17 мгновений рейхсфюрера — попаданец в Гиммлера том II

Замок Вевельсбург, 4 мая 1943

Берлин покинуть мне дали, правда, совсем не так, как я хотел.

Я улетел на самолете, с аэродрома Темпельхоф, на чудовищном грузовом «Мессершмите», в который влезала сотня человек. Вообще я планировал взять три воздушных грузовика, чтобы увезти с собой побольше эсесовцев и охраны, в том числе весь мой личный батальон телохранителей в полном составе. А третий самолет вообще намеревался под завязку набить оружием.

Но вот этого мне сделать никто не позволил, более того, даже единственный мессершмит мне пришлось отбивать чуть ли не с боем.

Руководство аэродрома встало на рога, оно больше не желало обслуживать рейсхфюрера ᛋᛋ. Комендант ссылался на какие-то непонятные приказы нового шефа люфтваффе фон Хофакера, якобы запретившего ночные вылеты. Я не верил коменданту, я понимал, что вылет скорее всего запрещен только лично мне. По итогу вопрос был решен классически: моя охрана наставила на коменданта стволы, после чего я и реквизировал у люфтваффе мессершмит. Реквизировать больше одного самолета у меня просто не было времени, поскольку комендант аэродрома все же умудрился доложить о моем появлении здесь «куда следует».

Так что дожидаться, пока Ольбрихт пришлет для моего ареста пару полков, было просто глупо. И смогли бы мои верные ᛋᛋ помочь мне, и самое главное — захотели бы они это сделать: это оставалось открытым вопросом. Я теперь уже понятия не имел, в какой мере ᛋᛋ мне подчиняется. Вполне возможно, что уже ни в какой.

Так что я затолкал в самолет мою замечательную машину спецсвязи и втиснул туда же еще пятьдесят человек охранников. Больше не лезло. Летчики хоть и согласились лететь, увидев наставленные на них автоматы, но честно предупредили меня, что если я напихаю в самолет больше людей — то мы просто рухнем на взлете.

Остальных верных мне эсесовцев и бронетехнику я отправил в Падерборн по земле, хоть и не был уверен, что их не перехватят еще на выезде из Берлина.

Мою семью из Берлина вывезли по указанию Гротманна еще несколько часов назад, еще до моей пламенной речи в главном управлении ᛋᛋ, так что за них я был спокоен. Чувство долга и чувство ответственности за доставшуюся мне тушку реципиента требовали от меня позаботиться о семье Гиммлера. Конечно, Ольбрихт семейство Гиммлеров брать в заложники, казнить или пытать не будет. А вот Мюллер будет, еще как.

Когда самолет взлетел в воздух и даже покинул зону действия столичного ПВО — я выдохнул с облегчением. Я, собственно, сам не понимал, почему я до сих пор жив. Однако предполагал, что, скорее всего, Мюллер требует у Ольбрихта гарантий, прежде чем убить меня. Мюллер просто так ничего не делает, а Ольбрихт наверняка воротит нос от Мюллера так же, как он воротил его раньше от меня. Из-за возникшего противоречия хунта и ᛋᛋ, вероятно, так до сих пор и не покончили со мной. Я предполагал, что они сейчас торгуются о моей дальнейшей судьбе, более того, я строил на этом все мои расчеты.

Да, конечно, я все еще сомневался. Может быть я допустил катастрофическую ошибку? Мне наверняка нужно было устроить бойню в главном управлении ᛋᛋ, в моем фирменном стиле перестрелять там всех начальников управлений, а Мюллеру вогнать пулю в башку в первую очередь. Такая идея у меня и правда была, но я от неё отказался.

Ибо в случае реализации этого плана я бы остался один на один с Ольбрихтом и хунтой. Начальники управлений ᛋᛋ все же были не случайными людьми, набранными по объявлению, это всё были люди, хоть и конченые в моральном смысле, но хитрые, опытные, знавшие свое дело. Это были прожженные интриганы и мастера аппаратных игр. Они могли противостоять хунте Ольбрихта, более того: они могли делать это эффективно, они могли создавать Ольбрихту проблемы, даже если я умру. А вот новые люди, которых бы я назначил на их должности в случае казни старых начальников управлений — нет.

Классический попаданец обычно полностью обновляет себе команду, разгоняет старое правительство и сажает на его место новое. Но мне этот ход всегда казался нереалистичным. Ибо даже сантехнику ясно: полная смена команды всегда ведет к просадке эффективности управления, резкой и неизбежной. Я не мог себе сейчас позволить просадку. Даже если погибну — противостояние Вермахта и ᛋᛋ должно продолжаться и усугубляться, это поможет нашим на фронте.

Кроме того, существовал пусть малый, пусть призрачный, но шанс, что ᛋᛋ выполнит мой приказ и начнет упразднять концентрационные лагеря. А Ольбрихт под влиянием этого перепугается и выполнит требования Сталина. И тогда будет открыта дорога мирным переговорам, причем таким переговорам, в которых Германия будет слабой стороной, вот тогда моя историческая задача будет выполнена.

Перед самым вылетом из Берлина я еще успел отдать два приказа, возможно последние два приказа рейхсфюрера.

Во-первых, я вызвал в Падерборн штурмовую бригаду «Рейхсфюрер ᛋᛋ». Бригада была моторизированной, имела в составе несколько тысяч человек, с танками, зенитками, штурмовыми орудиями и всем положенным.

Бригаду начали создавать еще в феврале 1943, на базе личного батальона охраны Гиммлера. Я бы, возможно, даже доверял этой бригаде, названной в честь рейхсфюрера, если бы не тот факт, что курировал её в свое время предатель Раттенхубер, кроме того, при разворачивании бригады большая часть эсэсовцев в неё было набрано из «Мертвой головы», из бывшей охраны концентрационных лагерей. Вот поэтому-то я до сего момента с моей именной штурмовой бригадой и не контактировал, я не мог на них положиться.

Но теперь пришло время рискнуть. Теперь если кто-то в ᛋᛋ и сохранил мне верность, то только они, тем более что дислоцировалась бригада возле Берлина. По договоренности с Ольбрихтом я должен был в ближайшее время отправить её на Сицилию, но теперь, понятное дело, я не собирался соблюдать старые договоренности с хунтой. И других бригад под рукой у меня не было.

Вторым приказом я дал всех дивизиям ᛋᛋ на восточном фронте приказ на передислокацию, каждой дивизии индивидуально, но смысл был в том, чтобы эсэсовцы снялись с фронта и ушли вглубь подконтрольной Рейху территории.

Мотивировкой приказа были некие «беспорядки» в Берлине, вот тут я решил нагнать таинственности. Впрочем, надежды на выполнение этого приказа было еще меньше, чем на исполнение моего указания упразднить концлагеря. У шефов фронтовых дивизий ᛋᛋ были собственные же фронтовые начальники. И, разумеется, ни один мой подобный приказ не мог пройти мимо генерала-фельдмаршала Манштейна, а Манштейн был с Ольбрихтом и хунтой в отличных отношениях. Манштейна уже наверняка предупредили, чтобы он блокировал любые приказы Гиммлера.

Но всё равно... Даже если две дивизии ᛋᛋ хотя бы попытаются выполнить мой приказ, даже если одна — это внесет смуту и посеет хаос на фронте. А мне того и надо. Кроме того, я ничего не терял, я все равно был уже, считайте, мертвецом.

На аэродром возле Падерборна я прибыл около полуночи. После этого я отправился в мой замок Вевельсбург, в тот самый, где 1 мая моя душа и заселилась в тело Гиммлера. Наверное, разумнее было заночевать в лесу, но я уже устал от паранойи. Паранойя жрет силы, изматывает. Так что я решил, что если мне и суждено помереть — то помру я в собственном замке, как белый человек, как король!

Я поужинал в компании перепуганной Гиммлеровской семьи, которую привезли сюда же еще раньше. А потом завалился спать. В одиночестве, без жены, но ведь с женой и оригинальный Гиммлер уже давно не спал. А утром... Удивительно, но утром я проснулся. Живым. Глянул в окно и увидел тот же парк перед замком, и тех же эсэсовцев возле караулки. Никто не взял этот замок штурмом, пока я спал, никто даже не пытался.

В парке пели соловьи, над горами всходило солнце. Всё это было очень и очень странно.

После завтрака я получил радиограммы, а оберфюрер Гротманн сообщил мне о ночных и утренних звонках. На телефон я посадил именно его, сам я ни с кем лишним сегодня говорить не намеревался. Нервы и так на пределе.

Ольбрихт прислал мне короткое шифрованное сообщение:

«Не покидайте Падерборн. В этом случае гарантирую жизнь. Условия Сталина будут выполнены. ᛋᛋ все ваши приказы саботирует. Сегодня же жду вашей добровольной отставки со всех постов, как мы и договаривались. Если её не последует — начну действовать»

Я выдохнул, даже победоносно хохотнул. Ну всё! Ольбрихт прогнулся. А еще это сообщение было откровенно противоречивым. Если хунта решилась пойти на условия Сталина — значит, ᛋᛋ все-таки мои приказания выполнило, пусть даже частично, а иначе ни о каком отступлении от Ленинграда и речи бы не шло.

Далее я ознакомился с десятком оставленных мне сообщений, подтвердивших мои догадки. Самыми влиятельными людьми, решившимися дать мне информацию, были начальник шестого управления (внешняя разведка) главного управления имперской безопасности ᛋᛋ бригадефюрер Вальтер Шелленберг, а также заместитель Мюллера по гестапо штандартенфюрер Крихбаум.

С обоими ситуация была более-менее понятная.

Шелленберга в ᛋᛋ откровенно не любили, все его влияние было построено на личных хороших отношениях с Гиммлером, поэтому мое падение для Шелленберга стало бы настоящей катастрофой. Что до Крихбаума, то этот, вероятно, решил воспользоваться случаем и переиграть своего начальника Мюллера, сделавшего ставку на сотрудничество с хунтой Ольбрихта. Информация, присланная мне Шелленбергом и Крихбаумом, подтверждалась также и еще десятком фюреров помельче, которые рискнули выйти со мной на связь.

Само собой, я никому, кроме ближайшего круга, не сообщал, что направляюсь в мой замок Вевельсбург возле Падерборна. Но, похоже, об этом в Рейхе уже знала каждая собака.

В целом картина на основе сообщений складывалась более чем интересная.

Во-первых. Мои приказы разогнать концлагеря успели частично выполнить. Был упразднен концлагерь Флоссенбург в Баварии, местный комендант даже успел открыть ворота, и большая часть узников разбежалась, еще до того, как шеф главного управления имперской безопасности Мюллер отменил мой приказ, а коменданта арестовал.

В Равенсбрюке тем временем этот придурок Рамдор, видимо, впечатленный моей вчерашней инспекцией, на самом деле вооружил освобожденных русских военнопленных, как я и приказывал.

Отряд самообороны военнопленных тут же приступил к этой самой самообороне, первым делом был застрелен сам Рамдор. Потом мужчины из мужского лагеря перебили оставшуюся охрану и ушли в северные германские леса, забрав с собой часть женщин из женского лагеря, где-то там они до сих пор и бродили. Но большая часть узниц и детей идти не могла и осталась в лагере, Мюллер было хотел их всех ликвидировать, однако это, естественно, было запрещено хунтой. Так что Равенсбрюк существовать официально и фактически перестал. По крайней мере, два концлагеря я успешно упразднил. Но во всех остальных мои приказы то ли были проигнорированы, то ли вообще не были доведены до местного руководства.

Второе. Мой приказ на отход войск ᛋᛋ с восточного фронта. Вот тут мой успех был просто ошеломительным. Естественно, ни одна дивизия ᛋᛋ моего приказа не выполнила, они все были отменены генералами на местах и главнокомандующим Беком лично.

Однако, я разослал указания отступать и подразделениям помельче. В частности — добровольческой бригаде ᛋᛋ «РОНА», состоявшей из русских добровольцев, перешедших на сторону Гитлера. В бригаде было десять тысяч человек, бронетехника у этих фактически полицаев отсутствовала, зато в большом количестве имелось переданное им трофейное советское оружие. Командовал бригадой русский перебежчик с польской фамилией оберфюрер Каминский. Каминскому я приказал срочно передислоцироваться на триста километров западнее для борьбы с несуществующими там партизанами. И Каминский мой приказ попытался выполнить, а Вермахт попытался разъяснить Каминскому ситуацию и помешать ему...

Что произошло дальше — неясно. Судя по всему, Каминский просто был не в курсе ситуации в Рейхе, так что честно выполнял приказ Гиммлера, как высшей инстанции. И был крайне недоволен, когда ему стали мешать. В результате спор быстро перешел к потасовке, потасовка перешла в перестрелку, перестрелка — в полноценный бой. Полицаи Каминского перебили пару батальонов венгров, стоявших там же, а потом вступили в бой с Вермахтом, и угомонить бригаду удалось, лишь когда на её подавление Вермахт бросил целых три дивизии и авиацию.

Результат — несколько тысяч убитых и раненых. И вот тут Ольбрихт, видимо, и осознал всю тяжесть положения, и внял наконец аргументам Бека о срочной необходимости начала мирных переговоров с СССР. Сам Каминский с его бригадой, конечно, не представлял никакой опасности для Рейха, но тенденция обозначилась тревожная, и нервы у генералов сдали. Я полагал это моей личной победой.

Третье. Обязанности рейхсфюрера ᛋᛋ теперь фактически исполнял группенфюрер Мюллер, действовавший строго в соответствии с указаниями Ольбрихта. Впрочем, формально должность все еще была за мной, так что теперь в Рейхе было аж два рейхсфюрера.

В целом логично. Где два Гитлера, там и два рейхсфюрера. Хотя Айзек, конечно, никакой не Гитлер, теперь уже каждый гитлерюгендовец в Рейхе об этом знает. И Ольбрихту в ближайшее время придется с народом объясняться, придется рассказать, куда он дел настоящего Гитлера и зачем пудрил людям мозги Айзеком. Вот этот факт, вероятно, стал последним гвоздем в крышку гроба войны. В такой ситуации срочный мир со Сталиным уже становился для хунты жизненной необходимостью.

Ознакомившись с сообщениями, я осознал, что Рейх теперь в ловушке, а война почти что окончена, тут моя задача выполнена. А вот меня ничего хорошего уже не ждет, я потратил все мое влияние на установление хаоса в Германии, и теперь я это влияние потерял. Лимит доверия к рейхсфюреру в моем лице был исчерпан. Даже если я уйду в отставку, как обещал Беку, то в живых меня теперь никто не оставит, ни при каких условиях.

Тем не менее, я все еще надеялся — надеялся на мой тайный бункер в Тевтобургском лесу.

Бункер содержался в строжайшей секретности, он проходил по линии Аненербе, его скрывали даже от самого фюрера. Там точно должна быть какая-то мистика. Обязательно. Меня сейчас мог спасти только древний тибетский дисколет, как минимум. Впрочем, я все еще не помнил, что в этом бункере, а людей, которые это знали, у меня сейчас рядом не было. Этих людей мне обещали привезти сегодня, уже к самому бункеру.

Оберфюрер Гротманн объяснил мне ситуацию так:

— Видите ли, рейхсфюрер... После начала войны большая часть проектов Аненербе была свернута. Фюрер тогда переводил экономику Рейха на военные рельсы, в режим строгой экономии, и фюрер был крайне недоволен вашими мистическими проектами. Так что людей, связанных с Аненербе, мне пришлось вчера искать по всей Германии — в концлагерях, например. А то и в психиатрических лечебницах.

— В лечебницах? Разве мы не убили всех сумасшедших в Германии?

— Убили. Всех, кроме ваших бывших сотрудников, рейхсфюрер. Их вы отослали от себя по приказу фюрера, но присматривали за их судьбой, это их спасло.

— Понятно, — вздохнул я.

Мне предстояло войти в секретный бункер в компании натуральных шизофреников. Таких шизофреников, что их даже Гитлер, который сам был тем еще безумцем, бросил в дурку.

Предчувствие у меня было нехорошее. Что же там в бункере? По словам Гротманна бункер не открывали с 1937. Интересно почему? Может там древнее зло? Или наоборот там Святой Грааль, или Копье Лонгина?

В любом случае, меня терзал искренний интерес. Если я и помру в ближайшие дни, то, по крайней мере, раскрою одну из величайших тайн истории. Как мне сообщил тот же Гротманн, бункер располагался где-то в скалах Тевтобургского леса и был заминирован, еще в 1937.

Видимо, в реальной истории Гиммлер просто приказал взорвать бункер в 1945, когда Рейх уже был обречен, бункер завалило рукотворным обвалом, и его так и не нашли. И НЕЧТО так и осталось там в бункере, оно и сейчас еще там, в моем родном 2023, в том году, откуда я прибыл сюда.

Но сейчас все тайны будут раскрыты. В замке был человек, которому и было поручено в тайне от самого фюрера заботиться о содержании бункера. Обергруппенфюрер ᛋᛋ Зигфрид Тауберт, комендант замка Вевельсбург и член моего личного штаба знал о местоположении тайного бункера, хотя и был не в курсе о его содержимом. Тот факт, что комендант Тауберт носил звание ᛋᛋ выше чем, например, у того же Мюллера, явно говорил о важности бункера и его содержимого. Я уже понимал, что это была плата за молчание Тауберта.

— Ладно, поехали, — распорядился я, — Вскроем древнюю хтонь, дружище Гротманн.

Замок Вевельсбург, современное фото

Крипта Вевельсбурга, при нацистах — место проведения языческих обрядов, после войны перестроена, сейчас в крипте располагается выставка, посвященная злодеяниям фашистов.

Зигфрид Тауберт, комендант замка Вевельсбург в 1938-1945 гг. В реальной истории бежал из замка при приближении американцев, умер в 1946.

Пруссия, Тевтобургский лес, 4 мая 1943 09:48

Мы покинули замок ранним утром, как только я ознакомился с текущей политической ситуацией и сделал все нужные выводы.

Минут пятнадцать мы ехали до Тевтобургского леса, потом ехали по лесной дороге, потом кончилась и она.

Мы углубились в скалы, поросшие ёлками и буками. Места здесь были таинственными и глухими, в низинах болотистыми. Тут почему-то даже птицы не пели, я слышал только кваканье лягушек, да еще одинокая кукушка прокуковала один единственный раз. Возможно, хотела сообщить, сколько мне осталось жить? Не лет, а дней, естественно.

Очень скоро скрип еловых ветвей на ветру вообще остался единственным звуком, сопровождавшим нашу экспедицию Аненербе.

Некоторых сотрудников этой оккультной организации я уже взял с собой, тех, что были в замке — а именно тех самых клоунов, которые изображали вместе со мной «черных апостолов» во время первомайского ритуала. Возможно, именно их криворукость и привела к тому, что я занял тушку Гиммлера, кто знает. Впрочем, про начинку тайного бункера никто из них был не в курсе. Возглавлял «апостолов рейхсфюрера» Ганс Шляйф, шеф археологического отдела Аненербе. Шляйф имел невыносимо уродливую внешность, рожа у него была такой, как будто по ней катком проехались, а его речи сквозили явственной умственной отсталостью.

«Исследования» Шляйфа в свою очередь, как мне поведал Гротманн, были настолько бредовыми, что от них воротили нос даже остальные сотрудники Аненербе. Шляйф утверждал, что раскопал где-то возле Мюнхена Атлантиду, но показать результаты своих раскопок так никому и не осилил. Но одного у Шляйфа было не отнять. Вместо Бога он верил в Генриха Гиммлера, он полагал богом меня. Моя история о том, что я реинкарнация короля Генриха Птицелова, не вызвала у Шляйфа даже тени сомнения.

Тут же со мной был и комендант Тауберт, он вел нас, он единственный в замке знал, где сокрыт тайный бункер. Обергруппенфюрер Тауберт в ночном обряде 1 мая тоже участвовал. Остальные девять моих сподвижников по Аненербе были мелкими фюрерами, недостойными даже упоминания. Гиммлер вынужден был набрать их в качестве жрецов для своего ритуала лишь потому, что других вариантов не было, над увлечениями рейхсфюрера потешалось (за спиной, конечно) даже большинство эсэсовцев, из тех, кто был в курсе рейхсфюрерских мистерий.

А вообще, судя по разъяснениям, которые мне дал Гротманн, мое Аненербе и правда было беспощадно прорежено фюрером, сразу после начала войны. Большинство специалистов по оккультизму были просто-напросто отправлены на восточный фронт, где и сгинули. Такова была месть фюрера Гиммлеру за его неподобающие занятия.

Впрочем, несколько высокопоставленных лиц все же пережили фюрерские чистки, и этих знатоков оккультизма привезли сюда тайно, только этим утром.

Я решил не тащить их в замок, а встретиться с ними сразу у секретного бункера. Их туда должны были доставить эсэсовцы из моего личного штаба, посланные Гротманном еще вчера, когда я заказал инспекцию бункера. Эта группа гиммлеровских оккультистов должна была прибыть к бункеру с юга, со стороны села под названием Борхен.

Но привезли мне не всех.

Ряд ключевых чиновников Аненербе Гротманн из списка вычеркнул, потому что они имели отношение к экспериментам над людьми в концлагерях. Гротманн сделал это даже без моего указания, а сообщил мне о своем решении уже постфактум, ибо теперь был в курсе, что я не сторонник экспериментов над людьми. Я это решение Гротманна одобрил.

Так что из лиц, причастных к подобной мерзости, доставить мне должны были одного Вольфрама Зиверса — штандартенфюрера ᛋᛋ, курировавшего Аненербе по линии моего личного рейхсфюрерского штаба. Зиверс знал, как пройти к бункеру, более того: знал, что в нём внутри. Еще знал Рудольф Левин, оберштурмбаннфюрер ᛋᛋ и вроде как действующий маг, специалист по колдовству. И еще двое были в курсе: директор Аненербе штандартенфюрер Вальтер Вюст и Юрьё фон Грёнхаген, фольклорист, не имевший ни образования, ни даже эсэсовского мундира или звания.

Итого — не считая потерявшего память меня, пятеро в курсе, где бункер находится, и лишь четверо знают, что в бункере внутри. И именно с ними я и должен был встретиться уже возле самого бункера.

Ситуация интриговала, я все больше волновался.

Впрочем, в бункере ведь могло оказаться никакое не вундерваффе, а туфта, просто какое-нибудь дерьмо, которое Гиммлер припрятал в припадке паранойи или собственничества. Рейхсфюрер был человеком странным, я бы не удивился, если бы обнаружилось, что бункер набит какими-нибудь черепами древнегерманских волков, а то и людей. А то и дерьмом буквальным, древним, арийским и окаменевшим. С Гиммлера станется.

Сам я взял с собой к бункеру представительную делегацию. Не только моих «черных жрецов», но и сотню человек личных телохранителей и охранников из замка. Чтобы в случае чего защитили меня и от бункерной хтони, и от убийц, посланных Мюллером или Ольбрихтом, если они заявятся в этот лес.

Еще я захватил с собой парочку бывших сотрудников Равенсбрюка, которых тоже притащил в Вевельсбург — этих, чтобы в случае чего скормить их хтони, обитающей в бункере. Я, как и все, играл в игры, смотрел фильмы. Так что знал, что разбуженное нацистами древнее зло обычно первыми убивает статистов. И бывшие охранники Равенсбрюка идеально подходили для этой роли.

Я был готов ко всему.

Еще я взял с собой дочку Гудрун. Девочка была в восторге, я же решил, что пора ввести Гудрун в курс моих дел. Кроме того, в её возрасте я бы отдал всё, чтобы посетить секретный бункер Аненербе. Так что мне хотелось сделать дочке приятное, хотя бы чуть-чуть позаботиться в её лице о детях Германии. Не всё же мне людей убивать?

Ну и Карла Юнга я тоже захватил. Потому что осознал, после событий в Равенсбрюке, что помощь психиатра мне может понадобиться в любой момент. Наконец, Айзека и Аденауэра я тоже потащил к секретному бункеру, хоть они оба и активно сопротивлялись.

Айзека я вынужден был держать при себе, не спускать с него глаз ни на секунду, ибо вот за ним теперь будут охотиться возможно даже больше, чем за мной. Айзек в принципе разоблачен, но при желании его все еще можно использовать, как фюрера. Интернета в 1943 еще не изобрели, так что новости тут распространяются медленно. А напечатать в газетах или сказать по радио, что фюрер — ненастоящий, хунте до сих пор не хватало мужества. Так что никуда Айзек от меня не уйдет, не дальше, чем на три метра. Я приказал моей охране контролировать его круглосуточно, даже когда он нужду справляет. Родная сестра Айзека еще вчера была освобождена по моему указанию из Моабитской тюрьмы и спрятана под чужим именем. Чтобы хунта с Мюллером не добрались до женщины, и не могли бы надавить на Айзека через неё.

Что же до Аденуэра... Аденауэр ругал меня последними словами, он использовал весь куцый запас немецкой матерщины, он требовал, чтобы я его отпустил или хотя бы оставил в замке, а не тащил «бродить по болотам в компании безумцев, колдунов и вырожденцев». Но я был непреклонен. Я сначала привез Аденауэра силой в Вевельсбург, а теперь взял его на прогулку к бункеру. Я все еще считал Аденауэра моим советником, хоть он и был против. Но что мне его «против», когда речь идет о судьбах мира и Германии?

Тем более, что все пророчества Аденауэра, высказанные вчера, сегодня подтвердились. Поэтому я пообещал Аденауэру, что непременно его отпущу, но лишь после того, как он сходит со мной в тайный бункер и даст совет по поводу его содержимого. Если содержимое будет представлять интерес, разумеется.

— Пришли, рейхсфюрер! — торжественно провозгласил обергруппенфюрер Тауберт.

И ткнул пальцем, украшенным эсэсовским кольцом «Мертвая голова», в какое-то болотце.

Места тут были живописные, глухие и для секретного бункера более чем подходящие. Мы сейчас стояли на склоне невысокого каменного холма, одного из тысячи, составлявших гряду. Гряда тянулась через лес, и лес скрывал её со всех сторон. С воздуха это место не заметишь, и на земле без толкового проводника его никогда не найдешь.

Холм впереди нас резко обрывался вниз, и в метре внизу, прямо в теле холма и располагался бункер.

Я встал на колени, свесил голову и даже увидел двери — стальные, выкрашенные серой краской, под цвет камня. Двери большие, сюда мог свободно заехать грузовик. Но чтобы заметить эти двери, даже подойдя к ним вплотную, нужно было приглядеться. Краска явно регулярно обновлялась. Никакой тропы внизу не было, только кочковатая заболоченная полянка, окруженная деревьями, бункер ничто не демаскировало.

Я поднялся на ноги и отряхнулся.

— А где система уничтожения бункера?

— Повсюду, рейхсфюрер, она повсюду! — доложил Тауберт.

Тауберт был уже в курсе, что у меня проблемы с памятью, но освежал он мою потерянную память с удовольствием. Этот человек явно обожал рейхсфюрера, каждая его фраза просто сквозила почтением, если не восхищением.

— Вон, глядите.

Я не сразу понял, о чем Табурет толкует, но, приглядевшись, на самом деле узрел расставленные повсюду на холме ящики, тщательно замаскированные и выкрашенные той же серой краской.

— Торпекс, рейхсфюрер, — сообщил Тауберт, — Мощнейшая взрывчатка, трофейная, мы захватили её у англичан. Все точно рассчитано, эти ящики расставляли профессиональные геологи-подрывники. Позже ликвидированные по вашему приказу, естественно. Я регулярно проверяю содержимое ящиков и слежу, чтобы взрывчатка не испортилась. Достаточно подорвать хотя бы один ящик — и тут взлетит на воздух всё, прогремит взрыв, который немедленно спровоцирует горный обвал. И этот бункер будет похоронен под камнями навечно, более того — обвалится вся гряда, отдельные обвалы произойдут в радиусе полутора километров. Так что если взорвать ящики, то этот бункер уже никогда и никто не обнаружит.

— Хех, — я хмыкнул, — Это правда, дружище Тауберт. В 2023 году этот бункер так и не найден.

— Рейхсфюрер! — вмешался главный археолог Аненербе Шляйф, — Существует ли в 2023 году Рейх? И покончено ли там с евреями?

Эту хрень я ответом не удостоил.

Одно радовало: мои сотрудники Аненербе меня на самом деле обожали, они боготворили меня, мои россказни о том, что я живу уже тысячу жизней, их не смутили ни на секунду. Вот если бы хунта состояла из этих молодчиков, а не из скептиков-Ольбрихтов, я бы уже давно закончил войну и, пожалуй, на самом деле правил бы после этого Германией еще тысячу лет.

Но увы. Люди уровня Шляйфа власть не захватывают, собственно, Шляйф вряд ли мог адекватно управлять даже взводом.

Внизу нас уже ждали, на болотистой полянке перед бункером стояло человек пятнадцать мужиков — мои сотрудники, прибывшие сюда со стороны Борхена. В отличие от моей группы, эти топали не по скалам, а по весенним болотам, так что наверняка промочили себе сапоги.

Нам потребовалось еще несколько минут, чтобы спуститься вниз, к дверям бункера, для этого пришлось искать пологий склон каменного холма.

Уже внизу Гротманн представил мне прибывших:

— Вот это люди из вашего личного штаба, рейхсфюрер...

Я пожал руки нескольким офицерам, Гротманн тем временем привычно объяснил им, что у рейхсфюрера проблемы с памятью из-за черных ритуалов.

Далее Гротманн отрекомендовал мне ведущих эзотериков Рейха:

— Карл Крафт, он не сотрудник Аненербе, но виднейший в Германии астролог. Я счел необходимым доставить его вам сюда. Мне пришлось выручать его из концлагеря, из Заксенхаузена... Как вам известно, Гитлер ненавидел астрологию. А вот это Карл Виллигут, его я привез сюда из другого, хм, учреждения... Виллигут — прямой потомок древнего бога Тора, если вам будет угодно, рейхсфюрер. Ранее он исполнял роль верховного жреца во время ритуалов ᛋᛋ, пока фюрер не приказал вам избавиться от господина Виллигута и не запретил публичные языческие ритуалы. Вальтер Вюст — директор Аненербе. Вольфрам Зиверс — куратор Аненербе в вашем личном штабе. Рудольф Левин — шеф зондеркоманды «H», по вашему указанию собирал в тайне от фюрера материалы по оккультизму и ведьмам. Герман Вирт — бывший шеф Аненербе, крупнейший специалист по Гиперборее, уволен приказом фюрера, с запретом занимать государственные должности. Ну и Юрьё фон Грёнхаген, антрополог и собиратель фольклора.

Мда... Ну и команда.

Познакомившись с этим сборищем оккультистов, я осознал, что Гитлер на самом деле в свое время разгромил Аненербе практически полностью. То, что я видел сейчас, было жалкими ошметками былого величия. Да и то, этим мужикам еще повезло, что фюрер не отправил их в газовые камеры или на фронт.

Неудивительно, что Гиммлер все это время скрывал от фюрера секретный бункер. Судя по биографиям вот этих господ, оккультизма Гитлер не переносил в принципе. Это теперь многое объясняло, например, зачем Гитлер вызвал меня к себе первого мая, и почему фюрер был в такой ярости по поводу гиммлеровских ночных ритуалов в замке.

— Ну хорошо, — кивнул я, — Рад вас всех видеть, друзья. Бункер сейчас будет вскрыт. У кого второй ключ?

Первый ключ был у меня самого, мне его передал еще в замке Тауберт. Но чтобы открыть бункер — требовался и второй ключ. Второй оказался у Зиверса.

Однако, прежде чем лезть за Копьем Лонгина или дисколетом, я решил все же уточнить:

— Как вам уже пояснил Гротманн, у меня провалы в памяти. И я не помню, что в этом бункере. Что-то опасное?

Ответил мне директор Аненербе Вальтер Вюст:

— Отчасти, герр рейхсфюрер. Если не совершать определенные действия — то объект в бункере полностью безопасен.

— Определенные действия?

— Не вскрывать контейнер, рейхсфюрер. Вот этого делать нельзя.

— Что? А зачем я, по-вашему, сюда приперся, как не вскрывать контейнер? Ладно, плевать. Нет времени. Заходим. Объясните мне все по ходу дела, господа.

Замочную скважину на огромных дверях я обнаружил только с помощью Тауберта. Мой ключ повернулся легко, а вот с ключом Зиверса пришлось повозиться. Тауберт, конечно, все эти годы смазывал замки, но сюда никто не входил уже шесть лет, с самого 1937.

Наконец Зиверсов ключ провернулся в скважине, двое моих эсэсовцев не без труда распахнули тяжеленные ворота, уже успевшие частично врасти в болотистую почву.

Я ожидал, что из бункера на меня пахнет сыростью и плесенью, как это обычно бывает, но ничего подобного. Выдолбленный в скальной породе бункер был дополнительно отделан бетоном, так что внутри царила полная стерильность.

Тауберт тут же включил фонарь и бросился к стоявшему в углу бункера генератору, чтобы залить горючее и дать освещение. Бункер был электрифицирован, Аненербе в свое время позаботилось даже об этом.

Я уже хотел войти, но Гротманн остановил меня:

— Может, лучше дождемся света, шеф?

Я удивился:

— Боитесь древней мистики, Гротманн? Не ожидал от вас. Впрочем, вы правы, подождем. А пока что расскажите мне, что тут вообще хранится.

— Пусть Грёнхаген вам расскажет, рейхсфюрер, — переложил ответственность на товарища директор Аненербе Вюст.

Я поглядел на Грёнхагена.

Конечно, шизофреники из Аненербе все были людьми примечательными. Прилично тут выглядели только измученный концлагерями астролог, явно интеллектуал, да еще сам директор Вюст — типичный эсэсовец-служака, с абсолютно стандартной немецкой мордой.

Но остальные — явно патентованные безумцы. У специалиста по оккультизму Левина вообще рожа такая, что мне уже захотелось возродить святую инквизицию и отправить его на костёр.

Однако самым странным был указанный фон Грёнхаген. Собственно, этот не похож ни на шизофреника, ни даже на эсэсовца. А похож больше всего на типичного советского геолога, из фильмов. Суров, бородат, одет в куртку и свитер, только оленей на свитере и гитары не хватает для полного соответствия образу. И он единственный из всех здесь догадался надеть на нашу прогулку нормальные болотные сапоги.

— Совсем ничего не помните, рейхсфюрер? — уточнил фон Грёнхаген.

— Ничего. Говорите.

— Что ж, провалы с памятью — дело обычное. Я еще не на такое насмотрелся в моих экспедициях. В общем, если коротко... Летом 1936 года я возглавил экспедицию в Карелию.

— В Карелию? В советскую Карелию?

Вот к такому судьба меня не готовила, я понятия не имел, что экспедиции Аненербе ездили в СССР.

— Не в советскую, рейхсфюрер. В финскую, — уточнил фон Грёнхаген, — Мы искали следы древней гиперборейской цивилизации. Предполагается, что Карелия была их южным форпостом, а сам центр цивилизации находился в Арктике.

— Точнее в районе северного полюса, — с удовольствием вставил Вирт, уже пожилой мужик помятого вида и крупнейший специалист в Рейхе по Гиперборее.

— Экспедиция прошла успешно, — продолжил фон Грёнхаген, — Нам на самом деле удалось обнаружить древний город гипеборейцев, точнее его останки в скалах, недалеко от сопки Укко-Коли. Но этому городу были уже тысячи лет, он частично был погребен под завалами... Мы запросили огромное финансирование для раскопок, но фюрер, узнав об этом, приказал нам экспедицию свернуть и срочно вернуться в Рейх. И вроде бы устроил вам взбучку. Так что экспедиция была прервана самым варварским образом.

И тогда вы дали мне приказ устроить еще пару горных обвалов и похоронить останки гиперборейского города, чтобы до них не добрались финны. Вы еще сказали, что если гиперборейский город не смогут исследовать немцы, то его не сможет исследовать никто. Что мы и проделали, мы там все повзрывали. Поэтому теперь до этой древней Гипербореи никто не докопается в ближайшие лет пятьдесят.

Мы успели лишь вывезти несколько артефактов, они в этом бункере и хранятся.

Разумеется, вы скрывали их от фюрера, ибо он был тогда в ярости из-за ваших трат на экспедицию, он наверняка уничтожил бы артефакты, если бы обнаружил. Вот почему в этот бункер никто не заходил с самого 1937.

— Ясно. А что за артефакты-то?

Но в этот момент генератор зашумел, в бункере зажегся свет.

Вот черт. Оглядевшись, я испытал острое разочарование. Никаких дисколетов в бункере припарковано не было. Собственно, дисколет сюда наверняка бы и не влез. Несмотря на огромные ворота, бункер представлял собой выдолбленное в скале помещение площадью всего в пару десятков квадратных метров.

А находилось тут всего лишь три ящика. Два деревянных и небольших, маркированных грузами ᛋᛋ, и третий — большой контейнер, выше человеческого роста, металлический и без маркировки. Размеры контейнера были таковы, что в него бы влезло штуки четыре стиральных машин.

— Ну и что из этого опасно открывать? — поинтересовался я.

— Контейнер, — забеспокоился директор Вюст, — Я же сказал: контейнер. Все остальное смотреть можно, но контейнер ни в коем случае не трогайте, рейхсфюрер.

Ага. Как бы не так.

Я оглядел мою «команду по спасению мира от фашизма».

— Ну вот что. Со мной идут Гротманн, Вюст, фон Грёнхаген... И Вирт еще, нам пригодится специалист по Гиперборее. Юнга и Аденауэра тоже давайте сюда. И еще пару эсэсовцев, тех, которые из «Мертвой головы», из охраны Равенсбрюка.

Последних я взял с собой, чтобы скормить их в случае чего той твари, что сидит в загадочном контейнере. А Юнга и Аденауэра я взял, потому что мне были нужны разумные люди рядом.

— Остальным ждать снаружи, в бункер не ходить, — распорядился я.

Не хватало еще трогать древний артефакт в компании безумцев. Не говоря уже о том, что с Левиным и Виллигутом находится в одном помещении было банально неприятно, а то и просто опасно. Левин глядел на меня так, как будто хотел навести порчу, а у Виллигута вообще ни проблеска адеквата в глазах.

— Папа, а как же я? — послышался обиженный голосок моей дочери.

Гудрун была одета в форму ᛋᛋ-мана, которую ей подобрали по размеру в замке, но форма все равно висела на девочке мешком. В замок мою дочку привезли в её униформе «Союза немецких девушек», которая для прогулок по скалам и болотам не годилась, потому и пришлось нарядить Гудрун эсэсовцем.

Сейчас дочка глядела на меня во все глаза.

— Уговорила, — вздохнул я, — Ты тоже.

Почему бы девочке не поглядеть на гиперборейский артефакт, в конце концов?

Я в компании указанных лиц вошел в бункер.

Первым мы вскрыли деревянный ящик. Внутри ожидаемо оказалось какое-то дерьмо — черные круглые диски, металлические, покрытые непонятными знаками. Целый ящик непонятных дисков. Я будто снова оказался в России 90-х на барахолке, где продавали CD.

Нет, это точно не дисколеты, вот на этих дисках не полетишь. Впрочем, это и не дискеты для гиперборейских компьютеров. Просто какие-то древние записки на непонятном языке. Нечто вроде шумерских табличек, только те были глиняные, а эти из металла, и круглые.

— Ну и что это за карельский народный фольклор? — разочарованно поинтересовался я.

— Рунические записи, на гиперборейском, — доложил фон Грёнхаген.

— И что в них написано?

— Никто не знает, шеф, мы же не умеем читать гиперборейские руны. От наших германских они сильно отличаются, как видите.

— Вирт? — потребовал я ответа у крупнейшего специалиста по Гиперборее.

Вирт взял один из дисков, покрутил в руках, надел очки, попытался читать. К чести Вирта, пудрить мне мозги он не стал.

— Не знаю, рейхсфюрер, — честно признался Вирт, — Мне показывали одну такую штуковину, еще шесть лет назад, сразу после карельской экспедиции. Однако, увы, я не могу это прочесть, гиперборейский язык не дешифрован.

— Собственно, мы на самом деле уже успели исследовать эти таблички, в 1937, — доложил Вюст, — Но никакой информации мы из них не выжали.

— А что по металлу? Что это за материал?

— Непонятный материал, шеф. Состав неясен. Воспроизвести мы его не можем, хоть он и очень прочный, прочнее стали, и во много раз её легче. При желании из этих табличек можно сделать пару защитных панцирей для солдат. Или обшить ими один танк.

— Хм... Я подумаю над этим.

Идея-то неплохая, если металл и правда прочный, не имеющий аналогов. Вот только это же варварство, а вдруг на этих табличках и правда написано нечто важное? В любом случае, надо будет потом более подробно исследовать материал, из которого эти диски изготовлены.

Потом был вскрыт второй ящик.

Внутри оказалась стеклянная банка, в таких обычно маринуют огурцы. В банке плескалась какая-то темная жижа, непонятного цвета и структуры.

— А это что? Содержимое гиперборейского нужника, я так понимаю?

— Возможно, — ответил фон Грёнхаген, — Мы точно не знаем. Мы это толком не исследовали. Но в городе гиперборейцев была яма, заполненная вот этим веществом. Я взял оттуда образец, который вы сейчас и наблюдаете. Вещество никакой опасности не представляет. Но и пользы, видимо, тоже не несет. Могу только сказать, что это не горючее, а какая-то органика неизвестного происхождения.

— А банка?

— Банка не гиперборейская. Она из-под соленых лимонов, рейхсфюрер. В составе моей экспедиции был итальянец, он и предоставил банку. Ну знаете, итальянцы любят лакомиться солеными лимонами...

— Ясно.

Я разочаровывался все больше. Конечно, если я еще проживу некоторое время — надо непременно передать и банку, и диски квалифицированным ученым. Вот только я сильно сомневался, что даже они смогут извлечь из этого нечто продуктивное.

Теперь остался только контейнер, тот, который мне отрекомендовали, как опасный.

— Ну а там что?

Сотрудники Аненербе переглянулись.

— Мы не знаем, рейхсфюрер, — сказал Вюст.

— То есть? Контейнер же явно не гиперборейский. Фон Грёнхаген, объяснитесь.

Фон Грёнхаген теперь выглядел чуть растерянным, даже напуганным:

— Тут сложно, рейхсфюрер... В общем, дело было так. Наши финские рабочие забрели в какой-то подземный зал гиперборейского города. И что-то там нашли. Что именно — я так и не понял. Но что-то крупное. Я предоставил им контейнер для транспортировки, чтобы они вытащили эту штуковину, которую они нашли, наверх. Штуковину погрузили в контейнер, его мы достали через пролом в потолке подземного зала, лебедкой. Потом стали тащить рабочих оттуда же, но они... Короче, они все сошли с ума, рейхсфюрер. Тронулись головой, не могли сказать ничего членораздельного. И мы их всех на обратном пути сдали финнам, те поместили их в дурдом, где они, насколько мне известно, находятся до сих пор. Никто из них в себя так и не пришел. Так что в этом контейнере — нечто, что сводит с ума любого, кто взглянет на него.

Так.

А вот это уже интересно. Может доставить этот контейнер Ольбрихту, в качестве прощального подарка от рейхсфюрера? Или Мюллеру?

— Но неужели уже тут, в Германии, контейнер не пытались открыть?

— Пытались, — сообщил Вюст, — Там темнота внутри.

— Темнота?

— Именно. Просто темнота. Абсолютная черная тьма. Ничего не видно. И никакой свет её не освещает, ни один фонарь. Пробовали совать туда кинокамеру — она ничего не снимает, а фотоаппарат ничего не фотографирует.

— А если в эту тьму зайдет человек...

— Пробовали, рейхсфюрер. Результат тот же, что и с финскими рабочими. Человек заходит в контейнер, а выходит безумным. Сходит с ума навсегда.

— Класс. А как же тогда финны вообще погрузили эту штуковину в контейнер?

— Неизвестно, — пожал плечами фон Грёнхаген, — Я при этом не присутствовал, шеф. А если бы присутствовал — то тоже сейчас был бы в дурдоме, а не говорил с вами.

Я призадумался, но ненадолго. Что я в конце концов теряю?

— Открыть, контейнер, — приказал я.

— А вы уверены... — протянул Вюст.

— Уверен. Открывайте. Я так понял, если не входить в контейнер — то вреда же не будет?

— Если не входить — то не будет, — заверил меня фон Грёнхаген, — Но вот руку туда совать не советую. Любой контакт с тьмой внутри контейнера сводит с ума. Мгновенно.

— Ясно. Открывайте. Приказываю.

Ганс Шляйф, штандартенфюрер СС, шеф отдела раскопок Аненербе. В реальной истории покончил с собой в Берлине в апреле 1945, перед этим убив свою жену и детей.

«Экстернштайне», скальные образования в Тевтобургском лесу, современное фото. Гиммлер полагал Экстернштайне местом положения древнего германского святилища, здесь проводились многочисленные археологические изыскания Аненербе.

Totenkopfring, кольцо «Мертвая голова» — эсэсовская награда, приказы на награждение пописывались лично Гиммлером. После смерти награжденного кольцо возвращалось Гиммлеру, кольца умерших эсэсовцев (большая часть которых погибла в бою) хранились в замке Вевельсбург, в специальной ритуальной гробнице. Весной 1945 все кольца из Вевельсбурга были захоронены где-то в Тевтобургском лесу, под искусственно вызванной лавиной. Не найдены до сих пор.

Вальтер Вюст, президент (в 1937-1938 гг.) и директор (1939 - 1945) Аненербе. Также шеф отделов индогерманской арийской культуры и языков и индогерманского арийского языкознания и культурологии в Аненербе. После войны приговорен германским гражданским судом к трем годам лагерей.

Юрьё фон Грёнхаген, руководитель карельской экспедиции Аненербе 1936 г. В 1937-1939 шеф отдела индогерманских и финских культурных связей Аненербе. В 1945 арестован британцами, потом передан финнам, как гражданин Финляндии. В 1947 освобожден, фактов какого-либо участия в преступлениях нацистов судом не установлено.

Пруссия, Тевтобургский лес, 4 мая 1943 10:26

На контейнере никаких замков не было, только обычные скобы. Так что вскрыли его за несколько секунд. Когда дверца была открыта — я узрел ЭТО.

Директор Аненербе штандартенфюрер Вюст не соврал мне. В контейнере действительно была тьма — черная, непроглядная и первозданная. Сначала я подумал, что это вообще просто огромный кусок обсидиана или угля, или другого абсолютно черного материала, занимавшего контейнер целиком. Но когда я взял фонарик, когда посветил...

Свет просто утонул в этой тьме, она его будто поглотила. Мой фонарик не осветил ровным счетом ничего, как и горевшие на потолке лампы. То, что помещалось внутри контейнера, со светом никак не взаимодействовало.

Я повернулся к Аденауэру, Аденауэр задумчиво почесывал голову.

— Ну и как вам такое, господин Аденауэр? Вы, помнится, смеялись над моим бункером, над моими артефактами и над моими проектами Аненербе!

— Так даже Гитлер смеялся, — выдавил из себя шокированный Аденауэр, — Куда уж мне до вашего фюрера... Я человек маленький, господин Гиммлер. И даже не думайте советоваться со мной по поводу этого дерьма. Я понятия не имею, что это такое.

— Может, желаете войти в контейнер, господин Аденауэр?

— Могу. Но тогда вряд ли сохраню способность давать вам советы.

Вот в общем-то и всё. Что делать дальше — а хрен его знает.

Я подошел ближе к контейнеру, протянул руку, тьма внутри как будто манила меня...

— Стойте! — заорал Вюст, — Рейхсфюрер, остановитесь! Не трогайте. Это смертельно опасно, это убивает человеческий разум при любом малейшем контакте.

Я отдернул руку. И призадумался. И что с этой «вещью в себе» делать? Может, реально послать авиапочтой Мюллеру?

— Вы пробовали запускать туда животных?

— Так точно, — доложил куратор Аненербе Вольфрам Зиверс, — Крыс, собак, кошек. Им тьма не вредит, так что они просто сидят некоторое время внутри контейнера, потом выходят. Но вынести нам то, что в контейнере, они не могут. Рассказать о содержимом не могут тем более, ибо не умеют говорить. А вот когда мы засунули туда заключенных концлагерей — они все сошли с ума, бесповоротно. И толку от них было не больше, чем от собак. Я лично присутствовал при этом, рейхсфюрер. Ни одному человеку не коснуться этой тьмы, не потеряв при этом разум.

— Ну а если использовать манипуляторы? Щупы? Просто сунуть туда палку с крюком? Или наклонить контейнер, чтобы его содержимое вывалилось наружу?

— Мы пытались проделать и это. Щупы там ничего не нащупывают, и палки тоже бесполезны. Мы наклоняли контейнер, но оттуда ничего не выпало. Похоже, что в этом контейнере ничего и нету, кроме тьмы.

— Это неправда, — вмешался фон Грёнхаген, — Там что-то есть. Что-то материальное, что мои рабочие туда погрузили! Я готов за это поручиться.

— Ха! А почему же мы тогда ничего не могли нащупать? — возмутился Зиверс.

— Ну хватит, — я прервал спор.

Потом обратился к Юнгу.

— Ваше мнение?

Юнг явно понимал в таких вещах больше, чем эти шарлатаны вроде Зиверса или любители туристических походов типа Грёнхагена.

— Я могу лишь предполагать, Генрих, — Юнг, не отрываясь, смотрел на черное нутро контейнера, как загипнотизированный, — Думаю, что тут имеет место некое искажение пространства. Поэтому ни палкой, ни щупом содержимое контейнера нащупать нельзя. Это — физический фактор. Что же до темноты, в которой ничего не видно, или до безумия, которое эта тьма насылает — то это уже фактор не физический. Это чистая психиатрия. Ментальная защита, понимаете?

— Понимаю. И что из этого следует?

— Две вещи, — объяснил Юнг, — Во-первых, думаю, что эта ментальная защита настроена определенным образом. Так что зайти в контейнер и взять ту вещь, которая там лежит, может только гипербореец. Это своего рода охранная система. Предполагаю, что она включилась не сразу, вот почему рабочие вашего сотрудника смогли поместить эту вещь в контейнер, и только потом сошли с ума. Теперь же эта охранная система работает на полную и выполняет свою функцию. Ну и второе. Раз есть защита — значит есть и то, что она защищает. Так что тут я солидарен с господином фон Грёнхагеном. В этом контейнере что-то есть. Что-то очень ценное, но взять его может, повторюсь, только гипербореец.

— Нужно позвать Виллигута, — предложил Зиверс, — Он утверждает, что его предки из Гипербореи!

Вот в этом я уже сильно сомневался. Судя по роже Виллигута, его предки скорее блудили со свиньями, а не с гиперборейцами. Однако Виллигут мне еще понадобится, а у него и так с головой не очень. Если я запущу его в этот контейнер — окончательно потеряю знатока оккультизма...

— Ладно, попробуем, — вздохнул я.

А потом повернулся к охраннику из Равенсбрюка, которого взял сюда с собой.

Охранник все понял, и тут же побелел, его глаза расширились от страха, его лоб покрылся испариной.

— Рейхсфюрер, у меня нет гиперборейских предков!

— Ну да, — ласково произнес я, — Но у вас, шарфюрер, наверняка есть предки немецкие. И они сейчас смотрят на вас из Вальгаллы, и хотят, чтобы вы были храбрым, как они.

— Рейхсфюрер, я прошу...

— Нет, это я прошу, — перебил я, — Точнее — приказываю. Вы сейчас войдете в этот контейнер и вынесете нам то, что внутри. Постарайтесь действовать быстро. Возможно, тогда это сработает. Просто хватайте то, что там, и тащите наружу. Давайте. Если справитесь — получите от меня железный крест. Рыцарский, с дубовыми листьями, мечами и бриллиантами.

Шарфюрера затрясло. Но спорить он не стал. Это было бесполезно, он понимал, что церемониться я не буду.

— Рейхсфюрер, я только прошу вас... Если я сойду с ума — оборвите мои страдания, не оставляйте меня жить безумцем!

— Клянусь, — торжественно пообещал я, — Слово рейхсфюрера ᛋᛋ.

Шарфюрер положил на пол свой автомат, ибо отстреливаться внутри контейнера очевидно было не от кого. Потом он медленно, как зомби, подошел к неотмирной тьме, потом занес ногу... И сделал шаг в черную пустоту.

Нога тут же просто исчезла, её как будто отрезали, мы больше не видели шарфюреской ноги.

А потом шарфюрер заорал, по бункеру разнеслось раскатистое эхо. Полностью войти в контейнер он просто не успел, безумие пришло раньше. Он выдернул ногу из тьмы, сделал пару шагов назад, потом упал, забился, как эпилептик.

Лицо его исказилось гримасой ужаса, совсем нечеловеческой, слишком нечеловеческой даже для охранника из «Мертвой головы». Шарфюрер вскочил на ноги, закричал... Звуки были немецкими, но в осмысленные слова они не складывались.

— Он говорит на языке гипербореев! — провозгласил перепуганный Вирт.

— Ага, гиперборейский язык с раскатистым баварским «р», как же, — заметил на это Зиверс, — Да пристрелите его уже кто-нибудь, он же просил!

Шарфюрер тем временем разрыдался, как малый ребенок, он все что-то кричал и кричал, но кричал не нам, а чему-то другому, его глаза сейчас явно смотрели не на наш мир. Интересно, что он сейчас видит и ощущает? Выражение лица несчастного было настолько диким, что даже я перепугался. Шарфюрер не просто сошел с ума, в нем банально не осталось ничего от человека.

В бункер тем временем ворвалась моя охрана.

— Всё в порядке, — объяснил эсэсовцам Гротманн, — У нас несчастный случай. Убейте вот этого.

Прогремел автоматный выстрел, через полминуты мои телохранители уже утащили труп бывшего охранника Равенсбрюка.

— Тело хорошо бы вскрыть, — заметил я, когда в бункере повисла странная с непривычки тишина.

— Уже вскрывали, рейхсфюрер, — отмахнулся Зиверс, — Мы вскрывали всех заключенных концлагерей, которых загоняли в этот ящик. Все они точно также сошли с ума, та же симптоматика. И мы их также убивали, но никаких биологических факторов, которые могли бы привести к безумию, в их организмах при вскрытии не обнаружили. Так что похоже прав ваш Юнг. Тут же что-то ментальное, чисто психическое, эзотерическое.

— А может быть, радиоволны? — предположил Гротманн, — Радиоволны определенной частоты, например? Возможно, они резонируют с мозгами человека...

— Замеряли, — мрачно ответил Зиверс, — Нет тут никаких радиоволн. Ни радиоволн, ни вообще ничего, только чистая тьма. Которая сводит с ума.

Зиверс все свирепел. Кажется, скоро он распалится настолько, что сам полезет в этот контейнер. И я в таком случае жалеть о потере особо не буду. Гротманн многое мне рассказывал о Вольфраме Зиверсе, кураторе Аненербе по линии моего личного штаба. Зиверс, конечно, никакой не ученый, скорее палач. Он хранил у себя дома коллекцию черепов представителей разных рас, причем черепа принадлежали узникам концлагерей, которых умертвили по приказу Зиверса, специально для коллекции.

— Сказать по правде, я надеялся, что ваша идея с эсэсовцем сработает, рейхсфюрер, — осторожно произнес директор Аненербе Вюст, — Я думал, что этот контейнер убил тех финнов и всех подопытных заключенных, потому что они были не арийцами. Мне казалось, что арийцу контейнер откроет свою тайну...

— В «Мертвую голову» мы набираем всякую шваль, — бросил я, продолжая мучительно размышлять, — Возможно этот шарфюрер был недостаточно арийцем. Возможно, надо бы отправить в контейнер вас, Вюст. Или Зиверса.

Оба эзотерика, услышав это мое предложение, тут же заткнулись.

А я продолжал раздумывать...

Ясно одно: тайну контейнера надо открыть прямо здесь и сейчас. В противном случае я просто буду сегодня же арестован или убит. Других вариантов тут не было. Лишь вундерваффе могло спасти меня!

С другой стороны, на что я надеялся? Аденауэр в очередной раз оказался прав, когда предупреждал меня, что артефакт в бункере, скорее всего, бесполезен. Аненербе билось над тайной этого контейнера два года, в 1936-1937, пока Гиммлер не приказал законсервировать бункер. И Аненербе не достигло ничего. А ведь тогда, шесть лет назад, это была могущественная организация, с богатым финансированием. А не кучка шизофреников под командованием отставленного рейхсфюрера, как сейчас.

Минуту все молчали, потом Вирт, специалист по Гиперборее, кашлянул:

— Херр Гиммлер. Рейхсфюрер. Если вы позволите...

Я с удивлением поглядел на Вирта, тот вжал голову в плечи, как перепуганный цыпленок.

— Ну. Говорите, Вирт. Что там у вас?

— Просто я вам уже говорил, — Вирт еще больше смутился, — Но вы меня тогда прогнали...

— Что говорил? Повтори. Я не буду гневаться, клянусь. Ну же!

— Ну, моя теория...

Вирт замолчал на полуслове. Судя по всему, он раньше уже озвучивал теорию Гиммлеру, и теория пришлась рейхсфюреру настолько не по вкусу, что он Вирта наказал. А возможно тогда же и уволил с поста главы Аненербе.

— Излагайте вашу теорию. Бояться нечего, дружище Вирт.

Впрочем, я не ожидал от Вирта ничего толкового. Этот человек мало того, что был шарлатаном, так еще и трусом.

Вирт тяжко засопел:

— Ну в общем, как вы помните... Я предполагаю, что гиперборейская цивилизация была строго матриархальной. И ваш разговор об арийцах навел меня на мысль... А что если дело тут не в расе, а в половых признаках? Что, если в этот контейнер может зайти только женщина?

Вирт тут же сам перепугался того, что он сказал. А я многое понял.

Гиммлер же обожал лично инспектировать женские концлагеря. Да и вот этот колдун Левин, которого я оставил снаружи бункера, собирал для Гиммлера данные по средневековым ведовским процессам, со всеми подробностями о том, как раньше жгли ведьм. Судя по всему, Гиммлер просто наслаждался мучениями женщин, это было для рейхсфюрера высшим удовольствием. Я что-то такое даже ощутил, когда был в Равенсбрюке...

И теперь все встало на свои места. Я понял, почему Вирт так боится озвучить мне свою теорию. Гиммлер женщин ненавидел всей душой, он, естественно, не стал слушать никакие теории о матриархате гиперборейцев.

Меня эта мысль, честно, тоже не особо впечатлила. Но попробовать стоило. Выбора-то у меня все равно нет. Надо где-то срочно достать женщину, а с этим у меня проблема, ни в ᛋᛋ, ни в Аненербе женщины не служили. И вряд ли я сейчас могу послать людей в один из концлагерей, чтобы они привезли мне охранницу из вспомогательной службы...

— Вы проверяли это? — поинтересовался я у Зиверса.

— Нет, конечно. Это бред, — отрезал Зиверс, — Если мужчина не может войти в контейнер, то женщина не сможет тем более!

— Мда, но вы ведь не проверяли...

Моя дочка Гудрун неожиданно выступила вперед:

— А я готова, папа!

Я опешил. Про дочку я вообще забыл, мне даже и в голову не пришло гнать в этот контейнер четырнадцатилетнюю девочку.

— Не может быть и речи, — отрезал я, — Ты же видела, что стало с шарфюрером, дорогая. Если ты сойдешь с ума — мне тебя тоже пристрелить? А что я тогда скажу нашей маме, м?

— Мама всё поймет, — заверила меня дочка, — Я же отдам мою жизнь за Рейх и национал-социализм!

Вот черт. Дочка у Гиммлера или глупая, или слишком смелая, а то и все вместе. Хотя скорее она просто наивна... Наслушалась наци-пропаганды, и теперь хочет стать героем. Защищали же девочки Берлин в 1945, бросаясь под русские танки? Теперь я понимал почему. Вот такие Гудрун и делали это.

— Я запрещаю, — строго произнес я.

Но Гудрун не послушалась. Она просто взяла и рванула к контейнеру. Я даже не успел сообразить, что происходит, остановить девочку попытался один Гротманн, но Гудрун ускользнула от него и бросилась во тьму контейнера.

— Стойте, фройляйн! — заорал перепуганный Вюст.

Однако было уже поздно. Девочку полностью скрыла темнота. Гудрун один раз громко взвизгнула, откуда-то из тьмы...

Следующая секунда продлилась, казалось, целую вечность. А потом тьма внутри контейнера начала рассеиваться на глазах. Еще секунда, и чернота ушла полностью.

Нам открылось нутро контейнера. Внутри был прямоугольный ящик, серый, из какого-то камня, густо покрытого гиперборейскими рунами. Ящик относительно небольшой — примерно как стандартная коробка из-под кухонной раковины. Гудрун стояла, гордо попирая ящик сапогом.

Девочку трясло, но она весело и нервно рассмеялась:

— Я в порядке, папа. Мой разум со мной!

— Черт возьми... — я выдохнул, — Тащи эту хреновину наружу, тащи её! Давай!

Гудрун и правда попыталась поднять ящик, но не смогла даже оторвать его от днища контейнера.

— Тяжело!

— Зиверс, помогите моей дочери, — приказал я.

— А почему, собственно, я, рейхсфюрер?

Тьма рассеялась, ментальная защита, скорее всего, была дезактивирована, но никто все еще не горел желанием войти внутрь контейнера.

— Я приказываю! — потребовал я.

Зиверс чертыхнулся, но в контейнер покорно влез. И ничего с ним не случилось, теперь контейнер и правда потерял свою черную магию. Теперь, когда женщина коснулась загадочного ящика, контейнер стал пропускать внутрь и мужиков.

Гудрун с Зиверсом кое-как вдвоем вытолкали ящик наружу. Гиперборейский ящик был поставлен возле моих ног.

И только тогда я выдохнул окончательно.

— О, майн готт!

— Папа, ты вроде обещал рыцарский железный крест. С дубовыми листьями, мечами и бриллиантами. Ты обещал его тому, кто достанет содержимое контейнера, — напомнила мне дочка, — Вот! Я достала.

Я поморщился, но обещание надо было выполнять. А иначе какой я пример подам дочери?

— Гротманн, сегодня же оформите награждение моей дочери, — распорядился я, — Ну и да, Германа Вирта ввести в состав моего личного штаба. Назначить его заместителем директора Аненербе Вюста. И дать хорошее жалованье.

Вирту я и правда был благодарен. А вот что скажут в Рейхе по поводу награждения моей дочери — хороший вопрос. Вообще эта степень железного креста предназначалась для солдат и офицеров, уже имевших предыдущую степень, а требования к награжденному были такими, что за всю войну такой крест получили лишь двадцать человек. Например, в военно-морском флоте, в кригсмарине его выдавали за потопление вражеских судов водоизмещением не менее 400 тысяч тонн.

С другой стороны: о чем тут переживать? Награждение собственной дочери — это наименьший из моих грехов перед Рейхом, во-первых. А во-вторых, Гудрун на самом деле заслужила. Ну в третьих — судя по всему, это награждение так и останется на бумажке у Гротманна, хрен мне кто теперь даст раздавать кресты.

— Вирт, вы можете прочесть руны на ящике?

Вирт для вежливости руны глянул, но развел руками:

— Увы, рейхсфюрер. Я честно благодарен вам за повышение, но ведь язык гипербореев не дешифрован, я же вам говорил...

— Жаль. Тогда давайте просто откроем ящик.

Но сказать проще, чем сделать. Крышка у ящика отсутствовала. По факту это был просто куб, то ли каменный, а то ли глиняный. Он не открывался, тут не было ничего, что можно было бы открыть.

— Я предлагаю отвезти в рентгеновскую лабораторию и просветить, — предложил Вюст, — Контейнер мы просвечивать рентгеном не пытались, это было слишком опасно, да он и слишком велик для этого. Но с этим ящиком, скорее всего, сработает...

— Нет времени, — отрезал я, — Кроме того, мы не знаем, что там внутри, и как оно среагирует на ваш рентген.

А еще у нас теперь нет рентгеновских лабораторий, потому что ᛋᛋ мне фактически больше не подчиняется. Но этого я говорить Вюсту, конечно, не стал.

Вместо этого я просто пнул гиперборейский ящик сапогом. Сапог легко проломил «глину», из которой ящик был слеплен. Раздался хруст, через миг ящик просто-напросто развалился на черепки.

А на месте ящика рассыпалась куча содержавшихся в нём предметов — каких-то странных круглых кувшинчиков. Каждый из них был с яблоко размером. Кувшинчиков было штук пятьдесят, половина из них белые, другая половина — черные. На каждом кувшинчике нарисована руна, причем руны на белых и черных кувшинчиках различались.

— И что это? — поинтересовался я, — Гиперборейское пиво?

Не дождавшись ни от кого ответа, я осторожно взял один из кувшинчиков в руки. Сделан вроде тоже из какой-то странной глины, но не из той, что ящик, эти кувшинчики были покрепче. Ни один даже не разбился, когда я расколошматил ящик. И также, как и ящик, они не открываются. Никакой пробки в кувшинчиках не было. Я потряс один из предметов в руке, внутри и правда что-то булькало. Неужели и правда пиво или самогон?

Осмелевший теперь Вирт тоже взял по кувшинчику в каждую руку. В правую — белый, в левую — черный.

Он потряс их, потом поразглядывал руны.

— Эти я знаю, рейхсфюрер, — доложил мне Вирт, — Тут все очевидно, потому что конкретно эти руны похожи на наши германские. Сами взгляните. На белых сосудах руна жизни, на черных — руна смерти.

Однако я сомневался. Возможно у Вирта просто эйфория от его новой должности, и он начал выдумывать. А возможно и нет...

Но на всем известные германские руны «лебе» и «тот» знаки на кувшинчиках и правда похожи. Первая руна на надгробьях у эсэсовцев означала дату рождения, вторая — дату смерти. Судя по всему, что-то в рассуждениях Вирта есть...

— Живая и мертвая вода? — предположил фон Грёнхаген, видимо, подумавший о том же, о чем и я, — В славянском, персидском и семитском фольклоре встречаются такие легенды. Живая вода оживляет мертвых. Мертвая — убивает живых, упокаивает души неупокоенных мертвецов.

Я присвистнул. Если фон Грёнхаген прав — то это именно то, что нужно! Армия зомби — это то, что мне сейчас доктор прописал в моей ситуации. Но предвкушать, как я подниму из могил орды эсэсовцев и брошу их на Берлин, было пока еще рано. Это пока что было только предположение, на деле мы понятия не имели, что в этих кувшинчиках.

— Папа, я выпью... — моя дочка уже вертела один из кувшинчиков в руках.

— Нет, погоди-ка. Для испытаний у меня есть мои храбрые ᛋᛋ-маны.

Я подозвал второго охранника из Равенсбрюка, этот пока что был живой.

— Бояться нечего, — заверил я эсэсовца, — Твой товарищ погиб, но он имел дело с тьмой, с ментальной защитой древних гиперборейцев. А в этих сосудах — вроде бы ничего страшного. Возможно, это просто пиво. Попробуй.

Зиверс уже пихал охраннику черный сосуд, но я остановил его:

— Нет. Дай лучше белый.

— Почему белый? Зачем белый, рейхсфюрер? Этот человек еще жив. Так что логично проверить на нем именно мертвую воду, чтобы убить его. А живую воду мы используем позже, чтобы его оживить!

— Так-то логично, — согласился я, — Но мне сейчас только воскресших охранников концлагерей не хватало. Однако дело даже не в этом. Дело в том, что про живую и мертвую воду — это просто предположение. И проверку лучше начинать с белого, на нем руна жизни, он выглядит банально безопаснее. А черный потом можете сами выпить, дружище Зиверс, если есть желание.

Зиверс спорить не стал, он просто достал наградной кинжал ᛋᛋ и пробил им дыру в белом сосуде. Потом вылил на пол немного жидкости — жидкость оказалась золотистой.

Моча что ли? Вот это был бы забавный поворот.

Но по бункеру уже разнесся запах — то был сладкий аромат мёда.

— Медовуха! — первым догадался Вюст, — Клянусь, это гиперборейская медовуха.

Я очень надеялся, что нет. Если это просто медовуха — то мне конец.

Зиверс тем временем выдал вскрытый сосуд ᛋᛋ-манну. Парень вроде бы успокоился, он, в отличие от меня, явно рассчитывал, что это на самом деле просто мёд.

— Пей, — потребовал я.

Эсэсовец сделал глоток. И тут же упал замертво, не успев даже вскрикнуть. Зиверс едва успел подхватить кувшинчик, выпавший из рук эсэсовца. А сам эсэсовец валялся на полу, определенно мертвый.

— Вот чёрт. Яд! — констатировал Зиверс.

— Это наверняка очередная защита от мужчин, — предположила моя храбрая дочка, — Папа, я же говорила тебе — дай мне!

Я в сомнениях поглядел на Вирта. Тот чуть кивнул:

— Думаю, девочка права, рейхсфюрер. Скорее всего, этот напиток у гиперборейцев могли пить только женщины.

Вот хрень-то. И что будет, если Гудрун хлебнет этого медку? Я очень надеялся, что родит мне после этого древнего гиперборейца, а лучше сразу дисколет, а еще лучше дивизию дисколетов.

Я просто махнул рукой.

Зиверс аккуратно передал Гудрун вскрытый сосуд, девочка хлебнула — отважно и жадно.

Потом повисла тишина, мы все ждали, затаив дыхание. Прошла минута, две... Гудрун была все еще жива и помирать явно не собиралась. А потом...

О, Господи!

Нет, Гудрун никого не родила. И дисколета не появилось. Но я понял, что войне и нацизму теперь конец. Я увидел то, что теперь позволит мне диктовать мою волю и хунте, и Мюллеру, и даже Сталину с Черчиллем.

Вольфрам Зиверс, шеф Аненербе по линии Личного штаба рейхсфюрера СС, повешен в 1947, по результатам Нюрнбергского процесса над нацистскими врачами.

Герман Вирт, директор Аненербе в 1935-1938 гг. Уволен в результате разногласий с Гиммлером. После войны арестован, но смог доказать, что сам был жертвой нацистских репрессий, в 1947 отпущен на свободу, умер в 1981.

Гиммлер с дочкой Гудрун, 1938 г.

Руны жизни и смерти на надгробии добровольца Ваффен СС