя кнутом высек, когда б мог!..

Пескарь сглотнул и сжался пуще прежнего. Перед глазами встали Улита, сыщик и Никифор с Матвеем. То всё люди настоящие — и с купцами будут беседовать на равных, и сыскивать могут, и денег у них никто за здорово живёшь не отнимет…

Как осердится хозяин дома, когда поймёт, что перед ним не чиновник, а заурядный самозваный голодранец! Как уткнётся в платок в безутешном горе пожилая женщина! Как с презрительным вздохом отвернётся Улита…

Козлобрадый прочистил горло: затянутое молчание требовалось прервать. Мужик несколько расправил плечи и вымолвил:

— Покажите… Покажи-ка ты, — он указал на красноглазого, — каким путём малец ходил.

Пескарь выпрямил палец и ткнул себе под ноги.

— Отсуду — и… — указующий перст вытянулся в лицо красноглазому. — В твой дом!

— Для начала закусим, — пригласил купец, — а там и отправляйтеся пути смотреть. Да мы ж тогда всё обыскали, чего там смотреть-то?..

— Нет! — твёрдо возразил почти-неземлерожий почти- сыщик. — Непременно мне своими глазами увидеть надобно! У нас полковник лютый! Как что не по нему — отправит… и в Сибирь, и в солдаты, и на галеры! Наш полковник уважает, коли службу верно исправляешь. А коли чуть где умешкал — так, не взыщи!..

— Что, совсем и рюмочки не прикушаете? — спросил купец.

— Как-эт найдётся пропажа ваша, так и… угощуся, коли поставите, — важно ответствовал Пескарь. — А нынче время дорого. Недосуг!

Решительным шагом бывалого сыщика направился гость в сени. У двери купец сунул ему в руку что-то круглое и тяжёлое.

— Акциденция[3]! На расходы!

Подождав во дворе красноглазого, Пескарь пропустил его вперёд и тронулся следом. У ворот нагнала его ещё и хозяйка и уже без слов сунула в руку что-то гладкое, приятное на ощупь.

Впервые в жизни принимал Козлобрадый от людей деньги без радости: ворочать-то придётся, ведь, службой. И как её исправлять? Где прикажете искать того пострела?..

III

Послушав несколько разговор Урусовой с молодухой о приступе Тайной, Улита повернулась и бросила через плечо:

— Ну, коли вам-от всё и без меня понятно, пойду-ка я…

— Нет, нет, Улитушка, не уходи! — схватила её за руку Наталья Никитишна. — Сказывай, что думаешь!

Капитолина уцепилась за другую руку:

— Прости меня дуру-невежу, тётка Улитушка! Скажи, чего знаешь!

— Да, Улитушка, прости и меня, — попросила княгиня. — Совсем одичала в своей деревне, забыла людское обращение. Фео… Матвея выручать надобно, у меня всё в голове смешалось…

— Хвео, сказываешь? Энто так по-господски Матвей теперь зовётся? — усмехнулась нищая. Помолчав немного, она продолжила:

— Перебивать не станете? Я гибель, как не терплю, когда перебивают.

Наталья Никитишна и молодая Комарова помотали головами. Улита торжественно начала:

— У моей кумы соседа свояченицы сын в цихвирном училище в Сухаревке. А по имени Питирим. Горазд на всякие выдумки, хотя и тощий. И бледный. Но сообразительный. И считает скоро.

Женщина передохнула, взглянула на слушательниц и продолжила:

— Гляжу я как-то, а Питирим-то по Басманной шагает. Я тогда, слышь, за ним. Смотрю, а он-то — к Кукую направляется. Я ж о том куме-то и донесла. Кума сообщила свояченице соседа, та пошла к Сухаревке, а там!..

Улита вдругорядь остановила рассказ чтобы перевести дыхание. Женщины держали данное слово не перебивать и честно пытались уловить связь между бледным Питиримом и Матвеем в Тайной.

— …Он, Питирим тот, спознался с Никешкой, посмотрел его картинки, как бы поприцениваться, но покупать оставил, а стал сам такие же рисовать и продавать школярам. Вот, какой затейник! От того ж Никешки он узнал про позорище у вдовы Липницкой на Кукуе и пошёл туды посмотреть. Знаете, какое у Липницкой позорище?

Княгиня с молодой Комаровой помотали головами.

— Там, девки, такое! Там такое, что Никешкины картинки детской забавой кажутся. Вам в жизни не догадаться!

— Тётка Улита, давай ближе к Матвею! — взмолилась не выдержавшая Капитолина. — Какое нам дело, что там у немцев за балаганы? Ежели удастся Никифора вырвать из Тайной, накричу на него и накрепко закажу, чтоб в Кукуй не совался. Но теперь-то что болтать?

— Бол-тать?! — рассердилась рассказчица. — Болтаешь ты со своей барынькой, княгинюшкой распрекрасной! А Улита дело сказывает. Да кто ж её слушать будет? Все ж умные, все ж, как баре, разговорчивые…

Княгиня Урусова обняла молодую Комарову и кротко попросила:

— Улитушка, сказывай. Мы тихо станем слушать.

— Вот, учись! — обратилась нищая к молодухе. — Барыня — княгиня! — а с людьми ладить умеет. И не выскакивает, рассказ не перебивает, как кое-кто!

Капитолина молчала. Баба никак не унималась:

— У неё беда такая, ей люди пособить стараются, а она-то тарахтит, что валёк на пралище[4], никого не слушает, сама по себе тарахтит — не остановится!..

Молодуха, поддерживаемая Натальей Никитишной, продолжала молчать. Улита, утихомирившись, вернулась к рассказу:

— Про Никешку я тогда ж Акулине Осиповне донесла. И они изрядно Никешку поучили. Тот даже осерчал на меня, когда узнал, что я донесла…

— А-а…— тихо начала княгиня.

Рассказчица умолкла, и Урусова продолжила:

— А кто такая Акулина Осиповна?

Улита вытянула руки по швам, распрямила спину, подняла глаза в самое небо и торжественно произнесла:

— Акулина Осиповна — воевода Москвы. Без неё ничего здесь не делается.

— Да нет же, главнокомандующий Москвы — генерал Левашов!

— И где ж он, твой-от енерал-то? В Питере у государыни наград-он клянчит? А Акулина Осиповна в Москве всегда. И от неё много в городе блага!

— А что ж она тогда не выручит Матвея с Никифором из Тайной? Чаю, и ей известно, что невинно их туда взяли! Или её воеводства разве и достаёт, что Никифора поколотить? — не успокаивалась Наталья Никитишна.

— Да, Никифор… Я ж вам про Липницкую не досказала, — спохватилась Улита. — А что у Акулины Осиповны на уме, барыня молодая, не нам знать. Статочно, они, как раз, теперь о том и радеют, как бы ребят-то вызволить. Однако, доподлинно не вестимо никому. А коли так, нам надобно по-своему за своих стараться!..

Она ослабила спину и поменяла голос на обычный.

— Так, что ж-эт я вам сказывала… Подглядел, стало быть, Питирим-от, как у Липницкой, слышь, представление-то проходит, и решил своё-он устроить и деньги с мужиков брать. И, вишь, устроил же! Однокашнику велел жениха играть, а сам в белое платье нарядился, двумя слоями хваты[5] лицо скрыл и невесту представлял. Ничего! Мужики выходят — плюются, а на их место уж новые идут. Мать туды пошла за вихры сынка поучить, а он ей — горсть серебра! Я тож там была, и всё-всё у Питирима повыспросила. Он-то, дабы от матери, значит, пуще-он таски-то не огрести, нич-чегошеньки не утаивал, на все-все вопросы отвечал. Так, теперь-то мне, значит, Питирим-то припомнился, и подумалося: устроить в Преображенском такой же балаган, а как туды все драгуны с караула сбегутся, ты, значит, Капитолина, в тюрьму, слышь, к ним войдёшь, и все-то двери-он отопрёшь! Ребята-то и выйдут, и достальные с ними. А там пущай разыскивают, кто побежал! Всех не разыщут!

Баба задрала нос вверх и расцвела в самодовольной улыбке:

— И как вам моя задумка?

Молодая Комарова робко спросила:

— А ну, как не пойдут караульные в балаган? Им же набольшие накрепко наказывают тюрьму сторожить. Что тогда? Приступом брать?

Лицо Улиты засияло ярче медного самовара:

— В балаган все мужики сбегутся. Там, слышь, такое представление, такое, что ни один мужик мимо не пройдёт. А твоя барынька, княгинюшка беленькая, нам в том подсобит.

— Я бы и рада, — ответствовала Наталья Никитишна, — но чем? Деньги дать на устройство балагана? И что там за пиеса, ты ж так и не растолковала…

— Эк, ты, барыня, подлинно, как Матвей! «Пи-е-са»… Так, стало быть, господа представление нарекают. А пи-е-са там такая, что со стыда сгореть! Но мужик непременно поглазеть захочет. Липницкая-то, вам ведомо ль, что удумала показывать в своих-он пи-е-сах?..

Женщина огляделась кругом, убедилась, что никто не подслушивает, приблизила лицо к собеседницам и прошептала:

— Первую брачную ночь опосле стола[6]! Без одеяла!

Собеседницы некоторое время не могли сообразить, о чём разговор. Улита, сообщив подругам невероятную новость, громко завизжала от возбуждения.

До Капитолины, наконец, дошло. Она закрыла собой Наталью Никитишну и, сбившись от волнения на деревенское наречие, решительно произнесла:

— Барыню в токое втягивать не дам! Даже для Мотвея не дам! Мы небудь-как инаково…

— Да ты послушай, послушай! — хохотала нищая.

Понизив сызнова голос, она продолжила:

— Никешка-эт туды-он пошёл да сказал Питириму, а главного-то не сказал! А главное-то, главное-то ведомо ли тебе, что? Главное-от в том, что мужики туды-он гурьбой валят, деньги великие за-эт вход выкладывают, а видеть-то ничего не видят!

— Энто как же? — переспросила молодая Комарова.

— А так! В первой-то палате стоят-он новобрачные. Супруг, слышь, в кахтане, а молодая-то в белом платье и в кисейной хвате. Как все соберутся, он снимает кахтан, а она платок с шеи, встают подбоченяся и этак стоят. А потом уходят в иную палату. Все за ними — ан, шиш! Сперва плати!

— Как «плоти»? Оне ж уже зоплотили!

— То-то и оно! Получается: лишь за вход в первую палату. В следующую — инаковая плата. А порядок наблюдает мусью, что по-немецки пристав, с саблей. У такого не забалуешь: сабля-то вострая! Приходится мужикам вдругорядь денежки выкладывать. Вот, собрались все в иную палату, а там молодая снимает под платьем подвязку чулка, а он поддёвку, и сыззнова застывают— он с поднятой рукой, как Ирод-царь в пещном действе[7], а она к нему руки тянет. А там опять в иную палату переходят. А мужики сызнова платят.

— Энто ж чтоб до конца дойти, какую мошну принесть надобно?! — возмутилась Капитолина. — Энто ж выходит майданство голимое!

— Майданство и есть! Оне там с первоначалу ничего такого показывать не думали, думали дураков по горницам водить да деньги с них сдирать. Питирим-он уж во второй палате их раскусил, побежал домой и свой балаган стал показывать. И мы так же покажем! А ты, тем временем…

Капитолина сызнова заслонила собой княгиню:

— Даже и безо всяково токово барыне в бологане не место!

Улита успокаивающе махнула рукой:

— Да там и не будет барыни твоей! Защитница выискалась! А то мы первый день живём, без тебя не ведаем, что господам прилично, что нет?.. То ж вдова Липницкая в Кукуе содом разводит, там, небось, поволено. А княгиня-то наша, русская! Ей такого касаться не можно. Однако, одну службу надобно будет исправить. Особую!

Молодуха недоумённо спросила:

— Коли не барыня, то кто ж в представлении невестою будет?

Не единственно лицо, но и всё обличье Улиты засияло радостью предвкушения:

— Я!

IV

… — Усаживайса, Стёпа, чево шпынём стоять? — повторила женщина с северным выговором.

Степан Иванович, однако, внимания не стал обращать на особенности речи невидимой собеседницы. Учуяв что-то неладное, он тревожно оглянулся. Выход из залы преграждали две дородные рослые бабы, непонятно, когда там появившиеся. Чёрный чиновник резво отскочил от кресел. Женщина в углу рассмеялась.

— Эк, востёр ты, Стёпа! Не зря, стало быть, люди баяли, што Шешковский придумол момуру[8] дворянок сечь.

Говорившая, судя по всему, принялася разъяснять наперсницам, стоящим рядом:

— Когда Двор но Москве пребывал, ходили розговоры, будто, придворных дам, неугодных Великой Княгине, мучает секретарь Тайной Шешковской. Я не гораздо тому верила, а теперь-от увидала, как он сам-он от кресел шорахнулся, так, поняла: выходит, правду люди баяли! Он-то, слышь, девки, што удумал — зокозал мостеровым особливые кресла. Едва но них человек содитца, сиденье и пол проваливаютца, а руки на подлокотниках зомыкаютца обручами. Человек, получаетца, в дыре повисает. И там, под полом, палачи ему зад оголяют и — ну, кнутами хлестать! А Стёпа-то, Стёпа — экой зотейник! Стоит насупротив и литии читает, пока тово стегают! Вылитой твой дьякон, либо даже орхиерей! Сказыволи, особливо женсково полу много на тех креслах перебывало. Все, кто Великой Княгине чем-то не угодил…

Из глубины залы к Шешковскому подходили двое невзрачных мужиков.

Женский голос вздохнул:

— Нет у нас тут токих диковинных кресел. А желалося бы но них Стёпу усодить...

Секретарь схватился, было, за шпагу, но чья-то крепкая рука, протянувшаяся сзади, помешала обнажить оружие. Следующим мгновением запястья чёрного чиновника были скручены полотенцами. На обе ноги его наступили женские лапти. Шешковский и сказать ещё ничего не успел, а его пояс со шпагой уже отстегнули и отбросили подальше от греха.

— Кто вы такие?! — вскричал Степан Иванович. — Я секретарь Тайной ея Императорского Величества канцелярии! То, что вы делаете, есть мятеж, и вы все будете отвечать перед законом!

— Отвечать, так отвечать, Стёпа! — согласился голос невидимой женщины. — Токмо, отчево же кто-то, но не ты? Нут- ка, и ты отвечай зо свои дела!

— Но кто вы такие? С кем я говорю? — настойчиво повторил вопрос пойманный секретарь.

— Ещё ли не урозумел, Стёпа? Ужели, вовсе не ведал?! — послышался ответ. — Оно и понятно: играешь в свои питерские осалки, дабы слышь, в любовь к Великой Княгине выбитца… А о том, чем людская жизнь стоит, чем движется, справитца не удосужилса.

Женщина помолчала и возобновила речь:

— Спокон веку, ещё от времён святой Евдокиюшки, Димитрия Иваныча Донсково супружницы, Москва женской воеводой управляетца. Бывало, конче[9], но Москве, што не так, што нет женской воеводы. Тогда ничем добрым то для города не выходило. Однако ж, нынче она но Москве есть.

Говорившая вдругорядь умолкла, передохнула и возобновила разъяснение:

— Когда ты безобразил с государыниными придворными, оно не моё дело было. Со своей челядью государыне самой и роправлятца. А теперь-то ты што удумал — здесь у нас питерские порядки новодить! От ребят безусых нестатошново дела требуешь — невинново человека оглаголить[10]. Порку людям присуждаешь, дабы единственно себя потешить… Пришла пора тебе укорота зодать.

Тем временем, мужики из глубины залы подошли к чиновному пленнику и ухватили его за ноги. Вчетвером, сообща с двумя бабами, они оттащили извивающегося секретаря к лавке и тщательно к ней привязали. Невидимая женщина заметила:

— Весело, Стёпа, слушать, когда человек кричит от боли? Нут-ка, и мы повеселимся!

Мужики завернули к голове чиновничьи кафтан, камзол и рубашку. Затем они принялись спускать с секретарского зада чёрные панталоны.

Женский голос продолжил:

— Я молилася о тебе, Стёпа. Молилася о том, не лутше бы тебя совсем… Конче, не без покаяния. Предложить покаятца, а зотем жернов но шею, и… Да, вишь, окозалося, не мне твою жизнь решать. Но ноуку тебе зодать мне не зоказано. Молюся, да пойдёт она тебе впрок!.. Порка окончитца — ты побегай себе в Питер, Стёпа! А но Москву дорогу зобудь. Так и тебе, и городу спокойней.

Послышалось шуршание одежд, затем лёгкий скрип сапог, сопровождаемый стуком посоха. Загадочная воевода Москвы, судя по всему, покидала залу.

Шешковскому, впрочем, уже было далеко не до распознавания звуков. Он старался по возможности расслабиться, превратить свою спину в студень, дабы кнут её лишь мял, и кожи с телом не резал.

Один из мужиков поднял руку, примерился и хлестнул вполсилы для затравки. Другой достал из кармана зипуна требник и заголосил литию. Кнутобой, вероятно, задетый заносчивым Степана Ивановича молчанием, следующий удар подкрутил. Чиновник застонал. Детина удовлетворённо ухмыльнулся и продолжил.

По прошествии с получаса порки чтец от литии перешёл к канонам.

Как ни крепился Степан Иванович, никак не получалось ему остановить потоки слёз из глаз и не кричать в голос. Находясь всё ещё в сознании, он услышал торопливые шаги от входа в залу. К палачам подошёл некто и тихо что-то стал говорить. Люди вступили в разговор, давая Шешковскому передышку. Один из мужиков чуть возвысил голос:

— Понятно, понятно! Барыня велели, как здесь управимся, к Кузнецкому домой.

— Тш-ш, тише, ты! — зашикали на него женские голоса.

— А ему что, всё ещё слышится что-то? — спросил человек. И сам же ответил:

— Ну, так сей же час и забудет!

Голоса опять перешли на неуловимый шёпот. Чиновник, следуя многолетней привычке, навострил уши. Ему послышалось: «Салты… Барыня… поместь…»

Однако более того разобрать ему не удалось, поскольку люди, вскорости нашептавшись вдоволь, разошлись. По звуку удаляющихся шагов секретарю стало ясно, что несколько человек уходило.

Чтец прочистил горло и возобновил пение канона. И без того саднившую спину Степана Ивановича сызнова обожгло кнутом. Он взвизгнул, и ручьи слёз оросили и без того мокрое лицо.

«Молитвенник», прервавшись, заметил:

— Не чересчур ли-эт ты? По битому-то бить — уж вовсе изуверство…

Палач остановился и ответил:

— Экой-он ты жалостливой! Устал я. Нут-ка, сам-от и стегай, по-неизуверски!

— А ты же читать не умеешь! Кто будет канон петь?

— А я по памяти, что помню…

«Удача! — подумалось Степану Ивановичу. — Пономарь-то, небось, сильно не стегнёт…»

— Ну, я-он здесь по заду. Тут, вроде, небитое место есть, — вымолвил чтец.

В следующий миг чёрного чиновника будто разрезало надвое. Он заголосил, возвысив голос, и горько зарыдал.

V

Ранним утром, когда заря пробивается сквозь низкие серые тучи к стенам, к домам, к огородам, к людям, к деревьям и загадочно намекает на то, что день, несмотря на облака, возможно, будет ясным и ведренным, а с иной стороны, может статься, что при всей обширности голубых просветов неба в полдень прольётся дождь, в рассветный час, когда будочники укутались в тулупы и забились в углы своих будок, а те, что подальше от города, и вовсе уж сбежали домой, от Калужской заставы по сонным московским улицам земным зловещим чёрным облаком проскакала лихая ватага конников.

Всадники не сдерживали лошадей на рогатках и проскакивали мимо мерным скорым бегом, лишь посвистывая временами, предупреждая путников боковых улиц. Оглянуться не успели, как они уж на Болоте. По всему, в Город направляются люди, однако утром рогатки ещё не отчинены... Нет, не преграда ватаге ни застава на Каменном мосту, ни решётки. Вот, уж пройдены Моховая, Моисеевская и Охотный. Вот, позади и Кузнецкий мост.

Подъехав к высокому частику салтыковской усадьбы, головной конник, ладный рыжий паренёк, прыгнул из седла на тын и ловко перемахнул на ту сторону. За ним последовал ещё один из подъехавших. Невдолге ворота распахнулись, и вся ватага ворвалась на двор. Выскочивших, было, дворовых — кому заехали по зубам, кого перетянули вдоль спины плетью — в два счёта загнали в пристройку обратно.

Голова ватаги, Андрей Закревский, спрыгнул с седла на крыльцо, и рванул на себя дверь барского дома. Створка была накрепко заложена изнутри.

— Эй, топор мне! Отчинять стану! — крикнул помещик и протянул назад руку.

Дверь внезапно широко отворилась и в лоб пришельцу упёрлось дуло пистоли. Следом показалась сама Дарья Николаевна с искажённым от злобы лицом.

— Так-то ты, разбойник, к дворянке в дом приходишь! Сей же час снесу голову напрочь! — крикнула она.

— Ты, ведьма, вовсе ошалела от крови! — ответил Закревский. — Нут-ка, приведу-ка я тебя в чувство! У тебя, упырица, зубы-он часты? Так я их прорежу!

Без страха смотрел он в глаза хозяйки, явно, едва сдерживая гнев.

Пистоля, вдруг, выпорхнула из руки Салтыковой и пальнула поверх головы помещика. Тот вздрогнул от неожиданности, а затем весело засмеялся. Хозяйка схватилась за запястье и вскрикнула от боли. Штап, палкой выбивший из руки Дарьи Николаевны оружие, поймал падающую уже не опасную железяку и покачал головой:

— Барин, барин!.. С кем в гляделки удумали играть?

— И то верно, — согласился Закревский и ухватил стоявшую перед ним помещицу за волосы. Та взвыла.

— Барин, а не лучше ли в дом взойти и госпожу хозяйку там поучить? — предложил Штап.

— А чего нам стесняться? Пускай люди слышат, как упырица воет, — ответствовал помещик и встряхнул жертву на весу. Та завыла пуще и впилась ногтями в схватившую её руку.

Штап, взвшись за салтыковские запястья, разжал захват и предложил:

— И всё ж, барин, надо бы барыню хозяйку на кобыле[11] разложить, иначе мешкотни с ними много.

Салтычиха, между тем, попыталась зубами достать до носа Штапа.

— Эка сердита! — рассмеялся Закревский, удерживая голову с зубастым ртом. Затем он обернулся и крикнул людям:

— Эй! Хватай-ка её, да сторожись! Опасна, что тот волк!

— А повольте, барин, нам пистолю взять? — попросил Штап. — Мы её Матвею подарим.

— Нет, лучше я её Федулу подарю, ему нужнее, — ответил Закревский.

В самое сие время на двор через открытые ворота взошла команда драгун.

— В Тайной ея Императорского Величества канцелярии желают видеть помещицу Салтыкову! — провозгласил один из служивых.

Наверное, у кого-то из людей Закревского от неожиданности ослабла хватка, и Дарья Николаевна, воспользовавшись мимолётной возможностью, резво вырвалась и отбежала к драгунам.

— Ужо, в Тайной-то всё про тебя напишу, разбойник! — крикнула она. — Про все твои шкоды пропишу! Какой ты дворянин?! Ты — бродяга, ты — зелёные ноги[12]! Когда тебя кошками[13] драть станут, я сама попрошуся палачам пособлять! Буду тебе на спину веники стряхивать! Сама тебе тавро на лбу выжгу! На всю жизнь ошельмованным[14] останешься! Коли успеешь[15] из застенка выйти!

Салтыкова обернулась к драгунам и спросила:

— Где ваша повозка?

— За воротами, барыня! Однако, придётся вам и нашего брата потерпеть. С вами двое сядут, а достальные, уж, пешком! — ответил кто-то.

— Ну, так, пойдёмте скорее, не могу дождаться, когда всё вашему секретарю про этих бродяг поведаю!

Отряд повернулся и пошёл со двора. Один из служивых отстал, подошёл к Штапу и прошептал:

— Проси вашего барина передать сыщику, что арестовывать его посылал секретарь Шешковский. Однако, с Шешковским самим вовсе непонятная таранта[16] приключилася: утром появился весь избитый, едва живой, помятый, без шпаги. А барон Черкасов давеча получили донесение из Питеру и съехали с Москвы, а Шешковскому велели приказать догонять. Так тот верхи не смог ехать, телегу нанял, лёжа на животе поехал. Нам же велел Салтыкову в Преображенское препроводить, а опосле уж и в Питер ворочаться. А вахмистр, что ономнясь у барина был, и двое драгун другого дня пошли сыщика за арест брать, да и поминай, как звали. Слыхалося нам, будто Шешковский велел московскому Тайному присутствию их разыскивать. Про сыщика никаких указаний не слыхалося нам. Статочно, не станут его в Тайную забирать…

Штап кивнул, и драгун ушёл. Закревский выслушал сообщение, а затем, возвысив голос, обратился к ватаге:

— Не желается мне, други, здесь лишней минуты оставаться. Обыщите усадьбу, и, коли есть пленники, либо пытанные, свободите, отпустите на волю, да поедем уж домой. Дома отдохнём!

— Дома отдохнём! — бодро отозвалась ватага.

VI

Едва подвода с Салтыковой и конвойными въехала во двор Тайной в Преображенском, Дарья Николаевна сама спрыгнула на землю и побежала к зданию канцелярии.

— Где ваш секретарь, всё ему доложу! — кричала она вышедшему из двери драгуну. — Показывай дорогу, человек, докладывай, что дворянка Салтыкова прибыла! Да ты ж вовсе не ворочаешься! Оставь уже! Сама ему всё и объявлю!

Служивый лишь таращил глаза, ничего не понимая. Отодвинув его, ретивая помещица залетела внутрь.

— Где господин секретарь? Дворянка Салтыкова здесь! Имею объявить важное дело! Слово и дело государево[17] от дворянки Салтыковой!

В дальнем конце застенка появился бородатый мужик в кожаном фартуке.

— Ступайте суды, барыня! Здесь всё, что вам пожелается, объявите!

Дарья Николаевна проследовала в пытошную, не переставая при том тараторить:

— Господин секретарь, как вас звать? Что за невежи у вас подьячие? Дворянке говорить: «Ступайте сюды!» Научите их правильному к дворянам обращению! Я имею сообщить о важном преступлении Закревского! Сей вор нарицает себя дворянином, а в самой вещи никакой он не дворянин, а самозванец и разбойник!

Встретили её двое: давешний мужик в фартуке, по виду, явно, палач, и худощавый длинноволосый детина в синем одеянии, более напоминавшем подрясник, нежели кафтан.

— Привет вам от Стёпы, барыня! — поприветствовал Салтыкову худощавый.

— Какого Стёпы? Не знаю никакого Стёпы! — ответствовала помещица. — Вы секретарь?

В пытошную вошёл ещё один детина в кожаном фартуке и закрыл дверь.

— Платье, барыня сни́мите, либо так, через платье будем? — спросил первый палач.

— Что будем, зачем платье снимать? Ты, мужик, белены объелся? Ты знаешь, кто я? — возвысила голос Дарья Николаевна.

Долгогривый смиренно ответил:

— Знаем, сударыня! Вы — помещица Салтыкова. Суды приехали получать привет от Стёпы. Ежели желаете его в платье получать, опосле вам же хуже. А коли нынче снимете, то и платье не изорвётся, и к телу не присохнет…

Пришлая помещица почувствовала что-то неладное. Не продолжая далее разговора, она попыталась выбежать из пытошной, но была поймана за волосы палачом, который тут же взвыл и отдёрнул руку: бешеная барыня молниеносно обернулась и, клацнув зубами, откусила у него кусок кожи с запястья.

Открыв дверь, Дарья Николаевна обнаружила за ней караульного драгуна. Тот начал скидывать ружьё с плеча, но опоздал: получив от выскочившей дворянской бабы топинку[18] в живот, служивый отлетел к противоположной стене. Ринувшийся, было, вдогонку второй палач не удержался на ногах и повалился, загородив своей тушей выход. В застенке, однако, находился ещё один караульный. Он ощетинился штыком и преградил бег Салтыковой.

— Караул! Дворянку бьют! — заблажила остановленная беглянка.

И в это время её настиг приклад ружья сзади. Бесчувственное тело занесли обратно в пытошную и уложила на лавку. Один из драгун сел на руки женщины и сказал остальным:

— Вяжи её поскорей, пока я держу!

Не доспел он произнесть слова сии, как заорал от боли: пленница вцепилась зубами в его ногу. Палачи попытались оторвать Дарью Николаевну от товарища, но та впилась мёртвой хваткой в мякоть ноги приказного недотёпы, и, судя по всему, пребывала в твёрдом намерении откусить её безвозвратно. Положение спас худощавый в подряснике. Он схватил со стола книгу и обрушил её на голову пленницы. Та разжала зубы, меж коих тот же час всунут был ремень кнута.

Долгогривый степенно поклонился и произнёс:

— Привет вам, барыня, от Стёпы. А наши малые приветишки мы опосле вам отдадим.

Затем он открыл требник и стал читать канон.

VII

Козлобрадый прошёл за дьяконом до рогатки и остановился.

— Эгей, ты ж-эт что, в инаковой слободе живёшь?

— Так, ваша милость, в соседней тут, — ответил провожатый.

— А рогатошных бударей кто допрашивал? Видали ли мальчонку, не видали ль?

— Кому ж их допрашивать, ваша милость?

— Да как же вы тогда его искали?!

— А и у речки искали, и в роще, кричали, звали, везде заглядывали…

Пескарь вздохнул:

— Ну, веди дале. А, уж, оттель я сам…

Подходя к дому вспомнил новоявленный сыщик, как даве сам говорил Никифору: «Дьякон — мужик подозрительный». Решив рассеять все подозрения, он заорал, войдя во двор:

— А ну, сознавйся, где прячешь мальца?!

Залаявшая было, собака, убралась в конуру. Провожатый заморгал полными слёз глазами:

— Что вы, ваша милость, как же я?.. Я не…

— Ты меня слезой не купишь! Живо показывай подклет! И курятник! И всё, давай, показывай!

Козлобрадый горлопан вошёл в курятник, осмотрел все углы и протопал землю, отыскивая тайный схрон. Затем он прошёл на огород, опосле чего поднялся в дом. Проверив тщательно все углы, подклет и погреб, Пескарь сказал хозяину:

— Ну ты, не… того, сердца не держи… У нас завод[19] такой.

— Как же вы могли?! — плакал дьякон. — Я ж… Я ж в церкви служу!

— Служишь. Стало быть, понимаешь: служба — не мёд. У нас-он тоже служба… Знаешь, какие встречаются?! Не приведи, Господь! Чужие деньги хватают, словно свои, а хозяина денег — каменьем... Такие, вот, ироды попадаются. Так что, не обессудь! Во всём самому надобно удостовериться.

Распрощавшись с успокоенным хозяином, направился умудрённый многими обысками сыщик к рогатке. Надобно было в подробностях распросить тамошних о проезжавших купцах, проходящих мальцах, ну, и, авось, ещё чего подскажут. Да и винца купить уже давно пора!

На самом подходе к будочникам кто-то потянул его за рукав. Обернувшись он увидал маленькую, лет шести, девочку.

Всё в тот день было странно: никто на него не кричал и никуда не гнал, а некоторые даже — даже давали деньги! Сверх того, ещё и кроха подошла сама. Уже много лет родители пугали им детей: «тот злой мужик заберёт». А тут малышка стоит близко — и не боится!

Пескарь изо-всех сил скорчил улыбку поприветливее:

— Что тебе, дитятко? Леденца?

Приятная звонкая тяжесть в кармане напоминала, что деньги ещё ни на что не потрачены, и даже серебро имеется. Как, оказывается, много удовольствия лишь в осознании того, что можешь купить незнакомой девочке леденца.

Малютка помотала головой.

— А чего, пряничка?— ещё шире оскалился детина.

В кармане хватало и на пряничек, и не на один. И в самом деле, отчего не два? Купить для крохи два, либо даже три! И пускай себе грызёт хотя и до вечера!..

— Ты же, дядя, подьячий? — спросила девочка.

— Ну-у… Да, из приказу…— неопределённо начал Пескарь.

— Мальчика ищешь? — продолжала вопрошать пигалица.

— Вот-он несмышлёная! — перебил один из рогатошных. — Ищешь — ты, козу-он в поле ищешь. А ихняя честь — разыскивают!

— Пойдём! — потянула девочка Козлобрадого за рукав.

[1] запретить

[2] щёголь, прожигатель жизни (московск.)

[3] узаконенный именным указом Петра I побор приказных служащих с просителей

[4] подмосток для стирки на реке

[5] фаты

[6] стол — званое угощение. Здесь: свадебный пир

[7] пещное действо, халдейское действо — святочное простонародное представление

[8] мамура (устар.) — приспособление, несложный механизм

[9] всеконечно, разумеется (северный говор)

[10] оклеветать

[11] снаряд для порки людей в помещичьих усадьбах

[12] беглый каторжник

[13] трёххвостые плётки с металлическими крючками на кончиках ремней

[14] шельмованные — люди, отбывшие наказание за уголовное преступление и поражённые в правах, почти всегда с клеймлёными лбами

[15] сумеешь

[16] чепуха, ерунда

[17] словесная формулировка показывающая желание сообщить властям о важном государственном преступлении

[18] удар или толчок всей подошвой ноги

[19] порядок

Глава 9

Как известно, Петра Великого весьма осуждали подданные не только за непримиримую войну с русским платьем, за обрубание у степенных людей бород, не только за неумеренные загулы и табакокурение, но ещё и за то, что не соблюдал установленных церковью постов.

Племянница Петра, Анна Иоанновна и дщерь его, Кроткая Елисавет, воспитанные в русле русских обычаев, были сердечно набожны, однако и у них с трудом выходило поститься.

Между тем, в прежние времена русские государи соблюдали ограничения, положенные церковью, весьма и весьма строго. Дед Елизаветы и отец Петра, батюшка-царь Алексей Михайлович в пост обедал лишь три раза в неделю. В непостное время в понедельник, среду и пятницу Тишайший царь не вкушал мясной пищи.

Какие же кушания стояли на высоком столе во время постов? По свидетельству современника, в нескоромные дни готовили «ествы рыбные и пирожные с маслом с деревянным и ореховым, и со льняным, и с конопляным… капуста сырая и гретая, грузди, рыжики солёные, сырые и гретые, блины икряные на маковом молоке, сыры гороховые и ягодная ества без масла…» Далее добавляет тот же очевидец: «И ест царь в те посты в неделю[1], во вторник, в четверг, в субботу по однажды на день и пьёт квас. А в понедельник, в среду и в пятницу во все посты не ест и не пьёт ничего, разве для своих, царицыных, да царевичевых, или царевниных именин».

В то время, когда для соотечественников воздержание в пище и угощение неимущих было делом заурядным, общим для всех, и особливого внимания недостойным, иноземные путешественники в русское благочестие не верили, а воздержание приписывали единственной понятной им причине — скудности пищи и худому состоянию того, что наличии.

Когда в начале седьмого на десят столетия бояре-изменники согласились отдать русский престол королевичу Владиславу, монарх-отец, Сигизмунд, выразил в письме в Москву озабоченность: чем и как будут кормить его отпрыска? В ответ из Москвы прислан был «менус», сиречь, по-русски, «роспись кушаниев», из коей видно, что в рыбный[2] день непостного времени царский обед состоял из сорока с лишком перемен.

Занимательная подробность открывается читателю «менуса»: встарь очерёдность подачи блюд была несколько иная, чем привычная ныне. Сперва потреблялись мягкие жаркие и паровая рыбная или мясная стряпня, за ними шли жидкие кушания, или, как их называли, «ухи», затем пращуры, почему-то, переходили к сладким заедкам и пирогам, а опосле тех подавались острые и солёные «тельные»[3] блюда.

Среди подаваемых кушаний были: капуста с осетриною, икра луконная[4], икра паюсная, икра ряпушья[5], вязига[6] с пшеном, сельди паровые, щучина просольная, тело окрашиванное[7], сёмга под лимоны, уха щучья, оладьи, редька в патоке, пирог с телом[8], гусь верчёный, юрем[9], карась росольный[10], пироги долгие с горохом, мисенное[11] и многое-многое другое.

Некий немец писал в путевых заметках, что за столом у воеводы в Вологде для него не нашлось ложки, и, дабы насытиться, вынужден был он временами одалживать ложку у своего соседа по столу. О том, был ли изначально он зван, путешественник не обмолвился.

Знать России имела обычай приглашать заморских купцов отужинать. В отличии от польских, немецких и прочих европейских вельможных домов, в России счёт прибывшим и отбор приглашённых от приблудных никем не производился. Весьма вероятно, автор нелицеприятных заметок приглашённым не был, но войти в хоромы и поместиться за столом сумел. Можно ли в таком случае обижаться на недостачу приборов?

В осьмом на десят столетии отношения меж сильными мира сего завязывались и укреплялись за столом. Наприклад, известно, что французский посланник де ла Шетарди многими своими успешными миссиями обязан никому иному, как своему повару, слывшему искусством, не имевшем равных в Европе.

Императрица Елисавет Петровна, будучи и сама отличной хозяйкой, любила привнести разнообразие в свой «менус», и один раз даже повелела посланнику в Швеции Никите Панину найти для неё в Стокгольме повариху. В обстановке многих неотложных дел, постоянных подъискательств со стороны других европейских послов, при пособничестве секретных конфидентов через год поисков подходящая особа была посланником найдена и отправлена в Санкт-Петербург.

Московские хозяйки тоже что-то перенимали и у знакомой с заморской пищей высшей знати, и у поваров из иноземных слобод. Большей же частью, заимствования были из области названий: некоторые «ухи» нарекли «супами», «поливай» получил название «соус», а «рогулю» заменили на «круассан». Может статься, диковинные названия необычным звучанием своим делали привычную пищу более привлекательной?..

I

Захлопал крыльями, оттолкнулся от рукавицы кречетника небесный охотник и неспешно стал набирать высоту. Поднявшись выше леса, он круто повернул нос на восток, на город.

— И чего туды-то? В лес лети! — крикнул хозяин.

Не мешайся, дорогой, со своими указаньями! Соколу с высоты виднее, куда править.

Что там творится в Воротниках?

Ничего сто́ящего внимания. На улице небольшое людское оживление... Совсем невеликое оживление. Радуются чему-то люди. Пускай себе радуются…

А во дворе давешнего дома на отшибе? Никого нет. Э-эх, небось, вовсе позабыли, кто тогда их рыбой накормил! Неблагодарные наземные твари — только и всего.

Зато над Преображенским понял пернатый ротозей, что верно выбрал время поглазеть. В селе, пустующем опосле ухода всех солдат в Питер, у одной из конюшен толпа людей. Надо же! Полети он теперь в лес охотиться — наверняка б всё пропустил!

А что поделывают в городе? Острый клюв повернул по ветру и направился на юг.

Гляди-ка, а на Дмитровке-то тоже толпа! Люди собрались у одного дома в начале улицы. Известно памятливой птице, кто там живёт. Там обитает барыня с дочкой, а барина у них нет.

С чего так много людей понабежало? Что за событие? Любопытный пернатый друг человека остановился в воздухе понаблюдать. Будет, что рассказать при встрече знакомым! Да и хозяину тоже — он-то соколиную речь понимает…

Ничего не понятно сверху крылатому наблюдателю, сколько ни кружи! Главное действо, видимо, всё в доме происходит. А зеваки-то не расходятся — чего-то ждут. И небесный хищник с удовольствием подождал бы, однако ж, ещё и охотиться надобно. А то вся живность от дождя попрячется, ничего не добудешь...

«Эй, люди! Забыл вам сказать: опосле обеда ж дождь пойдёт!»

Не понимают люди соколиного клича. Ну, что ж, как закапает, так, небось, вспомните предупреждение.

II

Ирина Фёдоровна Шереметева извиняться умела.

Воспоминание о бесчинии в отношении иноземца Скендера, с её ведома и при её участии произошедшем, угнетало совесть московской дворянки. И решила барыня дело заглаживания своей неловкости в долгий ящик не откладывать.

С утра в тесном доме на Дмитровке начались приготовления к обеду. Сама хозяйка поспевала везде: то шла в столовую смотреть как накрываются столы, то стояла в поварне и раздавала указания о приготовлении блюд, то советовалась с ключницей о недостающих столовых приборах, то выбегала зачем-то на двор…

В одиннадцатом часу приехали Новико́вы с Мясницкой и привезли взаймы посуду. Барыня велела расставлять блюда. В ворота входили и въезжали ещё гости.

В сие непраздное время подошла к ней по-выходному одетая Наталья Никитична и объявила:

— Мне, мон кур Ириночка Фёдоровна, надобно отлучиться к Верхним Печатникам. Без меня обедайте, я опосле буду.

— Какая ж нужда вам непременно теперь ехать? Я думала Скендера обо всём расспросить… Вам ужели не занятно его дискуры узнать?

— Превесьма даже, мон кур Ириночка Фёдоровна, занятно! Вы с Таисией Григорьевной мне опосле всё андетайно[12] объявите. На сей же час мне непременно надобно по делу Фео там быть…

Едва берлин княгини Урусовой выехал за ворота, хозяйке доложили о готовности стола, и она распорядилась:

— Зови!

Ключница вывела из людской пристройки Скендера, одетого в чисто отстиранный казакин обок с отдохнувшей порозовевшей Дуняшей в новом сарафане с монистом на шее, с косой, убранной под васильковую ленту[13]. Оба были проведены в покои и усажены во главе стола, где блюда уже стояли на своих местах.

Приглашённые расселись кто где, дворня столпилась в проходе, а на двор набились зеваки с улицы, неведомо, как пронюхавшие о диковинном госте Шереметевых. Они постоянно дёргали домашних работников и требовали пояснений, что происходит в палате и кто чего сказывает.

Опосле первой здравицы и первой закуски Ирина Фёдоровна обратилась к чернобородому:

— Расскажи теперь, откуда ты, зачем на Москве и что делал у Салтыковой.

— А братэц Федул гдэ? — спросил Скендер. — Я братэц Федул тоже расскажи хочу!

— Придёт твой «братэц», не сумлевайся! — усмехнулась хозяйка. — За ними послано, отвечали, что будут. Говори пока. Когда они задерживаются, мы без них начнём. Семеро одного не ждут.

— Он трудно ходыл, пособыл надо! Вы кушай, господа, я пойду пособыл. Мы и братэц Федул обще прыходыл! — начал вставать чернобородый.

Подруга удержала его за рукав.

— Что ты, я пособыл — и опять приду! — отмахнулся детина.

— Верно она тебя удерживает, слушай её! — заметила хозяйка. — Федулу Ивановичу есть, кому пособить и без тебя. Зачинай пока сказывать.

Дуня сделала порыв встать и набрала в грудь воздуху для разговора, однако была остановлена Скендером:

— Что ты? Я сам всё скажу!

— Он уже передумал, барыня! — поспешно выкрикнула девушка. — Он не будет!..

В столовую вошли Федул Иванович и Анна Гавриловна Левшины.

Чернобородый оживился и закричал от радости:

— Братэц! Мы ждал! И барынь ждал! И всэ господа ждал! Сэстра, а вот Дунка! Братэц, правда Дунка красывы?..

Ирина Фёдоровна усадила вновь пришедших и велела:

— Теперь сказывай!

Скендер начал:

— Я родом арнаут[14]. Моя фара на Пелопонес в Арванит-Хорья. Но мэнэ оны давно, малым, продал в Рудбар[15], далэко. Я там нэт жил, там учил.

— Энто далеко, за Турцией, — вставила Дуня. — Он там в обучении был. А родом из села Арванит-Хорья, что в Греции, по-ихнему, Пелопонес. Там его род живёт. Род на их наречии зовётся «фара».

— А чему учился? — спросила хозяйка.

— Человэк убыт. Канджар убыт, ружьё убыт, зелье варыт, кушат дават и убыт… — спокойно ответствовал чернобородый.

Его подруга сызнова подала голос:

— Барыня, господа, государи мои, он передумал! Он не станет боле того делать!

— А что за «канджар»? — спросил сын Новиковых Николка.

— По-турецки так кинжал называется, — ответил сыщик.

— Да, братэц Федул! У турок «ханче», а на Рудбар «канджар», — согласился рассказчик.

— Так вы подлинный ассасин! Я читал про ассасинов! Они убивают плохих и защищают хороших! — выкрикнул Николка в возбуждении.

— Ты ж расскажи собранию, что за «ассасины» такие, — предложила Ирина Фёдоровна. — Или Варвара расскажет?..

Хозяйка поискала глазами дочь и спросила:

— Эгей, а где Варвара? Никто Варю не видел?

Гости и дворня хранили молчание. Шереметева пожала плечами и неуверенно пробормотала:

— Ну, чай, найдётся. Небось, у себя прилегла…

Скендер повернулся к Николке:

— Нэт, малый барын, нэт такой ты читал. Плохой-хороший — нэт так. Кого моршид вэлыт убыт, того и убыт. Он для моршид нэт плохой, для мэнэ нэт плохой, для того, кто дэнги платыл, для того плохой. А мэнэ нэт для чего убыт…

— И скольких же ты убил? — продолжила расспрос Ирина Фёдоровна.

— Убыл… — ответствовал чернобородый. — Оны всэ жит хотэл, как я хотэл, а я оны убыл…

— И много ль платят за то, чтоб кого-то порешить? — полюбопытствовал Федул Иванович.

— Фэдавы дэнги нэт, братэц, — помотал головой детина. — Дэнги моршид платят. Он даёт на дорога, на еда, ещё даёт кон ехат. А как убыт, надо обратно ехат и ему говорыт.

— А кто такие фэдавы? — опять встрял Николка.

— Такой, как я, всэ называют фэдавы, — пояснил Скендер. — Вэрх мюрыд, а мюрыд вэрх моршид. Но такой, как я, моршид не быт. Нэт такой фара.

— По рождению, стало быть, ты — федави, и в моршиды не вышел. Разве, со временем мюридом мог бы стать, — подытожила Ирина Фёдоровна. Затем она спросила:

— А на Москве кого ищешь чтобы порешить? Либо решил уже?

— Нет, барыня, что вы?! — выкрикнула Дуня. — Он не такой! Он не хочет убивать!

— Ты, молодая, помолчи. Мы тут все желаем уяснить, что он за гусь, и сколь его словам веры, — встряла в разговор Таисия Григорьевна. — Доднесь гробил людей по одному слову «морщина» своего, а на Москву приехал, и — ах, раздумал. Эка меленда[16]! Нам и желательно понять, к кому он Кондратия вёл, упокоил ли уже, либо не доспел ещё, да и отчего передумал, коли взабыль передумал.

— Что вы такое сказываете, барыня?! Скендер никого здесь на Москве не убивал! Он меня спас! — не сдавалась девушка.

Чернобородый подал знак, что хочет говорить. Все замолчали.

— От пройзэн корол слово был, дэнгы был. Он давно послал на Россыя шпыон, дэнгы много давал, много просыл, а тот нэт вэсти…

— Прусский король Фридрих заслал к нам суды шпиёна, дал ему денег и гораздо приказов[17], а тот суды из Пруссии приехал — и ни ответу, ни привету, — перевёл Николка. — Тогда Фридрих к ним написал и деньги им послал.

— Предателем, стало быть, Фридрих того шпиёна считает. Решил «морщину» заплатить, чтобы того отыскали и порешили, — подытожил Федул Иванович.

— Так, братэц! Моршид вэлэл мэнэ Россыя ходыт. А я просыл оставыт. Нэт мэнэ вэлэл, другой фэдавы. Говорыл нэт хочу джанна, просто убыт мэнэ так, нэт хочу человээк убыт.

Таисия Григорьевна заметила:

— Фридрих-то тоже нашёл, на что тратиться! А ещё король! Ну, сбежал шпиён, ну, что ж, в высшей-он дипломации-то и не такое бывает. Пошли к нам иного — и вся недолга! Нет, он зачем-то ещё промен платит, чтоб того порешить… Эк, озлился-то! Этак-он серчать — всю мошну под горку спустить[18]...

— У разбойников тоже так часто бывает, — вставил слово Федул Иванович. — Уж, когда атаман заречётся отомстить кому-то, костьми ляжет, всех людей потеряет, но на своём поставит.

— Фрыдрых хочет человэк убыт, пускай сам рука канджар и сам убыт! — сказал, поникнув, Скендер. — Он дэнги платыл — то же, что и убыт, а я тот человэк глаза смотрэт. Нэт хочу такой! Пускай Фрыдрых смотрел глаза человэк! Моршид сказал джанна показал, а я сказал нэт надо джанна, сам мэнэ убыт, нэт джанна, но и глаза нэт. Нэт убыт.

— А что за «джанна»[19] такая? — спросила Ирина Фёдоровна.

— Рай, — пояснила Дуня. — Те моршиды им всякими чарами показывают их басурманский рай. Он там во сне, как наяву, ходил. Палаты каменные, лохани с водой превеликие, чтобы мыться, постели чистые, много кушанья и пития — всё, как взаправду. Выйдешь из палат — цветы, деревья, птицы, кругом девицы разные во всём покорные. А как проснётся, говорят ему, мол, ты в теле в «джанне» был, а коли в походе пропадёшь, то прямиком в «джанну» угодишь.

— А что ж ты у Салтыковой делал, коли немца искал? Нешто у Салтыковой немцы роятся? — не успокаивалась Таисия Григорьевна.

— Когда он отказывался суды ехать, моршид предложил ему ещё раз в «джанну» на побывку отправить, а он просил: мол, не надобно «джанну», лучше так, без «джанны», убей! Мол, сам я других убивать не хочу, — стала отвечать девушка. — Тогда моршид уговорил его в последний раз, а потом пообещал в «джанну» навсегда отослать. Он нехотя, но согласился. А как суды добрался, тут от людей услышал, что у барыни Салтыковой собираются немцы для игры на крупные ставки. Он и решил сам прикинуться игроком. А там у барыни в поместье никакой игры, одна я в эдикюле на крюке вишу.

— Ну, а коли нашёл бы ты немца — у Салтыковой, поне инуде где, как бы с ним поступил? Убил бы, либо как? — спросила хозяйка.

— Верно! — выкрикнул Николка. — Надобно ему кишки выпустить, чтоб не вынюхивал тут у нас!

Чернобородый повернулся к барчуку:

— Нэт, малый барын! Нэт надо человэк убыват. Ты малый — про игры думай, про отэц-мат думай, а такой потом думай, когда большой. Я нэмэц шпыон, как прывык, искал. Убыл нэт хотэл. Искал хотэл…

— Он того немца по привычке искал, а убивать не хотел. Но отыскать хотелось ему, чтобы показать, что найти может, — перевела Дуня.

— Ну, а ежели б отыскал — что сделал бы? Отпустил бы, либо как? — не успокаивалась Ирина Фёдоровна. — Да и как понять, тот перед тобой тот немец, а не иной какой?

— Всё понят, барынь! — заверил Скендер. — Тут мало борода, тут усы тонкый длынный, рост такой, крычит много, рука махал высоко голова, в карты много. Зовут Циновыц. Я всэгда находыл и тэпэр бы находыл.

— Гляди-ка! То ж Фон, что у нас в поместье был! — удивилась Таисия Григорьевна.

Все оживились, начали обмениваться мнениями по поводу такого совпадения, и никто не заметил, как окаменело лицо мещанской вдовы. Описанный иноземец знакомым показался и ей. Удивительно знакомым.

Рассказчик продолжил:

— Нэт думал убыват. И к Салтычих шёл, канджар нэт, одыны дэнги карман. Думал, скажу шпыон, что я нашёл, так и другой фэдавы буду нашёл, чтоб он тыхо стал.

Сыщик осушил рюмку и подытожил:

— Стало быть, шёл предупредить, что, коли ты его нашёл, то и другой найдёт, и тот уже не пожалеет. Чтоб немец притаился.

— Так, братэц Федул! — закивал головой чернобородый. — А когда Дунка несу, думал нэт мэнэ дэло до шпыон, Дунка нэсу дэрэвня, Россыя страна добрый, я желэзо коват могу. Далэко Москва ныкто нэт нашёл.

Хозяйка перевела:

— Да, отъедешь от Москвы — и в деревне от своих спрячешься. Чаятельно, возможно такое.

Повернувшись к чернобородому, Ирина Фёдоровна взглянула прямо в его глаза и спросила:

— А от себя самого уйдёшь ли? Как с такой душой дальше жить? Да и с Дуняшей ты как поступить думаешь? Ты ж веры другой.

— Нэт, барын, там нэт свой. Фара мэнэ продал моршид. Моршид нэт свой. Я просыл нэт убыват. Ты, просыл, мэнэ убыват! Нэт мэнэ человэк глаза смотрэт. И джанна нэт хотэл. Моршид вэлэл мэнэ убывал. Братэц Федул мэнэ нэт знал, а от Салтычих спас. Братэц Федул мэнэ свой. Дунка свой. Дунка говорыл, в церков Иса[20] сказат, и Иса простыт…

— Я, барыня, ему сказала, что надобно покаяться и принять нашу веру. Тогда Господь простит. И… на мне жениться можно станет, — пояснила Дуня.

Скендер повернулся к Левшину.

— Как думал, братэц Федул, Иса простыт?

Тот опрокинул рюмку, занюхал грибочком и ответил:

— Спаситель простит. Но каяться надобно крепко. И принести плоды, достойные покаяния.

— Я крэпко каяца, братэц! А что за «каяца»? Как крэпко? И что за плоды? Куды прынэсты?..

Сыщик жевал огурчик и наливал себе новую рюмочку.

Таисия Григорьевна спросила:

— А не потянет ли через-эт годок-он в свою «джанну»-то? Нынче-от на «морщина» того обида, так он и не свой, а потом — возьми, да и вспомнись палаты с питьём и-он с покорными девками! А уже женат. Не постынет ли? И «морщин» сызнова своим станет…

— Нэт, барынь. Джанна Дунка нэт. Я всё помню, нэт там Дунка. Я хотэл там, гдэ Дунка. Тэпэр дэрэвня желэзо коват, Дунка — дом. А когда помырат, иду Иса и Дунка ждат.

Федул Иванович опрокинул рюмочку, занюхал огурчиком и сказал:

— Однако, «джанна» та преизрядное место! Ты-эт, Скендер, в другой раз поболе про неё-он расскажи! Там вино тоже дают?..

III

Берлин Натальи Никитичны постоял у ворот, затем выехал из города, пробежал вдоль всё Преображенское, опосле чего вернулся в город. Более, как учила Улита, ничего не надобно. Красавицу-барыню заметило всё местное общество, и объявление о показе подлинных молодожёнов в их брачном таинстве все мужики свяжут не иначе, как белым прекрасным ликом, показавшемся на миг из окна.

Княгиня, было, усумнилась, и предложила для уверенности поездить в округе подольше, но Улита твёрдо отказалась.

— В таком деле надобна недомолвка, — пояснила старшая женщина. — станешь мельтешить — насупротив, насторожишь народ. Всю тайну расстроишь. Твоё милое личико и за один проезд все разглядят, уж будь покойна!..

Не получалось Урусовой успокоиться. Возвращаясь на Дмитровку, мыслями она была с Капитолиной: хотя и крепка Матвеева жена, да всё ж баба. А драгуны-то мужики. Все ли подчистую уйдут балаган смотреть? Ну, как один-двое останутся?..

Среди шагающих по улице людей мелькнуло знакомое лицо, и размышления Наталии Никитичны прервались.

Княгиня высунула голову в окошко и крикнула кучеру:

— Стой, стой! Останови!

Затем она повернулась к знакомой на улице и позвала:

— Анна Гавриловна, душенька, куда вы?

Берлин остановился, и Урусова, выпорхнув на мостовую, подошла к подруге.

Левшина, узнав её, улыбнулась и ответила:

— Никаких сил, душенька, не достанет там усидеть!.. Тот «братэц» орёт так, что на улице слышно, меня ни с того, ни с сего, в «сэстры» произвёл… Прошу покорно радоваться!.. Уж час, как вышла оттель, а до сих пор в ушах звон. Федул Иванович… — дама закатила глаза и вздохнула. — Как обнялся со штофиком, так и про всех забыл. Уже Скендер ему «братэц», а бутыль ему жена! А я — что рядом сижу, что ушла — всё едино! Вот, и решила: пойду-ка домой! И тише, и привычней…

— Так, учините мне плезир, мон кур, садитесь суды! — пригласила Наталья Никитична. — Вдвоём веселее. Подвезу вас, а там, уж и к Шереметевым!

Едва дамы уселись, и берлин тронулся, Урусова пригнула слегка голову и попросила:

— Душенька, заслоните-ка меня от… того…

Княгиня показала пальцем на высокого человека в немецкой шляпе с тонкими длинными усами и бородкой клинышком.

Заслоняя подругу, Анна Гавриловна заметила:

— По виду немец. Знаком вам?

— Он, душенька…

Собеседница несколько запнулась, но затем решилась и продолжила:

— Он был у меня в имении, и вёл себя… Не как дворянин!

До сыщиковой жены дошло:

— Так, не тот ли то Фон, о коем Таисия Григорьевна сказывали? Верно, он! У вас же не всякую неделю по немцу в поместье ошивается! А вам ведомо ли, мон кур, что он шпиён? И Скендер-«братэц» сказывал, и Федул Иванович также. Федул Иванович его грозился изловить и к барону Черкасову в Питер отвезти!

Княгиня разинула рот:

— Ужели то правда, что вы сказываете, мон кур?! И он у меня в поместье был! Какой дискур потрафится обо мне у государыни, когда откроется? Про меня — куда ни шло, но о Николя, о муже, что подумают?!

— Надобно Фона изловить и отдать Федулу Ивановичу, — предложила Левшина. — Федул Иванович напишет, что вы поймали. А тогда, уж, что тот при розыске станет болтать, не наша печаль. Своему-то чиновнику пуще поверят, чем шпиёну пойманному!

— Непременно, мон кур Аннушка Гавриловна, надобно его изловить! Токмо как мы с вами его поймаем? Разве кучеру сказать? Да и кучер-то у меня мужичок недомерок, не то, что Фон…

— Да-а… И я своей барской барыне велела дома сидеть…

Левшина погрустнела. Затем её лицо посветлело.

— Знаю! Федул Иванович всегда говорит: «Ухвачу под микитки — он сам пойдёт». Мы тоже подойдём и ухватим Фона под микитки!

— Да, так и сделаем, — неуверенно согласилась Наталья Никитична.

Затем она спросила:

— А где они, те «микитки»?

— Ну-у… — бесстрашная сыщица замялась. — Нибудь-где, да и есть. Другие же ухватывают, ну, так, и мы не хуже…

— Нет, душенька, так не потрафится! Пока не узнаем про микитки, не поймём, где хватать. Надобно по-иному. Я видела в деревне, как мужики дерутся. Надобно сделать вот, так, — княгиня плюнула в кулак и размахнулась, — и засветить ему в ухо! А тогда, уж, схватить и привесть к Федулу Ивановичу.

— Жаме, мон кур! — Анна Гавриловна посмотрела на подругу с удивлением. — Вы станете плеваться при всех?

Собеседница опечалилась:

— Н-нет, не стану… Однако, что же делать, мон кур?

— Пойдёмте, мон кур! Для начала подойдём, а там, глядишь, и микитки отыщутся. Тогда и ухватим!

— Придумала! — Наталья Никитична захлопала в ладоши. — Мы поедем за ним, выведаем, где живёт, и сообщим Федулу Ивановичу! Княгиня высунула голову из окна и велела кучеру:

— Правь вон, за тем человеком. Близко не подъезжай, но и из виду его не выпускай!

Громоздкий берлин стал неуклюже поворачивать. Прохожие не желали ждать, пробегали перед самыми мордами лошадей, пугая их. Возница не раскрывал рта — знал крутой московский нрав по отношению к зарвавшимся зажиточным седокам. Он терпеливо, вершок за вершком понукал саврасок двигаться в нужном направлении. Наконец, берлин тронулся вслед за Фоном.

— Нет, мон кур, ваш берлин, уж, дюже заметный и едет не спеша, — заметила Левшина. — Пешком за немцем пуще успеешь. Вы ему уже знакомы — коли на глаза попадётесь, узнает, и неладное заподозрит. Пойду я, а вы поезжайте к Шереметевым: Федул Иванович, чаю, ещё там.

Урусова решительно восстала:

— Я вас, мон кур, одних не оставлю! Пойдём купно! Чтобы он меня не увидал, я за вами прятаться буду. А кучеру велим поодаль ехать. Как увидим, где Фон квартирует, так отбежим к берлину, и поедем к Шереметевым.

Дамы стали выходить на улицу. Кучер окликнул хозяйку и известил:

— Барыня! А за нами барышня Шереметевых всю дорогу бегали! То на запятки берлина заскакивали, то потом соскочили и бегали, и нынче там позади прячутся. И ещё баба с ними, такая дородная, что на двуколке ездит.

— Нут-ка, нут-ка!

Наталия Никитична посмотрела назад. Знакомых лиц видно не было. Тогда княгиня отправила Анну Гавриловну вперёд и велела кучеру ехать за ней. Сама же отступила в проулок и стала ждать. Через некоторое время мимо неё по улице прошествовала, крадучись и согнувшись в пояс, Варвара Петровна, а за ней, тоже пригнувшись, мещанская вдова.

— Вот, я тебя и поймала! — рассмеялась дама, обнимая молодую Шереметеву. — И от кого же мы тут прячемся?

— Пустите, сестрица! — вырывалась пленница, досадуя на то, что обнаружена.

— А маменька знают, где ты бегаешь? — спросила Урусова.

— Не знают! — ответила за девочку мещанская вдова. — Я, как с их двора поехала, еду-еду, вдруг вашей светлости берлин. Ещё подумала: «какой берлин богатый!» Глядь, а позади и барышня крадутся. Я и подумала: «Не было бы беды!» И сама за ними тоже! Ох, и быстроногие! Сколько за ними бегала… Сей же час лягу и умру!

— Держите, милочка, её крепко! — Наталья Никитична передала Варвару Петровну мещанской вдове. — Садитесь в берлин и теперь же поезжайте на Дмитровку! Там передайте Федулу Ивановичу, что мы идём за Фоном, чтобы они поскорее суды были, а то нам с Анной Гавриловной его никак не ухватить.

— За Хвоном? — насторожилась мещанка. — Тем самым, о коем у Шереметевых на обеде сказывали?

Женщина подумала некоторое время и предложила:

— Поезжайте-ка вы, ваша светлость и вы, ваша милость, с барышней, а я пойду за ихним хвонством. Вы — барыни заметные, а я так: баба, как баба. На меня они и не поглядят. Всё о нём разузнаю, а затем супругу вашему, — мещанка обратилась к Левшиной, — досконально доложу.

— Я тоже с вами, ваша милость! — закричала Варвара Петровна. — Я незаметная, и на меня тоже Фон не поглядит!

— Ты, мой свет, теперь же поедешь домой и станешь учить французский! — возразила, смеясь, Наталья Никитична.

— Не хочу никуда ехать, мне Фона искать надобно! Не поеду! — отрезала барышня.

— За косу ухватим, и всю дорогу до дома протащим! — мрачно пригрозила Анна Гавриловна.

Юная Шереметева с опаской отошла на шаг, надулась и повесила голову. Грозная сыщичиха посмотрела в сторону, где исчез Фон, и с потемневшим, вдруг, лицом попросила:

— Душеньки, заслоните-ка меня!

Княгиня рассмеялась:

— Даве, мон кур, меня надобно было прятать, а теперь вас! Извольте! Но от кого же?

— А, вон, — Левшина неопределённо кивнула, — от бродяжки, что суды направляется… Учал, ни с того, ни с сего, мужа барином звать, а меня барыней. Постоянно деньги клянчит…

Пескарь, между тем, подошёл к Урусовой, потоптался и попросил:

— Барыня! А передайте той-он барыне, что-эт за вами-от прячется, что барина, слышь, полковника, наискорейше надобно в Воротники! Пускай либо сами-от к барину-то едут, либо мальчишку-бегунка посылают и сей же миг в Воротники барина зовут!

— Добро, передам, — согласилась Наталья Никитична. — Но токмо какого полковника? Ты имя полковника знаешь?

— Так он, мон кур, Федула Ивановича называет, — вмешалась, выходя из-за спины подруги, Анна Гавриловна.

Обращаясь к мужику она спросила:

— Ты мальчика искал уже, либо всё слоняешься да деньги у людей клянчишь? В городе никто ничего не даёт, так ты уж и до слобод добрался?

— А-а, мальчика-то, ваша милость, мы нашли! И родителям-от передали, и-он убивца отыскали, и, значит, девчонке леденца купил! — начал объяснять Пескарь. — Как-он ваша милость-от и сказывали, родители-то и денег, стало быть, неко́лико дали! И-он другие-то тоже, слышь, дали. Вот!

Козлобрадый вытащил из кармана и показал Левшиной горсть серебра.

— Какой убивец, что за мальчик, какая девчонка, где нашёл? — влезла Варвара Петровна.

— А-а, барышня… В Воротниках-он мальчик-эт, вишь, потерялся…— начал Пескарь объяснение.

IV

Прошагав немного, маленькая провожатая повернула за угол, прошагала ещё, пересекла пустырь и подошла к калитке мрачного неухоженного дома с заставленными окнами.

— Тут! — сказала кроха.

Из-за ограды донёсся собачий лай.

— Что тут? — не понял Пескарь.

Спутница открыла калитку и без колебания вошла во двор.

— Куды ж ты! А ну, как укусит? — обеспокоился отважный сыщик.

— Заходи! — донёсся голос пигалицы.

Козлобрадый заглянул внутрь и увидел девочку, держащую за ошейник собаку в углу двора. Детина прошёл к крыльцу. На двери висел превеликого размера замок.

— Нет дядя, в дверь не зайдёшь, я пробовала, — заметила малышка. — Отворяй ставню и лезь в окно!

— С чего бы стал я в чужой дом влезать?.. — обернулся для отповеди Землерожий, и увидел совсем близко псину с закрученным в крендель хвостом. Он отпрянул от неожиданности, и зверь в ответ тоже отскочил, оскалил клыки и зарычал.

— Шмель, молчи! Дядя — друг! — закричала девочка и сызнова схватила цепного сторожа за ошейник. Из дома донеслось кошачье мяуканье.

— Слыхал? Дымок то же сказывает! — обратилась пигалица к собаке.

В это время из дома послышалось тихое рыдание. Слов расслышать не представлялось возможным, однако, явно было, что кто-то просит о помощи.

Козлобрадый подпрыгнул на месте. Взабыль, в доме кто-то был. Кто-то, кого немешкотно надлежало спасать.

Не обращая внимания на сызнова зарычавшего пса, мужичонка подбежал к забору, схватил чурбан и подставил к стене. Ступив на срез полена, он дотянулся до засова, вытащил его и открыл ставни. Окончина была немного сдвинута наружу. Вырвав её из окна, решительный сыщик влез в дом, и в полутьме увидел связанного мальчика, возле которого тёрся большой чёрный с белым подбрюшьем кот.

— Да кто ж так?! Изуверы! Шиши Антихриста! — запричитал Пескарь.

Вязку нужно было как возможно скорее распутать.

— Эх, Улитка! Одёжу купила, а засапожника[21] не купила! — пробормотал Козлобрадый.

Выбежав в горницу, мужичонка осмотрел стол и полку, однако ножа не нашёл. Зато на глаза попался топор. Схватив железяку, детина принялся пилить верёвки.

Наконец, мальчик свободен от пут, но шагать своими ногами, разумеется, не в силах. Подтащив его к окну, мужичок выпрыгнул сам, вытянул беспомощное тельце, упал, ушибся, извалялся в земле…

Скорее, скорее! Сколько он был связанным, как руки — отойдут ли, звать ли бабу-знахарку?..

Когда Пескарь нёс ребёнка по улице, незнакомые люди останавливались и кричали ему: «Исполать!» Кто-то подбегал и совал в карманы деньги. У ворот слободы рогаточные сняли шапки и в приветствии широко распахнули руки.

Весть о спасении мальчика распространилась скорее человеческого шага. Встречь ему бежал, смахивая слёзы радости, дьякон. Он принял ребёнка у уставшего мужика и понёс далее. Пескарь услышал сзади чьё-то пыхтение и обернулся. Девочка, оказывается, всё время спешила за ним, держа в одной руке кота, другой же таща за ошейник собаку. Решив пособить, Пескарь попытался взять кота, но тот вывернулся, прыгнул и был таков. Испугавшись людей, убежала и собака, вырвавшись из детских рук.

— Всё из-за тебя, дядя, а ещё подьячий! — крикнула кроха и побежала разыскивать четвероногих друзей.

— Э-эх! — с досадой выдохнул Пескарь. Ему-то так хотелось по окончании дела купить для крохи гостинца, а теперь ищи, поди, куды она ускакала!

Люди кругом замерли. Остановился и обернулся с немым вопросом в глазах несущий мальчика дьякон. Ощутивший себя важной птицей Козлобрадый посланец всех властей крикнул ему:

— Ты, ступай, неси-он к родителям!

Детина повиновался.

— А где вино?! — топнул ногою столичный сыщик. — И леденцы?

Люди стояли в нерешимости, кому и что говорить в ответ.

Наконец, кто-то вымолвил:

— На крестце леденцы…

— А для вас у родителей мальца стол накроют. Там и вино будет, и всё… — раздался другой голос.

— То когда ещё будет… — пояснил третий. — Их милости нынче ж надобно. Небось, с устатку всё горло пересохло, так же, ваша честь?

Не отвечая окружению, Пескарь топнул ногой вдругорядь и пуще возвысил голос:

— А кто в том доме живёт?!

Какая-то баба ойкнула и присела от страха. Люди вокруг молчали и не знали, что ответить. О каком доме идёт речь, не понимал никто.

— Эй, будочника мне! Рогатошные где?! — разошёлся не на шутку посланец всех властей. Один человек вышел из толпы и стал оправдываться:

— Да, что вы такие строгие, ваша честь? Мы-то в чём виноватые? Я на рогатке стою…

— Я-то строгий? Я, баешь, строгий?! Наш полковник сперва шелепов[22] приговорит, а там уж расспрос учинит. Вот, кто строгий! — не сбавлял голоса Козлобрадый сыщик. — Нут-ка пойдём к дому, ответишь мне, кто там живёт!

— А затем что? — раздался робкий вопрос из толпы.

— А затем, сказываешь? Затем возьмём вора за шиворот и отведём к полковнику в приказ.

— А на то ж полица есть, — не сдавался робкий голос.

Испугавшись, что полицейские драгуны впрямь появятся на месте ранее Левшина и заберут весь почёт перед властями себе, Пескарь сызнова возвысил голос:

— Полица? Полица на Охотном огурешников гоняет, вот, где твоя полица! Мы тут из сыскарского приказу! Все важные воровские сыски нашему полковнику приказывают.

Почти не мутные, изредка даже сверкающие очи окинули слушающих, и хриплый надрывный глас повторил:

— Не нужна тут никакая полица! Мы сами…

Из толпы выскочил молодой паренёк и крикнул:

— Верно, дядя, мы тут сами с усами! Возьми меня помогать вора тащить!

В это время с другой стороны к великому столичному сыскарю подошла мещанка и сказала:

— Вот…

— Что? — не понял тот.

— Вы велели леденцы принесть. Вот, принесла.

У Пескаря потеплели глаза. Он порылся в кармане, достал пятак и протянул бабе.

— Отдай той девчо… девочке, что с собакою за мною шла!

Торговка собралась уходить. Козлобрадый ещё порылся в кармане достал серебряный гривенник. Подумал, и добавил ещё один.

— Постой, возьми ещё! Всем сегодня раздавай — и девочкам, и мальчишкам!

V

Капитолина, выйдя из Покровских, пошла по Стромынке. В руках несла она тяжёлую, завёрнутую в тряпицу вещь.

Накануне вечером на совещании с Улитой ружьё Никифора молодая Комарова думала взять себе — не с голыми же руками идти на приказных драгун! Однако старшая женщина возразила: «На балагане будет много служивых, чаю, все с саблями, с ружьями придут. Моему хозяину тоже что-то в руки надобно для важности». Старый Тимоха был определён глядеть за порядком в балагане и для сбора платы с посетителей. Представлять жениха Улита позвала молодого Питирима.

Видя тяжёлый вздох оставшейся без оружия молодухи, старшая подруга успокоила её: «Всё одно, в приказе никого не будет. Откроешь засовы, да и вся недолга!» — «На словах-то оно всё просто…» — подумалось Капитолине. Однако затем она вспомнила, что ещё трое человек подвергают себя опасности из-за её мужа. Не сетовать надобно, а благодарить добрых людей. «Ничего, — решила молодуха, — возьму дома топор…»

Перед нею по дороге шли два мужика, которые громко и возбуждённо переговаривались:

— …Подлинная барыня лебёдушка белая, сам видел! — громко рассказывал один.

— А что ж она свою опочивальню поволила всем подряд глазеть, коли она барыня? — не верил до конца своему счастью второй.

— Чаю, деньги требуются… Ныне ж времена какие — всем денег надо…

— А я мню: всему корень — немцы! Наши баре на немцев насмотрелись, и сами стали бесстыдничать, — делился думами второй.

— Ну, пока господа не опомнились, и нам поглядеть не грех, — сделал вывод первый.

По переходе Яузы беседующие свернули от дороги вправо, где у одной из опустевших казарм толпились люди. «Верно Улита сказывала, мол, мужики все до одного соберутся. Так и есть», — подумалось молодой Комаровой.

Увидав идущего навстречу драгуна, она спросила:

— Дяденька, а где приказ?

— Нечего, баба, тебе там делать, — ответил на ходу служивый. — Во-первых, у нас теперь не приказ, а канцелярия. Тайных ея Величества дел! А во-вторых, там нынче никого.

— А я во дворе подожду, — сказала Капитолина.

— Калитка закрыта. Говорю ж тебе: никого там нет! Ступай восвояси подобру-поздорову! Не такое у нас место, чтобы досужим бабам туды сглупа́ заглядывать!

Драгуну явно не терпелось идти, и он уже не на шутку осердился. Однако, непуганная мещанка не унималась:

— Дяденька, а где твоя пушка?

— Тебе какое дело до моего ружья?! Иль сама захотела в приказ? Так мы мигом!..

— Ой, дяденька, не серчайте так! Нам токмо пушку, ой, ружжо посмотреть желательно, а в приказ нам не надобно…

— То-то, — подобрел служивый. — Подходи к калитке опосле обеда к вечеру. Тогда покажу.

Пройдя малость вперёд, молодуха спохватились: тюрьма, небось, заперта на замок. Как же его открывать? Вернувшись назад, она остановила драгуна:

— Дядя, а ключ-то от тюрьмы у тебя? Либо в приказе ещё остался кто?

Канцелярский не на шутку рассердился:

— Тебе, баба, какое дело, до тюремных замков?! Или отвести тебя в тюрьму? Тогда вдоволь насмотришься на замки те — изнутри. Ну, что, требуешь ли тюрьму, а?

— Отведи, отведи меня, дядя! — обрадовалась Капитолина. — Желательно на всё посмотреть!

Детина растерялся. Отказываться от похода в балаган ему не хотелось.

— Нынче дела у меня — так и быть, спущу тебе твою продерзость. Однако, вперёд смотри, в миг в клетке окажешься! И там, уж, поздно будет плакать: «я не хотела, выпустите!» Туды-то путь короткий, а выход-то — ой, какой нескорый!

Комарова потеряла терпение. Развернув тряпицу и достав топор, она второй рукой схватила драгуна за шиворот и заорала:

— Ты мне что тут раззвонился, ровно архимандрит Валдайской? Сказано: веди меня в тюрьму, так и веди-поторапливайся! Не то, вот!

И молодуха ткнула служивого острым углом топора. Тот, не поняв спервоначалу, что силы поменялися, возмутился:

— Ты!.. Ты, баба, ты!..

Капитолина рассердилася ещё пуще и, встряхнув драгуна пару раз, ткнула его топором уже вполне сильно. Служивый осознал поражение, замолчал от греха и стал повиноваться.

Во дворе рядом с калиткою стояло, приставленным к забору, ружьё. Схватив и его, Капитолина погнала драгуна далее, к тюрьме.

— Ты что затеваешь, баба? — забеспокоился канцелярский. — Ты знаешь, что тебе будет, коли туды зайдёшь?

Молодой Комаровой надоело кричать и пугать. Она размахнулась и от души шлёпнула прикладом ружья по служивому заду. Зашедшемуся от боли детине великанша негромко приказала:

— Отворяй, давай, молча! Устала уже твои причитания слушать.

Наконец, дверь открыта. В нос ударил жуткий смрад застенка.

— Хозяйка, теперь-то я тебе не нужен. Отпусти! — попросился драгун.

— Я тебя отпущу, а ты побежишь подмогу звать? Нет, посажу тебя на место моего хозяина, там и дожидайся своих, — ответила молодуха.

Крепясь, чтобы не стошнило, она спустилась вниз, впереди толкая своего пленника. На крюке близь лестницы висела связка ключей от казёнок.

— Мотвей! — закричала верная жена. — Некифор! Вы тут?

— Капа! Никифор, брат, Капа пришла! — послышалось где-то в отдалении. — Капа, мы тут!

Впопыхах ключи не вставляются в замок. Скорее надобно, не дрожите, руки!.. Не подходит ключ, надобен другой. Скорее! Вздох, успокоимся и попробуем, как на сей раз?.. Наконец, решётка открыта.

— Выходите, и бегим скорее! — крикнула Капитолина, вталкивая канцелярского в казёнку.

— Мотвей, брат, вы вдвоём бегите, — сказал Никифор. — А я Федул Иваныча поищу.

— Ты што, Некифор, бегим, а то дрогуны вернутца, и останемся мы тут втроём!

— Нет, Капа, Никифор прав, — вмешался Московский житель. — Федулу Ивановичу, чаю, ещё похуже нашего пришлося. Купно втроём суды угодили, купно и убегать станем.

— Федул Иваныч! — крикнул Непорочный отрок. — Эгей, Федул Иваныч!..

В других казёнках, наконец-то, сообразили, что друзья собираются бежать. Ото всюду раздались голоса:

— Эй, и нас отоприте!

Капитолина вспомнила слова Улиты: «всех, кто побегут, не отыщут». Действительно, хотя бы ради своей безопасности надо было выпускать всех. Молодая Комарова раздала приятелям ключи, и вся троица принялась отворять все решётки подряд. Вышедших они просили пособить открывать другие казёнки, однако почти все, боясь что стража вернётся и засадит их обратно, убегали, уходили и, избитые, еле уплетались.

Приятели искали Левшина, однако, сыщика нигде не было.

— Вы бегите уже, а я ещё Федула Иваныча поищу, — предложил Никифор и пошёл к дальнему углу застенка.

В темноте виднелись очертания человека, по величине явно не сыщика. Непорочный отрок открыл решётку, вошёл, наклонился и смог разглядеть зверски избитую едва дышащую женщину, судя по остаткам одежды, высокого происхождения. Взвалив несчастную на плечо, Никифор вышел в застенок, и у Капитолины округлились глаза.

— Вот, так встреча! Брось её, Некифор, энто ж Солтычиха! Пускай здесь остоётца!

— Она, хозяйка, там, в Москве, Солтычиха. А здесь — товарищ по нещастью. Не могу я беспомощново товарища оставить.

— Нет, Некифор, не товарищ она тебе, и никому из нас. Она велела меня в мешок зосодить, ровно свинью, и в свою подгороднюю отвезти. Когда бы сбылось по её зодумке, не увидала б я в жизни хозяина своево, и выручить вас не умела б. Сгинули б мы все трое.

— Да, сестра, понимаю тебя, — кивнул парень. — Однако, и её оставить тут не могу…

— Эй! — позвал драгун из казёнки. — И меня выпустите! Меня теперь со свету сживут, и вину за ваш побег на меня одного взвалят. Мне теперь дорога одна — Володимирка и Волга. А не выпустите, так я все ваши имена знаю. Всё на розыске расскажу!

Молодая Комарова вопросительно посмотрела на мужа, на Непорочного отрока и увидела в их глазах немой ответ: «Решай сама». Она вздохнула и отпёрла замок:

— Так и быть! Не убивать же тебя… Выпущу, но беги не в город, а от города! Увижу, что к городу побежал — стрельну! Догоню и пикою заколю!

— Хозяйка, отдай ружьё! В бегах оно мне дюже пригодно, — попросил служивый.

— Держи карман! Я тебе ружьё, а ты в нас из него — «пух»? Нашёл дурочку!

— Хозяйка! — заныл драгун. — У меня и пороху-то нет, не стану я «пухать». Отдай ружьё, сделай милость…

Капитолина уже спешила к выходу и, не желая препираться далее, ответила через плечо:

— Ну что с тобой делать? Ладно, коли всё сделаешь по уговору, брошу его в буерак у моста. Ночью подберёшь.

Без происшествий вышли Комаровы с Никифором на Стромынку. Отпущенный драгун честно убегал в сторону от города. Троица направилась к воротам. Над Москвою сгущались тучи, предвещая к вечеру дождь. Прохожие вокруг торопились, стараясь дойти до дому, пока не льётся. Некоторые даже бежали. Однако, недавние сидельцы с их отважной спасительницей бежать не могли: Непорочному отроку было тяжело с Салтыковой на руках.

В недолгом времени их нагнала лёгкая двуколая коляска. Лошади встали, и из-под навеса женский голос окликнул Никифора. Парень подошёл. Приглядевшись, поклонился и Московский житель, и сделал порыв подойти, но остановился, услышав:

— Опосле, Мотвей, не теперь.

Непорочный отрок поклонился и вымолвил:

— Блогодарствуем вам, Окулина Осиповна зо то, што не зобыли нас там, в преказе!

— А энту што взял? Не мог оставить там одну? — донеслось из коляски.

— Не мог…

— Што ж… У тебя всегда было сердце доброе…

Голос помолчал, и предложил:

— Нут-ка, сожай её суды. Не то, ты, пока её до дому донесёшь, сам с ног собьёшься.

Парень повиновался. Из-под навеса ему протянули два добротных зипуна и два треуха.

— Ноденьте-ка! А то вид у вас… Шапки-то поглубже на глоза нопяльте, а то и лица — не лица, а рожи, ровно у покойников воскресших…

Говорившая опять помолчала, затем обратилась к Московскому жителю:

— Преходи, Мотвей, но днях показать хозяйку свою! У меня по-русски запросто: в котором часу придёшь, тогда и рада.

VI

Варвара Петровна во все глаза смотрела на рассказывающего Пескаря.

— Да, вы подлинный Иван Каин! — заявила она, улучив миг в перерыве рассказа.

— Вот, ещё, нашла, кому выкать — оборванцу бродячему! — поморщилась Левшина.

— Вам бы, госпожа, только всех принижать!.. — распалилась юная Шереметева.

— Анна Гавриловна! — поправила Наталья Никитишна.

— …Иван Каин, Анна Гавриловна, тоже был низкого звания, а, однако, людям пособлял и защищал обиженных!.. — выкрикнула младая поборница справедливости.

Княгиня повернулась к подлинно-Каину и спросила:

— А что, ты сказывал, дескать, какого-то душегуба отыскал?

— А-а… То, барыня, — стал пояснять польщённый девичьим вниманием великий заступник сирых и униженных, — подходим мы-от к воротам родителей, значит, мальчика, а он уж стоит-он, дожидается. Ка-ак-эт бухнется предо мной-от на, стало быть, колена, ка-ак, слышь-те, заблажит: «Виноват, батюшка! Я убивец!» Я-от ему: «Вы, ваша честь, встаньте, негоже ж коленками-он по грязи-то елозить. Встаньте-ка да и-он внятно, слышь, поведайте, в чём же ваше-эт ходатайство!» А он, вишь-те, не унимается: «Я убил! Один я ответчик! Дочь ни при чём!»

Пескарь перевёл дух и повернулся к Левшиной.

— Тут, барыня, просим прощения, вспомнилось нам, как-он супруг, стало быть, ваш умеет, слышь-те, человека голосом присмирить, и мы-от так же на того: «Ты, — кричу ему, — понимаешь ли, что-он сие значит: «убил»-от? Сие значит-то: жизни, вишь, тварь-то Божию лишил-от! Навсегда, стало быть! Ты-от такими-эт словами, слышь, не смей всуе-то бросаться!»

Сверкающие из-под новой шапки очи оглядели присутствующих. Ни одна из слушательниц не решилась перебить. Все терпеливо ожидали продолжения.

— Смотрим мы, госпожи добрые, а к нему, к человеку-то, что-он про убиение-то блажил, ещё и дочка подбегают. Да-он и дочка-то, вишь-те, не простая, а-он с горничною девкою! Тоже становятся на колени и кричат: «Виноватая я обще с батюшкою моим!» И девка туды ж орёт! Ну, что прикажете делать? Ничего, слышь, барыни добрые, не пойму, но вижу: дело нешутошное, и непременно надобно в него нашему полковнику вникнуть! Не мужицким-от худым, слышь, умишком-то этакое кумекати! Велели, слышь, мы всех-он троих запереть на конюшне и, стало быть, дожидаться-эт решения нашего полковника.

— Эка ералашь! — подала голос мещанская вдова. — И взабыль, не мужицким умом тут разбираться. Поезжайте-ка свет-барыни за господином вашим, ваша милость, супругом, и барышню заодно отвезите. А мы тут за Хвоном проследим, и, что узнаем, всё ихнему благоутробию доложим.

— Не хочу домой! — крикнула Варвара Петровна. — Мне надобно и за Фоном следить, и убивцев посмотреть, и девочку с собакою найти!

— Душенька, — обратилась Левшина к княгине, — а намотайте-ка её косу на руку да подержите! А я возьму у кучера кнут да постегаю с полдюжины раз!

Урусова обняла поникшую девочку за плечи и своим обыкновенным переливным ласковым голоском смягчила угрозу подруги:

— Слыхала? Будешь шалить — поучим тебя! А затем ещё и маменьке расскажем!

Варвара Петровна надула губы и ничего не отвечала. Наталья Никитишна подтолкнула её в направлении берлина. Затем княгиня предложила Левшиной:

— Садитесь в берлин, мон кур!

Пока Анна Гавриловна взбиралась и устраивалась внутри, княгиня обратилась к Пескарю за разъяснением:

— А скажи, любезный, где обретаются микитки?

— Что за «микитки»? — не понял тот.

— А люди говорят: «Ухвачу злодея под микитки»… Где те микитки, под которыми надобно ухватывать?

— А-а… — замялся мужик. — Вам, слышь-те, барыня, то-он вовсе и без надобности. На что ж вам-он к-эт злодею-то приближаться-от? Вам, вишь-те, надобно дома-он сидеть и-эт барышню, стало быть, уму-разуму поучать…

— А ну, как злодей в дом влезет?

— Так на то ж дворня-он есть, чтобы, знать, злодея-то прогнать! А вам, слышь, барыня, до того-он вовсе касаться и не надобно…

— Там, где естество! — вмешалась мещанская вдова. — Коли кто вздумает к вашей светлости в покой войти, надобно слегка юбки приподнять и туды, под микитки, ему топинкою залепить. Как бабы свинью с огорода пинают — так же!

Пока забиралася в берлин, всем видом своим княгиня Урусова показывала отсутствие желания задирать перед кем-то юбки, либо ж ухватываться рукою за чужое естество. Усевшись, с облегчением она вздохнула от того, что ничего такого делать не придётся. Кучер хлестнул лошадей, и подруги помахали оставшейся старшей женщине.

Вскоре показался мост через речку, и лошади замедлили бег. Сидящая меж двух дам Варвара Петровна, прибрав косу, дабы сыщичиха её не ухватила, показала пальцем куда-то вдаль и спросила:

— А что там такое, сестрица?

Когда обе дамы повернулись в сторону пальца, девочка перескочила через колени княгини и выскочила на улицу.

— Прощайте до вечера, сестрица! У меня ещё много дел! — крикнула она на бегу. — Не серчайте, Анна Гавриловна! Я найду Фона и отведу его к Федулу Ивановичу!

Подруги переглянулись. Наталья Никитишна тяжело вздохнула, и сказала:

— Что ж, мон кур, видно, вам одним ехать к Шереметевым. Я пойду искать энту… энто горе луковое.

— Я потороплюсь, душенька! — ответствовала Левшина. — И Скендера, «братца» чернобородого, верхи суды вперёд пошлю. Мигом тут будет!

VII

В настроении приподнятом и игривом бежала Варвара Петровна по улице. Кругом царило великое оживление: люди торговали, куда-то шли, о чём-то разговаривали, кого-то звали, что-то жевали и ещё занимались тысячей дел, одновременно поглядывая на небо. Все до одного человеческие занятия необходимо было с прилежанием рассмотреть юной Шереметевой. Закрывшие солнце облака и пахнущий сыростью ветер ничуть её не озаботили.

— Эй, барышня, а нут-ка, подойди! — кричал кто-то.

Девочка махала рукой и отвечала:

— Не теперь, опосле! Нынче дела!

Среди остальных идущих по своим делам людей замаячила впереди знакомая спина мещанской вдовы. Дабы не быть обнаруженной, легконогая своевольница решила изменить направление. Забежав в боковую улицу, затем повернув ещё несколько раз, она увидела впереди себя высокого человека в круглой шляпе с пером и в венгерском корзно[23].

«Фон», — решила юная Шереметева и бросилась догонять прохожего. Поравнявшись с шагающим широким шагом кавалером, Варвара Петровна окликнула его:

— Эй, мсье[24]!

Тот оглянулся, и, увидев юную барышню, остановился, приложил пальцы к шляпе и улыбнулся в ответ.

— Вуз эт Фон дэ тэр алеман[25]?

— Уи, жё сепоз ке[26], — озадаченно ответствовал прохожий.

— Же сэ ки вузэт! Вузэтзун шпиён[27]! — выкрикнула девочка

— Оль-ля-ля! — рассмеялся собеседник.

Затем он шагнул ближе к крикливой собеседнице и добавил:

— Ву ву тромпе, жун мадмуазель[28]!

Немец уже намеревался ухватить юною Шереметову за локоть, но вовремя увидал двоих прохожих и опустил руку. Люди, по виду слободские, остановились, и один из них заметил:

— Что ж энто вы, барышня, так громко кричите? Господин здесь постарше вас будет. Пускай из иных земель, а всё ж не пристало вам с ним так разговаривать!

— Вы не понимаете, он шпиён! — стала сбивчиво объяснять Варвара Петровна.

— Шпиён… — повторил задумчиво собеседник. — А я Спиридон. Что за обычай у дворянских господ — из людского имени глум творить? Не прямо вы поступаете, барышня, что из-за имени человека обсмеять думаете.

— Да нет же, вы не понимаете!.. — начала объяснять юная Шереметева, но была перебита собеседником:

— Что «не понимаете», барышня, когда всё понятно?! Ихняя честь издалека приехал, а вы его из озорства на смех поднимаете за одно лишь имя! Ваш, барышня, батюшка, статочно, великий господин и, чаю, самой государыне верный слуга. А вы своими поступками его имя позорите!..

— Кузи́н, а кузи́н! Кузи́-ин! — донеслось откуда-то сзади. — Ой, и барышня тут! Кузи́н, держи её, я мигом!..

Варвара Петровна обернулась. Обладательницей зычного голоса оказалась мещанская вдова. Пора была удирать, иначе та грозная баба схватит девочку своими страшными руками — и прощай, весёлая прогулка!.. Юная Шереметева побежала в проулок, бросив на бегу через плечо:

— Же вэ ту дир о Федул Иванович! Иль вуз эменера а приказ[29]!

Мещанка подбежала к Фону и заголосила:

— Кузи́н! Что ж ты не задержал барышню? Её надобно домой отвесть! Ой, и что мне с вами со всеми делать?!

Баба обхватила руками голову, дабы не раскололась от обилия тревог и мыслей. Фон улыбался и озирался по сторонам, глядя то в направлении, куда скрылась странная крикливая девочка, то на женщину, которую он когда-то назвал кузиной, чтобы поужинать в её доме, и, явно, находился в замешательстве, как поступить далее, дабы поскорее улизнуть. Давешние прохожие обратились к мещанке:

— Барышня о ту сторону побежала, ваше здоровье! — один человек махнул рукой. — Или вам пособить её отыскивать?

— А-а, нет, ваши здоровья, премногая вам наша благодарность, но мы сами! — поклонилась вдова. Крепко ухватив Фона под руку, она внешне любезно, но уже твёрдо велела:

— Нут-ка, пошли-ка, кузи́н, отыщем нашу пропажу!

— Оль-ля-ля, кузина! — делано рассмеялся немец и добавил ещё какие-то непонятные слова. Некоторое время он сопротивлялся подталкиванием настырной бабы, но, осознав, что силы слишком неравны, повиновался и покорно зашагал рядом.

У ближайшего же проулка женщина толкнула спутника вбок, к частику, приблизила к нему лицо и сердито зашипела:

— Ты что тут натворил, морда немецкая?! Ты знаешь, что за тобой почитай весь город охотится?! И хведавый приехал из Греции от морщина, и наши приказные, и все!

Фон моргал обоими глазами, пытаясь уяснить, о чём речь. Улучив миг, он попытался вставить:

— Фрау, я по-рюски не… Мало-мало…

Мещанка ухватила иноземца за одежду и со злостью принялась его трясти, приговаривая при том:

— Вот, найдёт-он тебя хведавый-то, либо дьяк-он, Хведул тот из приказу — будет тебе не мало-мало, а через пору[30] и леща сверху! Он, Скендер-то чернявый, тебе, слышь, не петимер на Ильинке! Ему-то башку митушальками[31] не закрутишь! Он-эт на людях-то кается: не стану, мол, боле никого губить, а как увидит тебя, так и вспомнит наказ морщина своего! Прикончит — и на покаяние души не отпустит!

Вдова протянула руку и сорвала с фонской головы шляпу с плюмажем.

— Снимай, давай, энто с башки! За сорок вёрст немца видать!

Собеседник возмутился и попытался отнять своё имущество:

— Frau du hast kein[32]…

Женщина ещё более рассердилась, и подняла кулак.

— У-у, так бы и угостила тебя по сусалам, да некогда — бежать пора!

Фон присмирел и замолчал, пытаясь, по-видимому, осознать, во что вляпался на этот раз.

Мещанка ткнула его пальцем в грудь, как бы приказывая стоять у палисада, а сама, держа в руках широкую тулью с плюмажем, побежала обратно туда, где видела прохожих слободян, предлагавших помощь в поисках Варвары Петровны.

— Судари! — крикнула вдова. — А постойте!

Люди остановились.

— А учините приязнь, поменяйте шляпы, пожалуйте!

— А отчего ж ваш Ку́зин такую басу не хочет? — спросил один человек.

— А-а-а…— замялась женщина, придумывая причину. — А у нас барыня изрядно строгие, княгини! Не жалуют иноземного, велят русское носить. А Кузи́н ещё не знает… Он недавно у нас. Ну, и приходится одевать его, ровно дитя малое, не то барыня огневаются…

— Что ж, за два рубли, поменяю, так и быть! — согласился слободский, снимая изрядно поношенный головной убор.

Мещанка от такой наглости разинула рот. Однако, сообразив, что сердиться времени нет, она смиренно попросила:

— Что вы, ваша честь? Возьмите гривенничек для знакомства! Шляпа новая, добрая, мне за неё другого дня осьм[33] рублёв предлагали, и чего не продала?..

Детина, забывший честь от алчности, не уступал:

— Дык, и моя ж новая, добрая! Другого дня за неё два десят рублёв сулили, и чего не продал?..

Женщина замолчала в раздумье. Кабы ни поджимало время, рассмеялась бы им в лицо. Но не теперь. Однако, отдавать два рубля ни за что…

Другой прохожий внезапно нарушил молчание:

— Два гривенных — и меняемся!

Он снимал свою ещё более потрёпанную шляпу.

— Гривенный! — стояла на своём вдова.

— Ну, что ты будешь делать? Давай, твоё здоровье, меняем! Уж больно мне ваш Ку́зин по нраву пришёлся!

Первый слободский округлил глаза:

— Ты что ж, кум, мою шляпу перед моим же носом у меня умыкнул?!.

Мещанке недосуг было слушать продолжение. Схватив протянутое старьё, она бегом вернулась к Фону.

«Кузин», увидев принесённую обнову, всплеснул руками и заблажил:

— Найн[34]! Мая! Где? Пашиму энто?!

Оттолкнув не в меру своевольную «кузину», немец бросился за своим имуществом, крича на ходу:

— Мьюжик! Мьюжик! meine hut zurück[35].

Мешанка встала в растерянности, раздираемая с одной стороны чувством долга поиска сумасбродной шереметевской девчонки, а с другой — сердечным порывом спасти неразумного иноземного гуляку.

VIII

Весело и беспечно продолжала Варвара Петровна свой резвый бег по слободским проулкам, пока при повороте за какой-то угол не ухватил её внезапно кто-то сзади за пояс и потащил в бурьян близлежащего репьища.

— Пустите! Маманочке скажу! Вам не поздоровится! — кричала, вырываясь, юная Шереметева.

Ответом был лишь хриплый грубый смех.

Нечаянно посмотрев вбок, девочка ещё пуще пришла в замешательство: оттуда приближалась, тяжело дыша и держась рукою за бок, княгиня Урусова. Теперь начнутся выговоры да угрозы рассказать всё матери… Пойманная беглянка даже не знала, как себя вести и кого бояться: непонятных людей, волокущих её невесть, куда, либо дорогой и обожаемой старшей подруги, перед которой вовсе не желалось бы показываться в жалком виде.

— Пусти барышню теперь же, мужик! — велела подошедшая тем временем Наталья Никитишна.

— Уплетайся, пока цела, баба! Тут тебе не хоромы барские! В хоромах своих людьми помыкай, — отвечал детина, державший девочку.

— Мужик! — Наталья Никитишна истово старалась добавить железа в свой серебряный голосок. — Я еду-еду — не свищу, а наеду — не спущу! В ухо засвечу! Пускай барышню, а сам беги, пока цел!

Видя, что слова её возымели мало веры, княгиня, всколыхнув пышную грудь, набрала поболе воздуха и крикнула, что есть силы:

— Под микитки ухвачу!

В тот же миг хватка вкруг пояса юной Шереметевой разжалась, а детина отшатнулся, оттопырив зад.

Взяв Вареньку за руку, старшая подруга обняла её, привлекла к себе, и стала поспешно отступать к улице.

Сволочник тотчас опомнился и пошёл вперёд, грозно протягивая к Урусовой страшные руки. Наталья Никитишна поняла, что пора переходить от угроз к делу. Закрыв левой рукой глаза юной Шереметевой, правую княгиня сжала в кулак, поднесла ко рту и плюнула. От избытка усердия, однако, плевок её полетел мимо цели и попал в лицо подошедшего детины.

— Ты! — заревел мужичина, вытирая рожу. — Падло[36] барское!

Сухим кулаком заезжать ему в ухо не годилось. Наталья Никитишна плюнула ещё раз. И сынова не совсем в цель.

Разъярённый буян ухватил Урусову за волосы и начал трясти. Та от боли зажмурила глаза, не понимая, где у супротивного ухо, засветила сухим кулаком куда-то наобум, и промазала. Зато ладонь нащупала какие-то волосы. Сжав их в горсти, Наталья Николаевна принялась мотать рукой в стороны.

— Пусти!.. — захрипел мужик.

Приоткрыв один глаз, княгиня обнаружила, что таскает своего противника за бороду. Отпустив Вареньку, она старательно, без спешки, дабы исполнить всё пословно, как слышала от крестьян в деревне, плюнула в кулак левой руки, размахнулась и шмякнула в правое ухо детины. Хват, держащий её волосы, разжался. Сволочник обмяк и зашатался, но ещё не желая сдаваться, плюнул в ответ в ненавистную барыню.

Пронзительный визг разрезал слободу, и Варвара Петровна с яростью вцепилась в волосы обидчика обожаемой подруги.

Между тем, из-за угла в проулок вбежало двое слободских. Один из них, держащий в руках широкополую шляпу с богатым плюмажем, обернулся и крикнул кому-то сзади:

— Эй, Ку́зин! Вон барышня, которую твоя свояченица разыскивает!

Юная Шереметева, между тем, повисла в волосах детины и с визгом, переходящим в рычание, терзала их.

Слободские скрылись в другом направлении так же скоро, как и появились.

— Варя, назад! Отойди, я сама! — велела Наталья Никитишна.

Оглядевшись, княгиня увидела ещё одного сволочника, надвигавшегося на неё. Тот наблюдал схватку, стоя в сторонке и выжидая, пока у спесивой господской бабы иссякнут силы. Ныне же он решил, что пора.

Небо заметно потемнело. Запахло надвигающимся дождём.

Из-за угла выскочил немец и, не обращая внимания на дворянку в неподобающем окружении, промчался мимо с криком:

— Мьюжик! Halt[37]! Zurück[38]!

Проулок затих, будто никто по нему никогда и не бегал. Наталья Николаевна осталась одна на безлюдном пустыре защищать неразумную девчонку от двоих сволочников. Впрочем, никого звать на помощь княгиня и не думала: ведь, все ухватки обращения с буянами ей уже были известны.

— Варя! — сызнова позвала Урусова. — Кинь его, ступай суды!

Повернувшись к наступавшему, она решила напугать его тем, что уже проверено:

— Под микитки ухвачу!

Противник, однако, не поддавался. Насупротив, он поднял и показал спесивой барыне длинный увесистый кол. Наталья Никитишна забеспокоилась:

— Варя, или не тебе говорю? Кинь мужика, ступай суды!

Оторвав юную Шереметеву от терзаемого тою человека, стоявшего уже на коленях, княгиня заслонила девочку собою и двинулась на детину с колом, соображая на ходу, как будет с ним бороться. Сволочник поднял кол и размахнулся. С неба закапало, и тут же полил проливной дождь.

«Когда юбки намокнут, тяжёлыми станут. Не поднять будет, и топинкою залепить в естество не получится, — подумалось Урусовой. — Подниму-ка юбки заранее»

Она взялась за подол и обнажила ноги почти выше колен. Мужик от вида белых барских ног разинул рот. В следующий миг огромный ком грязи попал ему в рожу. Княгиня скосила глаза — рядом сбоку Варвара Петровна поднимала следующий ком.

«Варя, брось, запачкаешься!» — намеревалась сказать Наталья Никитишна, но не успела: внимание её захватило следующее событие. Из плотной завесы льющихся сверху струй на пустырь вышла маленькая простоволосая девочка с собакой, и громко, дабы перекричать шум дождя, произнесла:

— Уходите, дяди! Не то — велю Шмелю вас покусать.

Сызнова поднялся угрожающе кол в руке мужика, но ещё один ком грязи вдругорядь угодил ему в рожу. Пёс ощерил зубы и зарычал. С диким потусторонним воем на пустырь выскочил чёрный кот и, выгнув спину, встал, шипя, впереди крохи.

— Дымок! Шмель, Дымок нашёлся! — радостно крикнула малышка.

— Энто ты! — догадалась Варвара Петровна. — Ты же нашла мальчика?

— Нет, Дымок нашёл, а я дяде из приказу сказала.

Наталья Никитишна уже успокоилась, отпустила вниз намокшие тяжёлые юбки и своим обычным ласковым хрустальным голоском обратилась к девочкам:

— Бери, малая, своих зверей, и пойдём! Варенька, помоги ей!

Обняв младших подружек за плечи, она, пятясь направилась к улице, не выпуская из виду противников, которые ещё не вовсе раздумали нападать и, поддерживая друг друга, злобно посматривали на уходящую добычу.

На улице троицу окликнули. Проезжавшая мимо карета остановилась, и из неё уже выскакивала Ирина Фёдоровна Шереметева.

IX

Не догнав до начала дождя юрких слободских, исчезнувших, будто провалившихся сквозь мостовую, раздосадованный фон Циновиц направился в дом к давешней мещанке, которая угощала его щами и пирогами лишь за то, что была названа кузиной.

Он заставит её платить за утерянную шляпу! Пускай отдаёт ему десять… нет, двадцать рублей! Как можно бабе, мещанке без чина и звания, так унизить кавалера?! Он выпьет всё вино в её погребе и сьест все припасы! А сверх того пускай ещё и платит! Шляпа, к тому же бесчестие дворянина станутся ей в… в сто серебряных рублей!

Дождь полил, как из перевёрнутого ведра. Даже в трёх шагах впереди люди и предметы различались уже смутно. Прикрывшись сверху врученным от «кузины» старьём, немец спешил к её дому, проклиная вполголоса самоуправство невежественной бабы.

— Эй, Циновыц! — остановил его оклик сзади.

Фон оглянулся. Обращался к нему крепкий чернобородый человек на гнедом коне, только что разминувшийся с ним на дороге.

— Ду намэ ист Циновыц[39]? — спросил всадник.

— Von Zinnowitz. Und wer bist du[40]? — спросил в свою очередь пеший кавалер.

— Дайнэ кёниг волен ду тотэн[41], — известил чернобородый без ответа на вопрос.

— Was[42]?!

— Их найн ду тотэн. Их коннэн ду фындэн, фолглых андэрэ фэдавы коннэн ду фындэн. Фэрлассэн аус Москва[43]!

Откуда ни возьмись, прибежала давешняя мещанская баба и, вся мокрая в облипшем тело платье, встала меж немцем и человеком на коне, широко расставив руки.

— Уходи! Не убивай! Ты же обещал! — крикнула женщина.

Чернобородый узнал гостью Шереметевых и улыбнулся:

— Я нэт убивай, барын дарагой, как зовут нэт знат, прасты! Я ему гаварыл. Всё гаварыл. Нынче ехай другой мэст.

Всадник начал поворачивать коня на прежний путь.

Немец решил: «Теперь!..»

С незапамятных времён на германских землях во́йны беспрестанны — одна сменяет другую. То барон бьётся с бароном за вотчину какого-то престарелого графа, то брат враждует с сестрой за наследство дяди совсем иных племянников… То там, то здесь, то везде одновременно толпы вооружённых людей сшибались в полях, либо налетали на чужие деревни и города — и резали, рубили друг друга и окружающих, жгли поля, леса и дома по чьему-то приказу для чьей-то выгоды.

Жители земель, на которых случались сражения, жестоко страдали от причиняемых разорений и разрушений, и свою обиду вымещали на рассеянных воинах побитой стороны.

В лоб человека с оружием не победишь. Но ежели затаиться и ткнуть из кустов проходящего беглеца снизу вверх железным прутом, либо даже заострённой жердью, то свалишь его наверняка. Любому германскому паорку[44] известен этот удар, после которого можно заполучить чужую пику или саблю на железо, сапоги для продажи, а когда повезёт, так и коня, и ружьё с порохом.

«Теперь», — решил немец, и схватился за шпагу.

Зачем же убивать незнакомого человека, ничего плохого не сделавшего? Причин тому немало. Во-первых, высокомерно говорил с седла, не спустившись на землю, во-вторых, знает о подлинной цели нахождения в Москве, в-третьих, что-то упоминал о способности разыскать ещё раз…

Итак, сзади, снизу вверх в спину, неожиданно — свалится, и не поймёт, отчего! Кавалер медленно поднял ладонь и сжал рукоять шпаги.

Тем временем, ничего не подозревавшая мещанка, подалась назад, дабы не быть запачканной брызгами из-под конских копыт. Неловкий толчок дородной спины в некстати отставленную руку, и — и!... И Фон полетел задом в грязь.

Чернобородый оглянулся на шум. По руке на оружии ему всё стало понятно. Подстегнув коня, он крикнул уезжая:

— Крыг ыст шлэхт, Цыновыц! Фрау бэссэр крыг. Унд зы ыст гутэ фрау[45].

Вдова повернулась и, причитая о страшных бородачах, запросто разъезжающих по городу, стала поднимать немца на ноги.

[1] воскресенье

[2] понедельник, среда, пятница

[3] приготовленные куски рыбы или мяса

[4] бураковая

[5] ряпуха, ряпушка — мелкая рыба Балтийского и Белого морей

[6] осетровое спинное сухожилие

[7] мякоть рыбы или мясо, подцвеченное шафраном, свёклою или морковью

[8] рыбой без костей

[9] баранья печень с плечиком барана

[10] в конце осьмого на десят века вместо слов «росол» или «поливай» стали говорить: «соус»

[11] холодное соление, подаваемое в мисках

[12] подробно (петимерск.)

[13] лента — девичий головной убор, подобие мягкой кики

[14] турецкое название албанцев

[15] местность на севере Персии

[16] бессмыслица

[17] много поручений

[18] остаться без средств существования

[19] рай в суфийско-исламской теософии. На деле убийцу («асассина» или «федави») во сне от опийного опьянения переносили в отдалённое место с красивым дворцом и женской прислугой. После недолгого нахождения там федави опять усыплялся и переносился в дом к хозяину, моршиду. Таким образом, отправляемый на опасное задание человек был уверен, что в случае смерти попадёт в прекрасный дворец с водой, едой и красивыми женщинами.

[20] Иисус Христос

[21] нож, который носили за голенищем сапога

[22] шелеп — мешок, наполненный сырой землёй. При порке, в отличии от кнута, не пересекал мышцы.

[23] корзно—плащ, надеваемый в один рукав

[24] Эй, господин! (фр.)

[25] Вы Фон из германских земель? (искажён фр.)

[26] Да, наверное, я (фр.)

[27] Я знаю, кто вы! Вы — шпиён (искажён. фр.)

[28] Вы ошибаетесь, молодая госпожа! (искажён. фр.)

[29] Я всё расскажу Федулу Ивановичу! Он отведёт вас в приказ! (искажён. фр.)

[30] черезчур много, очень много (пора — немало, достаточное количество)

[31] митушать — движениями ног прилаживаться к музыке, например: «трясут (в танце) руками и митушают ногами»

[32] женщина, вы не имеете (права) (нем.)

[33] восемь

[34] нет (нем.)

[35] верни мою шляпу (нем.)

[36] падаль, мертвечина

[37] Стой! (нем.)

[38] Верни! (нем.)

[39] твоя имя Циновиц (искаж. нем.)

[40] Фон Циновиц. А кто ты? (нем.)

[41] твоя король хотеть ты убить (искаж. нем.)

[42] что? (нем.)

[43] Я нет ты убивать. Я мог тебя находить, значит другой федави мог тебя находить. Уходи из Москвы. (искаж. нем.)

[44] подростку

[45] Война — это плохо, Циновиц. Женщина лучше война. А она хорошая жещина.(искаж. нем.)

Глава 10

Время — что это: поток, или озеро?

Или же, время — это морской прибой?

Как обрести зрительную картину — пускай даже и упрощённую — того, что происходит с людьми, чувствами, народами, природой, вещами, царствами после какого-то количества восходов и закатов?..

Как описать словами некий отрезок времени? Как получить наиболее полное представление о жизни в иные времена?

Когда-то давно люди так же, как и мы, ходили по земле, жили в жилищах, ели еду, работали, развлекались, смеялись, плакали. Совершенно как и ныне, наши предки влюблялись, женились, растили детей, старились, скорбели по умершим, умирали сами. А кругом их была та же земная природа — плодородная почва, зелёная трава, высокие деревья, весёлая речка, тихое озеро, бурное море, белый снег, холодный лёд.

Всё так и есть. Однако, приглядевшись пристальнее, потомок различит, что ходил пращур ногами, обутыми в нечто вовсе невиданное, да и одет был иначе. Ездил он также по-другому, пищу ел для теперешних людей непривычную, жил в жилищах, не весьма похожих на нынешние, и спал тоже на постели, не такой, как сейчас.

Тем не менее, всё это — различия застывшие в мгновении, необъёмные.

Понаблюдав ещё, обнаруживаешь, что и женились, и воспитывали детей, и заботились о старших прадеды не так, как делают в наши дни. У них тоже были и родственники, и друзья, и чужие, и враги, однако, дружили они зачастую крепче, а к родне относились гораздо почтительнее, нежели мы сейчас, по-другому враждовали, не так, как мы, сближались с незнакомцами, да и уход из этой жизни обставляли иначе, чем далёкие потомки.

А ещё в старину был царь, человеческое воплощение державной власти, и чувства к нему людей всех сословий были совершенно особыми — странными, непонятными для тех, кто живёт теперь…

Не складывается ли постепенно картина? В ней всё ещё мириады пустых мест, и тем не менее, обстановка уже приобретает объём, или же, как в старое выражались время, толщину. А пусто́ты, когда они обозначены, заполняются уже без великого труда.

Наприклад, не отличались ли тогда природные условия? Задавшись этим вопросом, мы отыскиваем в книгах упоминания о том, что во времена оные и зима была студёнее, и весна наступала позже. Лесов было многократ больше, чем ныне, дороги же были у́же и грязнее. Оттого предки наши зачастую предпочитали путешествовать в холодное время — пусть зябко, зато по накатанному твёрдому пути.

Тпру, тпру, тпр-ру-у! Куда так подробно? Зачем современникам столь много сведений о делах давно минувших? Своей обыденки невпроворот, а тут ещё изволь совать палец в нос и обдумывать времена оные, о коих уже и не вспоминает никто…

Ответ всегда один: знание прошлого нам нужно для размышлений о будущем. Осознание течения времени нужно каждому для того, чтобы не потерять самого себя.

Но осознавать течение — разве это означает: знакомиться с таким великим количеством подробностей прошлого? Мы же, всё-таки, живём в настоящем. Не опасно ли слишком часто подолгу оглядываться при движении вперёд?

Вопрос, на который однозначно не ответит никто. Одно замечание, всё-таки, сто́ит сделать: полезнее для человека оглядываться на прошлое народа своего, нежели чужого.

I

Тихо и сыро утром опосле грозы. Едва зарозовел восток, все птицы Москвы дружно запели, сообщая окружающим, что прогнали тучи и привели на небо солнышко. Разбуженные ими, начали выходит из своих домов горожане, дабы потянуться и продышаться на воздухе. Чуть позже других проснулся и Матвей, как всегда, один в постели. Натянув сапоги, глава семейства вышел на двор, где хлопотала жена. Та, увидев проснувшегося мужа, стремглав бросилась в дом. Когда в горницу вернулся и хозяин, на столе уже стояли тёплые, едва из печи закуски.

За завтраком Капитолина сказала:

— Подкрепимся малость, да пойдём на Дмитровку, сообщим барыне Урусовой, что ты дома, а то они тревожилися. Затем, как от Шереметевых выйдем, мне надобно к Володимирской — у Улиты всё порасспросить — а ты ж, чаю, к Никифору на съезжий ваш побегишь? Но чтоб вином не упиваться и дома быть до свету!..

Рогаточный на Каменном мосту снял шапку, широко распахнул руки и поприветствовал:

— Здоров буди, Матвей! А энто здесь, стало быть, хозяюшка твоя?

— А откуда мы вашей чести знакомы? — удивился Московский житель.

— Кто ж вас не знает, Матвей? И о хозяйке твоей люди доброе сказывают, — туманно ответил мужик.

Пройдя по Моховой мимо дома Анны Логиновны, Комаровы свернули на Дмитровку и невдолге постучались в шереметевские ворота.

Дворовый тут же, без доклада, впустил супругов в дом, где их встретила сама Ирина Фёдоровна и отвела в покой Варвары Петровны. Там сидели Наталья Никитишна вместе с младшей Шереметевой и какой-то маленькой девочкой. Все трое, укутанные в тёплые шали, пили молоко с мёдом.

Коротким разъяснением отделаться не получилось. Гостей усадили за стол и заставили всё рассказывать в подробностях. Подали чай с мёдом и оладьями. Выслушав рассказ Матвея, княгиня поведала о своих с Варварой Петровной приключениях, и как неожиданно и чудесно спасла их крошка, сидящая рядом.

Когда все новости были пересказаны, и Комаровы начали откланиваться, хозяйка решительно их остановила, заявив, что настало время обеда, и уже даже накрыто.

Уйти с Дмитровки супругам удалось лишь далеко за полдень. При выходе на Охотный они встретились с высоким черноволосым бородачом в смурном казакине, идущим об руку с бледной худой девушкой.

Детина внимательно посмотрел на Капитолину и спросил:

— Ты Мотвей?

— Да, ваше здоровье, Матвей Комаров.

— А я Скендер. А то твой жена? А вот Дунка, мой жена будэт. Мы церков был. Батушка гаварыл. Тэбе всэ искал, Мотвей, тэбэ и Ныкыфор. Прыходы вэнчаные!

Поклонившись через руку, свой продолжили путь супруги. Скендер оглянулся и ещё раз пристально посмотрел на Капитолину. Дуняша уже разворачивалась в сторону шереметевского дома, как её неугомонный спутник сорвался с места и подбежал к Капитолине. Схватив Матвееву руку, он почти крикнул:

— Ты добрый баба, сэстра! Мотвей, прыходы жена тоже вэнчаные!

— Всенепременно, ваше здоровье, мы купно с хозяйкой моей придём, — ответил несколько озадаченный Московский житель.

— Я Скендер, Мотвей! И братэц Федул мэнэ как брат. А то — Дунка, мы скоро церков вэнчаные, мой хозяйка будэт. А твой хозяйка, Мотвэй, мэнэ как сэстра.

— Откуда ж мы вам известны, ваше здоровье? — спросила Капитолина.

— Прощения просим! — вставила слово подошедшая Дуняша. — Его недавно на дворе у барыни Салтыковой сильно побили, а господин сыщик выручили и к Шереметевым привели. Он оттого господина сыщика «братцем» кличет, а все, кто у барыни Шереметевой бывают, ему как родня. И вечор тоже ехал по наказу господина сыщика да и сустретил на улице вдовушку с Мясницкой, что бывают у Шереметевых, и по-родственному с ней говорил. А они чего-то испужалися, кричали: «Не убивай!» Ему обидно было.

— По моей эстиме[1]… Мне мнится, ваше здоровье… — начал Матвей, на ходу перестраиваясь на свойский ход беседы. — Эх-м, Скендер, друг, что та вдовушка вашей… твоей бороды испужались. Эх-м, бород в Москве, без дискура, довольно, но твоя чёрная, что для местности нашей заобычно… Ты их прости! Мы, вот, тебя не боимся. И хозяйка моя тоже не боится.

Капитолина кивнула и улыбнулась в подтверждение мужниных слов. Затем она обняла и поцеловала Дуняшу.

Охотный ряд приветствовал чету извечной своей толкучкой и гамом продавцов и покупателей, шутками и прибаутками, которые почище балаганных представлений, и, к тому же, даром. Протискиваясь сквозь людской водоворот, Комаровы вертели головами, показывали пальцами друг другу на разных балагуров и счастливо смеялись. К их удивлению, многие незнакомые люди кивали и даже кланялись Матвею и хвалили его хозяйку.

Что за весть облетела Москву? Откуда, вдруг? Кто её пустил?..

Близ Воскресенских ворот Капитолину окликнули. Супруги остановились. Сзади к ним спешила Улита. Едва подойдя, она начала скороговоркой, возбуждённо размахивая руками:

— Ой, что вечор было, что было! Ты и подумать не можешь, что было! Я и сама не ожидала, что такая толпа народу соберётся. К нам-он в палату набилось полно, а снаружи столь ждёт, что ни во всю жисть не перечесть. А меня-то, вдруг, сумнение одолело: коли мы при каждом-эт переходе будем деньги собирать, у преображенских-то драгун скоро карманы пусты станут, оне выйдут, да и пойдут в приказ, а тебе ж время надобно! И решила я потянуть, и до поры другой платы не брать. Встали мы истуканами. Питирим, слышь, кахтан скинул, а я-от ему-то, слышь, шепчу: «Так скоро не снимай!». Он кивнул, и с важной рожей, слышь опять кахтан на плеча накинул. Я подвязку-то из-под платья вытащила, и, как в подлинной, слышь, господской-он пиесе, руку-то вытянула, да и на пол бросила.

Баба ухватилась за животик и согнулась от смеха. Спустя некоторое время Улите удалось с собой совладать, и она вернулась к рассказу:

— Подвязку-то, вишь, бросила, а чулок-то спадывать стал! А мне ж, слышь, ещё долго ходить-то! Я-от истуканом-то стою, а сама, знай, через юбку ногу рукой прижимаю, чтоб он, чулок тот, вовсе-эт не свалился!

— Премногая вам благодарность, тётка Улита! — поклонилась в пояс Капитолина. — Не будь вас, как бы моего хозяина вызволить получилося? Ума не приложу! Всё лишь благодаря вам!

— Точию так, ваше здоровье, тётка Улита, весьма и весьма вам благодарен! — поддержал жену Московский житель. — Без вашего сикурсу[2] сидеть бы нам… там, где сидели, а хозяйка моя без меня…

Матвей прослезился.

Нищая замахала, перебивая прочувствованную речь, руками, убедилась, что все замолчали, и возобновила рассказ:

— Переходим, стало быть, мы в ину палату, а Питирим-то удивляется: «С чего промен не собираем?» А мне ж того и надобно — время-то идёт! Ну, снял он кахтан, а у меня ж соображалка встала-он на тянучке времени, а про другое-то ничего, уж, и не думаю! Нет бы мне чулок стащить, что без подвязки — нет, я и с другой ноги подвязку сняла. И тот чулок тоже спадать начал! Что делать? Ну, тут дошло до меня: надо юбки приподнять. Я-то их слегка приподняла, опустила, и энтак томно-то: «А-ах!» А Питирим-то!..

Улита сызнова согнулась пополам от счастливого смеха. С трудом подавив остатки веселья, баба вытерла набежавшие слёзы и продолжила:

— …Он настрой-то уловил, и-эт ко мне, стало быть, руки-он так неумолимо тянет. А я сызнова юбками — верх-вниз, и: «А-ах-х!..» Тут у меня один чулок-то полностью свалился! Я, стало быть, стремглав в ину палату, а все ж за мной! Питирим-то моему хозяину-он шепчет: «Берите промен за вход, а то шиш в конце получим, токмо зря два часа протопчемся!» Он-то надеялся на куш никакой-какой. Я ж про тебя, Капитолина, ему ничего не сказывала. Стал Тимофей мой плату за вход в ину палату брать, а я себе мню: «Пока ещё все при деньгах, оно, может, и лучше: время ж тянется. Ну, собрались зрители, а я им чулок из-под юбки вытягиваю, высоконько энтак подымаю над всеми, и — на пол бросаю. Гляжу, а мужички-то, мужички — волнуются! У кого глаза кровью наливаются, кое-кто инда руки ко мне протягивает… А хозяин-то мой, Тимошка!...

Улита опять наклонилась и затряслася от смеха. Обоими держа руками рот, она разогнулась и вернулась к рассказу, временами не сдерживаясь и прыская от распиравшего веселия:

— Хозяин мой, как, слышь, увидал, какой мне от сторонних мужиков почёт, плечи-то расправил, и гордо на всех с высока погладывает. Видали, мол, какая у меня баба?! А сам-он забыл, что по-эт представлению, по пиесе-то, я-от новобрачная, и муж мне, слышь, Питирим. Но тот-то сам не сплоховал: как давай кругом меня обходить, и ногама-то всяко вышагивать, и рукама-то трясти — ни дать, ни взять, подлинной танцор — и грозно энтак на мужиков смотрит. Дескать, не отдам вам-ста своей невесты, моя она, законная! И вдругорядь ко мне руки тянет. А я юбками — вверх-вниз и: «А-ах-х!» — И в ину палату! Мужики заволновалися, кричат: «Что за беготня?! Давай здесь!». Но хозяин мой, слышь, пушкой об-он пол ка-ак стукнунет, ка-ак рявкнет: «Нишкни, миряне! Молодые-он к брачному ложу переходят своим путём, и нечего шуметь!» Миряне, стало быть, сникли, и покорно стали платить за вход дале. Мне инда жаль их стало. Мы ж не всех думали обмайданить, а одних токмо преображенских. А получилось — всех без разбору…

— Как же вам в конце успелося невредимыми уйти? — спросил Матвей.

— Ты что, хозяин! Тётка Улита не любят, чтобы их перебивали! — одёрнула мужа Капитолина.

Улита, отирая слёзы с глаз, удовлетворённо кивнула молодухе и повернулась к Московскому жителю.

— А так и успелося: стали плату брать за вход в каждую другую палату. Мужиков сразу же поубавилось. Мы вперёд ушли, а хозяин мой деньги собирает. Слышим: просят его: «Поверь в долг, нынче уж вышли[3] деньги»! Тогда Питирим моему пошептал, тот и объявляет: «Нынче было бракосочетание мамзель Ули, а на неделе будет женитьба мамзель Пипи. Тогда приходите уже с запасцем, иначе ничего посмотреть не удастся!» Тут мы с Питиримом — давай, Бог, ноги! А то неровно, кто в окошко подзирать наладился б — мы тогда в жизни незаметно не вышли б!

Будто спохватившись, баба поменяла предмет разговора и сказала Матвею:

— Ты иди, уж, что тебе нашу болтовню слушать? Тебя-то вон, Никешка с Федулом уже на бережку дожидаются. Ты иди, а мы поговорим, и я хозяйку твою потом провожу до дому!

II

Выйдя за Яузские ворота, Матвей попал в царство росы. Крупные капли блестели и на траве, и на листьях кустарника, и во всех самых немыслимых местах. Как ни берёгся молодой человек, а всё же основательно намочил и кафтан и сапоги, пока пробирался по тропинке в сторону реки на звуки смеха и разговора, доносившиеся оттуда.

На полянке у речного берега сидели на чурбачках и неспешно беседовали сыщик и Непорочный отрок. Завидев Московского жителя, оба шумно его приветствовали. Как оказалось, там же стоял ещё один предусмотрительно принесённый чурбак, на котором вновь прибывший и расположился.

Федул Иванович возобновил разговор. Рассказывал он о приключениях прошлого дня.

— …Приехал, стало быть, в Воротники, а там уже меня все поджидают. Провели в горницу, усадили, и говорят, мол, душегуба с душегубками на конюшне держат. А я им: «Вы что ж, не разобравшись, государыниных подданных душегубами поносите?! Иль вам неведомо то, что шельмовать людей одним лишь властям поволено?» А они мне: «Те сами так себя называют». Что ж, взошёл в горницу, сел за стол и велю: «Зови первого суды»…

— В Воротниках — энто не там, где мальчик пропал? — уточнил Матвей.

— Там, там! — отвечал Никифор. — А знаешь, кто его отыскал? Тот Пескарь, что тут у нас деньги клянчил. Мы о нём вовсе и не думали, а он-то каков оказался!

— Пескарю девчонка малая сообщила, — вставил Левшин. — А тот меня позвал, так я и поехал, а то полицейские б унюхали, да и себе б дело заграбастали, и поимку злодеев. А какие те злодеи?.. Но вы ж слушайте, что дале было!

Удостоверившись, что друзья замолчали, сыщик продолжил:

— Приводят человека пожилого, по виду купца. Тот с порога — бух в ноги. Я сообразил, что тотчас начнёт своё: «Батюшка, виноват, не губи…» и прочую меленду. До второго пришествия ничего понятно не будет. Так я ещё до его слов ка-ак заору на него: «А нут-ка, сей же секунд встань и внятно мне разъясни, в чём твоё дело!» А Пескарь-то как затопочет ногама, как зарычит! И Скендер чернобородый тоже. На него и так-то поглядеть — коленки подгибаются, а он глаза выпучил, топает и рычит. Купец подскочил, аки елень юн[4] «Молю вас, — плачет, — дочку так не мучьте!» А я ему: «А в аду-то демоны к тебе с ней так приступят, что тебе здешние кары детской шалостью покажутся! Выкладывай всё начистоту!» А рядом двое рычат да по полу топочат. Даже зеваки, что у окон подзыривали, все от страха поубежали.

Федул Иванович перевёл дух и продолжил:

— Принялся тот рассказывать. Сам он купец Саввантов, вдовец, дочку один растит. Некоторое время тому его барская барыня заприметила, что хозяйская дочка с горничной девкой часто шептаться стали. Она и заподозрила, уже не ходит ли кто тайно в их дом. Обо всём сообщила хозяину, и тот велел повнимательнее посматривать. А к дочке-то хозяйской до того сватался один вертопрах. Купец велел о нём порасспросить, и узнал, что тот выехал из поместья в Москву на службу, живёт один, без прислуги. Но всё бы ещё ничего, да рассказывали о нём ещё, что играет. Что ж известное дело: проигрался, или как, Матвей, профершпилился?

Московский житель неуверенно кивнул. Федул Иванович усмехнулся сам себе, помолчал, и заговорил сызнова:

— …Ну, так, спустил, стало быть, вертопрах денежки под горку, да и решил поправиться с помощью купеческого приданого. В Питере такое, слыхалося мне, уже за обычай. У нас-то на Москве ещё в новинку… Что ж, ясно дело, отказал Саввантов вертопраху. А тот не отступился, и решил не мытьём, так катанием своего добиться. Стал к ограде часто приходить да записочки дочке передавать. Ну, и не выдержало девичье сердце — впустила она любезного к себе в горницу. А Батюшка-то уж, предупреждённый, наготове был. Едва душеньки обнялись, как девка вбегает и шепчет: «хозяин суды идут!» Что делать? Окно не вдруг отчинишь, чтобы выпрыгнуть, да и во дворе собаки… Ну, дочка с девкой открыли сундук, вытащили сколько-то рухляди, положили внутрь вертопраха и сарафанами сверху прибросали. Едва крышку прикрыли, как входит купец…

Левшин грубым голосом, как бы старого купца, спросил:

— Что дитя моё делает?

Затем сыщик тоненьким голоском, как бы девушки ответил:

— А отходить ко сну собираюся, батюшка!

Тут он поменял голос на свой обычный, но далее также подделывался под речь каждого из действующих лиц.

— …Купец светёлку оглядел, узрел, что крышка сундука приоткрыта, и спрашивает: «А что, дитятко, у тебя сундук-то открыт?» — «А сарафан любимый искала, батюшка!» — «На ночь глядя?» — «Да…» — и мнётся. Купец с размаху на крышку и сядь! «Давай-ка, доченька, — говорит, — закроем всё на ночь, а то непорядок!» Продел засов в петлю, и замок повесил. А там поцеловал дитя своё в лоб, да и из светёлки вон. Дочка с девкой притащили со двора топор, пыталися крышку взломать, да не по их силам тот сундук. Тогда она уж решилася, побежала в отцовскую опочивальню и — бух родителю в ноги. «Батюшка, — рыдает, — откройте сундук, там человек спрятан!» Купец, и торжествуя, и негодуя, открывает крышку, а вертопрах уже не дышит. И по щекам его били, и тормошили, ан поздно — отошёл уже сего мира. Дочка бьётся в исступлении, девка, купец тоже рыдают, а человека-то уж не вернуть. Тогда купец решил, дабы позор домашний не раскрывать, покойника в реку бросить. Взяли с дворником оттащили его в телегу, довезли до реки, камнями карманы набили, и — бултых! Концы в воду.

Федул Иванович передохнул, оглядел слушателей и рассмеялся:

— Думал Саввантов, что пузыри вышли, и сказка вся, ан не тут-то было: дворник опосле той ночи заважничал, что твой атаман разбойничий. Работать вовсе перестал, день за день требует у хозяина на вино, и всё укоряет смертоубийством да пужает, что в приказ сообщит. Дальше — пуще: стал приставать к горничной девке дочери. Та от него — ну, бегать. Я, мол, на такое не согласная. Дворник тогда к хозяину: «Коли девка от меня нос воротит, нут-ка накажите дочке, чтоб они меня уважили! Мол, мы теперь все одной верёвочкой повязаны, стало быть, меж нами господ и рабов нет. Что делать? Стал купец задабривать дворника обещаниями да на вино давать больше, а про себя уже начал подумывать, как бы и его, аспида извести? А в завершение, ещё и дочка стала высыхать. Днём ничего не ест, лишь плачет без перестачи, ночью не спит, тоже плачет. Саввантов уже учал подумывать: а не пойти ли вслед за вертопрахом тем — тоже в реку? Одно, сказывал, держало: боялся, что когда его не станет, и дочка руки на себя наложит. О ту пору Пескарь-то в слободу и пришёл…

Как будто, на зов, из-за кустов появился сам Козлобрадый, важно выпятив грудь и по-особому, с вывертом ступней наружу, вышагивая по тропинке. В руках у него была большая корзина, из которой выглядывали немалая бутыль вина и какие-то соблазнительные съестные припасы. Поставив с размаху корзину на полянку перед сыщиком, мужичонка заговорил с надрывом обиды в голосе:

— И что ж, барин, вы меня с собою не взяли, когда суды пошли?!

— Ты ж дрых — на весь дом храп стоял. Я подумал-ста, чего тебя трясти? Вечор намаялся, так теперь-ста нут-ка отдохнёт.

— Нечего, барин, так про меня думать! Нынче убедилися, ведь, что моя служба годная? Нынче надобно куды вам, туды и мне!

— Вы, Федул Иванович, ево к себе позвали на наслег? — недоумённо спросил Никифор.

— А куды было его девать? Службу верно справил — исполать. Ну, пока места для жилья не подыщется, решил: пускай у меня в сенях поспит…— отвечал Левшин.

— А как же хозяюшка ваша, Анна Говриловна? Им же токое по душе не придётца…— продолжал допытываться Непорочный отрок.

— Ты! — крикнул Пескарь. — Думаешь, я забыл, как ты меня за караул брал? Думаешь, не помню, как ты меня за шиворот хватал и словами всякими поносил?!

— Что за небывальщины такие вы сказываете, ваше здоровье?! — вмешался Матвей. — Как бы мог Никифор здесь вас арестовать? Ему ж и посадить вас некуда…

— Было, Мотвей, было! — прервал его друг. — я осерчал на то, што он про наш съезжий на весь город раззвонил…

— Молод ещё на меня серчать! Мальца в Воротниках кто нашёл? Я! А ты где о ту пору был?.. — разошёлся Козлобрадый.

Соскучившийся перебранкой Левшин перебил, спросив, указывая на корзину:

— Ты где раздобыл энто богатство?

— А я, как встал, побёг в Кожевники к вашим ярыжкам, что у дома барина Закревского стоят. Им там уж все ваши, барин, заслуги известны: и как убивца поймали, и как мальчика, с моим пособлением, отыскали. Я из них отобрал четверых и повёл на Вшивую горку. Там…

Пескарь запнулся, немножко подумал и продолжил:

— …Слыхалося мне, на Москве шалога есть — у честных людей деньги отымают и в шалаше пропивают. Мы тех шпыней нашли, да деньги у них отняли, а затем и в шалаш пошли. Ярыжки за пеню[5] велели вина принести, да там же и бражничать стали, а я собрал лукошко, и к вам суды.

Федул Иванович порылся в лукошке и радостно провозгласил:

— И чапорушки принёс! Доглядливой какой!

Сыщик достал три посудины, одну оставил себе, а две другие раздал Матвею и Никифору.

— А тебе, — повернулся он к Пескарю, — Анна Гавриловна не велела. Так и сказала: «Узнаю, мол, что тот землерожий сызнова пьяным напился, велю тебе утопить его в реке. Пока-ста не утопишь, в дом не войдёшь». Так и сказала. Стало быть, закуски ешь, да воду пей, а вино не для тебя нынче.

Тем временем, ещё один человек появился на полянке — знакомый Московскому жителю и Левшину Штап помещика Закревского с лапотной рожей. Сняв шапку, он приветствовал сыщика:

— Наш барин шлёт вашему благоутробию поклон, и велит сказать, что некрут ваш к нам доставлен, теперь пойдёт себе служить. К тому же они просят ваше благоутробие принять от них подарок.

Мужик вытащил из-за пазухи завёрнутую в тряпицу пистолю и с поклоном подал её Федулу Ивановичу.

— Барин наш у барыни Салтыковой отобрали, и сказали, что вашему благоутробию она нужнее.

— Гляди-ка, — заметил Лешин, — совсем, как моя! Та, что я давеча, Матвей, у вас оставил!

«Лапоть» повернулся к Московскому жителю.

— А тебе, Матвей, будет от нас на память засапожник. Дай- ка денежку! Острого ж в дар не дают. Надобно купить, либо в карты выиграть!

Пескарь оживился, повернулся к Штапу и спросил:

— А у вас, твоё здоровье, ещё нет ли засапожничка? Мне тоже изрядно надобно!

— Ты што ж, Пескарь, у людей клянчишь?! — возмутился Никифор. — Люди от сердца дарят, а ты ещё вымучивоешь сверху!

— Ты! Мальчонку ты ли нашёл? Я! — набросился Козлобрадый на Непорочного отрока. — А каково его было искать, ведомо ль тебе? А с убивцем разговаривать каково, а? Ты непонятно, где, слонялся, а я службу нёс!..

Друзья разом попытались что-то возразить в ответ. Сыщик громко прочистил горло. Все замолчали. Толстячок заговорил:

— Пескарь тут подлинно дело сделал исправно. Как он со Скендером тех отца с дочкой напужали!..

— А что за дело? — спросил Штап.

— Федул Иваныч, вы што дале было росскожите! А передки мы их здоровью сами потом объявим! — предложил Никифор.

Пескарь, тем временем, подал чапорушку пришедшему мужику. Все выпили, и Левшин продолжил прерванный приходом «Лаптя» рассказ:

— …Понятно стало, что за оказия такая приключилася. Стал я соображать, как быть? Потребовал вина — подали честь по чести. Думаю: пока соображается, послушаю-ка дочку. Отослал Саввантова, велел дочку с девкой привести. А Пескарь-то хлопочет: «Вино барину подай, того отведи, девок приведи!..» Я его хлопотами там, как сенатор в Сенате, сидел. Исполать, Пескарь!

Козлобрадый раздулся от важности и свысока поглядел на окружающих. Сыщик продолжил:

— Он же, ведомо ль вам, не токмо мальчишку нашёл, ещё и меня дождался, и кто лиходей, выяснил. А не приди я, что бы было? Полицейские засекли б Саввантова с дочкой до смерти, а там, уж, хоть и трава не расти!

— Однако, Федул Иваныч, та семейка тоже никак не агнцы! Когда б их замучили, так, и ништо, поделом! — заметил Никифор.

— Ты, брат, неверно сказываешь! — вмешался Матвей. — Нас с тобой третьего дня кнутами секутировали, не установив вины. Разве сие есть суд? Сие — произвол! А Федул Иванович желали в деле андетайно разобраться, без произволу…

Козлобрадый, коего давно подмывало высказать своё неудовольствие Московскому жителю, перебил и крикнул:

— Ты! Думаешь, я забыл, как ты, алтынник[6], мне рубля на вести не дал? Я вестей хотел принести, чтоб для всех, и для полковника нашего важны были, а ты мне не дал! Так, теперь язык прикуси и нишкни, коли самому ничего не умеется! Тебя побольше чином господин речь держат!..

— Ваше здоровье! — перебил его обличение Штап. — Статочно, на нашем дворе найдётся для вас засапожник. Коли ваш барин вам поволят, пожалуйте со мною! Сего же дня вам и отдам.

— Ступай себе! Да не забудь грошика отдать за нож-то, — разрешил сыщик.

Почти не землерожий Отыскатель и Разоблачитель гордо оглядел друзей и повернуся уходить по тропинке к воротам. «Лапоть» поклонился и пошёл за ним, провожаемый словами:

— А ты передай барину, дескать, Федул-ста кланяется на дружбе и на подарке! Да вскорости и сам в гости заедет!

III

По уходе мужиков Левшин возобновил рассказ:

— …Привели дочку с девкой. Как ввели их, так Пескарь сызнова зарычал да топать стал, а Скендер столбом стоит. Слаб он на девок оказался… Смотрю: и та, и другая в слезах, головы опустили. Горничную спрашиваю: «Ты-то подневольная, чего тебе убиваться?» А та: «От вины не отрекаюся, с хозяевами обще виноватая. Но уважить дворника в его похоти не согласная!» Тут дочка купеческая стала у неё руки целовать да прощения просить. Даже меня в слёзы ввела! Смотрю: и Скендер прослезился, и хозяин дома, и хозяйка его. Один Пескарь грозно хмурился…

Толстячок поморгал увлажнившимися глазами, выпил, и продолжил:

— …Думаю, с энтими всё понятно, однако, как же теперь дворника сыскивать? Он-то, чаю, не будь дураком, уже лытка дал. Отослал девок, и в сие самое время вводят бабу. «Я, — говорит, — барская барыня купца Саввантова». Дале всё пета бяху[7] песня: «Прости, виноватая!..» Я ей: «Ты про человека в сундуке знала?» — «Нет…» Тогда отвечаю: «Незачем не свою ношу на себя брать!» И гнать её велел. Но та сообщает: дворник, мол, утром заявился вдрызг упившимся и свалился спать. А она, как про хозяйское дело услыхала, так его заперла в чулане. «Надо, — говорит, — поскорей его оттель вытаскивать, не то дверь расшибёт и убежит». Я послал с нею Скендера и ещё двух мужиков. Привезли голубчика, как миленького! Думаю, отправлю-ка его к Закревскому. Тот часто людей в рекруты отдаёт, так и сего пристроит. А с достальными всеми, думаю, что же делать?..

— Как «что делать», ваша честь Федул Иванович? — перебил Московский житель. — Всех надобно отправить в приказ, и там коллегия заседателей решит, что с ними делать. А вам будет похвала от первоприсутствующего.

— Не нам, брат, Федул-Иванычу рацеи сказывать! Лутше, нут-ка, послушаем, што ихняя честь решили! — заметил Никифор.

Сыщик тем временем выпил, закусил огурчиком и ответил Непорочному отроку:

— А что решать было? Тела усопшего уже не найти, стало быть, в приказе одно следствие — пристрастия. А как они, что отец, что дочь, и без оглагольников во всём себя винили, приказные подьячие ещё и сторонних вин на них навешали бы. А там ещё присудили бы ноздри рвать да и на работы отправить — пожилого человека да девицу, едва не девочку! Какая польза державе оттого, что у молодой дуры и её отца ноздри вырвут? Что они наработают в той Сибири — они ж и не дойдут до неё! Их не в приказ, а в монастырь отправить — так куда, как полезнее!..

Друзья с удивлением и восхищением внимали своему старшему приятелю, от которого не чаяли слышать столь человеколюбивых слов. Тот, тем временем, продолжал:

— …Отвожу я Саввантова в отдельную горницу и велю передать все имущества, крепости и стяжания в ведение хозяина дома, а самому с дочкой идти в монастырь. Купец в ноги бухнулся и давай мне сапоги лобызать! — Левшин рассмеялся. — А я-то подскакиваю, не даюся. А он-то настырно энтак ловит мои ноги, и всё приложиться норовит! Едва отвязался от него... Тут входит хозяин и объявляет: «Странное совпадение!» Дескать, по описанию вертопраха того, что в девичий сундук залез, признали чиновника, нанимавшего дом, где мальчика связанного нашли.

Федул Иванович пристально молча оглядел друзей, показывая какое значительное открытие совершил..

— Вот, оно всё и сложилось! Получается, тот профершпилился вусмерть, и думал лишь о том, где денег раздобыть. Увидал мальчонку, идущего в одиночку, да и затащил к себе в дом, дабы опосле отвести куда в деревню и там продать. А вечером сам попал в западню, из коей токмо уж на том свете выбрался. А мальчонка связанный один в доме лежал.

Сыщик покачал головою, сочувствуя натерпевшемуся мальчику и заключил повествование:

— Вот, так всё к общему удовольствию и разрешилось. Да! А тот, отец мальчика, который распорядителем стал Саввантовских владений, он и обо мне не позабыл. Отписал на меня деревеньку! Так что, будет от меня Анне Гавриловне приданое!

— О коком током приданом вы сказываете, Федул Иваныч? — спросил Никифор.

— А я же в годах уже. А она молодая. Ну, как со мной что случится? Она ж одна останется. А коли приданое есть, то уже не страшно! — засмеялся толстячок.

— Федул Иваныч! — крикнул Непорочный отрок. — Вы ещё сто лет проживёте! И Анна Говриловна вас детками порадует!

Парень с размаху кинулся обнимать старшего приятеля. Тот поглядел на молодца в упор и спросил:

— Не оставишь, ведь, её, коли меня не станет?

— Ни вас, ни хозяюшку вашу никогда не оставлю, Федул Иваныч! Токмо… Вы ж долго будете жить-поживать! Што вы, Федул Иваныч?..

Московский житель поддержал друга:

— Федул Иванович! Я вас люблю весьма-превесьма! Первого… опосле жены! И опосле Анны Логиновны… И опосле Натальи Никитишны. И опосле… И так же, как Никифора!

Матвей тоже хотел броситься к сыщику с объятиями, но два других занятия чинились тому помехой: вытирание расхлюпавшегося носа и откручиванием в обратную сторону закружившейся сверх меры головы. Отерев, наконец, нос, молодой человек двинулся, придерживая макушку, дабы не вертелась, с широко распростёртой одной рукой прижимать к сердцу дорогого приятеля.

На тропинке показалась из-за куста супруга Левшина. Грозно морща строгое лицо, женщина неумолимо приближалась к пирующим друзьям, и ничего доброго встреча с нею им не сулила.

Непорочный отрок первый заметил пришедшую, и радостно выкрикнул, высоко подняв руки:

— Анна Говриловна! А мы тут вашево хозяина обнимаем! Мы Федул-Иваныча порато любим, и вас тоже, как ихнею хозяюшку, лю… изрядно… от всево сердца… Брат, скожи Анне Говриловне, как мы их!..

Московский житель, подняв за подбородок совсем поникшее лицо и облокотившись на плечо сыщика, вымолвил:

— Брат, мы Анну Гавриловну чтим, яко аще[8] палладиум[9] нашего дорогого… Нашего почтенного… такое уже было… Анна Гавриловна, мы с вами Никифора чтим… такое тоже было…

Неумолимая Левшина стояла уже совсем близко, и длань, готовая откинуть Матвея от поглощавшего последнее вино сыщика вознеслась ввысь, когда сзади раздался резкий окрик:

— А ну, не замай[10]!

Анна Гавриловна оглянулась на голос.

— Капа! — радостно воскликнул Московский житель. — Никифор, брат, Капа нас нашла!

— Хозяйка, сестра! То ж Анна Говриловна! Оне дворянки. С ними не можно так запросто…— принялся объяснять Непорочный отрок.

— Сома знаю, што можно, чево не можно! — отрезала Капитолина. — Нут-ка, пойдём! Время спать!

— Ты мне, дворянке, такие дерзкие слова выговариваешь?! — возмутилась Левшина.

— Так, и розбирайся со своим дворянским хозяином! А мово подлово не замай. И других тоже не замай! Не крепостные тебе, — отвечала Комарова, взваливая раскисшего супруга на плечо.

Подойдя к Никифору, молодуха свободной рукой ухватила парня под локоть и потащила за собой по тропинке к воротам.

Анна Гавриловна некоторое время посмотрела вслед и, вдруг, потребовала:

— Отдай!

Капитолина оглянулась и переспросила в недоумении:

— Чево отдать?

Дворянский перст указал на Непорочного отрока.

— Энто ж наш Некифор! То ж не вещь тебе, а живой человек. Слободской, вольной! Как можно вольново человека в други руки отдовать?

— Он… моему мужу друг, — пояснила Анна Гавриловна.

— Ну, да, так и есть… Он и там, в Пре-… там, где был, всё Федул-Иваныча кликал. Пора бежать была, не то, пришли б, и не выйти б нам никогда… А они с Матвеем всё хозяина твово выкрикивали…

Левшин внезапно поднял опущенную, было, голову и внятно произнёс:

— Никифор. Сто лет.

— Вот, и я о том. Дай, я сама его провожу! — поддержала Анна Гавриловна. — Вам в инаковую от нас сторону.

Комарова всё ещё сомневалась:

— А ты его бить, поносить всякими словами не станешь?

Левшина поджала губы и едва заметно покачала головой.

— Ну, что ж, мне ж легче! — пожала плечма Капитолина, разворачивая Непорочного отрока и подталкивая в сторону Анны Гавриловны.

Направляясь в сторону города, молодуха бросила через плечо:

— Небось, заставишь его тащить на закорках хозяина своего! Никифор-то ещё ходячий...

Ответа на слова сии не последовало.

IV

Ночью московские улицы перекрываются рогатками и решётками. Как же выехать из городских ворот на самой заре при срочной надобности? Выход единственный: договориться со всеми рогатошными заблаговременно. Так, по всей видимости, и поступили хозяева телеги, месившей грязь ещё не высохших улиц и продвигавшейся в направлении Калужской дороги. Все рогатки перед ней открывалися, решётки отчинялись. Повозка катилась почти без задержки.

Лошадьми правила крупная дородная женщина в шали, повязанной по-вдовьи без кики, в полукафтанье и в панёве. В самой телеге осередь хозяйских узлов и мешков храпел рослый мужик в мещанском зипуне и ношенной шапке, да сверх того ещё и укрытый армяком.

Но что за несуразное обличье у усталого слобожанина — борода выстрижена до самого малого клинышка под нижнею губою, а под носом расходятся в стороны длинные тонкие усы? Эгей! Да не знакомый ли нам иноземец фон Циновиц от праведных отдыхает соглядатайских трудов на телеге, выезжающей затемно из Москвы куда-то в полуденную[11] сторону? Мещанка, тем временем, оглянулась на седока и поклажу. Ба, да не знакомая ли нам вдова увозит из города мертвецки пьяного шкодливого пруссака?

Так и есть. В страшном сём месте, где тут и там шастают разные приказные сыщики, пришлые хведавые и ещё не пойми, кто, оставаться беззащитному иноземному гуляке отнюдь не безопасно. Подумаешь, и усмотрел что лишнее — выпьет вечером, и всё забудет, как не было. А те уж, и рады наброситься! И «караул» крикнуть не успеешь, как в приказ отволокут и кнутами пороть станут. А иной какой молодчик — так и вовсе жизни лишит…

Посему, решила распорядительная женщина, что в деревне ему спокойней будет. Есть у неё за Малоярославцем и домик, и пашенка в кортоме[12]. Невелики денежки, но на вино немчуре хватит. А когда и московский дом в найм сдастся, так и вовсе привольно станет. Возможно будет попросить проезжих купцов привезти из Макарьева немецкую шляпу с полями в сажень шириной и тульскую пушечку — ему на охоту выхаживать.

Погуляет, набродится, глядишь, и дичь никакую-какую добудет, а вечерком за ужином — винца и в «хрюшки»! Всеконечно, не без ставочки — грошик либо даже копеечку пускай, уж, выиграет для настроения. Чем не жизнь?! И никаких приказных, там, и прочих разных угроз! Губного[13] она умаслит, соседних помещиц задобрит…

Не повадился бы энтот кот гулливый и к помещицам в господские игры забавляться!.. Но о том позже станет беспокоиться мещанская вдова. Она распустит слух, будто он никакой не дворянин, а… бродячий рисовальщик! Да, рисовальщик. А как попросят картинку намалевать, так и окажется, что худой изуграф[14]-то. Ну, и погонят его дворянки!

Однако, всё опоселе. Теперь же — поскорей из Москвы вон, и пропасть из виду и памяти у всяких страшных властей! Эк, расхрапелся-то Хвон — во всей округе слыхать! Пускай! Как проспится, Москва далеко будет. А штофик — совсем рядышком. Так, от штофика к штофику, и доедут себе…

V

Утром дворник доложил Ирине Фёдоровне, что к воротам подходил парень и подал письмо для княгини. Сложенный листочек был тем же часом гостье доставлен. Наталья Никитишна с трепетом развернула бумагу и прочла:

«Весма преватно. Кнегине Ноталье в руки.

Светлому солнышку, лебеди белой, дорогой Ноталье Некитешне челом бьёт твой знокомец Некифор што ономнесь в поместье твоём у тебя гащивал…»

Урусова вздохнула. От мужа надеялась получить она весточку, а не от досужего городского увальня. Однако, всё же, письмо — может статься, важное сообщение, либо просьба. Княгиня вернулась к чтению.

«…Извени, дорогая душа-кнегинюшка, зо то, што долго тебе не песал. А пешу я тебе о том, што доле о тебе зоботитца не могу, поелику надобно зоботитца о Федул Иваныче и евонной фомилие. Пожалуй, дорогая душа-Ноташа, не имей на меня сердца! Мы с тобою люди разные. Ты — кнегини, а я всево-то мещанин даже не с Посаду, а со слободы. При твоей-то кросе непременно добрый нойдётца твоево звания человек, и учинит твоей жизни увеселение. А меня лихом не поминай и прости. Зо сим ручки твои белые и ножки целую, и покорным остоюся твоим слугою и богомольцем Некифор Коренной».

Урусова подняла от чтения глаза и вздохнула.

— Что-то важное? — спросила её Таисия Григорьевна. — Преставился кто, либо что?

Наталья Никитишна улыбнулась.

— Нет, что вы, мон кур! Думала я, что лишь муж у меня пропал, а, оказывается, и тайный помощник у меня был, да и тот уже от меня отказался…

— Энто что ж за помощник такой выискался?! — возмущённо вопросила старшая дама. — Уж не Никифор ли тот, околотень, озорует?! Ну, так мы на него мигом управу найдём!

Княгиня рассмеялась:

— Ах, что вы, мон кур! Оставим ему, он же извиняется! Просит не иметь сердца…

Помолчав, Наталья Никитишна добавила:

— Зато, какой наш Фео добрый малый стал! И с Капой они душа в душу! Загляденье, а не семья… А моя семья — мои крестьяне. А что, душенька, не выехать ли нам теперь же домой? Что-то мне по поместью заскучалося…

Таисия Григорьевна закивала:

— И впрямь, душа, в гостях, оно, что и говорить, привольно, особливо, у хозяюшки нашей, — она с поклоном улыбнулась Ирине Фёдоровне, — а дома-то, всё одно, лучше.

— Что ж, — сказала Шереметева, — силком не держу. Сегодня соберётесь, а завтре опосле завтрака и двинете.

— Чего ж нам собираться, разве подпоясаться? — возразила Урусова. — Я полагала нынче же, отзавтракав, и поехать…

Хозяйка, обхвативши вмиг распухнувшую голову, побежала отдавать наказы поварихе.

Испокон веку отправлялся на Руси чин провожания.

Императрицу Елисавет Петровну Кроткую зачастую проваживали до самого места поездки. Для того наряжался особливый поезд возов с выпивками и закусками. С каждым новым шагом хозяин дома наливал и подносил государыне кубок, а рядом наготове стоял дворецкий, держащий тарель[15] с закускою. Отчего, бывало, и версты в день не способна была проехать ея Величество — уставала, и располагалася в ближайшей же избе на отдых. А с утра сызнова проводы — по кубку на каждый шаг лошади...

Дочка дорогой подруги, всеконечно, никак не царица, но, уж, до Никитских-то, худо-бедно, всяко проводит её московская дворянка.

Эй, домашние! Эй, челядь! Все переодевайтесь в выходное! Лезь в погреб, ключница, готовь, закуски, повариха, конюх снаряжай подводу для гостинцев!..

VI

Высоко-высоко над Ваганьковскими чердаками, Высокопетровскими куполами, над лужами Егупьевской, слякотью Лубянки и столпотворением Охотного ряда, над шпынём Ивановской колокольни, над Красной площадью с Васильем — над всей Москвой парит-летает сокол. И далее продолжает неспешно кружить-прогуливаться покоритель выси: над Дорогомиловской, над Новодевичьим, над Донским и Симоновым, над Головинским дворцом, и налево, на другой круг к Китаю-городу…

Заслышав его пронзительный клич, прохожие на улицах, торгующие на Охотном, воротные у городских ворот, хозяйки во дворах и даже баре в каретах задирают глаза к небу, пытаясь понять: откуда такой резкий свист? Ан, нет никого там, откель слыхалось! Будет вам небесный властелин над одним местом торчать — как же, дожидайся! Для того, чтобы его увидать, надобно какое-то время понаблюдать за небом, поупражнять глаза. Тогда пернатый приятель покажется и вступит в разговор.

— Эй, вы, низкоползающие двуногие недоразумения, забыли, небось, меня? А ещё друзьями называетесь!

— Здоров буди, крылатый друг! Что и говори, последнее время смотрим всё больше под ноги, думаем о приземлённом, о том, что под носом, а поднять глаза и удивиться простору небесному забываем… Ты пожалуй, дорогой, не держи зла!

— Ну, что с вами поделаешь? Так и быть, прощу и на сей раз! Соколы ж на то и даны людям, чтобы напоминать им о выси. Вы, уж, не упирайте так очи в землю, временами хотя бы на колокольню поднимайтесь, что ли!..

— Что ж видно с высоты, соколик-дружок? Не расскажешь ли, какая завтре будет погода?

— Эх, вы, бескрылые приземлённые твари! Ужели единственное, что вас занимает в небе, это прольётся ли сверху вода?! Взгляните: отсюда видны луга, поля, реки и леса, равнины и горы, облака, солнце и звёзды! Весь Московский край можно обозреть, а вы заладили бубнить: «Дождь да ветер, вёдро да ненастье…»

— Винимся, небесный брат, не достаёт нам полёта! Когда его в мыслях нет, где ж ему наяву взяться?..

— То-то, землеползающие! Не будь меня, небось, и думать бы о возвышенном забыли!.. А вам недостаёт сердца временами помахать рукой в благодарность! Эх, вы, друзья!..

— Машем, машем, дорогой пернатый приятель! Поверь, мы тебя чтим и ценим! А дале овиди[16] ты заглянуть можешь? Расскажи, что там дале, за чертой?

— Ничего нет проще: взмахнул крылама, поднялся выше — вот, и овидь разошлась! Всё видно дале Московии, и везде Русь: Смоленщина, Рязанщина, Володимирщина, Тверской край, Калуга… Подняться выше — и всё ещё будет Русь кругом: Волга и Заволжье, Новгородчина, Псковщина, Черниговщина, Брянщина… И вовсе к солнцу подняться — по-прежнему, Русь будет.

— Ух, ты! Когда ещё улучится такое своими глазами посмотреть? А ты уже всё рассказал! А скажи, душа-сокол, время… Не пространство, а время — тебе видно? Можешь ли ты про предбудущее рассказать?

— Ну, нашли себе кукушку… Эх-эх-эх, неволя какая… Добро, попытаюся, коли так спрашиваете… Вон, едет по Волоцкой дороге домой в поместье княгиня Урусова. Весь остаток жизни Наталья Никитишна проживёт соломенной вдовой, ожидая возвращения исчезнувшего супруга. Хотя… там, далее, не всё ясно. Одно сомнения не вызывает: крестьяне деревень княгини не перестанут благословлять свою судьбу.

Далее следует всё, что ещё открылось крылатому прозорливцу, и что поведал он любопытствующим двуногим друзьям.

…Варвара Петровна Шереметева вырастет и станет, на радость матери, красивой умной живой и независимой барышней. Замуж девушка выйдет в изрядно уже зрелых годах, далеко за двадцать. Всю жизнь она будет питать дружеские чувства к Матвею Комарову и его семье.

…Федул Иванович год 1757 не переживёт, и скоропостижно уйдёт из жизни, оплакиваемый небольшим количеством близких. Особливо безутешным на похоронах будет один чернобородый детина из новокщенов[17], именем Федул Дунькин.

…Анна Гавриловна провдовствует год, и выйдет замуж за Никифора. У них родится сын Леонтий, который, повзрослев, поступит на службу в лейб-гвардии Финляндский полк. В годину всенародного испытания, когда, как выражался простой люд, на Русь заявится Аполлион[18]-антихрист, в одном из боёв Леонтий Коренной не растеряется от бегства немца-командира, встанет, прикрывая отступление однополчан, на лютую рукопашную схватку против многой силы врага, и, весь израненный, едва живой, попадёт в плен. Сам главный захватчик, Аполлион, захочет лицезреть Леонтия, а допросив его, прикажет вылечить русского гренадера и отправить к своим. Однополчане сложат о нём песню:

Мы помним дядю Коренного,

Он в нашей памяти живет,

Бывало, на врага какого

В штыки с ребятами пойдет.

Тогда булат зашевелится,

Бой рукопашный закипит,

Ручьем кровь вражья заструится,

А Коренной вперед валит;

И вражьи все дивились войски,

Как в Госсе русский рядовой

Спасал начальников геройски,

Спас всех — и сдался головой.

Сам Бонапарт его прославил,

Приказ по армии послал,

В пример всем русского поставил,

Чтоб Коренного всякой знал.

Вот, чудо-богатырь был малый,

Лихой фланговый гренадер,

Везде, всегда, в боях удалый,

Геройской храбрости пример.

…Матвей Комаров проживёт долгую жизнь, полную радостей и горестей, достижений и утрат. Согласно определению самого себя, Житель города Москвы разделит с родным любимым городом все вехи его судьбы. Он будет в Москве в годину моровой язвы, в лихолетье Пугачёва, в не менее страшное безвременье екатерининского опустошения города в виде перестроек, закрытия церквей и упразднения монастырей, а также сноса стен Земляного и Белого городов.

Матвей станет издателем и выпустит в свет много занимательных и полезных для чтения книг. Он оставит для потомков наиболее полное описание жизни московского сыщика Ивана Каина и напишет увлекательнейшую историю, в которой одновременно с повествованием о приключениях вымышленного принца Георга исподволь преподаст читателю знания о способах политического управления народами. Матвей доживёт до глубокой старости и погибнет смертью героическою, сражаясь с разорителями родного города, пришедшими в Россию со всех концов мира под предводительством захватчика-Аполлиона.

…Помещик дворянин Закревский никаких утеснений от властей не претерпит. Более того, во второй половине века осьмого надесят, а также и в следующем столетии, прозвание сие распространится по России. Причину установить затруднительно. Общеизвестно, что сын монархини Кроткой и Алексея Разумовского тоже носил фамилию Закревский. Причастен ли московский помещик к воспитанию царственного отпрыска, либо никакой связи между ним и семьёй царицы нет ни на дух, не знает никто.

…Возвращаясь к разговору о красавицах. Здоровье первой из них, императрицы Всероссийской Елисавет Петровны будет со времени посылки войск в Пруссию постоянно ухудшаться. Дворцовые писатели на том и останавливаются — на бесстрастном сообщении о событии. Почему-то, никто, ровным счётом, никто, не обмолвился, что ухудшение самочувствия молодой крепкой женщины является ничем иным, как результатом продолжительного внешнего воздействия.

И какие же такие «воздействия» возможны, когда речь идёт о монархине огромной империи? Кто из весьма ограниченного круга приближённых мог желать ея Величеству невзгод? Думается, даже одного пальца одной руки достанет для перечисления.

Каким же образом могла бы Великая княгиня Екатерина свершить злодеяние? При пристальном взгляде на население дворца возможно выявить и пособника. Скромная фигура садовника по имени Ламберти почти не привлекает ничьего внимания. Известно, что человек сей был сведущ в магии и в ядах. Известно также, что он был тайным сторонником Великой княгини. Сверх того, никаких сведений о дворцовом работнике с избирательно богатыми познаниями найти не удаётся. Тем не менее, кое-какие соображения уже появляются.

В конце 1757 года закат Елизаветинского времени день ото дня становится ощутимей, и придворные вельможи взапуски наводят дружественные связи с «Малым двором» Великого князя и княгини. О последней уже в 1750 году говорили, как о женщине влиятельной и… опасной.

Через несколько лет начнётся время, которое дворцовые лизоблюды назовут «Золотой Екатерининской эпохой». Последующие борзописцы с удовольствием станут повторять пышное сие определение, забывая, что у любой вещи, любого явления наличествуют две стороны: лицевая и обратная.

Какова же изнанка у «Золотой эпохи»? Поношенное несвежее исподнее лести и показухи? Зловоние мужеубийства и ненависти к собственному сыну? Грязь предательства? Смрад угнетения народа? Реки крови в череде ненужных войн?..

…Противуречивое и половинчатое правление «Монархини Кроткой» не пройдёт для России бесследно. Целый ряд воспитанных при Елизавете русских по крови государственных, военных и научных деятелей войдёт в силу при новой власти и своею деятельностью будет ограничивать немецкий произвол в родной стране. К несчастью, справедливо и обратное: многие, к сожалению, многие выдающиеся русские люди предадутся и телом, и душою новой императрице, «матушке Екатерине», как они станут её называть, и, отчётливо различая истинное лицо монархини Всероссийской, будут верою и правдою служить ей. Таковы, наприклад, Степан Иванович Шешковский, названный впоследствии «палачом кроткия Екатерины», канцлер князь Александр Андреевич Безбородко, или же светлейший князь Григорий Александрович Потёмкин-Таврический.

…Российская армия по отъезде генерал-фельдмаршала Апраксина попадёт под командование тупого кровожадного самодура Вилима Фермора, и в 1758 году потерпит крупное поражение в сражении у селения Цорндорф. В реляции урон наших войск будет назван «незначительным» (подумаешь, какие-то семь надесят тысяч убитых и выбывших из строя!), посему Фермор ответственности за разгром войска не понесёт.

Назначенный главнокомандующим в 1759 году генерал-аншеф П. С. Салтыков изменит ход войны, и принесёт русской стороне ряд существенных побед.

Самостоятельные и осмотрительные действия Петра Семёновича сохранят армию и оградят её от безответственных помыканий в угоду прихотям цесарских «союзников». Тактикой избегания столкновений с пруссаками один на один, без участия австрийских дивизий, Салтыков невольно спасёт и Пруссию от, казалось бы, неминуемого разгрома.

…Говоря о безобразном. Дарья Салтыкова оправится от избиения в Преображенском, и станет оказывать знаки внимания Никифору. Затем она увлечётся неким молодым инженером, который, себе на беду, поначалу ответит привлекательной молодой вдове взаимностью, однако, вскорости прозреет и отдалится от неё. С сего времени бесчинства помещицы-самодурки возобновятся на глазах у всей Москвы.

В конце концов, сын Дарьи Николаевны, питерский чиновник, не желая при разоблачении считаться причастным к мамашиным злодеяниям, первый, на упреждение, подаст донос на родную кровь. Салтычиха будет лишена чина дворянства, даже звания человека, и попадёт в заключение в клетке при Ивановском монастыре для пожизненного покаяния. И там не придёт в совесть неистовая баба, вести себя станет вызывающе, а один раз даже соблазнит караульного солдата.

…Король Фридрих II, Фридрих Великий, как называли его подданные, не устанет засылать в Россию шпиёнов и партизан.

Власти смогут остановить секретную миссию к Крымскому хану с предложением начать смуту на юге державы. В 1760 году будет изобличено предательство генерала Тотлебена и капитана Фафиуса. Несколько ранее пойманные с поличным подполковник Блом и капитан Винтерфельд покажут на допросе, что и иные лица в Петербурге посылали известия на сторону неприятеля. Имя главного из питерских корреспондентов Фридриха ни для кого не тайна — Великий князь Пётр Фёдорович. А, вот, о том, как часто и о чём соотносится с Пруссиею Великая княгиня Екатерина Алексеевна, задумаются, почему-то, единицы.

…Наш же знакомый Циновиц в деревне изменит имя на Чино́вича и, нежданно-негаданно обнаружив в себе талант рисовальщика, станет подряжаться малевать картины то для одного помещика, то для другого. Своими похождениями, попойками и многонедельными исчезновениями из дому отставной шпиён изрядно заставит переживать женщину, так многим для него пожертвовавшую, но под конец жизни возьмётся за ум и станет домоседом на радость подруге.

…И, наконец, о вечном — о Москве. Белокаменная останется российской столицей, поелику все коронования на царство будут проходить здесь.

Екатерина II приложит немало усилий, преображая город внешне и внутренне. Стены Белого и Земляного городов будут снесены, и на их месте появятся преширокие липовые улицы[19]. Следующим значительным изменением будет упразднение многих московских церквей и монастырей. Эта мера кажется, на первый взгляд, бессмысленной — ни могущество, ни финансовое состояние церкви она не задевала. И, уж, во всяком случае, государственная казна ничего не получала от неё.

Однако, ежели вспомнить, что в московских монастырях во множестве приживали отставники, то становится понятным, что в действительности желалось упразднить монархине с русским именем и немецкой душой. Будучи плоть от плоти русскими, отставники всегда имели и будут иметь огромное влияние в среде русских дворян. Это они не позволят оклеветать умершего генерала Салтыкова. Это они всегда высказывались резко против любой посылки войск за рубеж. От Екатерины потребуется вся её иезуитская изобретательность, чтобы лишить Москву трезвого голоса поживших, многое прошедших и повидавших людей.

В городе будут временами устраиваться великосветские гуляния, поражающие безудержной показной роскошью, вроде фонтанов из игристого вина, однако, к работам по проведению из Мытищ водопровода, начатым ещё при Елизавете Петровне, вернутся лишь в конце осьмого десятка годов.

К концу века иностранщина вполне укоренится в русской столице, и приход сюда захватчика Аполлиона во главе «двунадесяти языков» будет многими прозорливцами восприниматься закономерным: коли французщина пленила головы России, значит Франция придёт в сердце России, в самую Белокаменную. Москва в который уже раз в истории встанет за народ, отдав себя в жертву.

Негласное женское воеводство в Москве сохранится, и во времена особливо деспотичных правительниц, таких, как Настасья Дмитриевна Офросимова, город будет благоденствовать. За великою скромностью многих из градоблюстительниц, далеко не все их имена останутся в памяти жителей. Беды же будут приходить в город всякий раз, когда руководить им примется баба в мужском платье.

Жители Первопрестольной мало поменяются. Они так и пребудут хлопотливыми, хлебосольными и болтливыми, скорыми на слёзы и медлительными на гнев, нередко по-простецки хитрыми и податливыми, но иногда отчаянно упрямыми и неуступчивыми. Привычками своими москвичи постоянно делятся с приезжими, а те, когда уезжают восвояси, отвозят кусочки столицы во все уголки России.

[1] по моему рассуждению (петимерск.)

[2] поддержка, помощь (военн.)

[3] закончились (устар.)

[4] как молодой олень (старослав.)

[5] в качестве штрафа

[6] скряга

[7] уже не однажды пропетая (старославянск.)

[8] как если (старослав.)

[9] главная опора (петимерск.)

[10] не трогай, оставь в покое (област.)

[11] южную

[12] сдана в пользование

[13] губной староста — представитель власти (воеводы) в сельской местности

[14] художник, иконописец

[15] тарель — тарелка

[16] овидь (русск.) —горизонт (нерусск.)

[17] новокщен — недавно принявший святое Крещение

[18] Наполеон

[19] бульвары