1469

Глава 1

Март 1469 года, усадьба Рёрберг, Даларна.

Главная комната небольшой, но уютной усадьбы Рёрберг, принадлежавшей Йохану Нильссону Норденфальку, была переполнена. Все окрестные дворяне съехались на пир по зову хозяина, восседавшего во главе стола с довольным, сияющим видом. И неудивительно — Йохан Нильссон праздновал помолвку своего единственного сына, Кристиана Йоханссона, с самой красивой девушкой округи.

Гостей охватило оживление — по залу витали смех, веселые выкрики и крепкий запах горячего вина, а то и чего покрепче. Некоторые уже были навеселе, шептались между собой и отпускали добродушные шутки в адрес молодых, стоявших в центре зала. Но те, казалось, никого вокруг не замечали. Высокий, статный молодой человек двадцати четырёх лет с нежностью и жадной сосредоточенностью смотрел в лицо своей невесты. Ему в ней нравилось всё — и лучистые глаза, и волосы цвета льна, и стройная, ладная фигура. Он был уверен: ему невероятно повезло.

Бригитта Магнусдоттер, богатая наследница и признанная красавица всей округи, в ответ смотрела на него с такой же восторженной влюбленностью. На её губах играла счастливая улыбка.

Голос Кристиана был твёрдым, когда он, не отпуская рук невесты, торжественно произнёс:

— Я, Кристиан Йоханссон, обязуюсь взять тебя, Бригитту Магнусдоттер, в жёны по истечении одного года — когда вернусь из Стокгольма, куда меня призывает наш король, Карл Кнутссон.

В Даларне, где традиционно сильны были сепаратистские настроения, весть о том, что сам король призвал Норденфалька-младшего, вызвала одобрительный гомон. "Ты гляди — и красавец, и на красавице женится, и ко двору призван," — шептались гости. Что в Стокгольме сейчас неспокойно, и что опасность там может поджидать за каждым углом — об этом старались не думать.

Бригитта улыбнулась ещё шире и лучась от счастья ответила:

— Я, Бригитта Магнусдоттер, клянусь, что выйду за тебя замуж по истечении одного года, когда ты вернёшься из Стокгольма.

А затем, чуть слышно, добавила:

— Только возвращайся скорее, любимый.

Ларс Бенгтссон, сосед Норденфалька, хлебнул пива, вытер усы тыльной стороной ладони и с озорным блеском в глазах заорал:

-А теперь, Кристиан, можешь поцеловать свою невесту как следует! Только удержи тебя Господь от того, чтоб потом ночью залезть к ней в окно!

Все — и молодые, и гости — весело рассмеялись, а Кристиан, не теряя ни мгновения, под одобрительные возгласы толпы прильнул к губам своей невесты. Бригитта с готовностью ответила на поцелуй, и в этот миг в зале будто всё замерло — настолько искренними казались их чувства. Вино лилось рекой, звучали тосты за счастье и долгую жизнь красивой пары, а веселье в Рёрберге продолжалось до самого утра, пока солнце не напомнило, что пора в путь: жениху надлежало отправляться в Стокгольм.

Март 1469 года, замок Стегехольм.

В небольшой спальне было душно от скопления людей. Пахло ладаном, свечным воском, мокрой шерстью от простёганных поддоспешников воинов и ряс священнослужителей. Мерное бормотание монахов и перешёптывания коменданта с солдатами нарушали скорбное молчание и мешали сосредоточиться, но молодая женщина в тяжёлом чёрном бархатном платье и эннене с чёрной вуалью сидела неподвижно у ложа умирающего. Доминиканский монах совершал соборование.

Умирал её муж. Умирал тихо, казалось бы, мирно — если не считать столпотворения в комнате. Его уход был ожидаем. И хотя все вроде бы были к нему готовы, в глазах собравшихся читались немые вопросы.

Все эти вопросы витали в воздухе, потому что умирал Эрик Турессон Бьельке — представитель одного из древнейших родов Швеции, один из влиятельнейших лидеров юнионистов, сторонников Кальмарской унии. Умирал, не оставив наследника. И в этом винили сидевшую безмолвно у его ложа жену, так как Анна Бьельке за шестнадцать лет брака не подарила супругу ни сына, ни дочери. И никого не волновало, что муж был старше её на двадцать один год — виноватой считалась она. Теперь все гадали: кому достанется состояние Эрика Турессона? Кто станет ближайшим союзником его сводного брата Туре, прозванного «стокгольмским мясником» за резню у ворот столицы? И не пора ли, на всякий случай, переметнуться к сепаратистам?

Но сама вдова будто бы не слышала этих мыслей, висевших в воздухе. Она сидела всё так же неподвижно, потупив глаза, бледная, ни единым движением не выдавая себя. Один из воинов не выдержал и прошептал соседу: — Ясное дело, почему у старика не было сыновей — такая ледяная статуя в ком угодно погасит огонь.

Настоятель-доминиканец резко шикнул, и шепот умолк. С ложа донёсся предсмертный хрип. Все в комнате затаили дыхание. Хрип стих, и вслед за ним наступила тишина. Монахи запели Requiem aeternam, и настоятель провозгласил:

— Эрик Бьельке почил с миром.

Присутствующие перекрестились. Анна Бьельке тоже осенила себя крестом, но её лицо не изменилось. Она так же безмолвно принимала соболезнования, затем поднялась и удалилась в свою комнату.

Лишь за плотно затворённой дверью она сняла с головы тяжёлый эннен, распахнула оконце и впустила в горенку влажный весенний воздух. Со вздохом облегчения она сползла по стене на пол, прошептав едва слышно:

— Я свободна. Я свободна.

1.

Похороны Эрика Турессона Бьельке были пышными, и их подготовка заняла несколько дней. Все ожидали прибытия его сводного брата Туре — но тот не появился, прислав вместо себя двух священников и одного из своих офицеров. Замковый люд Стегехольма роптал: дескать, ну и порядки у благороднейшего рода, «мясник» даже на похороны брата не приехал. Но Анна Бьельке, которой офицер передал маленькую записку с объяснением, почему Туре Турессон не прибыл, не выказала ни малейшего сожаления или возмущения.

Так же молчаливая, с застывшим, ничего не выражающим лицом, она стояла у гроба, не шелохнувшись даже тогда, когда его крышку окончательно закрыли. Безразлично бросив горсть земли, она развернулась и, под удивленные — а кое-где и осуждающие — взгляды, удалилась в свой покой.

Через пару часов к ней был вызван комендант замка. Герр Магнуссон явился незамедлительно: он был толковым и осторожным человеком, сочувствовал госпоже и понимал, что в интригах знати она играет отнюдь не такую скромную роль, как могло казаться.

Анна встретила его сидя в высоком кресле у окна в своей горенке, при двух молчаливых фрейлинах, больше похожих на тени.

— Герр Магнуссон, — проговорила она ровным, звонким голосом, — благодарю вас за верную службу и ту помощь, которую вы оказали моему покойному супругу и мне в эти непростые дни.

Комендант почтительно поклонился. Госпожа Бьельке продолжила:

— Теперь, когда мой муж упокоился с миром, мне нечего более делать в Стегехольме. Я намерена отправиться в Стокгольм к своему деверю, дабы передать ему часть бумаг моего мужа. Затем — я уеду в один из монастырей, чтобы… — она на мгновение задержала взгляд на свечах — …оплакивать его кончину.

Герр Магнуссон молчал, наблюдая за ней с профессиональной настороженностью. Он помнил: Туре Бьельке относился к своей невестке с явным расположением, часто беседовал с ней наедине, порой долго. Он также знал, что она внезапно исчезала из замка под предлогом паломничеств или охоты. Так что свои выводы у него были, но он не выдал их никаким намеком, продолжая вежливо молчать.

— Мой деверь, — продолжила она тем же холодным, журчащим голосом, — также распорядился передать вам полномочия временного управляющего Стегехольмом. До тех пор, пока Карл Бонде не назначит нового наместника. Туре хочет видеть здесь комендантом человека, верного Союзу.

— Это большая честь, моя госпожа, — пробормотал комендант, снова кланяясь — уже глубже.

— На сборы мне потребуется два, максимум три дня. После чего я отправлюсь в столицу. Моя личная стража меня сопроводит. Из замковых людей сопровождения не требуется, — холодно добавила она, особенно подчеркнув последнее слово.

Комендант понял без лишних слов — и решил: караулы на всякий случай следует усилить.

— Разумеется, моя госпожа. Желаю вам благополучного пути.

Анна кивнула в ответ и жестом отпустила его, зная, что сметливый комендант всё понял правильно — и что до новых распоряжений её деверя в Стегехольме будут тишина и порядок.

Сборы действительно заняли у Анны всего пару дней. Несмотря на распутицу, она отправилась в путь, и уже через четыре дня въезжала в ворота дома Бьельке в Стокгольме. Там её ждали. Её радушно встретила Ингигерд, жена Туре, и вскоре госпожу Бьельке проводили в покои, предназначенные для неё, где она могла отдохнуть с дороги.

Но вечером, когда в доме наступила тишина, Анна, прихватив с собой небольшую шкатулку из красного дерева, отправилась в комнату своего деверя.

Толкнув тяжёлую дубовую дверь — всё в доме Бьельке было добротным, способным выдержать осаду, — она вошла в просторное, слегка затемнённое помещение, освещённое пламенем очага и парой восковых свечей. В центре стоял большой стол с резными ножками, заваленный бумагами, картами, свитками, печатями. Среди прочего на краю лежала латная перчатка — будто случайный, но выразительный штрих.

Хозяин комнаты — крепкий, даже склонный к полноте мужчина среднего роста с длинными, блекло-рыжими волосами — поднял голову от бумаг и сделал ей приглашающий жест.

— Я ждал тебя, — сказал он слегка хрипловатым голосом.

Анна присела в изящном реверансе, но в голосе её прозвучала легкая строптивость:

— Я спешила, как могла. Пошли бы разговоры, если бы я покинула Стегехольм до похорон мужа.

— Конечно, — сразу смягчился Туре, — я тебя ни в чём не упрекаю. Но то, что ты привезла, очень важно. Давай, покажи.

Анна села в кресло, щёлкнула замком шкатулки и вынула аккуратно перевязанную пачку бумаг. Она протянула их Туре.

Часть документов представляли собой рисунки — углём, с разных ракурсов, с деталями: башни, стены, ворота, внутренние дворы. Остальное составляли письма, скреплённые печатями. Именно ради этого Анна и приехала. Это и была её миссия.

Анна Бьельке, урожденная Миннешёльд — последняя представительница древнего рода, восходящего к легендарным Скьёльдунгам, — давно служила Туре Турессону. Она была его шпионкой. Её «невинное увлечение» пейзажными зарисовками воспринималось в обществе как странная, но безвредная прихоть. Никто не догадывался, что рисунки предназначались вовсе не для украшения альбома, а для анализа военных слабостей замков Смоланда и Уппланда.

Вот и сейчас Туре, хмыкая и разглядывая очередной рисунок, с удовлетворением отметил:

— Передам картографу, пусть составит подробные планы. Ты хорошо поработала, Анна.

— В некоторых замках мне удалось выяснить численность гарнизона, — спокойно добавила она. — Это указано на обороте рисунков.

Она переложила следующий свёрток на стол:

— А это — письма от дворян Смоланда. От тех, кто в своё время был унижен и оттеснен Карлом Кнутссоном. Некоторые из них готовы, в нужный момент, встать на твою сторону.

Анна молча протянула деверю несколько писем с печатями и терпеливо ждала, пока он их изучит.

— Замечательно! — воскликнул Туре, отложив последний лист. — Да, они осторожны, разумеется, ни один не решается сказать лишнего. Но всё же это ясно как божий день: они готовы поддержать меня. Дорого бы заплатили Кнутссон и Стуре, чтобы взглянуть на эти письма. Думаю, их содержание заставило бы их призадуматься. Эти бумаги нужно спрятать как следует — этим дворянам есть, что терять. Рискуют, как минимум, головой... Ты привезла хорошие новости, Анна!

— А будут ли для меня хорошие новости? — спросила она, подняв на него прямой, испытующий взгляд.

Туре нахмурился:

— Что ты имеешь в виду?

— Я устала, Туре. — её голос звучал глухо, без упрека, но с бесконечной усталостью. — Я слишком долго несу этот груз. Это постоянное напряжение, эти разъезды, осторожность ... Я больше не могу. Мне нужен покой.

Туре молча уставился на пламя в очаге. Некоторое время он не отвечал, потом медленно произнёс:

— Что ж... я тебя понимаю. Ты только что похоронила мужа. Тебе действительно нужен отдых. Что ты собираешься делать? Вернёшься в Альснэс? Или насладишься, наконец, своим положением богатой вдовы здесь, в столице?

-Такой ли уж богатой? — с сомнением вздохнула Анна. — Состояние Эрика скорее мифическое, его больше нет, чем оно есть. Или ты думаешь, что этим дворянам не золото помогло определиться, на какую сторону им переметнуться?

Туре опустил глаза, на мгновение замолчал.

— Я попрошу короля отписать тебе в аренду что-нибудь посолиднее, — сказал он тихо.

— Хорошо бы, — ответила она всё с той же невесёлой иронией - а то Эрик порядком поиздержался поддерживая короля Кристиана. Но ответ на твой вопрос будет нет, я поеду не в Альснэс. Я отправлюсь в Лунд, в аббатство святого Петра. Мне полагается скорбеть по мужу и тишина пойдет мне на пользу.

Туре еще раз хмыкнул в усы. Он нисколько не верил в скорбь невестки — брак между его сводным братом и последней из рода Миннешёльд был заключен из чисто династических соображений, объединив два старых и знатных рода. Но он очень ценил свою невестку, у которой был изворотливый ум дьявола и внешность ангела, жалея порой, что такая сообразительная и смелая жена досталась увальню Эрику, хотя он и любил свою жену Ингигерд. Но девица Миннешёльд вызывала в нем скорее чувство более глубокое, чем любовь — он испытывал к ней большое уважение.

Он даже не мог представить, чтобы он делал без помощи Анны, которая исправно поставляла ему подробные сведения о том или ином монастыре или замке, о том, кто из знати ропщет на Кнута Бонде из-за возвращенных короне ленов, или была его самым надежным курьером. Тем не менее он прекрасно понимал, какой груз она несет и как он ее утомляет.

Холодный брак, бесконечные интриги, разъезды и треволнения превратили довольно жизнерадостную улыбчивую девушку в безжизненную бледную статую, которую за глаза прозвали «Ледяной королевой». Ушел огонь из ее темно-синих лучистых глаз, и это печалило Туре Турессона.

Он уже открыл рот, чтобы сказать, что он сожалеет, что ему без нее будет трудно, но тут в дверь постучали, и слуга объявил о визите Кристиана Норденфалька.

Анна удивленно вскинула глаза, но Туре жестом приказал ей остаться. Тогда она медленно поднялась и отошла к очагу, повернувшись к комнате в пол-оборота.

В комнату вошел высокий поджарый молодой человек с изящными и благородными чертами лица, темно-русыми, почти каштановыми локонами до плеч. Одет он был просто, но изысканно, движения его отличались некоторой порывистостью, но при том еще уверенностью и силой. Туре Турессон знал молодого человека, с которым ему уже приходилось сталкиваться, и, глядя на его уверенную походку, пожалел, что этот энергичный и умный мужчина находится в лагере его противников.

Молодой человек отвесил Бьельке учтивый поклон и вопросительно взглянул на женскую фигуру у очага. Турессон махнул рукой, дескать, не стоит беспокоиться, и пояснил:

— Моя невестка Анна Бьельке. Можете говорить при ней. Анна, это Кристиан Норденфальк, состоит на службе у короля Карла VIII.

Услышав имя дамы, Норденфальк какое-то время поражённо смотрел на женщину, потом смешался, отвернулся и, казалось, мгновение собирался с чувствами. Анна же, наоборот, с искренним любопытством осмотрела посетителя, затем безразлично отвернулась к огню, грея ладони.

Норденфальк наконец протянул Туре свиток.

— Король Карл ознакомился с вашим отчётом по Кальмарскому замку и набросал несколько вопросов, ответы на которые он ждёт завтра, — промолвил он глубоким мелодичным голосом. — Его величество очень обеспокоен, чтобы замок не отошёл от короны и не попал под влияние датчан.

— Этого не произойдёт, — заверил его Бьельке.

— Но вы являетесь кастеляном замка, а ваши взгляды на положение дел в Швеции очевидны... Это и вызывает беспокойство короля...

— Мои взгляды вовсе не означают, что я буду разбазаривать наши земли налево и направо! — резко перебил его Бьельке. — Можете заверить в этом Кнутссона. А если вам не удастся, в чём я более чем уверен, то я сам завтра развею его сомнения. Можете идти.

Лицо молодого человека стало холодным и отстранённым. Он поклонился ещё раз и, кинув взгляд на фигуру у очага, удалился. От Туре не ускользнуло ни его замешательство при виде Анны, ни последний взгляд — и ему стало интересно, почему его невестка вызвала такую реакцию у Норденфалька.

Он незамедлительно задал ей этот вопрос.

— Когда-то давно, в нежном возрасте десяти лет, это создание подбросило мне на колени лягушку во время ужина. А ещё кидалось в меня шишками, — передёрнула плечами Анна. — Его отец приезжал к нам в Альснэс довольно часто и брал с собой своего отпрыска. Видимо, ему теперь неловко, что он задирал даму из такой влиятельной семьи.

— Подумайте только — Норденфальк оказался задирой и сорванцом, — усмехнулся Туре. — И хватало же у него смелости докучать девушке из знатного рода, да ещё и старше его! Однако кто из нас не озорничал в детстве... — добродушно усмехнувшись ещё раз, он продолжил: — Но вернёмся к нашим делам. Эти письма семи дворян следует сохранить до поры до времени. Король довольно плох. Лучше подождать и посмотреть, что будет, и когда придёт пора действовать. До тех пор я бы доверил их тебе. Спрячь их где-нибудь. Если о них прознают сепаратисты, они постараются свести на нет влияние этих людей в своих землях — а этого допустить нельзя. Спрячь их в Альснэсе или где-либо ещё, да понадёжнее. Так, чтобы до них никто не добрался.

— Дорогой деверь, вели местным купцам привезти мне тканей — хочу обновить гардероб. Я теперь вдова, и мне нужны вдовьи платья, — задумчиво произнесла Анна, теребя вуаль.

— Помилосердствуй! Да разве у тебя мало платьев?! — раздражённо воскликнул Туре. — Как ты можешь думать о платьях, когда я...

— Подкладка на моих платьях истрепалась, надо пришить новую, — с нажимом на первое слово ответила Анна, указывая при этом на письма.

Туре понял, что она имеет в виду. «Вот же чертовка! — подумал он. — А я-то и не додумался... Ну правда, кому придёт в голову искать письма в подкладке платья высокородной дамы?»

— Конечно, моя дорогая невестка, — смиренным тоном промолвил он, — завтра же утром отправлю слуг к лучшим купцам города. Не подобает фру Бьельке ходить в платьях с истрёпанной подкладкой.

— Вот и славно, — Анна присела в реверансе. — А теперь позвольте откланяться, любезный деверь. Я всё ещё очень устала с дороги и утомлена горем. Мне надо отдыхать.

2

Глава 2

Этой ночью и Кристиан Норденфальк, и Анна Бьельке предавались воспоминаниям. И он, и она довольно хорошо помнили лето 1453 года, и особенно одно воспоминание всплывало в памяти.

Семейство Норденфальков проживало недалеко от замка Миннешёльдов, и иногда управляющий замка Альснэс вел дела с отцом Кристиана. А тот, приезжая в замок, иногда брал с собой своего единственного отпрыска. Кроме того, оба семейства встречались в церкви по воскресеньям и совместно присутствовали на некоторых местных празднествах, так что Анна и Кристиан вполне знали друг друга.

Но общались они нечасто, ведь Анна была девица семнадцати лет, на выданье, а Кристиан — восьмилетний мальчишка из семьи попроще, который в то время еще гонялся с местными озорниками.

И всё же у них были совместные воспоминания.

Как казалось Анне, этот вредный мальчишка, уже тогда демонстрировавший задатки лидера и обещавший стать первым красавцем в округе, избрал её мишенью для своих шуточек и постоянно досаждал ей. То он обстрелял её шишками на прогулке, то наступил на шлейф в церкви, а один раз за званым ужином и впрямь подкинул ей на колени лягушку, чем вызвал истерику даже не у самой Анны, а у других дам, дружно попадавших в обмороки.

Когда она рассказывала окрестной детворе саги, что слышала от няни, или прочитанные ею легенды о подвигах Ланселота, этот вредина всё время перебивал её, уверяя, что такого быть не может и всё это — брехня для впечатлительных барышень.

В общем, Кристиан был для Анны порядочной занозой, и она никак не могла понять, за что он её так не любит.

Тем более непонятным было его поведение, когда её просватали за Бьельке. Анна знала, что жених старше её, хоть и знатен, и не горела желанием выходить замуж за незнакомца. Поэтому пребывала в постоянной печали, избегая развлечений местной молодёжи и всё чаще уходя на прогулки в одиночестве.

В один из таких дней, взяв с собой книгу, она забрела в соседние владения. Сев у подножия старой ели, она увлеклась чтением. И вдруг — в плечо её ударила шишка.

— Кристиан! — возмутилась она, захлопнув книгу. — Ну оставь меня в покое! Мне действительно очень плохо сейчас, и твои шалости...

— Почему тебе плохо? — Кристиан понял, что его обнаружили, ловко спрыгнул с дерева и уселся рядом с девушкой.

— Потому что... я выхожу замуж, — Анна запнулась, не зная, как объяснить восьмилетнему мальчику, что её выдают замуж против ее желания.

— И что? Разве не все девушки мечтают поскорее выйти замуж? — недоверчиво спросил Кристиан.

— Мечтают. Но... очень сильно зависит от того, за кого тебя отдают.

— А, понятно. Тебе за твоего жениха замуж не хочется, — с пониманием протянул мальчик.

— Да, — тихо согласилась она, опустив голову. — Совсем не хочется. Но у меня нет выбора. Мне придётся.

И вдруг этот мальчишка, с прядью русых волос, падающей на лоб, схватил её за руку и заговорщицки зашептал:

— Давай убежим! Тебе не придётся выходить замуж, а мне — учиться в аббатстве. Я украду у отца меч, стану странствующим рыцарем и буду тебя защищать.

— Да ты что! — никак не ожидавшая такого предложения девушка отодвинулась от него и воззрилась как на сумасшедшего. — И далеко мы убежим? До первой корчмы, где нас поймают? Потому что все в округе знают, кто ты и кто я. Тебя выдерут за такие проделки, чтоб не повадно было, а меня всё равно выдадут замуж. Да и как мы будем жить? Чем питаться? Странникам жить не просто, неужели ты не знаешь? Нет, так не пойдёт...

Мальчишка сразу сник. И ей даже стало его немного жаль. Поэтому она мягко положила руку ему на плечо и, чуть улыбнувшись, сказала утешающе:

— Не переживай. На твою долю ещё хватит подвигов. Ты станешь настоящим рыцарем, приедешь на какой-нибудь турнир и всех победишь. Уверена, я ещё услышу о твоих подвигах.

— Правда? — приосанился Кристиан, снова засияв глазами. — А ты? Что же будет с тобой?

— Ничего. Как-нибудь переживу, — с тихим вздохом ответила Анна. — Может, даже и привыкну...

Сейчас все эти воспоминания вызвали у неё ностальгическую улыбку. Надо же, как получилось... Норденфальк, тот самый вредный мальчишка, и в самом деле превратился в статного, красивого молодого человека. Приближённый к королю и его ближайшим советникам, он явно сделает неплохую карьеру и, без сомнения, станет удачной партией для какой-нибудь молоденькой девушки при дворе.

А для неё уже всё заканчивается. Ей уже тридцать три, на горизонте маячит старость, и она так устала от жизни, что не чувствует к ней ни вкуса, ни радости. Всё, что было — прошло. Хорошо бы, если бы тихий отдых в аббатстве пошёл ей на пользу... С такими мыслями Анна Миннешёльд уснула, укутавшись в теплое, подбитое шелком одеяло, всё ещё ощущая на ладонях тепло от огня.

Кристиан Норденфальк тоже предавался воспоминаниям, правда, они были несколько иного лада.

Больше пятнадцати лет он не видел девицы Миннешёльд. Только пару раз слышал, что госпожа приезжала на короткое время в Альснэс. В детстве образованная, учтивая, дорого разодетая знатная девушка произвела на него сильнейшее впечатление.

Для него она была нечто вроде королевы, сошедшей в народ. Небожительница, окружённая ореолом недосягаемости и утончённости, — и всё же живая, реальная, говорящая, способная взглянуть прямо на него. Он из кожи вон лез, чтобы привлечь её внимание, используя единственно доступное ему тогда оружие — мальчишеские проказы. Получалось, признаться, не слишком удачно — чаще всего её взгляд бывал обиженным, раздражённым, исполненным негодования, и всё же... Разве это имело значение для Кристиана? Гораздо важнее было то, что она вообще замечала его. Что она вообще говорила с ним — пусть даже лишь для того, чтобы отчитать за очередную проделку. Конечно же, чувство юного Норденфалька к девице Миннешёльд, в силу его возраста, было чисто платоническим — скорее детским восхищением, даже благоговением, — но оно было столь сильным, что Кристиан, спрятавшись в стаббюре, по-настоящему плакал, когда услышал, что Анна Миннешёльд отбыла к своему жениху на свадьбу. Он плакал от того, что больше не увидит её — свою королеву, свой идеал, свой недостижимый кумир.

Но, как это бывает у мальчишек, да и у мужчин тоже — с глаз долой, из сердца вон. Вскоре он утешился - ведь кругом был огромный и увлекательный мир лесов и озер. Затем отправился в аббатство цистерцианцев, где учился, как и подобает сыну благородного рода. Потом пришли новые заботы: наставники, оружие, выезды, всё то, чем занимаются молодые люди, имеющие достаточно знатное происхождение, чтобы держать меч, и достаточно амбиций, чтобы стремиться выше.

Потом появилась Бригитта — нежное, милое создание, с лучистыми глазами, лёгкими манерами и мягким голосом. И Кристиан, как ему тогда казалось, влюбился без памяти. Всё было складно, всё шло как надо.

Но теперь, увидев фигуру у очага — облачённую в траур, немного склонившуюся под гнётом усталости и тревог — что-то внутри него шевельнулось. Неосторожно, болезненно, будто заноза, давно забытая, но всё ещё сидящая под кожей. Перед его мысленным взором вновь возникло бледное лицо в обрамлении чёрной вдовьей вуали, прядь волос цвета меда, выбившаяся из-под головного убора, не потерявшие свежести губы и глаза — глаза цвета зимнего льда, необычайно живые, за которыми словно прятался целый неведомый мир.

В его сердце что-то начинало скрести, нехотя, но настойчиво. Кристиан резко мотнул головой — да ну, к чему всё это? Зачем ему думать о какой-то вдове, пусть даже когда-то он боготворил её, как мальчик боготворит прекрасную героиню из старой саги? У него есть невеста. Прекрасная, милая, молодая Бригитта. Они, скорее всего, больше и не увидятся — разве что случайно пересекутся в зале при королевском дворе. Да и то — на расстоянии, без слов.

А уже меньше чем через год он станет мужем такой милой, весёлой и привлекательной Бригитты. Что ему за дело до вдовы Бьельке? Усмехнувшись самому себе, он вызвал в памяти лицо своей невесты — и стал понемногу предаваться сладким мечтам о грядущей супружеской жизни.

3 Май 1469

Король Карл Кнутссон, вновь избранный на престол Швеции в 1467 году при содействии Эрика Тотта, не знал покоя. Ему было уже шестьдесят один, и годы непрекращающейся борьбы с датским королём Кристианом подорвали его здоровье. А до желанного мира было всё ещё далеко.

Лицо короля, некогда красивое и волевое, стало отёчным, а пышные кудри, спадавшие до плеч, заметно поредели и поседели. Его мучили одышка и боль в суставах, но он всё ещё старался держаться достойно.

Некогда сильный и властный правитель сидел с прикрытыми глазами, выслушивая Стена Стуре, которого он рассматривал как будущего регента для своего младенца-сынa, Карла. Стуре докладывал о тревожной ситуации: важнейшие крепости на границе — Боргхольм и Кальмар — фактически находились под контролем сторонников датского короля. Кастелянами там служили дворяне, не скрывавшие своей лояльности Унии.

— Вот, например, — говорил Стуре, — в Кальмаре по-прежнему кастеляном значится Туре Бьельке, ярый сторонник союза с Данией. Не пора ли заменить его кем-то более надёжным?

— Туре Турессон — родственник моей первой жены, — устало проговорил Карл, не открывая глаз. — Он один из самых влиятельных магнатов королевства. Как я отберу у него крепость? Это только озлобит его.

— Но он уже сейчас настраивает дворян против короны, — настаивал Стуре. — Даже Даларна гремит оружием. Мне доложили, что ещё несколько дворян заверили Бьельке в поддержке Кристиана, короля Дании. Если бы удалось уличить Турессона — можно было бы сместить его с поста кастеляна. А там и до… измены недалеко.

— Заверили? Каким образом? На словах? — раздражённо отмахнулся король. — Мы предъявим крупнейшему магнату Швеции слухи?

— По моим сведениям, были письма, — неуверенно начал Стуре, — и скорее всего они попали в руки Туре.

— Письма — это другое дело, — задумчиво сказал Карл. — Один раз Туре уже едва не попался на письмах. Тогда его переписка с датским командующим чуть не обернулась арестом. Но мы не знаем, были ли эти письма сейчас, и где они. Он же сам их не покажет.

— И всё же, они были, — твёрдо произнёс будущий регент. — Мне сообщили, что привезла их Туре его невестка — Анна, вдова его сводного брата Эрика. Уверен, она многое знает о делах своего родственника.

— Даже не сомневаюсь, — кивнул Карл, — но что нам с ней делать? Она уважаемая дама, высокородная, с толпой надменных родственников. Не станет она болтать просто так.

Стуре задумчиво расхаживал по кабинету. Интуиция подсказывала ему, что вдова Бьельке действительно может обладать нужной информацией. Но король был прав: выудить у неё признания будет непросто.

— И всё же, — медленно проговорил он, — дама Бьельке может оказаться весьма полезной фигурой. Что если мы… настойчиво пригласим её ко двору, в Стокгольм? Её стоит держать поближе. Насколько я знаю, Туре относится к ней с особым теплом. Если вернуть её ко двору, ввести в окружение королевы, мы сможем за ней приглядывать. И... если понадобится, она может послужить залогом: если Туре решит вновь начать интриги против короны, это даст нам средство давления.

Король задумался. Его дважды свергали с трона магнаты вроде Туре Бьельке. Теперь, взойдя на престол в третий раз, он думал уже не о себе. Он думал о сыне, Карле. О династии. О стране, которую так хотелось оставить в порядке. А вокруг — всё тот же зыбкий лёд: сегодня дворяне верны сепаратистам, завтра — унионистам, и даже Эрик Тотт, пригласивший его на трон, не стеснялся лавировать в поисках выгоды.

— Делайте, как считаете нужным, — наконец проговорил он и прикрыл глаза.

Стуре удовлетворённо кивнул. Ещё немного поговорив о трудностях с возвращением земель, о положении дел в Норвегии и Финляндии, он, видя усталость короля, откланялся и направился домой. Он не собирался откладывать дело в долгий ящик — он ведь получил согласие на самое важное: разрешение на Анну Бьельке. Интуиция подсказывала ему, что эта женщина далеко не так проста, как кажется. А если удастся найти письма… и кажется, он уже знал, кому поручит это дело.

Когда он прибыл домой, один из сопровождающих поспешил за ним. Стуре обернулся:

— У меня есть к тебе поручение, Норденфальк, — обратился он к молодому дворянину. — Тебе предстоит съездить в Лунд и привезти сюда одну особу. Возьми десяток надёжных людей и отправляйся завтра.

Он замялся, подбирая слова.

— Эта особа может быть связана с тайной перепиской унионистов. Желательно установить над ней наблюдение. И... — Стуре ненадолго замолчал, — если получится, убедитесь, нет ли при ней писем, компрометирующих её или Туре Турессона.

Лицо Норденфалька изменилось.

— Вы хотите, чтобы я её обыскал? — прямо спросил он.

— Не явно, — поспешно ответил Стуре. — Она знатного рода, с сильной роднёй. Подозрения пока не подтверждены, так что действуй деликатно. Пусть она ничего не заподозрит.

Норденфальк помолчал, затем склонился в поклоне:

— Будет исполнено. Могу я узнать, кто эта персона?

— Анна Бьельке, — ответил Стуре.

4

Май 1469 года в Сконе выдался тёплым, но пасмурным. Дожди шли часто, и казалось, что земля пила их жадно, словно отвыкшая от влаги. Деревья быстро покрылись молодой зеленью, влажный воздух пропитался ароматом пробуждающейся жизни. То тут, то там вспыхивали цветом яблони и вишни, и Анне казалось, будто просыпается не только природа, но и нечто внутри неё самой — далекое, затаившееся, дремлющее с тех пор, как жизнь её была подчинена строгому и узкому порядку.

В аббатстве святого Петра — одном из старейших в Сконе — она вела тихое и спокойное существование, почти отрешённое от мира. Здесь, среди монахинь и густых садов, среди тишины молитв и дыхания дождя, душа её понемногу обретала равновесие.

Аббатиса, мать Хильдегарда, датчанка и дама более скромного происхождения, относилась к ней с уважением и осторожной теплотой, осознавая статус Анны и не осмеливаясь ни нагружать её работами, ни чрезмерно понуждать к дисциплине. Молитвами и послушанием Анну не утомляли.

Правда, она и сама не желала быть праздной. Однако ни к огородам, ни к прялке душа у неё не лежала — а уж вышивальщица из неё выходила и вовсе посредственная. Зато с кистью в руке она чувствовала себя если не художницей, то кем-то близким к этому состоянию. Она вызвалась помогать расписывать стены трапезной и вкладывала в это дело свою душу и фантазию.

По белой штукатурке стен разбегались цветы — фантазийные, будто из сказки, но в то же время узнаваемые: первоцветы, розы, васильки, маки, колокольчики. В этом пёстром изобилии угадывался райский сад — и монахини, взглянув на стены, улыбались невольно, хоть на миг забывая о житейских тяготах и строгости монастырской жизни.

Анна как раз стояла, взгромоздившись на высокий стул и задумчиво покусывая конец кисти, размышляя, не добавить ли в один из уголков сада пару птичек — легких, весёлых, вроде щеглов, — как со стороны двора донёсся неожиданный шум.

Сначала она услышала голоса. Мужские, громкие, нетерпеливые, совсем неуместные в этом тихом, отрешённом от мира уголке. Кто-то что-то выкрикивал, кто-то смеялся, кто-то спорил — и, судя по звуку, людей было немало.

Лотта, служанка Анны, вертевшаяся неподалеко, тут же подскочила и, взбежав на скамеечку, заглянула в крошечное окошко. Но окно выходило в тупик, и толком ничего видно не было. Она обернулась к своей госпоже, пожала плечами: — Там что-то происходит. Но не разобрать что. Людей много.

Анна только рассеянно кивнула. Её это, по правде говоря, не особенно занимало — она вся была в красках, в линиях, в цветах, в этом тихом саду, расцветающем на стене. Однако Анне пришлось прерваться, потому что на лестнице, ведущей в трапезную, раздались голоса — и это была явно не дружелюбная беседа. Дверь распахнулась, и в комнату вошла мать Хильдегарда вместе с двумя мужчинами. К её удивлению, одним из них оказался Кристиан Норденфальк.

— Вот, — сухо сказала аббатиса, — Анна Бьельке перед вами. Если у вас распоряжение именно к ней, тогда говорите с ней сами.

Сказав это, она ушла с недовольным видом. Анна терялась в догадках, пытаясь понять, что же это могло значить. Тем временем Норденфальк и его спутник вежливо поклонились, и Кристиан протянул Анне запечатанное письмо. Печать на письме была королевской, и удивление Анны возросло ещё больше.

Ничего не говоря, она сломала печать и пробежала глазами содержание. В письме содержалось настойчивое приглашение прибыть ко двору в качестве фрейлины королевы Кристины — третьей морганатической жены Карла Кнутссона.

— И для этого стоило посылать вас сюда? — фыркнула Анна. — А если я откажусь?

— Боюсь, что королём мне велено настаивать на вашем возвращении в Стокгольм, — холодно, но твёрдо ответил Кристиан.

— Ничего себе! — возмутилась Анна. — А если у меня нет такого желания? Вы что, собираетесь связать меня и доставить в Стокгольм?

— Боюсь, у вас нет выбора, — его решительный вид не оставлял Анне ни малейших надежд. — Мне приказано доставить вас в столицу, и я это сделаю.

— Кристиан Норденфальк! — рассвирепела она. — Мне кажется, вы опять взялись за старое! Снова досаждаете мне!

— Увы, — вежливо поклонился Кристиан, но не изменил непреклонного выражения лица. — Прошу вас в ближайшее время приготовиться к поездке. У меня здесь десять человек для вашего эскорта, и советую вам не сопротивляться.

— Для того, чтобы подготовиться к обратному переезду в столицу, мне потребуется пара дней, — попыталась Анна отговориться. — Вы доставили письмо, спасибо, я приму его к сведению и как только смогу — отправлюсь в Стокгольм.

— Боюсь, так не получится, — покачал головой Норденфальк. — У меня есть чёткие инструкции уехать с вами как можно скорее. Я оставлю здесь двух своих людей, которые проследят, чтобы ваш багаж был собран и отправлен за вами, но вам придётся взять с собой только самое необходимое и отправиться в путь немедленно.

Анна поражённо замолчала. С одной стороны, её душил гнев — так и хотелось отхлестать наглеца по лицу, а с другой — она начала догадываться, что срочное назначение имеет совсем другую подоплёку, нежели простое желание королевы Кристины видеть рядом одну из самых знатных дам при дворе. Скорее всего, при королевском дворе начали подозревать её влияние при девере и хотели таким образом обездвижить её.

Как ни странно, именно эта мысль, как ушат холодной воды, привела госпожу Бьельке в чувство. Она снова надела свой привычный отстранённо-холодный вид — и этот щит высокомерия был её защитой. Перед простыми дворянами она неизменно чувствовала себя владычицей, и даже Кристиан с его людьми, простыми рыцарями из глубинки, при виде неё невольно оробели.

С безразличным и ровным голосом Анна произнесла:

— Что ж, если такова воля короля, я повинуюсь. Но вам всё же придётся подождать час-другой, пока я буду готова.

С этими словами она удалилась с достоинством, которого не было даже у самой королевы.

Кристиан и его люди ждали три часа, прежде чем Анна наконец вышла из жилого здания монастыря, готовая к путешествию. На ней было тяжёлое платье из чёрного бархата с соболиной опушкой, плащ из тонкого чёрного сукна с ярко-алой подкладкой. Косы были уложены на затылке и перевиты золотой нитью с жемчугом, а в ушах звенели длинные золотые серьги с ониксом.

Служанка Лотта, тоже в дорожном платье, несла сумку с необходимыми вещами и роскошный бархатный плащ цвета ночи, подбитый чернобуркой.

При виде её Норденфальк и его люди заметно смутились. Все они были простыми рыцарями из сельской глубинки, и у них в подкорке мозга была заложена неизменная почтительность и уважение к таким, как Анна Бьельке. Поэтому прощание с аббатисой, благословившей Анну в дорогу, прошло в полной тишине. Возможно, кто-то из людей Норденфалька и заметил, как госпожа сунула в ладонь аббатиссе записку, но никто не осмелился ей перечить.

Анне подвели караковую кобылу, и Кристиан почтительно помог ей сесть в седло. Не дожидаясь остальных, Анна направила лошадь к воротам, и Кристиану с его людьми пришлось поспешно запрыгивать в седла, чтобы последовать за госпожой Бьельке

Первый день путешествия прошёл без происшествий. Отряд медленно, но верно двигался в сторону Уппланда. Во главе ехали Анна и Кристиан. Сначала они молчали — Анна всё ещё была раздражена поручением Норденфалька, но вскоре её раздражение начало понемногу отступать. Пейзажи вокруг были мирными и приятными: зеленели луга, а в густой листве лесов белели ветрянки, то тут, то там расцветали яблони. Госпожа Бьельке решила сменить гнев на милость.

— Так значит, вы служите Его Величеству? — обратилась она к спутнику.

Тот молчаливо кивнул.

— И как вам служба при дворе? — не унималась женщина.

Кристиан вновь кивнул.

— Ага, значит, нравится? — продолжала Анна, — И что же вам нравится? Насколько я помню, в детстве вы очень хотели совершать подвиги, а на службе у Его Величества вам представился такой случай? Или вам по душе сам двор? Там ведь много хорошеньких девушек.

— У меня есть невеста, — отрезал Кристиан.

— Ах, вот как! — Анна оживилась ещё больше, — И кто она? Кто-то из тех, кого я знаю? И когда же ваша свадьба?

— Я сомневаюсь, что вы её помните, — немного смутившись, ответил Кристиан, — это дочь Магнуса Харальдссона, Бригитта.

— Нет, вынуждена с вами согласиться, я её не помню, — промолвила Анна, — И как? Вы счастливы? Ждёте-не дождётесь свадьбы?

— Конечно, — чуть ли не сквозь зубы пробормотал Кристиан.

— Странно, — рассуждала вслух Анна, — обычно влюблённые с удовольствием рассказывают о предмете своей любви и ждут-не дождутся свадьбы. А вы будто и говорить об этом не хотите... Или это брак по расчёту?

— Я очень люблю Бригитту, и она меня тоже, — с каменным выражением лица сказал Кристиан, ясно давая понять, что говорить о возлюбленной он больше не намерен.

Анна хмыкнула. Видимо, он очень оберегал своё счастье, раз не хотел об этом распространяться. И она перешла к распросам о его отце, о матери, об округе. На все это Кристиан отвечал с большей охотой. Оказалось, что его отец был жив и здоров, и еще этой зимой они оба ходили на медведя шатуна, терроризировавшего округу. Что в его отряде в основном сыновья бондов из их усадьбы, которых отец сам отобрал сопровождать единственного сына. Что урожай в прошлом году удался и округа была сытой эту зиму, хотя снега нападало немерено. В таких разговорах ни о чем и обо всем понемногу прошел день и пора было останавливаться на ночлег. В небольшой деревеньке оказалась большая корчма, куда путники и свернули. Корчма, несмотря на размер, была так себе. Анне, как благородной даме, выделили отдельный стол, куда подали кашу с мясом и кислое пиво, а её спутникам пришлось довольствоваться скамьями на общей половине. Правда, ни один из них не огорчился. Мужчины весело пили пиво, закусывая ветчиной и свежим хлебом, громко разговаривая и тиская служанок.

Анна отметила, что наличие горячо любимой невесты не помешало Норденфальку погладить по сдобной пятой точке рыженькую служанку. И судя по тому, как она ему кокетливо улыбнулась, а он с улыбкой проводил её взглядом, было весьма вероятно, что позже он прижмёт её где-то в темном углу.

Анну почему-то этот факт здорово разозлил. Наверное, потому что она была лишена мужского внимания. Будучи высокопоставленной дамой, она вызывала в мужчинах уважение, граничащее со страхом. Они никогда не флиртовали с ней, не писали милых писем и стихов, не пытались поцеловать украдкой, не обещали любить до гроба. Их почтительность была холодной, отчуждённой — словно она была недосягаемой высотой, за которой не пряталась никакая женщина.

Брак её был заключён без любви и существовал лишь для того, чтобы подтвердить статус и изредка попытаться зачать наследника, что, в общем, не удалось. В моменты одиночества Анна не раз задавала себе мучительный вопрос: в чём же её недостаток? Ведь она была недурна собой, умна, образована. Почему же мужчины обходили её стороной, как будто она была призрачной фигурой в их мире желаний?

Единственным, кто обращался с ней тепло и по-дружески, был её деверь Туре. Но их связывала лишь крепкая дружба и общее дело, без намёка на любовь. Любовь же, казалось, была для Анны запечатанной дверью, за которой зияла пустота.

И от этого ей становилось горько и обидно. Она охраняла своё достоинство как броню, пряча под холодной маской ту боль и тоску, которые не решалась допустить в своё сердце.

Раздражённая, госпожа Бьельке отпихнула от себя миску с кашей и сделала знак Лотте, что отправляется спать. Её проводили в комнатку в глубине зала, где стояла закрытая кровать. Анна лёгла, не раздеваясь, только сняла пояс и туфельки. Ни за что в жизни она не собиралась расставаться со своим платьем — в его подкладке были зашиты письма, которые могли оказаться решающими для судьбы королевства, и это платье стоило охранять как зеницу ока.

Через какое-то время, когда она, наскоро помолившись, уже собиралась погрузиться в сон, в дверь тихо постучали. Лотта открыла дверь, и в комнату вошёл Норденфальк.

— Я хочу убедиться, что у вас всё в порядке, — сказал он.

— Со мной всё в порядке, — холодно ответила госпожа Бьельке, — я как раз собираюсь ложиться.

Кристиан странно посмотрел на неё, но ничего не сказал, кроме тихого «Спокойной ночи». Анна спала плохо: соломенная подстилка колола бока, не позволяя расслабиться, но под утро она, наконец, забылась сном. Поэтому она нисколько не удивилась, когда проснулась и увидела, что солнце уже высоко.

Она мысленно поблагодарила Норденфалька за то, что он дал ей возможность выспаться, хотя истинная причина их задержки была, конечно, в другом.

— Ну что, — спросил Норденфальк у одного из своих карлов, Пера Йоханссона, — нашёл что-нибудь?

Тот покачал головой, не отрываясь от яичницы со шкварками.

— Ничего, — разочарованно вздохнул он. — Обычная дамская дребедень. Чулки, шнурки, сорочки и всё такое.

— И никаких писем? — не поверил Кристиан.

— Никаких. Вообще никаких бумаг.

— Чёрт подери, — Кристиан какое-то время уныло смотрел на потухший очаг. — Ладно, может Бенгт найдёт письма в её багаже, что отправляется из монастыря. Он пошлёт Алана с весточкой, если что.

— Плащ, — вдруг бросил Пер, — плащ её светлости. Зачем она тащит такой тёплый плащ в тёплую погоду? Ручаюсь — письма там.

— Очень даже может быть, — согласился Кристиан. — Надо как-то стащить его и осмотреть. А пока доедай, и отправимся в путь.

5

Следующий день, погожий и солнечный, прошёл неплохо. Анна, чтобы усыпить подозрения Кристиана, щебетала как птичка о том и о сем — рассказывала последние сплетни датского двора, последние моды и забавные случаи на турнирах. Турниры Кристиана заинтересовали весьма, и ей пришлось подробно описывать доспехи некоторых рыцарей и их коней. Она была готова рассказать всё, что угодно, лишь бы отвлечь его внимание, ведь в её голове уже зрела одна идея. Скоро они должны были подъехать к развилке, где одна дорога вела на Кальмар, а другая — в Стокгольм. И Анна запланировала побег.

По её расчётам, двух-трёх часов бешеного галопа хватило бы, чтобы оторваться от отряда и добраться до Кальмара, где её деверь или его доверенные люди пришли бы ей на помощь. Кони спутников были крепкие, но медлительные, а её караковая легко могла улететь вперёд, словно птица. Анна была опытной наездницей и потому имела все основания надеяться на успех.

Пока они не подъехали к развилке, она продолжала развлекать Норденфалька. С виду беседа казалась дружеской — оба улыбались и перешучивались, но внутри у Анны всё дрожало от волнения.

И вот, когда их отряд выехал на просторную поляну, а до развилки оставалось совсем немного, Анна внезапно ударила караковую под ребра пятками. Лошадь заржала, встала на дыбы, вызвав замешательство в отряде, а затем рванула вперёд.

Анна мчалась, как ветер, с удовольствием слыша позади удивлённые возгласы и крики: «Стой!». Куда там! Караковая набирала скорость и почти летела, распластавшись над землёй. Всадница лежала на шее лошади, прижавшись крепко, а стук её сердца бился в унисон с топотом копыт.

Ещё, ещё — и вот уже появилась развилка. Оглянувшись назад, Анна заметила всадника, стремительно приближавшегося сзади. Он был далеко, но сокращал расстояние — видимо, его лошадь тоже способна на быстрый галоп.

Анна выругалась и послала караковую вперёд ещё быстрее.

Вот появилась сама развилка, но о ужас — дорогу на Кальмар перегородило огромное стадо овец.

Анна одним движением руки заставила лошадь свернуть и помчаться по полю к леску, надеясь там оторваться. Но преследователь не отставал и, словно тень, летел по полю следом за ней.

Всадница и её лошадь ворвались в лес, но радость свободы длилась недолго — бурелом, густо заваливший тропу, заставил Анну сбавить темп. Решение пришло мгновенно. Она соскочила с караковой, бросила повод и хлопнула лошадь по крупу, заставляя бежать дальше по тропинке, а сама юркнула в сторону, в заросли кустарника, стараясь как можно быстрее отдалиться от дороги.

Продираться сквозь чащу в платье и длинном дорожном плаще было мучительно. Ветви хлестали по щекам, цеплялись за ткань. Раздражённо выругавшись, Анна сдёрнула с себя роскошный плащ и бросила его на землю — так было легче. Подобрав подол, стараясь не наступать на сухие ветки, она шла вглубь леса, всё дальше от тропы. Иногда останавливалась, прислушиваясь. Вокруг было тихо, только посвистывали птицы и потрескивали сучья под ногами зверей.

С каждой минутой в ней росла уверенность, что её план сработал — караковая увела за собой преследователя, а сама она скоро выберется к дороге и продолжит путь одна. Каково же было ее разочарование, когда неожиданно кто-то резко схватил её сзади. Анна закричала и яростно замахала руками, отбиваясь. Сердце забилось в панике. Она рванулась, и на миг ей даже удалось выскользнуть из захвата, но тут же кто-то вцепился в её юбку. Она потеряла равновесие и упала на влажную землю. Она попыталась было вскочить, но сверху навалилось тяжёлое мужское тело и прижало ее к земле.

Теперь Анна билась в настоящем ужасе — колотила кулаками по плечам, изо всех сил отвесила пощёчину. Она увидела, что это Кристиан, но он был так разозлен, а ей так страшно, что она попыталась ударить его коленом, но он мгновенно перехватил её руки, заломив запястья, и прижал её всем телом к земле так, что она почти не могла дышать. Она всё ещё извивалась, но слабо — сил не оставалось.

— Да перестань ты! — резко приказал Кристиан.

Но она продолжала попытки сопротивления, охваченная паникой. Тогда он сделал нечто неожиданное — то, чего сам от себя не ждал. Он поцеловал её. Анна так опешила, что даже перестала сопротивляться на мгновение. Его губы с силой прижимались к ее губам, заставляя замереть от странной смеси страха и удивления, потом поцелуй стал нежнее, даже ласковее, но Анна все равно словно оцепенела от неожиданности.

А он не отстранялся и продолжал целовать её губы, чувствуя их дрожь. Не отпуская её рук, теперь он лишь слегка сжимал их, проводя пальцами по запястьям — мягко, почти нежно. Она дышала часто, сбивчиво, и он пил это дыхание так, словно сам не мог насытиться.

Анна сначала просто не понимала, что происходит. Её сердце колотилось, мысли путались. Но потом, повинуясь какому-то темному инстинкту, её губы дрогнули в ответ. Поцелуй стал глубже, слаще и продолжался, пока у обоих не перехватило дыхание.

Это и привело их в чувство. Оба дышали тяжело, всё ещё лежа на влажной листве, окружённые запахом мха, хвои и перегретой влажной земли. Кристиан наконец оторвался от её губ, выдохнул и приподнялся на локтях, бросив на неё почти насмешливый взгляд.

— Очень глупо пытаться уйти в лесу от опытного охотника, — сказал он, все также насмешливо глядя на нее. — Ваша светлость так наследила, что по этим следам можно было пройти с закрытыми глазами…

— Ненавижу! — сорвалось с её губ. Слово прозвучало как удар плетью. В голосе звучала уязвленная гордость, гнев и беспомощность. Лицо Анны вспыхнуло от ярости, она поджала губы, а в темно-синих глазах вспыхыивали молнии. — А ну слезай с меня, паршивец!

Он немедленно подчинился. Молча откатился в сторону, встал и, стряхивая листву с одежды, протянул ей руку. Но Анна даже не взглянула на неё. Поднялась сама, медленно и гордо.

В груди у неё клокотало. Всё было невыносимо — и провал побега, и осознание своего положения, и этот поцелуй, от которого до сих пор горели губы. А хуже всего — то, что теперь у неё не оставалось сомнений. Её держали как узницу. Настоящую узницу.

Обратную дорогу до отряда Анне пришлось проделать вместе с Норденфальком на одной лошади. Она сидела впереди, внутренне вся сжавшись, будто пытаясь сделаться невидимой. Как могла, отстранилась от его тела, избегала даже случайных прикосновений, потому что ее поражение было ей невыносимо и она не то, чтобы чувствовать его, а знать что такой Кристиан Норденфальк вообще существует не хотела.

Кристиан молчал. Не пытался заговорить, поняв ее состояние не касался её, только иногда косился исподлобья — с любопытством, в котором, возможно, пряталось сожаление.

Как и следовало ожидать, отряд встретил их с ехидством и усмешками.

— Что, ваша светлость, — хмыкнул немолодой Пер, жуя травинку, — недалеко вы убежали?

Анна ничего не ответила. Лицо её вновь стало холодным и неподвижным, как у статуи. Её ледяное безразличие было столь непроницаемо, что от него, казалось, сводило зубы. Она позволила себе помочь, позволила усадить себя на другую лошадь — и ни словом, ни взглядом не выразив каких-либо эмоций. Даже когда поводья её лошади оказались в руках Кристиана.

А он всё смотрел и не понимал. Ещё совсем недавно она рвалась, царапалась и кричала, словно дикая кошка — а сейчас рядом было практически лишенное каких-либо чувств тело. Воистину она оправдывала свое прозвище - «ледяная королева».

Он вдруг подумал, что предпочёл бы вновь ощутить её кулаки, услышать крик — что угодно, только не это ледяное молчание. Потому что сейчас он чувствовал себя не победителем.

Дальнейший путь госпожа Бьельке проделала под усиленным надзором. Поводья её лошади почти всё время находились в руках Кристиана или кого-то из его людей. Ела она под их присмотром, а когда наступила пора ночевать, сам Норденфальк расположился спать недалеко от неё, перегородив путь к выходу. О побеге оставалось только мечтать.

Но Анна была не из тех, кто смиряется. Следовало выяснить, в чём именно её обвиняют, раз её везут в столицу как пленницу. Переступив через свою гордость, она следующим утром, когда отряд уже выехал на дорогу, обратилась к Кристиану:

— Чем я провинилась перед Карлом Бонде, что меня, как преступницу, везут в Стокгольм?

Он бросил на неё быстрый взгляд, помолчал немного, будто обдумывая, стоит ли отвечать, а затем нехотя проговорил:

— Тем, что упорно называете его величество Карлом Бонде. И не признаёте его королём Швеции.

Анна вздохнула с досадой:

— Помилосердствуйте, но я никогда не оспаривала его права на престол, — возмутилась она. — Да, я не питаю к нему любви, но и слова дурного о нём не говорила.

Кристиан сжал поводья. Он не знал, что ответить. Сказать прямо, что её подозревают в связях с унионистами? Глупо. Половина знати, открыто или тайком, поддерживала идею единства королевств, если им это было выгодно. И сам он не был уверен, вправе ли говорить ей об этом. Поэтому отмахнулся:

— Вот приедем в столицу — его величество сам всё объяснит. Мне лишь поручено доставить вас в целости и сохранности.

— И тем не менее, — настаивала Анна, — я хочу знать, в чём меня обвиняют. Что я сделала?

Кристиан резко повернулся к ней:

— Что сделали ? — на сей раз в нём вспыхнула злость. — А то, что поддерживаете Унию, тем самым ослабляя Швецию — это, по-вашему, ничего не значит?

— Я никому не вредила! — Анна вскинулась, голос её зазвенел. — Вы обвиняете меня в том, что я храню верность престолу, которому присягнули мои отец и дед? Простите, но в наши дни, когда сепаратисты мечутся между присягами и ищут, где выгоднее, это, скорее, добродетель. И да, я горжусь этим.

— Гордитесь тем, что ваш деверь устроил бойню у ворот Стокгольма? Перерезал крестьян, как скот?

— А вы думаете, он советовался со мной? — не унималась Анна и глаза её сверкнули. — Меня тогда вообще не было в городе! Я никак не могла повлиять на его решение. И к слову — родственников не выбирают. Меня никто не спрашивал, хочу ли я войти в эту семью. И вы сами это прекрасно знаете, Кристиан.

Последние слова она произнесла как бы с упреком и с такой горечью, что весь гнев Кристиана вдруг рассыпался, как уголь в золе. Он смотрел на неё — сжимающую губы, отвернувшуюся, прячущую свою боль под маской высокомерия — и не знал, что сказать.

Кристиан внимательно посмотрел на неё. Её лицо снова стало холодным и замкнутым, но в глубине синих глаз дрожали слёзы — не слёзы слабости, а того беззвучного, упрямого отчаяния, которое особенно мучительно наблюдать в сильных людях. И ему стало невыносимо неловко и грустно.

Такую же грусть он ощущал когда-то, много лет назад — мальчиком, когда предложил ей сбежать, убежать из родительского дома. Тогда, как и сейчас, ему казалось, что он задыхается от её боли. Что если он хоть как-то сможет облегчить её страдание — он вывернется из кожи вон, но сделает это. Лишь бы она снова улыбнулась.

— Да, я знаю… — наконец сказал он негромко, — мы не выбираем свою родню. Но мы выбираем свои убеждения. И должны нести за них ответственность.

Больше он ничего не произнёс.

Анна тоже молчала. Ни слова, ни взгляда — словно между ними выросла не стена, а целая пропасть. Время и дорога текли размеренно, и только отряд жил своей жизнью — люди смеялись, переговаривались, пели песни и отпускали скабрёзные шуточки. Лишь те двое, ехавшие чуть впереди, были молчаливы и погружены каждый в свои мысли.

Анна ломала голову: что знает король? Где она могла оступиться? И главное — как предупредить Туре? Аббатиса, конечно, пошлёт весточку, но сообщит ли всё? В её письме наверняка будет лишь сухая формулировка: «Госпожа Бьельке отбыла в Стокгольм». А всё уже стало куда серьезнее. Её сопровождали как узницу.

Кристиан же всё больше погружался в свои внутренние сомнения. Он не мог не признать: верность семьи Миннешёльд своим убеждениям вызывала уважение — один раз выбрав сторону, они так ее и держались, не предавая датского короля ни разу, и не кормя шведского пустыми обещаниями.

Но хуже было другое. Он, Кристиан Норденфальк, обручённый с красавицей Бригиттой — девушкой, которая ждёт его в поместье, — не мог уразуметь, что творится в его собственном сердце.

Он не должен был даже думать о госпоже Бьельке. А он думал, постоянно. Он ловил себя на том, что ищет её взгляда, что хочет коснуться её руки, что вспоминает — снова и снова — тот поцелуй, столь безрассудный, почти насильственный, и тем не менее… такой сладкий. Он вспоминал, как её губы дрогнули под его губами — и в его жилах закипала кровь. Ему нельзя так о ней думать, твердил он себе, у него есть невеста, которую он любит, а эта знатная вдова в своей гордости видит в нем всего лишь мужлана из захолустья и тюремщика. Кристиан грязно выругался. Анна удивленно воззрилась на него, но он конечно же ничего ей не объяснил, решив про себя, что к этой гордячке следует относится строже и без симпатии.

5

Так прошёл ещё день. Отряд неумолимо приближался к столице, и Анна уже отбросила мысли о побеге — возможности не представлялось, а силы спорить угасли.

Вечером они наткнулись на разграбленный хутор. Хозяин был убит, дом ещё дымился, вдова, дрожащим голосом, рассказала, что по округе шастает отряд солдат — чьих, неизвестно. Они больше даже похожи на разбойников, а не солдат – грабят и убивают. Мужа её зарезали, когда он встал на защиту двора.

У Анны от её слов сжалось сердце. Пока никто не видел, она сунула женщине в ладонь несколько золотых монет – возможно это хоть как-то поможет пережить ей зиму. Кристиан же стал серьёзным, расспросил вдову — сколько мародеров было, куда они направились, когда ушли. После чего выслал разведку двух своих людей.

Те вернулись довольно скоро, мрачные, запылённые. Один из них доложил:

— По стокгольмской дороге, нам навстречу, движется отряд. Пятнадцать человек. Под гербом Бьельке. Будут здесь через полчаса.

Анна вздрогнула, взгляд её оживился. Всё внутри напряглось — она была уверена, что аббатиса передала письмо и ее ищут. Иначе отряд не мог оказаться здесь случайно. Это были свои. Туре прислал людей за ней.

Кристиан грязно выругался. Он не мог навязать им бой – формально открытых конфликтов между сепаратистами и унионистами не было. Но и упустить Анну означало провалить приказ короля.

К нему подошли Пер Йоханссон и Эрик Ульвссон.

— Да, ситуация не из приятных, — буркнул Пер.

— И не говори, — ответил Кристиан, глядя в сторону. — Мы упустим её. Придётся вернуть ее Бьельке.

— Только если они её увидят, — усмехнулся Пер. — Бери свою госпожу и исчезай. А мы попробуем заморочить им голову. Скажем, проехали мимо, никого не видели. Может, и пронесёт.

Кристиан кинул быстрый взгляд на друга. Пер Йоханссон был самым старым в отряде, он был угрюм и немногословен, из тех, кто больше делает, чем говорит. Жил он один, где-то на границе леса, охотился, мало с кем водился, и по округе ходили о нём слухи, что человек он, дескать, тяжелый. Но Кристиан, как ему казалось, нашёл с ним общий язык. По крайней мере, Пер слушал, не спорил и делал свое дело. А сейчас он предложил действительно дельный план.

Старая мельница была не так уж далеко — они могли укрыться там, пока отряд Бьельке пройдёт мимо, не обнаружив госпожу. Потом Пер пришлёт Эрика, и можно будет двигаться дальше. Всё казалось просто — и всё же сердце Кристиана почему-то сжалось от неясного предчувствия. Он кивнул Йоханссону и вскочил в седло.

Пер, как всегда, всё понял без слов. Он подошел к Анне, и, прежде чем та успела хоть что-то сказать, грубо, но надёжно подхватил её и вскинул в седло к Кристиану. Она ойкнула от неожиданности, но Норденфальк уже развернул коня и, не дожидаясь, пустил в галоп.

Анна попыталась было сопротивляться, но он шикнул ей прямо в ухо, крепко прижав к себе. И она, к его удивлению, затихла и не издала больше ни звука. Только дышала часто, испуганно.

Расстояние до мельницы оказалось приличным — почти час пути. Тропы петляли по лесу, заросли хлестали по ногам, лошадь проскальзывала между деревьями. Когда наконец показалось заброшенное, но открытое место с несколькими разрушенными строениями и покосившимся колесом, Кристиан остановил коня. Слез, не говоря ни слова, снял Анну с седла.

— Мы переждём здесь, пока не придут за нами, — бросил он коротко.

Ответа не последовало, только ледяная тишина.

Было уже довольно поздно, начали спускаться сиреневые майские сумерки, предвестник ночи. Кристиан нарубил веток, соорудил из попоны более-менее мягкое ложе. Анна молча легла, даже не взглянув в его сторону и прикрыла глаза. Он подумал было, что она смирилась, устала — но всё было куда сложнее.

Весть о приближении отряда Бьельке разделила её надвое. Одна часть — та, которой правил разум — обрадовалась. Всё было закончено, она спасена. Отряд Бьельке спасет ее, отвезет в Кальмарский замок и все станет просто досадным происшествием.

Другая её часть, которая слушалась сердца, сжалась от непонятной грусти. Ведь теперь она должна была уехать к деверю — и значит, больше не увидит Кристиана. За эти дни она привыкла видеть его рядом, принимать его заботу, слышать его голос, смотреть на него... Святая Мария, из мальчишки он превратился в такого привлекательного мужчину, и у него была его улыбка — самая красивая на свете.

Это сбивало с толку, и она не знала, что с этим делать. Ум подсказывал, что ничего хорошего из этого не выйдет — они чужие люди, у них разные судьбы, и у Кристиана есть невеста. Но при этих мыслях что-то внутри начинало тихо протестовать, лелея смутную надежду.

Анна злилась на себя, накрылась попоной с головой и на удивление быстро уснула.

В мае светает уже рано и Анна проснулась с первыми лучами солнца. Спать на каменном полу, пусть и на попоне, было далеко не удобно — всё тело затекло, и она поднялась, чтобы размять мышцы. Кристиан полулежал у входа, опершись спиной о косяк, и спал. Это был хороший момент, чтобы сбежать, и Анна решила не упускать шанс.

Она тихо подошла к двери и уже собиралась выйти, когда взгляд её упал на лицо Норденфалька. Она замерла. Ей вдруг захотелось ещё раз рассмотреть его — сохранить в памяти каждую черту: тонкие линии лица, высокий лоб, красивый изгиб губ и длинные ресницы, отбрасывающие лёгкую тень на его усталое лицо. Она смотрела несколько секунд, а потом, не колеблясь, перешагнула через мужское тело и направилась к лошади, привязанной к остаткам изгороди.

Она возилась с узлом поводьев, когда за спиной раздался ленивый зевок и голос: — И куда это госпожа так торопится?

Анна от досады даже крякнула. Она повернулась к Кристиану и хотела дать ему жесткую отповедь, но тут раздался грубый голос, и двор стал наполняться людьми в пёстрой одежде — кто-то был одет прилично, кто-то походил на крестьян, кто-то – на оборванцев, но все были вооружены. — Не раньше, чем поделитесь с нами вашим добром, — проворчал один из них, видимо вожак, — а ещё мы с этой цыпочкой порезвимся, она такая аппетитная!

Кристиан выругался под нос. Это были те самые мародёры, что разбойничали в округе. Их было около десяти, а он — один. Он толкнул Анну к мельнице и шёпотом сказал: — Прячься.

Сам он выхватил меч. Несколько мародеров он мог уложить без труда, в этом он и не сомневался, но что будет дальше? Он надеялся, что скоро подоспеют его люди. Надо было продержаться до их прихода.

— Ну-ну, парень, я тебе этого не советую, — рассмеялся тот самый немолодой мужчина с грубым голосом. — Нас гораздо больше, а ты один. Отдай кошелёк и меч — он у тебя хороший, — да и возлюбленной поделись, тогда отпустим восвояси.

Кристиан сделал выпад и полоснул говорившего по лицу. Потекла кровь, тот выругался и схватился за ржавый кракемарт. Кристиан отступал к двери, чтобы нападавшие не смогли обойти его сзади. Он лишь оборонялся, но успел ранить пару мародёров — сказывались долгие тренировки дворянина, для которого война и охота были делом привычным. В отличие от мародёров, привыкших грабить лишь беззащитных крестьян, он был куда искуснее.

Но нападавших было слишком много, и как бы ни умел Кристиан драться, ему приходилось нелегко. Он едва не пропустил удар сбоку и снизу, когда один тощий белобрысый мародёр замахнулся алебардой. В этот момент рядом раздался злой крик, и на плечо разбойника с глухим грохотом опустилась увесистая оглобля.

Кристиан скосил глаза и от удивления чуть не выронил меч. Изысканная госпожа Бьельке, разъярённая как валькирия, размахивала оглоблей, найденной в мельнице. Удары её были неумелыми, но от этого не менее опасными — мало кто хотел получить дубиной по голове. Мародёры отступили, сбитые с толку.

Норденфальк воспользовался моментом и резким выпадом отправил ещё одного оборванца к праотцам. Он свистнул, подзывая коня, и крикнул Анне: — Уезжай!

— А ты? — голос её дрожал, но она крепко сжимала оглоблю, готовясь к следующему удару.

— Я догоню тебя!

Анна с сомнением посмотрела на него. Она знала — он жертвует собой ради неё. Голос разума шептал ей вскочить в седло и ускакать, сохранить письмо, спрятанное в платье, любой ценой. Но уйти, оставив его на растерзание, было невозможным и от этого у нее сердце заходилось. Вскрикнув от злости, она с силой опустила оглоблю на ближайшего разбойника.

— Уходи! — с отчаянием выкрикнул Кристиан, и Анна все же послушалась. Вскочив в седло, она направила коня прямо на мародёров, грозясь растоптать их. Боевой конь Норденфалька бил копытами и кусался, и мародёры, ошарашенные, бросились врассыпную.

Анна перепрыгнула через разрушенную ограду и понеслась по тропинке к хутору, чтобы позвать на помощь людей Кристиана. «Только бы успеть, только бы успеть...» — гремело в её голове.

И ей повезло. Буквально через десять минут она врезалась в отряд из двадцати человек, возглавляемый знакомым ей лицом.

— Магнуссон! Кетиль Магнуссон! — закричала она, — Это я, Анна Бьельке, мне нужна ваша помощь!

Это был отряд коменданта Стегехольма, посланный Туре Турессоном на её поиски. Она умоляла, просила — и комендант повёл людей к мельнице, где Норденфальк держал неравный бой.

Толпа мародёров избивала его, уже поверженного, лежашего на земле, но судя по слабым стонам, он ещё был жив. Мародёры не ожидали нападения хорошо вооружённых профессиональных воинов и были перебиты в считанные минуты. Нескольких схватили живыми — они знали, что им грозит, законы любого времени были беспощадны к мародерам.

Но когда эта фурия, бросила на них холодный, ненавидящий взгляд и коротко крикнула: «Повесить», то всех обуял страх и некоторые бросились умолять о пощаде.

Но Магнуссон и его люди немедленно исполнили приказ, однако Анна уже почти не обращала на них внимания. Её мысли были заняты одним — Кристианом и тем, как ему помочь.

Со слов коменданта стало ясно: накануне ночью они переночевали на хуторе вместе с отрядом Норденфалька и утром отпустили его людей, но куда именно те отправились — Магнуссон не знал.

Анна была категорически против оставить Кристиана на произвол судьбы. К счастью, её желание совпадало с желанием коменданта. Магнуссон не сомневался, что Туре Турессон будет крайне заинтересован в рассказах Норденфалька — зачем вдруг Карлу Бонде понадобилась именно госпожа Бьельке.

Раненого Кристиана аккуратно уложили на примитивные волокуши, сооруженные из подручных материалов, и отряд двинулся в Кальмар — путь туда занимал почти полтора дня.

Анна, убедившись, что раненому ничего не угрожает и ему максимально облегчили страдания, принялась распрашивать Магнуссона, как же так получилось, что они ее ищут. Он рассказал, что Туре получил её записку, сильно обеспокоился и немедленно направил их на её поиски. Анна спокойно заверила, что Туре не стоит волноваться — все его тайны по-прежнему в безопасности

Глава 3

6

Вместо полутора дней отряд, из-за состояния раненого, добрался до Кальмара только через два. Кристиан, пришедший в сознание, но по-прежнему очень слабый после сильной потери крови, с опаской всматривался в неприступную крепость у моря, которая всё отчетливей вырисовывалась впереди. Он досадовал, что не смог выполнить поручение короля, да еще и сам попал в плен, поэтому молчал угрюмо и всё больше погружался в спасительный сон. Единственное, что хоть немного согревало его душу — он остался жив.

Когда Анна уехала, больше некому было отвлекать мародёров, и те выместили на нём всю свою злость: несколько ударов мечом, рассечённая алебардой нога, сломанные ребра от удара обухом топора — затем, словно забавляясь, они просто избивали его. Если бы не отряд Бьельке, пришедший на помощь почти вовремя, мародёры точно отправили бы его на тот свет. Потому ему и следовало благодарить Анну за спасение, хотя он делал это с некоторым раздражением.

С нескрываемым недовольством он смотрел, как они въехали на просторный двор замка, заполненный слугами. Анна, мгновенно обретшая достоинство и гордость магнатки, с помощью конюхов слезла с лошади, раздавая приказы направо и налево, и направилась в главное здание. Слуги подхватывали поводья лошадей, несли меха с водой и пивом, а несколько человек подняли волокуши с Кристианом и отнесли его в небольшую, но уютную комнату на высоком этаже.

Окно в комнате было небольшим, у двери стоял слуга — якобы для нужд раненого, но Кристиан сразу понял: по сути, он здесь пленник. Врач-немец, цокая языком, намазал его раны вонючей мазью и напоил сладковатым отваром, от которого раненый снова провалился в сон.

Тем временем Анна поднялась в личные покои Туре. Он был один, без жены, так как хотел её расспросить без свидетелей.

— Дорогая невестка, — заключил он её в свои крепкие объятия, — уж не надеялись мы тебя увидеть. Что вдруг понадобилось Карлу Бонде?

— Я и сама не знаю, милейший деверь, — ответила она, — полагаю, до короля каким-то образом дошли слухи о письмах. Не знаю, собирался ли Бонде взять меня под стражу, но приглашение было настолько настойчивым, что отказаться не удалось. Я очень благодарна тебе за спасение.

— А письма? Они нашли их? — забеспокоился Туре.

— Нет, конечно, — отмахнулась Анна. — Искали, перерыли все мои вещи, но ничего не нашли. Мы с Лоттой, чтобы приманить их, подбросили им мой плащ с чернобуркой. Меня же не обыскивали.

Она села, взяла нож и аккуратно отпорола подкладку своей уже изрядно потрепавшейся юбки, достала несколько листов пергамента и протянула их деверю:

— Пожалуйста, все твои тайные письма в сохранности.

— Чертовка! — довольно усмехнулся Туре.

Но больше, чем похвала деверя, Анну интересовала судьба ее спутника:

-Скажи, что ты собираешься делать с этим молодым человеком?

Туре неспешно прошёлся по комнате, затем уставился в окно с изящной решёткой. — Он изрядно изранен, — начал он, — пусть пока пользуется моим гостеприимством. Мне очень любопытно, что известно Кнутссону о нас и наших делах — возможно, удастся что-то выведать. — Вряд ли, — с сомнением покачала головой госпожа Бьельке, — я уже пыталась, но он молчит как рыба. — И тем не менее, попытаться стоит. — Туре, помни, он чуть не отдал жизнь, защищая меня, — голос Анны стал серьёзным. — Не беспокойся, ему ничего не угрожает, — уверенно пообещал Туре. — Всё-таки у нас с сепаратистами нет открытой войны и даже столкновений. Тем более он мне нужен как свидетель. Видит Бог, я ещё попеняю Кнутссону на то, что одна из самых знатных дам королевства попала к мародёрам.

Дальнейшие дни текли размеренно и обыденно для Анны. Вместе с Ингигерд и другими дамами она вышивала, прогуливалась по саду, читала, и несколько раз навещала Кристиана. Он медленно шел на поправку, но всякий раз, когда она входила в комнату, его ответы были краткими, взгляд избегал её, и в душе Анны зрело болезненное чувство отчуждения. Она не могла понять, за что он так с ней, и вскоре перестала навещать, чтобы не мучиться обидой и тоской.

Если бы Анна заглянула в его мысли, то крайне удивилась бы тому, что занимала там главное место. Вынужденное бездействие, замедляющее время, оставляло Кристиану простор для тяжёлых раздумий. Он мучился вопросом — как ему жить дальше, как вести себя с госпожой Бьельке, которая стала для него больше, чем просто знакомой.

Его чувства к ней были не только плотскими — они были глубокими, сильными, почти роковыми. То, что начиналось с детского восхищения, выросло в огонь страсти, щедро приправленный уважением к её стойкости и бесстрашию. В ней была сила, к которой он тянулся, словно мотылёк к пламени, и этот огонь грел и жег его одновременно.

Гордая магнатка, вопреки своей знатности, проявила нежность и сострадание — она не бросила его у мельницы, привела подмогу и унесла с собой. Сейчас он был в плену у юнионистов, но хоть был жив и получал помощь.

Иногда, сидя у окна, он смотрел на Анну, когда она бродила по саду, смеясь и напевая что-то невнятное, и сердце его билось учащенно, словно оно хотело вырваться из груди. Его взгляд не мог оторваться от неё, он был пленён ею, той, которая вызывала в нём и счастье, и боль.

Эта буря эмоций вводила Кристиана в отчаяние. Анна — та, кто владела его мыслями и чувствами, стояла так высоко по статусу, что их связь казалась невозможной. Навряд ли Туре Бьельке отдаст вдову своего сводного брата за дворянина из захолустья, даже если он будет на коленях молить Бьельке об этом. А ведь еще Кристиан дал слово своей невесте, и мучился от того, что вынужденно нарушает его, испытывая такие сильные чувства к другой.

И всё же он понимал: забыть её — значит предать себя. Сдержать слово — значит жить в бесконечном мучении. И с этой горькой истиной Кристиан решился не встречаться с Анной, пытаясь уберечь себя и тех, кого он не желал обидеть.

Немец-врач, тщательно осматривая Кристиана, с удовлетворением констатировал, что раны заживают, и настоял на том, чтобы больной начал лёгкие, неутомительные прогулки, а также разрешил участвовать в светской жизни Кальмара. Так Кристиан стал выходить из своей комнаты, хотя каждый раз его сопровождал надоевший до зубного скрежета слуга — но спорить не имело смысла.

Тем временем наступил июнь — солнечный и тёплый. Воздух по утрам ещё оставался прохладным и свежим, но природа уже заиграла яркими красками. Листва на деревьях стала плотной и сочной, дни растянулись, а в садике между крепостными стенами расцвели розы, маки и жасмин. Совсем скоро крестьяне отметят день солнцестояния, и Кристиан задумался, будут ли в Кальмаре праздновать его так же, как в Даларне.

Он сидел у небольшого фонтана, окружённого кустами белых роз, и размышлял об этом, когда заметил, как по дорожке неспешно шла Анна. Она тоже увидела его, немного помешкала, но всё же решилась подойти.

— Рада видеть, что вы идёте на поправку, господин Норденфальк, — улыбнулась она с дружелюбием, её глаза светились мягким теплом.

— Да, ваш лекарь просто кудесник, — ответил Кристиан с лёгкой улыбкой, — уверен, что дома я провалялся бы дольше.

Анна засмеялась, и эта улыбка была настолько лучезарной, что у Кристиана мгновенно закружилась голова. Он ловил себя на том, что становится при ней полным болваном — мысли будто разбегались по углам.

— Герр Шварц говорил, что у вас отменное здоровье и он всего лишь немного поспособствовал выздоровлению, — продолжала она, словно переливая солнечный свет в слова.

— Как вы находите наш сад? — неожиданно сменила тему Анна, её голос стал лёгким и игривым.

— Он очень красив, — ответил Кристиан, стараясь уловить оттенки в её голосе.

— Вам нравится? — глаза Анны засветились радостью. — Я сама придумывала, как здесь всё обустроить. Ингигерд таким не интересуется, а мне показалось, что было бы приятно, если бы посреди хмурых стен появился хоть небольшой уголок зелени.

Кристиан пробормотал, что сад действительно райский уголок, и Анна улыбнулась ещё шире, словно её сердце наполнилось гордостью. Она рассказала, как любит розы, которых здесь много, и что апельсиновые деревья в кадках привезли из Франции — именно такие, какие она видела при дворе датского короля, и что на зиму их убирают в специальный утепленный сарай. Фонтан тоже был её идеей, и уговорить деверя на его установку стоило немалых усилий.

— У нас в Даларне никто даже не знает, что такое фонтан, — улыбнулся Кристиан, глядя на струи воды, играющие на солнце. — Вот бы мои земляки подивились такой штуке — как из земли бьёт вода, будто чудо какое.

-— Да, мода доходит до глубинки медленно, — задумчиво произнесла Анна, — насколько я помню, у вас там больше пруды с карпами да ручьи с лососями. Но я подумаю над тем, чтобы сделать фонтан в Альснэсе. Хотя бы для того, чтобы удивить всю округу.

Ей удалось заставить его улыбнуться и Анна с облегчением заметила, как его хмурое настроение наконец отступает.

— А что, — заинтересованно спросил Кристиан, — здесь тоже будут праздновать день солнцестояния?

— А как же! — Анна несколько удивилась его вопросу. — Его празднуют и в Дании, и в Даларне. Даже в замке будет празднество, правда, немного другого толка, с менестрелями и танцами.

— Ну, я и не думал, что здесь праздник отметят так же, как у нас в провинции. У нас нет менестрелей, — усмехнулся Кристиан, — но танцы такие, что пыль столбом. На прошлом празднике Ларс Бенгтссон так закружил свою сноху, что они повалили стол с пивом и опрокинули всё, отчего половина мужчин пришла в ярость и чуть не отделала его за то, что он лишил их выпивки.

Анна заразительно рассмеялась, и звук её смеха будто наполнил воздух лёгкостью.

— Весело у вас там!

— Думаю, что здесь праздник более чинный и чопорный.

— В начале — возможно, — лукаво улыбнулась Анна, глядя на него — но если останетесь до конца, то увидите мало различий между весельем у вас и у нас. Разница лишь в том, что у вас пьют пиво, а здесь рекой льётся вино. Музыканты сначала играют придворные танцы и поют баллады, но по сути окончание будет одинаковым. Вот увидите! А ещё в июле в честь дня рождения Туре устроят турнир, на который съедутся все окрестные рыцари. Думаю, вам будет интересно на него посмотреть — будет что потом рассказать дома.

— Дома? — Кристиан внимательно посмотрел на неё, в его голосе прозвучала тень сомнения. — Думаете, я доберусь до дома?

Анна сделала шаг ближе и встретила его взгляд. В её глазах была твёрдая уверенность.

— Кристиан, вы гость здесь, — тихо сказала она, — деверь уверял меня в этом не раз. Я не могла бросить вас там, у мельницы, не будучи уверенной, что ваши люди найдут вас. Мне сказали, что утром они отбыли, не сказав куда. Как я могла оставить вас одного?

Кристиан совсем смешался. Он действительно был ей благодарен — она поступила поистине по-христиански и по-человечески. Если бы не она, забравшая его с собой, он, скорее всего, просто умер бы от потери крови на той мельнице. Опустив глаза, он пробормотал:

— И я невероятно благодарен вам за это.

Но в душе бушевала настоящая буря. Как мог он просто так стоять рядом с ней и говорить благодарности? Его сердце стучало так громко, что, казалось, оно выдаст все его тайны. Он боялся, что она прочтет его мысли и узнает то, что он пытался скрыть даже от себя самого.

Поддавшись какому-то непонятному порыву, он осторожно взял её руку и поцеловал её. С виду это могло казаться просто куртуазным выражением благодарности, но на самом деле он наслаждался прикосновением своих губ к шелковистой коже и не отнимал их от её руки дольше, чем если бы поцелуй был всего лишь формальным жестом вежливости.

Это не ускользнуло от глаз Туре Турессона, который наблюдал за ними из-за забранного кусочками свинцового стекла окна. Туре, будучи человеком проницательным и умным, сразу обратил внимание на поведение невестки и, тем более, Норденфалька. Пока что он не мог поговорить с самим Кристианом — лекарь уверял, что тот ещё слишком слаб — но Норденфальк всегда нравился ему, и Туре был не прочь заполучить его на свою сторону.

Похоже, он начал догадываться, как добиться этого. Слуга, ухаживавший за раненым, уверял Туре, что в периоды забытья Кристиан несколько раз шептал имя его невестки. Сам Туре стал замечать, как молодой человек то нарочно избегает её взгляда, то кидает долгие, тоскующие взоры, когда думает, что никто его не видит.

Туре сам когда-то был молод и прекрасно помнил, как ведёт себя безнадёжно влюблённый мужчина. Теперь оставалось выяснить, насколько сильны чувства Кристиана Норденфалька к Анне Бьельке. И когда это станет ясным, Туре будет готов захлопнуть ловушку, которая привяжет сына одного из влиятельных дворян Даларны к юнионистам.

7

Наступил день середины лета, и в замке, как и в окрестных деревнях, кипела подготовка к празднеству. Крестьяне украшали дома и амбары зелёными гирляндами — верили, что те отпугивают злых духов. В центре деревень устанавливали высокий шест, обвитый свежей зеленью, и готовились жечь костры, которые должны были прогнать тьму и дать силу земле.

В замке тоже царила праздничная суета: комнаты и залы украшали ветвями и цветами, длинные столы застилали камчатыми скатертями, сверкающей серебряной посудой, которую слуги тщательно натирали накануне. Всё дышало светом, жизнью и ожиданием праздника.

В полдень, после мессы, кавалькада обитателей замка, возглавляемая Туре Турессоном и его супругой, отправилась по обычаю к источнику — небольшому ручью в паре миль от замка. Гостей было много — уже прибывали рыцари на турнир, поэтому всадники растянулись в длинную цепочку. По просьбе Туре, Анна ехала рядом с Кристианом и непринуждённо развлекала его рассказами о гостях. Ей показалось, что в этом нет ничего странного — она просто исполняла роль радушной хозяйки, ведь сам Туре был занят другими гостями.

Кристиан, словно оживлённый теплом и светом этого дня, был в хорошем настроении, а их беседа легко складывалась. Анна с улыбкой называла имена гостей, некоторые из которых прибыли из Дании, а Кристиан метко отзывался о каждом, порой иронично, но с каким-то тихим интересом.

Когда они прибыли к источнику, вся компания спешилась. Молодые девушки на радость юношам сбросили туфельки и легкими шагами прошли по воде, демонстрируя стройные щиколотки, купающиеся в солнечном свете.

— А вы не хотите почтить святителя Иоанна? — осторожно спросил Кристиан, намекая на старинный обычай омовения.

Анна улыбнулась, но в её взгляде мелькнула грусть. — Боюсь, что в силу моего положения мне придётся оставить эту радость другим. — Она скользнула взглядом по ногам в чулках, которые в этот жаркий день казались ей почти невыносимыми.

И в тот момент, когда солнце отражалось в гладкой воде ручья, между ними словно проскочила невидимая искра — тихое, но горячее обещание чего-то большего, чем просто дружеское общение.

-— А я воспользуюсь таким случаем! — вдруг заявила одна из гостей, молоденькая датская вдова, и, стрельнув глазами в сторону Кристиана, скинула туфли и, задрав юбки аж до колен, плюхнулась в ручей.

Кристиан невольно проследил за дамой, и это не ускользнуло от взгляда Анны. Конечно, — проворчала она про себя, — какой мужчина упустит возможность полюбоваться женскими ножками?

Холодно и вежливо улыбнувшись, Анна отошла в сторону от шумной толпы. Шум и гам придворных нередко действовали ей на нервы, заставляя искать убежище в тени деревьев, где она могла спрятаться за своим прозвищем — «ледяная королева». Вот и сейчас шаг за шагом она удалялась от веселья, пытаясь унять нарастающее раздражение.

Её мучила одна мысль — таящееся внутри чувство досады на Кристиана. Почему он так раскован и пристально смотрит на датскую гостью? Она сама даже не ожидала от себя подобной вспышки ревности. Почему именно он, к которому её тянет с необъяснимой силой?

С детства ей вбивали в голову: женщина её положения не должна проявлять интереса к мужчинам, они сами должны стремиться к ней. А те её холодность и сдержанность часто принимали за равнодушие и в ответ расположения не искали вовсе. Анна почти смирилась с мыслью, что любовь — не для неё.

И вот, словно испытание судьбы, появился Норденфальк. Ещё с самого начала он честно заявил, что помолвлен, и она знала это. Кроме их неуклюжей стычки с поцелуем в лесу он всегда держался вежливо и немного отстранённо. Но всё равно её тянуло к нему — силой, которую невозможно объяснить словами.

Анна вздохнула и сорвала с дерева лист, чтобы хоть чем-то занять руки и унять разыгравшееся воображение. Норденфальк не испытывает ко мне ничего особенного, — убеждала себя она, хотя глубоко в душе так хотелось верить в обратное.

— Нет, — решила она твёрдо, — надо спрятаться за свой образ ледяной королевы, вести себя с ним ровно и вежливо. Скоро он уедет, и всё забудется, жизнь войдёт в привычное русло.

Собравшись с духом, Анна возвратилась к блестящему обществу в своём привычном холодном облике. Она сознательно проигнорировала протянутую руку Кристиана, желавшего помочь ей взобраться в седло, и с достоинством взгромоздилась на свою караковую кобылу. Несмотря на гомон кавалькады, сопровождавший их по дороге к часовне, Анна хранила гордое молчание, лишь изредка сдержанно улыбаясь в ответ на какую-нибудь шутку.

Кристиан ломал голову, не понимая причины такой перемены. По пути к ручью его богиня была весела и приветлива, а теперь от неё веяло холодом Арктики. Решив, что он ей неприятен, он слегка отстал, чтобы не досаждать своим присутствием, но тут же попал в поле зрения датской вдовы, что ещё больше расстроило Анну.

Еле выдержав праздничную мессу, она соврала деверю, что чувствует недомогание и хочет скорее отправиться домой, чтобы не раздавать подарки крестьянам, как того требовал обычай.

Укрывшись в своей комнате, Анна сперва решила вовсе не выходить на праздник. Её душили обида и досада, и всё внутри кипело так, что хотелось запереть дверь, распустить волосы и дать волю слезам. Но вскоре к ней заглянула Ингигерд, искренне расстроенная, вкрадчивым голосом она пыталась понять, что случилось. Анна не могла обидеть её ещё сильнее отказом — пообещала, что немного поспит, и, возможно, головная боль пройдёт.

Да и в самом деле, — пыталась она уговорить себя, лёжа на подушках с рассеянно пялясь в потолок, стоит ли из-за какого-то молодого повесы лишать себя редкой возможности блеснуть?

Когда вечером Анна вошла в большой зал замка, она была снова собранной и весь ее облик просто кричал о роскоши. Окинув взглядом зал, она с удовлетворением отметила, что, кроме хозяйки замка Ингигерд, пожалуй, ни одна из присутствующих дам не могла сравниться с ней по изяществу и изысканности. Окрестные дворянки — пусть и миловидные — были облачены в широкие упелянды из добротной, но обыкновенной шерсти, чепцы на их головах были просты, хоть и из тонкого льна. А вот Анна вышагивала с гордо приподнятой головой в изысканном бархатном робе цвета опавших листьев, сшитого по последним фламандским модам. Обнажённые плечи, обрамлённые мягким мехом куницы, были на грани дозволенного, её образ был не просто нарядным — вызывающе великолепным. Ткань ложилась тяжёлыми струящимися складками, шлейф — почти в метр длиной — тянулся за ней, подчёркивая грацию её походки. Анна управлялась с ним так ловко, что это само по себе вызывало завистливые взгляды. Кольца на её пальцах мерцали при каждом движении, выглядывая из-под узких длинных рукавов с раструбами. А на голове сиял расшитый золотом и речным жемчугом убор, достойный самой королевы.

Туре, единственный, кто не оробел от её великолепия, радостно приветствовал её. Он подошёл с улыбкой, поцеловал в лоб — жест, от которого веяло искренним уважением и теплом.

— Моя дорогая невестка, ты сегодня просто ослепительна, — промолвил он. — Не удивлюсь, если после этого праздника мне придётся принимать сватов и выдать тебя замуж снова.

Устраиваясь в кресле рядом с хозяйской четой, Анна скептически усмехнулась про себя. Она была уверена, что к ней не то что свататься не будут — её даже потанцевать никто не пригласит на этом балу, хотя танцевать она страсть как любила.

Поэтому с хорошо разыгранным равнодушием она наблюдала за парами, выстраивавшимися для чинного танца — время бойких плясок ещё не пришло, было слишком рано.

И всё же, когда Туре Турессон вдруг решил возглавить шеренгу танцоров, пригласив Ингигерд, в сердце у неё кольнуло неприятное предчувствие. Похоже, ей действительно предстоит просидеть в гордом одиночестве. Но тут, словно по воле насмешливой судьбы, она увидела перед собой Кристиана Норденфалька.

Он изящно поклонился и протянул ей руку.

Как зачарованная, Анна поднялась. Он взял её ладонь, накрыв своей, как и подобалось для танцев — аккуратно, с достоинством, касаясь лишь кончиками длинных пальцев. Она опустила глаза в пол, как велел этикет — знатной даме не следовало открыто рассматривать мужчину. Но под густыми ресницами её взгляд всё же скользнул к нему. Одежда на Кристиане явно была одолжена Туре — как радушным хозяином. Ведь в Кальмар Норденфалька доставили в изодранной рубашке и разрубленной куртке. И всё же, как ладно сидел на нём тёмный, почти чёрный упелянд, отливавший синевой в свете факелов! Цвет ночи — и глаза у него такие же: серые, глубокие, как бездонные озёра в полнолуние.

Анна не выдержала. Она подняла глаза и открыто посмотрела на своего кавалера — и тот, словно обожжённый, задержал на ней взгляд. В этот миг что-то невидимое пробежало между ними. Туре, наблюдавший исподтишка, был готов поклясться, что от этой пары искры летели.

Заиграла музыка, и начался танец. Это был чинный, но изящный «низкий танец» — и к удивлению Анны, Кристиан прекрасно его знал. Он двигался с достоинством, уверенно, сдержанно, но с внутренней силой. Уверенность Кристиана передавалась ей. Она уже не пряталась за маской равнодушия. Улыбалась, позволяла себе бросать на него короткие взгляды — иногда даже открытые, игривые. Он отвечал тем же, и с каждой минутой всё больше забывал, кто он, откуда, и тем более, что помолвлен.

Он был с ней — и больше ничего не существовало. Он жадно ловил её глаза, её улыбку, старался быть рядом, чтобы почувствовать аромат диковинных пряных притираний, уловить тепло её кожи, услышать шорох ткани её платья. Анна ощущала, как тает внутри. Она ловила себя на том, что не хочет, чтобы этот танец заканчивался.

А Туре был доволен. Всё шло как надо. Сама того не понимая, Анна способствовала воплощению его плана, обольщая Норденфалька.

Он уже теряет голову, — подумал Туре. — Ещё немного — и он как спелая слива упадёт мне в ладони.

Танец закончился, и Кристиан сопроводил Анну на её место. Они перекинулись парой ничего не значащих фраз, и он отошёл к другим гостям, где весьма раздосадованная датская вдова, надув губы, что-то выговаривала ему. Но он не слушал её, всё посматривая во главу зала, где на своём резном кресле с высокой спинкой восседала госпожа Бьельке, с той самой непроницаемой улыбкой, которая раздражала и одновременно влекла его.

Анна в свою очередь, сидя в тени высокого трона Туре, чувствовала на себе его взгляд и старалась выглядеть безразличной. Игра продолжалась, и она не позволяла себе оступиться — по крайней мере, на виду. Но сердце стучало всё громче, и одиночество, так тщательно прикрываемое шелками и жемчугами, вдруг ощутилось с пугающей остротой.

Танцы сменились песнями менестрелей. В остальной Европе куртуазная любовь и идеалы рыцарства уже начали терять свои позиции, эпоха рыцарства клонилась к закату, но здесь, в Северной Европе, она вошла в самую свою силу, и дамы томно вздыхали над виршами о страстной любви к прекрасной даме, а мужчины примеряли на себя описываемые подвиги. Вся эта атмосфера любовного томления, весёлый и разудалый праздник середины лета, опьяняющее вино и свободно чувствующие себя гости будоражили и волновали, и Анна в который раз остро почувствовала своё одиночество и неодолимое желание избавиться от него хоть на мгновение.

Праздник уже перешёл в ту самую стадию, когда подвыпившие гости собирались в круг для весёлой каролы, а некоторые дамы, краснея и хихикая, заявляли, что утром непременно пойдут умываться росой. Анна вдруг с удивлением обнаружила у своего кресла Норденфалька, который после нескольких бокалов вина стал вести себя не так официально. Стоя рядом, он опёрся рукой на резную спинку кресла и нависал над женщиной, отчего у той гулко забилось сердце.

— Ну что, — решила немного съязвить она, вскинув бровь, — эта датская вдова уже пригласила вас составить компанию в купании в росе?

— Не имею ни малейшего желания помогать ей валяться в траве, — отозвался Кристиан, прихлёбывая из кубка вино.

Анна звонко рассмеялась:

— Уверена, что она будет разочарована. Я давно не видела, чтобы на мужчину предпринимали такую отчаянную атаку.

— Дело не в отчаянности атаки, — усмехнулся её собеседник, — а в том, кто её предпринимает.

— Полагаю, что если бы атака исходила от вашей наречённой, то вы бы моментально выкинули белый флаг, — Анна и не ожидала, что эта её фраза возымеет такое воздействие, но Кристиан сразу помрачнел и глухо пробормотал:

— Несомненно.

От кресла, тем не менее, он так и не ушёл, и вскоре французское и рейнское вино, кажется, окончательно развеяли тень на его лице — Кристиан вновь был в настроении шутить, и с немалой сноровкой передразнивал менестрелей, комментируя происходящее с изящной насмешкой, заставляя Анну то фыркнуть от смеха, то смеяться в голос. Праздник близился к полуночи, и хоть за окнами было светло, как днём — северное лето не знало темноты — усталость всё же давала о себе знать. Охмелевший Туре, окружённый своими соратниками, азартно рассказывал что-то, отчего те то и дело разражались громким смехом. Ингигерд отправилась в свои покои — проверить, как спят дети, — а гости, утомлённые весельем, начали по одному исчезать из зала.

Анна тоже решила, что ей пора. Поднявшись с кресла, она мягко проговорила:

— Уже поздно, господин Норденфальк. Мне пора в свою комнату — я устала.

— Я провожу вас, — прозвучало тут же, без колебаний.

Анна хотела было возразить, но слова застряли в горле: он уже взял её за руку, и с тем небрежным, почти ленивым изяществом, которое делало мужчин особенно опасными, повёл прочь из зала.

Слуги, согнувшись в поклоне, распахнули двери. Они вышли в длинный пустой коридор, освещённый лишь серебром самой короткой ночи в году — и самой светлой. Далеко позади остался гул голосов, звон кубков и звуки веселья. Здесь же — тишина, прозрачный воздух, пахнущий травой и морем, и только шаги эхом отдавались под каменными сводами.

Анна вдруг поняла, насколько душно было в зале. Стоило пройти всего пару шагов, как в голове у неё закружилось. Она остановилась, слегка опершись о стену.

— Что с вами? — Кристиан мгновенно оказался рядом, его рука легко коснулась её локтя.

— Ничего страшного. Свежий воздух просто... опьяняет. — попыталась пошутить Анна, хотя сердце колотилось совсем не от нехватки кислорода.

Она ожидала, что он просто подождёт, может быть, поддержит под руку. Но Кристиан молча подхватил её — и на мгновение пристально вгляделся в её лицо, словно что-то искал. Она хотела было снова улыбнуться, дать понять, что с ней всё в порядке, что можно идти дальше. Но прежде, чем улыбка успела оформиться, он, чуть склонив голову, мягко, почти мимолётно коснулся щекой её щеки — и сразу же поцеловал.

Анна застыла. Мир сузился до кольца его рук, до прикосновений, ощущений. Его губы скользнули к уху, затем — к шее, чуть ниже, к обнаженным плечам, и холодная дрожь прошлась по её спине. Он держал её так, словно боялся отпустить, и всё в его прикосновениях кричало не о вожделении, а о боли желания — давно вытесненной, запретной, но неотвратимой. Когда его ладонь легла на ее грудь, мягко, почти с благоговением, её охватило смятение. Он был нежен. И именно эта нежность была опаснее всего. Если бы он продолжил, то это ей бы пришлось выкинуть белый флаг. Поэтому она, сжав зубы, упёрлась ладонями в его грудь и резко оттолкнула.

— Вино моего деверя, выходит, такое крепкое, что способно заставить вас забыться? — проговорила она ядовито, с той ледяной усмешкой, которую уже однажды выработала в себе как оружие.

Он не ответил.

— Я не датская вдова, господин Норденфальк, — продолжила Анна сдержанно, хоть голос чуть дрожал, — и не женщина, с которой можно мимоходом развлечься в коридоре замка. И позвольте напомнить вам — у вас есть невеста, которую вы любите.

Кристиана будто холодной водой обдали. Он и впрямь забылся — светлая, будто заколдованная, ночь, баллады менестрелей, отзывающиеся в груди давно заглушённой тоской, близость этой женщины, её шелковистая прохладная кожа под его губами — всё слилось в единое, ослепляющее чувство, которое вырвалось наружу, обнажённое и беззащитное. Но сейчас всё рухнуло: её голос, жёсткий, насмешливый, как пощёчина, сбросил его с высоты на землю.

Она снова была недосягаемой госпожой Бьельке, а он — человек, перешедший границу, не имевший на то права.

Кристиан побледнел. Не говоря ни слова, он отступил на шаг, и, словно подчиняясь какому-то древнему, забытом обряду покаяния, опустился перед ней на одно колено.

— Прошу простить меня, госпожа, — выговорил он хрипло. — Я... я и правда забылся. Если вы...

— Хорошо, вы прощены, — резко, почти отрывисто перебила его Анна. В голосе её не было ни дрожи, ни мягкости, лишь железная воля, как будто только она и удерживала её от чего-то опасного. — Но не провожайте меня далее. Дорогу в свою постель я найду сама.

И, не дожидаясь его ответа, она развернулась и пошла по коридору, тихо, но быстро, не оглядываясь.

8

Этой ночью не уснули ни он, ни она.

Кристиана разрывали противоречивые чувства — с одной стороны, острое, мучительное желание вновь коснуться её, прижаться щекой к шелковистой коже, снова услышать её смех и вдох, от которого по спине пробегали мурашки. С другой стороны — глухая печаль, будто в его груди медленно рассыпалась пустая скорлупа от отвергнутого чувства. И мучительная, душащая вина. Он не имел права — ни по положению, ни по обстоятельствам. Его терзала мысль, что он не просто зашел слишком далеко — он повел себя как юнец, утративший контроль. А ведь он дал себе клятву быть достойным... Не просто мужчины, но рыцаря. И теперь он не знал, как глядеть ей в глаза.

Анна тоже не сомкнула глаз. Всё тело отзывалось дрожью на его прикосновения, и сама мысль об этих поцелуях заставляла её трепетать, как от жара. Она не испытывала такого… никогда. Но вместе с тем в ней поднималась тревога, вязкая, цепкая. Тут же страхи нашептывали ей, что молодой симпатичный дворянин видит в ней лишь возможность развлечься. И оба — он в своей комнате, она в своей — пришли к одному и тому же выводу: надо забыть. Надо вырвать с корнем ту самую симпатию, этот магнетизм, эту неуместную близость, пока она не пустила корни.

С этого дня они начали играть в холодность.

Каждая встреча сопровождалась подчеркнутой вежливостью, натянутыми поклонами, тихими репликами, в которых не было и тени личного. На людях они были образцом достоинства: ни взгляда в сторону, ни случайного прикосновения. Казалось бы все было идеально. Но не для Туре Турессона.

Он, к слову, о происшествии в коридоре ничего не знал, но в свои годы уже умел замечать, где назревает нечто интересное. Его план требовал большего, чем вежливость и равнодушие между Норденфальком и Анной. Поэтому, едва завидев, что Анна направляется к рощице на прогулку, он с весёлой невинностью подсылал Кристиана:

— Моя невестка нуждается в компании, и кто, как не вы, господин Норденфальк, сумеет развлечь её в пути достойной беседой?

За ужином они оказывались рядом — Туре так рассаживал их, не принимая отказов, и по рыцарскому этикету Кристиан вынужден был наполнять ей кубок, подавать блюда и невзначай касаться её локтя, когда передавал хлеб. Ему приходилось улыбаться, наклоняться ближе, шептать ей банальности — хотя ему хотелось только одного: вновь прикоснуться к ней без страха или уж тогда сбежать отсюда за тридевять земель.

А уж каков был Туре, когда попросил Анну подобрать для Кристиана гардероб. Госпожа Бьельке сжала губы, но безмолвно склонила голову. Не мог же тот, впрямь, вечно носить одолженный упелянд, пусть и очень красивый. Она выбрала для него ткани, фасоны, даже велела подогнать плащ по фигуре — и, к ужасу своему, обнаружила, что делает это с тайной радостью, будто наряжает собственного возлюбленного.

Когда же она решила удалиться в паломничество в монастырь по соседству — в надежде, что молитвы, холод и церковные стены помогут ей унять сердце — Туре улыбнулся шире обычного:

— Прекрасная мысль, Анна. Но дорога нынче неспокойна. Я велю Норденфальку возглавить охрану вашего отряда.

В общем, куда-бы Анна и Кристиан ни кидались, повсюду они натыкались друг на друга, а их зрелого возраста Купидон с рыжей бородкой с удовольствием наблюдал, как его невестка и Норденфальк то бледнеют, то краснеют от обуревающих их чувств.

В начале июля, в один из тех погожих, почти нестерпимо ясных дней, когда небо кажется вымытым до синевы, Туре Турессон решил, что Норденфальк созрел, и пригласил его к себе в башенку, уединенный покой, где никто не мог помешать им. Он долго обдумывал, как переманить к себе этого рыцаря, одной Анны в качестве приманки ему казалось недостаточно. Он совершенно правильно решил, что Норденфальк — истинный рыцарь с обостренным чувством справедливости, который никогда не совершит ничего бесчестного, и, следовательно, стоило выставить короля в неприглядном свете, скомпрометировать его, и тогда Кристиан начнёт сомневаться, ту ли сторону он выбрал.

Свою беседу Туре начал без всякого пафоса, почти дружески, как человек, который просто хочет поговорить. Он поставил на стол серебряный кувшин с тонким рейнским вином и разлил по кубкам.

— Я должен выразить вам свою признательность, — заговорил он тёплым, проникновенным голосом. — Если бы не ваши мужественные и отчаянные действия, моя невестка могла попасть в руки мародёров. Подумать только — одна из самых достойных женщин в королевстве… в такой опасности.

— Я принимаю вашу признательность, — сдержанно отозвался Кристиан, — но должен поблагодарить и госпожу Бьельке. В критический момент именно она привела подмогу.

— Верно, — согласился Туре и выдержал короткую паузу, будто собираясь с мыслями. — Но ведь всего этого можно было бы избежать, если бы не одно решение. Или, вернее, прихоть. Прихоть Карла Бонде — пожелать видеть Анну при дворе. Разве это было необходимо?

Он посмотрел на Кристиана внимательно, и не дав тому ответить, и продолжил:

— Вырвать женщину из её монастыря, где она скорбит по усопшему мужу, отправить в путь в такое время… да ещё через неспокойные земли. Разве заботливый король так поступает? Или у него были причины поважнее?

В голосе Туре зазвучало то, что сложно было назвать прямым обвинением — скорее, осторожным сомнением. Но его глаза выдавали большее.

— Возможно, вы сочтёте меня старым подозрительным воином, но мне не по нраву, когда мой король начинает действовать скрытно. Когда слишком уж многое делается в полумраке. От таких решений слишком часто страдают не злодеи, а добрые и честные люди. Как вы, Кристиан.

Он осушил кубок, поставил его на стол, чуть ближе наклонился к молодому человеку и уже тише, почти интимно добавил:

— Вы ведь не из тех, кто умеет жить в самообмане. Вы приехали в Стокгольм чтобы служить честно. Но если окажется, что честь и власть пошли врозь… вы ведь задумаетесь об этом, правда?

Кристиан сразу стал серьезным и настороженным.

-Не знаю, – сухо ответил он.

-Позвольте вам не поверить, – возразил Бьельке, – полагаю, что вам были даны очень четкие инструкции относительно моей невестки.

-Инструкции мне действительно были даны, – согласился Норденфальк, – мне было велено привезти госпожу Бьельке ко двору, что я и выполнял, но о цели этого мне неизвестно.

Туре искусно манипулировал, не торопясь раскрывать все карты. Кристиан же благоразумно умолчал о приказании Стуре обыскать и госпожу Бьельке, и ее багаж, но при этом смотрел Турессону в глаза с такой честностью, что тот поверил — Норденфальку не сообщили о настоящей цели доставки магнатки в Стокгольм. В конце концов, сильные мира сего далеко не всегда посвящают в планы своих исполнителей.

— Для чего же тогда Бонде понадобилась моя невестка? — словно вслух размышляя, протянул Туре.

Норденфальк лишь плечами передернул.

— Его величество пожелал видеть госпожу Бьельке при дворе.

— И для этого прервали её скорбь по усопшему мужу в монастыре и под конвоем отправили в Стокгольм? — в голосе Туре слышалось едкое ехидство.

Кристиан промолчал. Туре был прав, и сам Кристиан прекрасно понимал: предлог, по которому Анну выманили в столицу, был мнимый. Но он был уверен, что у Анны не было при себе никаких бумаг, и потому Кристиан считал, что на неё возвели поклёп.

— Нет, милейший мой Норденфальк, — Туре перестал ходить вокруг да около и, присев напротив, заговорил ровно, но с такой убеждённостью, что слова его ложились тяжёлым грузом на стол, — я уверен: заполучив Анну, его величество начал бы шантажировать нас. Он прекрасно знает, что я испытываю к жене покойного брата искренние и тёплые чувства, и ни за что не допущу мысли, что с ней случится что-то дурное. Потому моя невестка и была для него чем-то вроде рычага давления на меня.

— Даже если и так, — вскинулся Кристиан, — то спрашивать надо с самого короля, а не со меня!

Туре улыбнулся, но в этой улыбке не было ни капли смеха — только холодная уверенность в собственной правоте.

Что вы, что вы, я вас ни в чём не обвиняю! — поспешил развеять сомнения Туре. — Просто… если Бонде имел такую цель, то… с моей точки зрения, такое поведение недостойно короля.

Сам Туре прекрасно понимал, что проделывает ровно то же самое, что и Карл Бонде, но Норденфальку знать об этом ни в коем случае не следовало. Кристиан молчал, взвешивая каждое слово. Тогда Туре решил пойти ва-банк.

— Вы очень нравитесь мне, Норденфальк, — произнёс он с лёгкой улыбкой, — я считаю вас истинным рыцарем, достойным и честным человеком. Не кажется ли вам, что такому человеку, как вы, следовало бы служить монарху, который по-настоящему оценит вашу честность и преданность?

Кристиан вскинул на него свои серые глаза, сверкающие сталью.

— Вы пытаетесь переманить меня на свою сторону, господин Бьельке? — спросил он, не скрывая удивления.

Туре лишь усмехнулся.

— В таком случае… — твёрдо, но с иронией в голосе, продолжил Кристиан, — я вынужден отказать вам. Нет чести и достоинства в том, чтобы предавать своего короля.

— Даже если он заставляет вас совершать бесчестные поступки? — задумчиво произнёс Туре. — Вы так благородны, и я уверен, что с вами моей невестке ничего не грозило. Но как насчёт столицы? А если бы ей угрожало что-то… ужасное? Заточение или… вынужденный брак по принуждению?

Туре удалось заронить в душу Кристиана семя сомнений. Увидев, как в глазах молодого рыцаря мелькнуло смятение, он не стал останавливаться и продолжил, голос его звучал мягко, но твёрдо:

— Ведь она всего лишь слабая женщина, а меня не было рядом, чтобы защитить её. Подумайте об этом, Норденфальк. Я не требую ответа немедленно, но задайте себе один простой вопрос — тому ли государю вы служите?

Он сделал паузу, будто давая возможность словам проникнуть глубже.

— Я гарантирую вам, что его величество Кристиан высоко оценит вашу преданность. В свою очередь, от себя лично я тоже пообещаю вам награду.

— И какую же? — с усмешкой полюбопытствовал Кристиан, но в голосе прозвучал оттенок осторожного интереса.

— Я был бы рад видеть вас защитником и покровителем моей невестки. И с радостью отдал бы Анну Бьельке за вас.

По тому, как Норденфальк невольно дернулся, а глаза его расширились, Туре понял — он попал в точку. Анна была редким призом: богатая, знатная, с влиятельным положением. Статус её мужа поднял бы того до небес, открывая двери в высшее общество и Стокгольма, и Копенгагена.

Оставалось лишь убедиться, что Кристиан достаточно амбициозен и достаточно любит Анну, чтобы заглотить наживку.

Туре сменил тактику, приняв более спокойный и обдуманный тон:

— Как я и говорил, ответа я не требую немедленного. Подумайте, взвесьте всё как следует. Чего вам ждать на службе у Бонде — еще сомнительных поручений и бесчестия? Или вы выберете почёт, уважение и славу, а также одну из знатнейших женщин королевства?

Он посмотрел Кристиану прямо в глаза, едва заметно улыбаясь:

— Подумайте, Норденфальк, подумайте. Я не тороплю вас с ответом.

Глава 4

9

С этого дня отношение к Норденфальку в Кальмаре изменилось. Туре словно ненавязчиво давал ему попробовать, что ожидает его, если Кристиан примет сделанное ему предложение. Он все чаще обращался к нему, приблизил к себе, отзывался уважительно при других и даже несколько раз спрашивал совета — не с целью посоветоваться, а чтобы показать: его мнение теперь имеет вес.

Из города привезли новую одежду — подаренную Туре, дорогую, тонкой выделки и безупречного покроя. Она была несравненно роскошнее всего, что мог позволить себе скромный провинциальный дворянин. И это сработало.

Кристиан был честолюбив, и, как любой молодой человек с задором и здоровыми амбициями, он хотел продвинуться на королевской службе. Но он не был наивен: при Бонде и Стуре он оставался одним из многих, ничем не выделяющимся исполнителем. А у Турессона — мог бы стать кем-то. Правой рукой, приближённым. А если жениться на Анне Бьельке... Тогда он мог бы сравняться с самыми могущественными магнатами. И стать её господином.

Эти мысли разрывали его. Его честолюбие, его любовь к женщине, которая упорно оставалась недоступной — всё это превращало каждый день в агонию. Он напоминал себе о Бригитте — своей невесте, той, что ждала его, но её образ вызывал в нем не раскаяние, а раздражение и досаду.

Он боролся — с совестью, с искушением, с собой. Но чем дольше длилась эта борьба, тем сильнее она его истощала. Он начал блекнуть, словно угасал изнутри. И в один из теплых июльских вечеров, когда всё внутри наконец оборвалось, он сказал Туре, что принимает его предложение.

-Вот и славно! — воскликнул Туре с неподдельной радостью, хотя в глубине глаз мелькнула искорка торжества, — Вы не пожалеете, Кристиан.

Он встал, подошел к Норденфальку и дружески хлопнул его по плечу. — Начнем готовиться к помолвке — я сдержу свое слово.

Кристиан только кивнул. У него будто вырвали сердце — он чувствовал себя предателем, но теперь пути назад не было. Он сделал свой выбор.

— А ещё, — продолжал Бьельке уже более оживлённо, — я приглашаю вас на турнир. Я устраиваю его по случаю моих именин.

Он сделал паузу, будто смакуя:

— Кристиан, вы будете почётным гостем.

У Кристиана дрогнули губы. Почетный гость, жених Анны Бьельке, в центре внимания. Все, о чём он когда-то мечтал — уважение, слава, восхищённые взгляды — теперь становилось реальностью.

Он чуть склонил голову:

— Благодарю вас, господин Бьельке. Я постараюсь быть достоин оказанной чести.

Туре довольно усмехнулся, окинув его внимательным взглядом, как охотник, которому всё-таки удалось загнать в капкан осторожного зверя.

— Уверен, вы будете не просто достойны. Вы превзойдёте всех.

Дело осталось за малым — нужно было уговорить Анну. А это было даже сложнее, чем склонить на свою сторону Норденфалька. Поэтому, собравшись с духом, Туре на следующее утро велел позвать к себе невестку.

Анна явилась, ничего не подозревая, и даже начала первая:

— Туре, доброе утро! Как хорошо, что наши желания совпали — я тоже хотела поговорить с тобой.

— Да? — хмыкнул Бьельке. — И о чём же?

— Я хочу уехать в Альснэс.

— Так быстро? И ты даже не останешься на турнир?

— Конечно же останусь! Но после турнира я хочу уехать. Согласись, любезный деверь, на мою долю выпало столько за этот короткий срок, что я просто ужасно утомлена. И хочу отдохнуть в тишине и спокойствии.

— Хорошо, что ты останешься на турнир, — осторожно начал деверь. — Но, быть может, тебе придётся задержаться ещё немного.

— Вот как? Почему? — Анна вопросительно смотрела на него.

— Видишь ли, Анна... — Туре тщательно подбирал слова. — Я понимаю, что с момента смерти твоего супруга прошёл всего маленький срок. Но произошедшие события показали, что тебе нужен защитник.

Она замерла. Всё внутри напряглось — словно натянутая струна в её душе зазвенела на слишком высокой ноте. Она уже догадывалась, куда он клонит, но боялась себе поверить.

-Конечно же, ты можешь жить у нас сколько тебе угодно, но я не всегда смогу защитить тебя. Тебе нужен муж, который будет защищать тебя и твои интересы. Это должен быть надёжный человек, в котором я буду уверен и которому я могу передать заботу о тебе.

Анна чуть вздрогнула, едва уловимо. Голос её прозвучал спокойно, но в нём уже сквозило напряжение:

— И что? Неужели ты нашёл такого человека?

— Да.

— И кто же это?

— Кристиан Норденфальк.

Сердце у неё забилось с болезненной быстротой, к щекам прилил жар. Она попыталась сохранить самообладание, но голос всё же стал тише:

— А что, Норденфальк сам просил тебя об этом?

Надежда, хрупкая, словно свежий лепесток весной, поднялась в ней — может быть, все, чего ей хотелось - правда?

Но Туре, даже не осознавая, что рушит эту тонкую постройку, с присущей ему прямотой признался:

— Не совсем. Я сделал ему такое предложение, и он согласился. Слава богу, он здравомыслящий и умный человек. Он прекрасно понимает, что принесёт ему брак с одной из Бьельке. А мы приобретём надёжного и благородного сторонника.

Анна словно окаменела. Так вот оно как! Она — всего лишь ценный приз в игре. Лишь приманка для удовлетворения мужских амбиций, инструмент влияния, разменная монета.

Впрочем... разве ей не привыкать? С самого рождения она была “йомфру Миннешельд”, “женой Эрика”, “вдовствующей госпожой” — и всегда, всегда оставалась только дополнением к чьим-то политическим планам. С чего бы вдруг теперь всё должно было измениться?

— А если я не согласна? — спросила она тихо, но в голосе зазвучала ледяная сталь.

— Анна, не говори глупостей! — резко отрезал Туре, и в голосе его зазвучало раздражение. — Тут половина дам мечтает повиснуть на шее у Норденфалька, а тебе выпадает такой случай!

— Вот и разреши им повиснуть, — взорвалась она, вскакивая со стула. — А я не хочу! Кроме того, Кристиан уже помолвлен!

— Это пустяки! — махнул рукой Туре. — Помолвку можно разорвать. Девица из провинции — это не преграда. Ты только подумай, как всё хорошо складывается! У тебя будет молодой, сильный, красивый муж, рыцарь — защитник, союзник, друг! Пол-Королевства тебе обзавидуется!

— А я не хочу, чтобы мне завидовали! — почти выкрикнула она. — Я, может, хочу уйти в монастырь, грехи замаливать!

Туре поморщился, будто от зубной боли.

— Не говори ерунды. Ты и монастырь — вещи несовместимые. Ты любое аббатство за неделю сведёшь с ума так, что оно разбежится в стороны. Скажи лучше честно — чем тебе не нравится Норденфальк?

— Я его не люблю! — выпалила она, ухватившись за эту ложь как за щит.

Туре прищурился и тихо, но резко сказал:

— А Эрика ты любила?

Вопрос ударил точно в цель. Анна вздрогнула.

— Нет? — продолжал он. — Тем не менее, ты была хорошей женой и хозяйкой, поддержкой своему мужу во всем. Брак — это не сказка о любви. Это союз. Партнёрство. Ты должна понять — любовь между мужем и женой часто приходит позже. Посмотри на меня и Ингигерд. Наш брак тоже был заключён по расчёту, но мы уважаем и любим друг друга. Это пришло со временем.

- Иногда мне кажется, что никакой любви нет, — устало пробормотала Анна, глядя в одну точку, — а люди просто прикрывают ею свои слабости и амбиции. Я не выйду замуж за Норденфалька. Просто не хочу.

Туре, который до этого сдерживался, вдруг с яростью грохнул кулаком по столу так, что опрокинул стоявшую на нем посуду. Вино пролилось, посуда задребезжала и затихла, как перед бурей.

— Нет, ты выйдешь за него замуж! — процедил он сквозь зубы. — Это выгодная партия во всех смыслах. И ты выйдешь за Норденфалька даже если мне придется тащить тебя к алтарю силком!

— Ха! Посмотрим, как у тебя это получится! — вскинулась Анна. Ее голос был ярок, гневен, почти торжествующ. Она резко обернулась и, взметнув юбками, гордо вышла из комнаты, оставив Туре в ярости и с разлитым вином.

С этого дня на Анну началась настоящая осада. Туре, привыкший действовать напором и расчетом, бросил все силы на то, чтобы сломить сопротивление невестки. Если Норденфальк уже принял решение и держался его с молчаливым упорством, то Анна Бьельке сопротивлялась. И сопротивлялась ожесточенно.

Конечно, если бы Кристиан сам — по любви — попросил ее руки, она бы и не колебалась. Она бы согласилась. Но теперь... Теперь всё выглядело совсем иначе. Туре запудрил ему мозги, одарил блеском, влиянием, перспективой, и тот поддался. Анне казалось это унизительным.

Ей хотелось, чтобы выбрали ее — не титул, не влияние, не знатную фамилию, а ее саму.

Отношение к Кристиану изменилось. Он больше не казался ей таким честным и благородным. Теперь он выглядел в ее глазах как все те, кто метался от одной партии к другой, ища, где жирнее кусок.

Она пыталась с ним поговорить — хотела прояснить, понять, услышать хоть слово не об амбициях, а о чувствах. Но Туре, который ещё недавно всячески поощрял их встречи, теперь не оставлял им ни шанса на уединение. Он всё предусмотрел. Теперь каждый их разговор происходил в присутствии кого-то — капеллана, Ингигерд, кого угодно.

В ход пошли все средства. Уговаривал Туре, уговаривала Ингигерд, даже служанки шептали, краснея, какой благородный и изысканный этот господин Норденфальк. Капеллан на проповеди говорил о святости брака и обязанностях мужа защищать и направлять жену. Казалось, весь Кальмар сговорился, но Анна так и не соглашалась на помолвку.

И вот, в конце концов, Туре поставил ее перед фактом: помолвка состоится в десятый день июля. Хочешь ты или нет — она состоится.

Анна не ответила. Просто ушла. И на два дня заперлась в своей комнате, никого к себе не впуская.

Ей ничего не оставалось, как смириться. Туре, как выяснилось, и впрямь был готов тащить ее к алтарю силой — и не в переносном смысле. Поэтому Анна решила, что, коль уж ей не оставили выбора, она хотя бы оставит за собой право на чувства. На то, чтобы не чувствовать радости. И если она покорится — то без ликования, без торжества, без света в глазах и пусть все это видят.

В день помолвки, когда служанки наряжали ее, Анна сидела, словно статуя — холодная, отрешенная, молчаливая. Любая другая невеста, может быть, волновалась бы, краснела, теребила подол — но не она. Она лишь глядела в одну точку, позволяя себе быть куклой в чьих-то руках.

По случаю столь знаменательного события в Кальмар вновь съехалось местное дворянство. Замок шумел, залы были полны голосов. Кумушки судачили — кто с ехидцей, кто с воодушевлением — о причинах столь внезапной помолвки. Нет-нет, да и проскальзывали намёки: уж не в дороге ли, по пути в Стокгольм, между госпожой Бьельке и этим молодым рыцарем что-то произошло?

Молодые девицы на выданье томно вздыхали: какая история! Прямо как в рыцарских романах! Может, и с ними однажды случится нечто подобное...

Анне же было всё равно. Когда ее, облаченную в роскошное голубое платье, вышитое серебром, ввели в зал, она шла с опущенными глазами, как обречённая. Ни на кого не смотрела, ничего не замечала.

В главной зале собрались все — Туре с семейством, капеллан, ближайшие вассалы, приглашённые гости, окрестные сеньоры. Повсюду царило радостное предвкушение праздника: смех, приветствия, одобрительные взгляды. Все ждали начала.

Лишь один человек среди них был совершенно не похож на остальных — Кристиан. Разодетый в синий бархат, он стоял у помоста, выпрямившись, как перед боем, и был страшно бледен. Решение, которое он принял, не далось ему легко. Он каждый день, каждую ночь боролся с сомнениями и муками совести. Предательство обручённой, обман, переоценка своих ценностей — всё это разъедало его изнутри.

Но он уже преступил одно слово. Нарушить и второе — он бы не простил себе этого никогда. Поэтому он стоял — с видом суровым, но напряжённым — и с надеждой, почти мольбой, смотрел на Анну, словно пытаясь отыскать в её лице хоть что-то — движение, взгляд, проблеск — что подтвердит: всё не зря. Что она не отвергает его совсем. Что его выбор, как бы ни был труден, всё же был правильным.

Но Анна даже не глянула на него. Она стояла перед капелланом, молчаливая и гордая, будто высеченная из льда, с лицом без выражения и взглядом, прикованным к полу.

Стряпчий рода Бьельке поднялся с пергаментом в руках и начал зачитывать. Сначала — земли. Длинный перечень поместий, угодий, деревень, мельниц, пошлин, источников дохода. Названия сменяли друг друга, словно барабаны перед королевским шествием: Скервинг, Брунгорд, Остербю, Вестерхольм, часть Нюнеса, леса под Сёдертелье, рыбацкие деревни на побережье, пошлины с южных ярмарок…

Зал загудел. Местная знать с трудом скрывала удивление и зависть. Туре не поскупился — Анна приносила с собой половину Крунуберга и кусок Скании впридачу.

Но богатство, сколь бы ослепительным оно ни было, не могло затмить главного.

Кристиан слушал, да — и впечатлялся. Нет, он не притворялся: всё это значило многое для его положения, для имени, которое он теперь носил. Он взлетал. Стремительно, высоко. Ещё несколько лет назад он и мечтать не мог о таких высотах.

Но всё это — вторично. Всё это — средство, а не цель. Он хотел Анну. Только её.

Любовь к ней, безнадёжная, мучительная, сжигала его изнутри. Он принял решение, потому что иначе бы не вынес. И вот теперь она должна была принадлежать ему, быть рядом. Хоть формально, хоть через волю других — но быть его женой. Это был единственный способ остаться с ней.

Он ждал не земель, не званий. Он ждал, когда ей наденут кольцо, и тогда, может быть, она посмотрит на него иначе.

Затем стряпчий замолк, и в зале повисла торжественная тишина.

Теперь речь шла о титулах.

Кристиан становился: кастеляном Боргебю и Ховдаля, владетелем Альснэса и Лоса, констеблем Карлскроны, рыцарем ордена Данеборг …

И снова гул в зале, уже с оттенком благоговения.

Сам Кристиан ощущал, как кружится голова от новых обязанностей, полномочий, от того, как изменилась его жизнь всего за один поворот судьбы. Но одновременно с этим — всё больше билось сердце. Анна. Где-то рядом стояла она. И он знал — она молчит. И, возможно, судя по ее молчанию - ненавидит его.

Наконец Туре поднялся. В его руках — изящная коробочка из чёрного дерева. Он подошёл к Кристиану и, выдержав паузу, торжественно передал её. Кристиан принял с трепетом. Он знал, что там. Открыл и увидел — то самое кольцо, о котором ему говорили Туре и Ингигерд. Старинное, тяжёлое, с рубинами и жемчугом, почти реликвия. С ним обручалась ещё прабабка Анны. Женщины этого рода век носили его, передавая друг другу в день помолвки — и теперь, оно должно было оказаться на пальце Анны и именно он оденет его.

Он закрыл коробочку, глубоко вдохнул и медленно поднял глаза, сделал шаг вперёд.

Капеллан замка поднял глаза к небу и прочел короткую молитву. Его голос звучал торжественно и проникновенно. Затем он добавил от себя несколько слов: — Сегодня знаменательный день. К древнему и могучему роду Миннешёльдов присоединяется молодая ветвь — рождение новой главы истории этой семьи. Да благословит Господь молодых!

Настала очередь Кристиана. Он уже обручался прежде, но сейчас всё казалось иначе — слова, которые он должен был произнести, звучали в его голове, словно отголоски далёкой битвы с самим собой. Он взял Анну за руку. Его голос был звучным, почти громким, словно он хотел заглушить собственные сомнения и муки совести: — Анна Бьельке, сим приношу тебе клятву в верности. Клянусь стать твоим мужем, защитником и покровителем, и взять тебя в венчанные жены сроком через десять месяцев.

С этими словами он аккуратно надел на её палец кольцо Миннешёльдов — старинную реликвию, символ ее рода и их будущего.

Анна же, не поднимая глаз, продолжала смотреть в пол. Её голос прозвучал громко, но безжизненно: — Кристиан Норденфальк, клянусь стать твоей венчанной женой через десять месяцев… — и вдруг, подняв взгляд и встретившись с его глазами, добавила — если ты сам не освободишь меня от этого слова. В зале раздались радостные аплодисменты. Никто не заметил напряжённой искры в её голосе. Ни Туре, ни Ингигерд, охваченные всеобщим ликованием, не подозревали о том, чувствует их невестка.

Кристиан склонился к Анне и прикоснулся губами к её губам. Он мечтал об этом моменте, о взаимности, о том, что она улыбнется ему и в ее синих глазах растает лед. Но её губы были холодными, безжизненными — словно он прикоснулся не к любимой, а к холодному камню. И сердце его сжалось в безмолвной боли.

10

Помолвку праздновали два дня. Затем последовал короткий перерыв, и начали прибывать гости на традиционный турнир, который Туре устраивал ко дню своего рождения. Прибыли даже некоторые знатные датские рыцари, и число поединщиков достигло десяти.

Анна хорошо играла роль только что просватанной невесты: была со всеми любезна, даже с собственным женихом, который вдруг стал холодным. Нельзя сказать, что он избегал её, но вел себя с той холодной вежливостью, что отличала его в прежние времена. Анну это вполне устраивало — до поры до времени.

Внезапно Туре сообщил ей, что Кристиан тоже будет участвовать в схватках на турнире, и она встревожилась. Как знатная дама, Анна не раз присутствовала на подобных игрищах и прекрасно знала, насколько это опасное дело. По её мнению, Кристиану, только что оправившемуся от ран, не следовало ввязываться в такую рискованную авантюру.

Поскольку увидеться с ним наедине ей не удавалось, Анна написала ему письмо, в котором высказывала опасения за его здоровье. В ответ она получила столь же учтивую записку, где Кристиан заверял её, что с его здоровьем всё в порядке, и не менее вежливо просил позволить ему сражаться под её цветами.

Анна попыталась взывать к здравому смыслу Туре, но тот только отмахнулся, пробурчав, что женщины ничего не понимают в мужских забавах. Ингигерд и другие дамы их небольшого двора выражали восхищение поступком Кристиана и недоумевали, почему Анна противится тому, что её жених желает блеснуть доблестью на турнире.

А когда Анна узнала, что Туре подарил Норденфальку фламандский доспех для участия в поединках, ей не оставалось ничего иного, как смириться

Турниру, как всегда, предшествовал бал. На нём Кристиан был сама предупредительность: оказывал своей невесте — в одночасье ставшей центром внимания среди прибывших на состязание гостей — всяческие знаки любви и нежности. Он почти не отпускал её руки, подливал вина на пиру, а однажды даже при всех нежно поцеловал её в щёку.

Причина такого внезапного прилива чувств заключалась в ревности. Пара датских рыцарей, прознав о помолвке с госпожой Бьельке, смотрели на Кристиана волком, а с одним из них Анна даже перекинулась парой шуток. В Кристиане тут же проснулось чувство собственника.

В день турнира, начинавшегося ближе к вечеру — чтобы не утруждать поединщиков боями в жару — у крепости раскинули шатры, выстроили трибуны для аристократии и огородили просторное поле для поединков и многочисленной черни, стекавшейся на такое зрелище со всех окрестностей.

По обычаю, Анна в сопровождении нескольких дам отправилась в шатёр Норденфалька, чтобы вручить ему шарф в своих геральдических цветах — красном и белом. Кристиан как раз облачался в доспех: два оруженосца (меньше такому знатному рыцарю уже не полагалось) крепили на нём броню.

Анна, оставив дам на пару шагов позади, подошла к наречённому и вручила ему шарф.

— Ну вот, — произнесла она, — и сбылась ваша мечта участвовать в турнире.

— Да, — согласился Кристиан, — благодарю вас за оказанную честь. Клянусь, я буду с гордостью биться под вашими цветами.

Анна чуть помедлила и вкрадчиво заговорила:

— Кристиан, я знаю, что это была ваша мечта, и, в какой-то мере, даже рада, что она сбывается... но вы уверены, что достаточно оправились, чтобы участвовать в турнире?

— Почему вы в этом сомневаетесь? — Кристиан бросил на неё короткий взгляд, прикрепляя шарф к наручи.

— Ну… Совсем недавно вы были ранены. А тот же Вальдемар Сённерборг, помнится, несколько лет назад покалечил соперника.

— Вы считаете меня слабым противником? — с лёгким сарказмом осведомился Кристиан.

— Нет, что вы! — почти с отчаянием воскликнула Анна, не сумев скрыть свое волнение. — Я просто очень за вас переживаю!

Норденфальк сделал знак оруженосцу, протягивавшему ему латную перчатку, и повернулся к своей новой невесте.

— Переживаете за меня?

— Да. Что в этом такого? — Она смотрела на него, и в её взгляде читалось искреннее беспокойство.

У Кристиана в душе вдруг всё запело, но он не выказал своей радости. Лишь вежливо поцеловал Анне руку и заверил её, что ему ничто не угрожает.

Так Анна ничего не добилась и была вынуждена отправиться на своё место на трибуне, рядом с Ингигерд и Туре.

Согласно обычаю, турнир начался с поединков верхом: рыцари сходились на копьях, стараясь сбить друг друга с седла. В большинстве случаев бой завершался после одного-двух заездов, но по регламенту финальный поединок мог продолжаться и пешими — до полной победы, особенно если оба участника теряли щиты.

Толпа гудела от нетерпения. Зрители делали ставки, и к удивлению Анны, довольно многие ставили на победу Норденфалька. Кристиан, как оказалось, умел завоёвывать симпатии. Помимо прочего, он был "своим" — и простонародье желало триумфа шведским рыцарям, а не заезжим датским гостям.

Первой прошла сшибка между двумя датчанами — Вальдемаром Сённерборгом и молодым рыцарем по имени Фог. Сённерборг, опытный и мощный боец, быстро разобрался с юнцом: щит Фога был сбит уже в первом же заезде, и тому пришлось покинуть поле, едва начав.

Затем последовали ещё два поединка — и вот, над ареной появился сине-серебряный щит Норденфалька.

— Лёвеншельде — умелый противник, но благородный, — заметил Туре, перегнувшись к Анне. — Норденфальку повезло, что он начинает с ним.

Анна старалась изо всех сил сохранять безразличный вид, хотя сердце у неё глухо билось где-то в горле.

Рыцари выехали на поле. Копья были выданы, глашатай выкрикнул имена, и противники направили коней друг на друга. Удар получился знатным: оба копья треснули с громким хрустом, но ни один из рыцарей не потерял щит, и в седле удержались оба. Толпа взревела от восторга.

— Давай, Норденфальк! — заорал Туре, хлопая в ладони. — Покажи им, где раки зимуют!

Публика вторила, скандируя имя шведского рыцаря. Даже некоторые датские гости не сдержались и кивнули с уважением. Кристиан уверенно держался в седле, и в сиянии полированного доспеха выглядел как героический образ из старинной баллады к радости местных красавиц, посылавших ему воздушные поцелуи. Анна прикусила губу, не зная, радоваться ей или волноваться ещё сильнее.

Рыцари снова бросились навстречу друг другу. Снова затрещали копья. Лёвеншельде едва не съехал в седле, но удержался. Кристиан же остался непоколебим. В третьей сшибке копья вновь разлетелись вдребезги — и поскольку Норденфальк всё ещё сидел прочно, судьи присудили победу ему. Так он прошёл в следующий тур. И в нём снова одержал победу, уверенно и технично.

А вот Вальдемар Сённерборг — костолом и турнирный страшила — вылетел из состязаний, и Анна не скрыла облегчения. За ним прочно закрепилась репутация мясника, и даже его хвалёная доблесть не заставила её жалеть о его поражении.

Толпа гудела от восторга. Туре хлопал в ладони, сиял, как медный таз в парадной кухне. Финал предстоял жаркий: Норденфальк должен был сойтись с датским рыцарем по имени Эберлин. Тот был старше и опытнее, Кристиан — моложе и выносливее. Ставки подскакивали, толпа ревела, дамы ахали и шептались. Все затаили дыхание — такое зрелище никто не хотел пропустить.

Хотя был объявлен перерыв — по традиции рыцари должны были отдохнуть пару часов перед решающим поединком — зрители не расходились. Слуги Бьельке выкатили бочки с пивом, недалеко, на пригорке, медленно жарилась свиная туша на вертеле. Народ славил Туре, пел ему "многие лета", и магнат сиял от удовольствия, будто это он сам выбил у Лёвеншельде копьё из рук.

Анна, слушая болтовню Ингигерд и её дам, украдкой поглядывала в сторону рыцарских шатров. Ей хотелось бы навестить Кристиана — сказать ему хоть что-то ободряющее перед финалом, — но перед его шатром толпились и датские, и шведские рыцари, а еще крутились две дамы, и Анна оставила эту мысль. Наверняка он устал, занят, да и ей не пристало досаждать ему в такой момент.

Вместо этого она пошла вместе с Туре взглянуть на главный приз турнира — вороного курцера, сильного и статного, годного и для войны, и для охоты. Анна любила лошадей, и с удовольствием провела несколько минут в обществе животного, поглаживая его по лбу, где белела аккуратная звездочка.

— Надеюсь, он достанется твоему наречённому, — усмехнулся Туре, почесав усы.

— Я тоже на это надеюсь… но как знать, — ответила госпожа Бьельке. — Эберлин — опытный воин. А для Кристиана это ведь первый турнир. Хотя он и так уже показал себя молодцом.

— Даже спорить не буду, он держится превосходно, — согласно кивнул её деверь. — Нам повезло, что такой воин — на нашей стороне.

«На нашей ли?» — с сомнением подумала Анна. Она прекрасно знала, что Норденфальк умен. Очень умен. Достаточно умен, чтобы играть в свою игру — и до конца не раскрывать её никому.

Но подозрения она при себе оставила. Вместо того, чтобы продолжать разговор, вернулась на трибуну и заняла своё место рядом с Ингигерд.

Два часа пролетели быстро, и настало время финального поединка между Эберлином и Норденфальком. Сначала предстоял гештех — конный поединок с тупыми копьями без барьера. Затем — сражение пешими: каждый рыцарь выбирал своё оружие. Эберлин предпочёл булаву, Кристиан — секиру. Победителем становился тот, кто собьёт или повредит геральдический символ на шлеме противника.

Герольды протрубили, громко возвестив о начале финала. На ристалище вышел маршал турнира, ещё раз объявив имена достославных рыцарей — под восторженные возгласы толпы.

Наконец, на арену явились сами поединщики. Их свежие, возбуждённые кони нетерпеливо приплясывали, фыркая и отбивая копытами ритм. Анна, сидевшая на трибуне, сжала подлокотник кресла, напряжённо вглядываясь в сине-серебряный щит Кристиана. Какие чувства обуревали Норденфалька в этот момент — она могла только догадываться.

Маршал дал знак — поединок начался. Кони рванули с места. Быстрее, ещё быстрее. Земля дрожала от топота копыт. Оба рыцаря опустили копья… и в следующую секунду над ристалищем разнёсся оглушительный треск: копья разлетелись в щепки, а на щите Норденфалька появилась заметная трещина. Толпа ахнула, загудела, кто-то вскрикнул от возбуждения.

Кристиан направил коня к краю поля — оруженосец протянул ему новое копьё и запасной щит. Эберлин тем временем тоже получил новое оружие.

Второй заезд. Копыта снова взметнули клочья земли. Поединщики с силой рванули друг к другу. Снова хруст, снова копья сломались. И вдруг — к удивлению всех — Эберлин плавно съехал с седла и оказался на земле. Один из ремней его подпруги, похоже, не выдержал мощи удара и лопнул.

Толпа взорвалась. Сторонники Кристиана закричали от восторга, захлопали, затянули что-то похожее на победную песенку. Сам Норденфальк по-прежнему уверенно держался в седле, сжимая обломок копья в руке. Его силуэт, высокий и спокойный, внушал уважение. Анна невольно почувствовала за него гордость. Пожалуй, о таком дебюте будут слагать легенды…

Поскольку один из рыцарей оказался на земле, поединок продолжался пешими. Кристиан соскочил с коня, принял из рук оруженосца свою секиру и лёгким кивком дал понять, что готов. Эберлин тоже поднялся, не выказывая ни боли, ни раздражения — лишь сосредоточенность на мелькнувшем в открытом забрале лице. Оба рыцаря встали перед судьями, которые начали что-то обстоятельно и, как показалось с трибун, очень занудно объяснять. Анна с Ингигерд вопросительно переглянулись и посмотрели на Туре. Тот, как более опытный в турнирах, не заставил себя ждать с комментарием:

— Так как для Норденфалька это первый турнир, судьи повторяют ему правила.

Но вот судьи дали отмашку, и пеший бой начался.

Сначала всё шло спокойно. Рыцари обменивались ленивыми, словно пробными ударами — каждый выжидал, прощупывал противника. По арене звенели звуки от касания оружия по щитам и латам, но зрелища в этом было мало, и толпа начала разочарованно гудеть. Кто-то уже начал отпускать насмешки — мол, вон, два павлина, а не воины.

Но вдруг Кристиан перешёл в наступление: провёл быструю, почти размашистую серию ударов, будто испытывая защиту Эберлина на прочность. Секира описывала широкие дуги, заставляя датчанина пятиться. Бой мгновенно стал интереснее, и разочарованный гул сменился оживлённым гомоном.

Эберлин, хотя и был старше, оказался очень изящным бойцом. Он явно не отказывал себе в удовольствии пускать в ход зрелищные удары: то с разворота, то с театральным замахом через плечо. Но такие трюки оборачивались медлительностью — и Кристиан, более быстрый и собранный, дважды достал его секирой, заставив того слегка пошатнуться.

Судьи подняли жезлы, давая понять, что удары засчитаны. Толпа загудела одобрительно. Но до победы было ещё далеко.

Постепенно бой набирал обороты. Оба рыцаря вошли в азарт — теперь уже рубились почти всерьёз, и звон металла над ристалищем звучал всё чаще. Эберлин, воспользовавшись моментом, ударил булавой по ноге Кристиана — не сильно, но чувствительно. Тот вздрогнул и начал слегка прихрамывать, утрачивая прежнюю стремительность.

Однако Кристиан быстро ответил: одним точным ударом рассёк ремень, удерживавший наплечник Эберлина. Деталь брони соскользнула, и датчанин раздражённо зарычал. В этот момент он, словно забыв, что судьи наблюдают, бросился на Кристиана с такой яростью, что тот едва успевал закрываться щитом.

Щит трещал, стонал — и в конце концов не выдержал: одно из звеньев лопнуло, и защиту буквально разнесло на куски. Над ареной пронёсся тревожный вздох. Анна инстинктивно закрыла глаза — ей не хотелось видеть, как калечат Кристиана.

Но в ту же секунду толпа восхищённо ахнула, и Анна резко открыла глаза. Кристиан, вместо того чтобы спасаться, перешёл в стремительное наступление. Секира мелькала, как молния. Он дважды ударил Эберлина обухом по плечу — мощно, но не смертельно. Датчанин отступил, пошатнулся и выронил булаву, опускаясь на одно колено, чтобы сохранить равновесие - скорее всего Норденфальк выбил ему плечо.

И тут Кристиан, с мастерством, достойным хроник, точно подгадал момент — одним изящным движением срезал лезвием секиры султан из зелёных перьев на шлеме Эберлина. Молниеносный, чистый удар — и перья, как зелёный дождь, посыпались на землю. Толпа взорвалась восторжённым рёвом, свистом и, криками. Ингигерд хлопала в ладоши с детским восторгом, а Туре вскочил с места, заглушая всех:

— Нет, вы посмотрите, каков! — ревел он. — Норденфальк! Ты что дурака валял? Почему сразу ему перья не срезал?!

Согласно правилам турнира, Эберлин проиграл: потеря султана с шлема означала конец поединка.

На ристалище тут же вышли маршал и судьи, чтобы официально прекратить бой. После коротких переговоров, в которых датский рыцарь великодушно признал своё поражение, маршал вскинул руку, и над ареной прозвучал его голос:

— Победителем объявляется рыцарь Кристиан Норденфальк!

Анна представляла, что сейчас чувствует её наречённый. Его первый турнир — и сразу победа. Причём не где-нибудь, а на состязании, которое устраивал Туре Бьельке — человек, чьё влияние в этих землях не уступало королевскому, ни шведскому, ни датскому. И Норденфальк не просто победил, а сделал это красиво, достойно, без унижения для противника.

Она довольно улыбнулась, наблюдая, как к Кристиану подходят другие рыцари и дворяне, чтобы поздравить его. Побеждённый Эберлин, ничуть не потеряв лицо, хлопнул его по плечу — дружески, с уважением. Кристиан в ответ пожал ему руку — насколько позволяла латная перчатка.

Над ристалищем снова загремели фанфары. Маршал подвёл Кристиану коня, и тот легко вскочил в седло. По традиции победитель должен был совершить круг почёта, чтобы каждый мог рассмотреть его и выразить восхищение.

Толпа бушевала от восторга. Мужчины кричали и хлопали в ладоши, дамы визжали, размахивали платочками, посылая победителю воздушные поцелуи. Кристиан ехал неспешно, выпрямившись в седле, и сиял, несмотря на усталость, как герой из рыцарского романа. Анна слегка улыбнулась и тоже поаплодировала — сдержанно, но искренне.

Туре, разумеется, не смог устоять. Он с грохотом спрыгнул с трибуны, едва не сбив бедного глашатая, и бросился приветствовать своего протеже. По его знаку к Кристиану подвели красавца-курцера — тот самый вороной призовой жеребец, чья белая звёздочка поблёскивала на солнце, словно личный герб. Наконец, с помощью оруженосцев Кристиан снял шлем и подшлемник. Его лицо было усталым, влага выступила на лбу, а каштановые волосы прилипли к коже, но глаза сияли, как у человека, пережившего свой звёздный час.

Тем временем Ингигерд и Анна тоже спустились с трибуны, чтобы лично поздравить победителя.

— Ох, дорогой Норденфальк! — радостно защебетала Ингигерд, одарив его своим самым ослепительным взглядом. — Какой замечательный поединок! Вы доставили нам такое удовольствие! Глядя на вас, можно поверить, что возродились паладины!

Вряд ли Норденфальк знал, кто такие паладины — но он был достаточно учтив, чтобы ответить на восторженное восклицание хозяйки замка изящным поклоном. Его лицо оставалось почти непроницаемым, но взгляд был вежливый, сдержанный, с лёгкой тенью усталой благодарности.

Анна знала, что от неё сейчас ждут порыва. Все на трибуне, в толпе, даже Ингигерд — все с замиранием сердца ждали, что госпожа Бьельке кинется на шею своему жениху, осыплет его поцелуями, как в балладе. Но такого удовольствия она никому не доставила.

С прямой спиной и непроницаемым лицом, она отвесила Кристиану глубокий поклон, как королева — своему генералу.

— Примите мои поздравления, господин Норденфальк. Вы сражались великолепно.

Голос её прозвучал чётко, но почти официально. Он кивнул ей в ответ, с тем же легким оттенком уважительной дистанции.

Туре, переполненный гордостью, явно не замечал или делал вид, что не замечает напряжения между парой.

— Ну как тебе подарок, Норденфальк? — с нескрываемым удовольствием прогремел он. — Нравится? А это ещё не всё. Победителю турнира полагается честь выбрать самую прекрасную даму и сделать ей дар!

Он сделал знак, и к ним шагнул слуга с массивной резной шкатулкой. Приоткрыв крышку, тот повернул её к зрителям. Внутри, на чёрной бархатной подкладке, лежало ожерелье из жемчуга и золота с рубиновым медальоном — камень был дивной чистоты, глубокого оттенка, как вино, с отблеском заката.

Толпа на трибуне ахнула. Послышались восхищённые возгласы, кто-то даже захлопал, едва сдерживая азарт — уж не его ли дочь, не племянница станет избранницей турнира?

Туре обвёл жестом трибуны:

— Ну, выбирай свою королеву турнира, Кристиан!

На короткий миг Анна ощутила холодок — нет, не страха, скорее, странной отрешённости. Внутри, глубоко, жгла неуверенность. Но Норденфальк не дал этой мысли вырасти. С той же внешней невозмутимостью, с которой он выносил удары в бою, он чуть склонил голову и произнёс, глядя на Туре, а не на Анну:

— Для меня нет никого прекраснее моей невесты, — с лёгкой улыбкой сказал он. — И я выбираю самой прекрасной дамой госпожу Бьельке.

Толпа взорвалась овациями. Кто-то свистнул, кто-то выкрикнул поздравление. Кто-то вздохнул с завистью. Всё было идеально — если не смотреть слишком внимательно.

Анна кисло улыбнулась. Вот опять. Опять это чувство, будто она сидит не в своих санях. Если бы не её положение, не фамилия и не богатство — подарил бы он ей это ожерелье?

Если бы она была уверена в Кристиане, если бы могла позволить себе довериться… какое же это было бы удовольствие — проехать с ним рядом, как с мужчиной, которого любишь. Но вместо этого она чувствовала, как под жемчугом на шее давит неуверенность.

Тем не менее, она позволила ему застегнуть ожерелье на своей шее. Опустила ресницы, не глядя ему в глаза, села в седло перед ним и даже мило улыбалась, пока они объезжали ристалище под рев толпы. Она не показала никому ни тени сомнений. Только уверенность, грация, сдержанная торжественность. Зрители ликовали. А на седле перед победителем турнира сидела его «королева» — неподступная и, как ей казалось, бесконечно одинокая.

Глава 5

11

На следующий день пиры продолжались, и Анна появилась на них в великолепном платье из красной парчи, тон в тон с ее новым ожерельем. Она блистала среди гостей, словно звезда на небе, но внутри всё было иначе.

Гости, наслаждаясь изысканным вином и яствами, славили хозяина замка и победителя турнира, прекрасных дам и короля. Правда, никто не уточнял, какого именно короля имели в виду, но от этого праздник не терял своего блеска.

Для Анны все эти празднества были изнурительными. Она с облегчением встретила момент, когда основная масса гостей разъехалась. За эти дни она и Кристиан были всегда на виду друг у друга, но ни разу не оказались наедине — чего Анна очень желала.

Несколько раз она ловила его взгляд, и каждый раз ожерелье, казалось, начинало жечь кожу, словно напоминание о том, что оно ей не принадлежит. В её мыслях мелькала Бригитта — та, которую, по её убеждению, Кристиан действительно любил. Однажды вечером, чувствуя на себе этот тяжёлый груз, она сняла ожерелье и аккуратно уложила его в шкатулку. Собравшись с духом, она направилась в комнату Кристиана — возможно, чтобы объяснить, чтобы найти ответ на мучившие её вопросы.

Обручившись с Анной, Кристиан переехал из тесной комнатки в просторный покой в восточной башне. Анне навстречу попались несколько слуг, но они не вызвали у неё волнения — что такого в том, что невеста навещает своего жениха, пусть и вынужденного?

Слуга предупредительно открыл дверь, и Анна вошла в уютный светлый покой с окнами, украшенными затейливой решёткой, сквозь которые слышался шум моря. Кристиан сидел за столом и перебирал какие-то бумаги. Увидев её, он сделал знак слуге, и тот вышел, оставив их наедине.

Хозяин комнаты вежливо поднялся и подошёл к ней: — Чем обязан вашему визиту, госпожа?

Анна глубоко вздохнула, стараясь собраться с мыслями. — Господин Норденфальк, — наконец произнесла она, — я прекрасно понимаю, что наше сватовство и будущий брак — это скорее союз между вами и моим деверем. Я выросла в мире политики и хорошо знаю, что в таких союзах мужа и жену связывают отнюдь не нежные чувства, на которые я и не рассчитываю.

Она замолчала на секунду, а потом продолжила: — Поэтому... я хотела бы вернуть вам ваш подарок. Не считаю себя вправе владеть им. Он должен принадлежать другой, а не мне. Прошу велеть отправить его обратно в Даларну.

Кристиан недоуменно взглянул на неё: — Какой подарок? Кому отослать? Почему? — ошарашенно спросил он.

— Рубиновое ожерелье, — Анна протянула ему шкатулку. — То, что вы подарили мне на турнире.

Норденфальк побледнел. — Та-ак... Вам настолько неприятны мои подарки? Вы возвращаете их мне? А что же будет после свадьбы? — в голосе его послышалось что-то вроде бешенства.

— Нет, они мне не неприятны, — Анна запнулась и смешалась, — но я не считаю... Я понимаю, что вы меня не любите, я вовсе не ваша прекрасная дама, и эта свадьба — чистый расчет. Прошу вас, если у вас есть хоть капля уважения ко мне, не оскорбляйте меня ложью.

— Ложью? — Кристиан подошёл ближе, внимательно посмотрел на её взволнованное лицо. — Анна, что с вами? Разве я когда-либо вам лгал?

— Нет, — Анна опустила глаза, — но... — она уже начала осознавать, что все это выше её сил, — я понимаю, что для вас я всего лишь ступенька к той жизни, к которой вы стремились. Но я живой человек, и устала быть средством для достижения чьих-то целей. Конечно, кто не соблазнится положением, богатством, почестями и землями. Но мне невыносимо быть вещью, которой мужчины словно торгуются.

Ее затапливало отчаяние: — Зачем вы соблазнились всем этим? Зачем предали себя? Почему захотели именно через меня удовлетворить свои амбиции? Разве вы не могли добиться всего этого сами? Заберите свой подарок. У меня и так достаточно всего, и мне не нужны ваши тридцать серебреников!

С этими словами она сунула шкатулку на ближайший столик и собрала волю в кулак, чтобы повернуться и с достоинством уйти.

Норденфалька словно плетью ударили — он даже дернулся от её слов, будто это было настоящим ударом. В один прыжок он догнал её у двери, схватил за руку и резко развернул к себе лицом.

— Тридцать серебреников? — зашипел он, голос наполнился горечью и болью, — Да что ты знаешь...

На мгновение Анне показалось, что он ударит её, но вместо этого Кристиан резко отпустил её руку и отошёл к окну, низко опустив голову.

В комнате повисло тяжелое молчание. Он боролся с чувствами, с гневом и растерянностью, а Анна уже потянулась к дверной ручке, чтобы уйти.

Но он повернулся к ней. Его лицо было мрачным и усталым, а в глазах — глубокая грусть:

— А что если я предал всё, — тихо начал он, — Свои убеждения, свои идеалы, девушку, которая меня любила... Всё ради надежды быть счастливым. Что если всё это — ради тебя?

Он сделал паузу, словно пытаясь найти силы продолжить:

— Я предал всё, потому что люблю тебя. Люблю так, что забылся в погоне за своим счастьем. Я думал... думал, что если ты будешь моей, это сделает меня самым счастливым на свете. Я надеялся разбудить в тебе любовь ко мне, но, видимо, ошибся...

Кристиан тяжело вздохнул:

— Всё, на что я могу рассчитывать — это холодная вежливость. Лёд никогда не станет пламенем.

В голове Анны всё перепуталось, не укладывалось в привычные рамки. Переваривая слова Кристиана, она сделала несколько шагов к нему.

— Кристиан, что вы говорите? — прошептала она, — Зачем всё это? Я согласна стать вашей женой. Мне не в первый раз выходить замуж за мужчину, который меня не любит, но...

— Я люблю тебя! — вдруг воскликнул Кристиан.

— Что? — не веря своим ушам, Анна подошла ещё ближе.

— Люблю. Уже давно, с самого детства люблю, с того самого момента, когда впервые увидел тебя в церкви, — признался он, — Только тогда я ещё не понимал, что это любовь. Как я мог отказаться от счастья, которое твой деверь подал мне на серебряном блюде? Потому и согласился на всё — потому что не мог упустить шанс назвать тебя своей женой.

Анна была ошарашена. Она шла сюда ожидая одного, а оказалось совсем иначе. Она думала, что к ней испытывают равнодушие, может, даже пренебрежение, а на деле... совсем наоборот.

Она мягко улыбнулась и прикоснулась к его лицу рукой.

— Это правда? И все эти шалости, все эти шишки и лягушки...

— Я был ребёнком и был глуп, — улыбнулся Кристиан, — Мне просто хотелось, чтобы ты хоть раз посмотрела на меня.

Анна рассмеялась. Вдруг мир заиграл новыми красками, солнце залило всё золотым светом, и сердце её ухнуло куда-то вниз, запев пронзительно и трепетно.

- О боже, какая я была глупая… — прошептала Анна, опуская взгляд, — Я думала, что Туре соблазнил тебя этими почестями, что ты меня ненавидишь. Прости меня, если сможешь. Я… я даже не догадывалась…

— Не догадывалась? — Кристиан обхватил её лицо руками, пальцы нежно касались щёк и подбородка, — Ты не догадалась даже тогда, когда я был готов умереть за тебя на мельнице? Не видела, как я смотрю на тебя, что для меня нет никого прекраснее, что я не могу отвести от тебя глаз?

Анна почувствовала, как в груди тает лед, и бессознательно прижалась щекой к его ладони, словно ища опору и теплоту.

— Я и не догадывалась… — тихо призналась она, — Я так привыкла к своему положению, что даже представить не могла, что могу стать чьей-то любимой женщиной.

Он поднял её лицо, заглянул в её глаза с такой нежностью, что в них будто зажглась тихая, светлая звезда:

— Для меня ты стала именно такой. И не вчера, а уже давно.

Она замерла на мгновение, и словно впервые почувствовала, что может довериться кому-то без страха. В его прикосновениях не было давления, только теплота и забота, которые нежно окутывали её душу.

— Я… — начала было Анна, но Кристиан мягко прикоснулся губами к её лбу, а затем скользнул губами до виска и щёки, словно читая её мысли без слов.

Она ответила улыбкой, лёгкой и трепетной. Осторожно и очень нежно он прикоснулся губами к ее губам и на этот раз они не были холодными и сжатыми, совсем нет. Чуть дрогнув, они распахнулись отвечая ему, и мир вокруг замер. В этот момент время будто остановилось — и для них двоих не было ничего важнее, чем просто быть рядом. Вокруг могла шуметь целая вселенная, но в этом уютном уголке она растворялась в безмятежности и нежности.

Эта пара, которая когда-то казалась холодной и надменной, неожиданно стала образцом нежности и заботы друг о друге. Их новые отношения словно наполнились теплом, которое долгое время казалось недостижимым.

Они часто отправлялись на конные прогулки вдвоём — по лесным тропам и берегу моря, где волны шептали свои древние сказания. Иногда гуляли у подножия замковых стен, наслаждаясь прохладой морского ветра и тихим шёпотом друг друга. Вечерами они устраивали тихие шахматные партии при свечах — играли не столько ради выигрыша, сколько ради удовольствия от совместного уединения.

Когда Кристиан вынужден был уехать с Туре по делам, Анна с нетерпением отсчитывала дни до его возвращения. И вот в один вечер, когда всадники наконец въехали во двор замка, она не выдержала и выбежала навстречу, повиснув у любимого на шее. Все в замке шептались — что же такого в этом Норденфальке, что женщины прямо тают от его взгляда? По слухам, его прежняя невеста тоже была без ума от него. Туре всерьёз задумывался, не объявить ли свадьбу раньше срока, чтобы не допустить, чтоб эти двое «натворили дел» от избытка чувств и вместо свадьбы не пришлось справлять крестины?

Когда Туре объявил охоту на косуль, Анна решила присоединиться, хотя сама не была большой любительницей охоты. Однако, узнав, что Кристиан тоже поедет, она не могла упустить шанс составить ему компанию. Сначала они вместе выслеживали стаю косуль, и Кристиан терпеливо показывал Анне, как читать следы на лесных тропах, как слушать шорохи и запахи, которые рассказывают о природе.

Но вскоре они отстали от остальных и оказались в лесу одни. Ни она, ни он не испытывали страха — оба выросли среди лесов севера, для них это был родной мир. Вскоре они вышли к широкому ручью, и радость от встречи с прозрачной, холодной водой заставила их спешиться. Кристиан снял тяжёлую кожаную куртку, Анна сбросила вуаль и распустила волосы, позволяя прохладе коснуться шеи и плеч. Прохладная вода звала освежиться — и Анна даже сняла чулки, пробираясь босиком по гладким камням среди струй, которые тихо журчали, словно специально для них.

Потом они просто лежали на берегу, наслаждаясь тишиной и друг другом. Их поцелуи были полны сладостной упоённости. Кристиан осторожно держал ласки в пределах невинности, хотя в нем росло желание, которое грозило затопить обоих. Анна же, впервые в жизни, чувствовала нечто непривычное — не было стыда или брезгливости, а лишь счастье и тепло. Она отвечала ему со страстью, не ведая, каких усилий стоит ему сдерживаться.

В тот день Кристиан сумел не перейти ту хрупкую грань — и сам удивлялся, как смог сохранить рассудок.

В начале осени, когда деревья лишь начали одеваться в золотую листву, а утренний свет делал воздух прозрачным, как хрусталь, они отправились на конную прогулку. Доехав до могучего дуба, стоявшего над рекой, оба спешились. Сначала разговор был лёгким и невинным, но нежность, скрытая в их взглядах и прикосновениях, вскоре вылилась в объятия.

Внутри Анны проснулась особая чувственность — томление, которое заставляло её прижиматься к нему всё плотнее, ощущать под руками крепкую, сильную спину, прижимать свои бедра к его. Поцелуи Кристиана становились требовательнее, дыхание тяжелело, и он прижал её к дереву, плотно прижавшись к ней всем телом. Анна застыла, боясь спугнуть момент, а он, словно заворожённый, скользил губами по её шее к вырезу платья, торопливо ослабляя шнуровку.

Когда его рука коснулась её бедер, скользя под тканью платья, она не отстранилась — напротив, подалась вперёд, приглашая его ближе. В её душе звучала совсем иная мелодия — в отличие от холодных, неприятных прикосновений её мужа, от которых ей всегда было больно и стыдно, теперь она впервые ощущала сладость и тепло. Её дыхание сбивалось от того, как приятны были его ласки, и сердце замирало от радости.

Кристиан внимательно следил за её лицом — раскрасневшимся, с полуприкрытыми глазами и тихими вздохами, которые переворачивали ему всю душу. Её тело изгибалось в его руках, руки впивались в плечи, и он понимал, что скоро не сдержится.

Внезапно он отстранился, аккуратно опуская юбки, и затянул шнуровку платья. Анна посмотрела на него с удивлением и нетерпением, потянулась, чтобы удержать, но он мягко покачал головой:

— Не надо, — тихо предупредил он, — иначе я возьму тебя прямо здесь.

Её щеки пылали, но что-то внутри словно сорвало стопор – ей совсем не хотелось останавливаться. Положив руки ему на плечи и глядя в его глаза, она прошептала:

— А если я хочу этого? Хочу понять, что значит быть любимой?

Кристиан глубоко вздохнул:

— Анна, перестань. Я могу не совладать с собой.

Но она не отводила взгляда, словно молила принять её решимость:

— Сегодня я оставлю дверь незапертой. Приходи, если хочешь.

— А ты? — испытующе спросил он. — Ты этого хочешь?

Она только улыбнулась и кивнула. В этот момент Кристиан почувствовал, что он пропал.

Кристиан помог Анне аккуратно сесть в седло — его руки были нежны и внимательны, словно боялись причинить ей хоть малейший дискомфорт. Они медленно отправились обратно в замок, и Анна уже не выходила из своих покоев, сославшись на усталость.

Но внутри неё бушевало странное возбуждение. Щёки пылали огнём, а в голове роились мысли — она сама, собственными словами и действиями, предложила себя мужчине. Сердце дрожало от неожиданного страха и восторга одновременно. Утешало только одно: этим мужчиной был её наречённый, человек, которому она доверяла, а сама она уже давно не девица.

К своим 33 годам Анна сложила нелестное мнение о физической любви. Ей было непонятно, о чём поют трубадуры, воспевая восторг и блаженство любви, ведь с мужем она испытывала лишь скуку и раздражение. Те ласки, которых он от неё требовал, вызывали у неё стыд и неловкость — никакого сладкого экстаза не было и в помине. Поэтому она сводила супружеские обязательства к минимуму, стараясь избегать близости.

Однажды, и это вспоминала она с глубоким стыдом, она соблазнила молодого симпатичного конюха — может быть, с ним физическая любовь была бы приятной? Но вместо радости она испытала только сожаление. Конюх потом долго кидал на госпожу тоскливые взгляды, но вскоре его сослали в другое поместье, а Анна дала себе слово никогда больше не повторять эту ошибку.

Но с Кристианом всё было иначе. Он пробуждал в ней чувства, которых она никогда прежде не знала. Она смотрела на него с восхищением — для неё он был самым лучшим мужчиной в мире. Его присутствие заставляло сердце биться чаще, а мысли путаться. Она была готова броситься в эту бездну без оглядки. И единственный вопрос, который тревожил её — кинется ли он вместе с ней?

Когда в замке постепенно стало тихо, Анна отослала служанок и осталась одна в своих покоях. Её подготовили ко сну — на ней была тончайшая льняная рубашка и лёгкий шелковый халат, который нежно струился по телу. Она не знала, как полагается даме встречать своего любовника, поэтому просто устроилась у камина с книгой, хотя прочитанное никак не укладывалось у неё в голове. Сердце бешено колотилось, а мысли путались — наконец, она захлопнула книгу и просто сидела, ожидая.

В коридоре послышались тихие шаги, и Анна насторожилась. Дверь слегка приоткрылась, и в комнату вошёл Кристиан. Она поднялась ему навстречу, но вся смелость словно испарилась — смотреть в глаза было трудно, губы дрожали. Кристиан подошёл, обнял её нежно, без спешки, и начал целовать. В его поцелуях сначала не было страсти — только теплая, успокаивающая нежность, словно он хотел утешить ее. Но когда она обвила его шею руками, поцелуи стали глубже, дыхание — прерывистее, а его руки мягко скользили по тонкой ткани, пробуждая трепет.

В этот момент она поняла, почему менестрели и трубадуры так восхитительно воспевали любовь. Стыд и смущение рассеялись, когда его губы и руки касались её плеч, шеи, груди, медленно опускаясь ниже — точно повторяя ту откровенную ласку, которой он мучил её днём. Разум исчез, оставив только чувства и неукротимое желание, чтобы он не останавливался. Она сама тянулась к нему, ловила его губы своими, скользила ладонями по его крепкому, словно вылепленному телу, отвечая на каждый его жест, наслаждаясь каждым звуком, исходящим от него. Все эти ласковые слова, которые он говорил ей шепотом, погружали ее в какое-то сладкое безумие, заставляя жаждать его прикосновений и поцелуев. Когда его колено осторожно проникло между её ног, раздвигая их, она не сопротивлялась — напротив, потянулась навстречу, затаив дыхание от полноты ощущений.

Его движения были похожи на танец — плавный и ритмичный, уносящий остатки её разума, заставляющий полностью подчиниться его воле. Они сплетали пальцы, двигались в унисон, её руки и ноги обвивали его тело, а её крики удовольствия наполняли комнату искрами.

Но как ни странно, на пике удовольствия она замерла лишь прерывисто вздохнув. Кристиан же, полностью потеряв контроль, издал долгий, протяжный стон. Этот звук наполнил её упоительной радостью, которой она никогда раньше не испытывала, и вызвал у неё счастливую и довольную улыбку.

Когда мысли вновь вернулись к ней, она всё ещё улыбалась, а Кристиан, переводя дыхание, смотрел на неё с лёгким удивлением.

— Чему ты улыбаешься? — спросил он, всё ещё пытаясь успокоить ритм своего сердца.

— Мне хорошо, — ответила она тихо, не отводя взгляда, — вот я и улыбаюсь.

Разум постепенно возвращался к Анне, и с приходом ясности её охватило смущение.

— Боже, как развратно я себя вела... — прошептала она, словно только сейчас заметив, что лежит совершенно обнажённая. Рука автоматически потянулась к простыне, пытаясь хоть как-то прикрыться.

Кристиан улыбнулся, расцепляя объятия и аккуратно ложась рядом.

— Может, тебя утешит, что я вел себя не менее развратно? — в его глазах заплясали бесенята.

— О, да, — с улыбкой призналась Анна, — но мужчинам это, кажется, привычнее.

Он хохотнул.

— Похоже, я был прав — ты не слишком высокого мнения о мужчинах.

Анна, ещё окрылённая блаженной негой, не стала надевать привычную ледяную маску вежливости. Она повернулась к нему и прижалась всем телом, чувствуя, как её изгибы словно созданы для него.

— Зато теперь я знаю, что значит заниматься любовью, — тихо пробормотала, уткнувшись носом в его плечо.

— Вообще-то после нашей свадьбы я собирался делать это регулярно, — засмеялся он.

— А я такая коварная соблазнительница, соблазнила тебя ещё до свадьбы, — её голос играл иронией, и Кристиан почувствовал это тонко.

Он повернулся к ней, нежно провёл рукой по её волосам, плечам и спине, и в его взгляде заблестели чувства, которые ещё были новы для них обоих.

— Зато ты сделала меня счастливым, — прошептал он – самым счастливым на свете.

12

Рыжая осень вошла в свои права, роняя листву с деревьев, дни становились короче, небо всё чаще затягивало тяжелыми тучами, а с моря дул пронизывающий ветер. Но для Анны это время было наполнено золотым светом — она совсем не замечала моросящего дождя или белесых заморозков. В её душе царило всепоглощающее чувство счастья, которого она не ощущала уже давно. Ей всё время казалось, что это происходит не с ней, или что она спит, и, к счастью, примешивался страх, что она вот-вот проснётся или всё это закончится. Но счастье не заканчивалось, оно никуда не девалось, не пыталось сбежать или обернуться горьким разочарованием. Постепенно Анна успокоилась и перестала ждать подвоха от судьбы.

Их отношения в Кальмаре ни для кого не были секретом, но особого удивления это не вызвало. В те времена к помолвке относились почти так же серьёзно, как к браку, и бывало, что пары начинали супружескую жизнь именно после неё. Поэтому никто не судачил по поводу их связи — все равно следующим летом Норденфальк и Бьелке принесут друг другу брачные клятвы перед алтарём, пусть наслаждаются жизнью. Туре тоже закрывал глаза на аферы своей родственницы, тем более что Кристиан становился всё более посвящён в тайны магната, и Туре было выгодно привязать его к себе ещё сильнее. Наверняка слухи о предстоящем браке достигли столицы, а может и дальше, но никого это особенно не волновало. Туре и Анне было всё равно, а Кристиан не показывал, испытывал ли он угрызения совести.

Кристиану довольно часто приходилось исполнять поручения Туре Турессона — даже весьма деликатные, а иногда и откровенно тайные. И всякий раз он ловил себя на странном чувстве: неужели Туре ему действительно доверяет? Магнат, близкий к королю, с репутацией лиса и старого интригана, словно не видел перед собой бывшего перебежчика.

И всё же Туре доверял ему. А Кристиан, совершив однажды измену, даже подумать не мог о второй. Страх предательства — повторного — сидел в нём глубоко, как гвоздь в доске. Потому и доверие к нему, в конечном счёте, было оправданным. Знать же, мотавшаяся между лагерями, королями и выгодами, не задавалась такими вопросами вовсе. Кто с кем сегодня — было делом прагматичным. Всё шло своим чередом. До поры.

Кристиан возвращался из рутинной поездки — осматривал усадьбы и заставы в окрестностях. Погода была серая и промозглая: с утра моросил мелкий дождь. В дороге они промокли, и, добравшись до корчмы неподалёку от деревушки Смедбю, решили остановиться — отогреться, выпить чего-нибудь горячего. Сначала всё было обычно. Грубые лавки, дымивший очаг, вино с пряностями в простых жестяных кружках. Спутники болтали, кто-то шутил. Кристиан, как всегда, держался немного в стороне, сидя ближе к стене. Они выпили по кружке. Потом ещё по одной. Беседа текла вполголоса — и вдруг кто-то задел Кристиана плечом, проходя мимо. Почти не глядя, он машинально поднял голову, чтобы увидеть, кто этот неуклюжий мужлан — и замер. На него смотрели холодные, насмешливые, слишком знакомые глаза Пера Йоханссона.

У Кристиана пересохло в горле. Всё тепло, которое только что расползалось в груди после вина, мгновенно исчезло, будто кто-то выплеснул на него ушат ледяной воды. Он даже не успел ничего сказать — только открыл рот. Но Пер чуть заметно кивнул в сторону двери и, не проронив ни слова, развернулся и вышел.

Норденфальк сидел с полминуты, как прибитый, потом медленно поднялся. Сердце билось глухо и быстро. Он понял: не пойти — нельзя. На улице моросило. Йоханссон устроился под низкой крышей у коновязи, сидел на толстом бревне, грызя тонкую щепку, будто щёку надкусывал. Он не повернул головы, когда Кристиан подошёл и сел рядом. Некоторое время они молчали. Потом Пер сказал, лениво, сквозь щепку, будто выдыхая:

— Так-так… Значит, теперь ты служишь датскому королю. Не шведскому.

Тон был мягкий, но в голосе слышалось тонкое презрение, как будто сам факт, что Кристиан сидит здесь, уже смешон.

Кристиан сжал зубы, смотрел вперёд, на мокрые доски перед собой.

— Получается, что так, — ответил он спокойно, но внутри всё поднималось к горлу — и злость, и испуг, и что-то похожее на вину.

— Как же быстро ты забыл своих друзей, — продолжал Пер, теперь уже чуть громче. — Переметнулся к другим. Выгоднее, да?

— А мои друзья… — Кристиан резко повернулся к нему, голос его дрогнул, — мои друзья обо мне не забыли, нет? Где вы были тогда, чёрт возьми? На мельнице? Ты знаешь, что на нас напали мародёры? Что я там один держался, пока ждал, что вы придёте?

Было видно, что Пер Йоханссон не торопится с ответом, и наконец он продолжил, с горькой усталостью в голосе: — Если бы не Анна Бьельке и отряд из Стегехольма, меня бы уже не было на этом свете. Так что мои друзья бросили меня первыми.

Йоханссон уставился на промокшую землю под холодным моросящим дождём, словно погружаясь в воспоминания. Тишина тянулась несколько мгновений, затем он тихо произнёс: — Этот самый отряд следил за нами, когда мы ночевали на той ферме, а утром отправил нас в путь на Стокгольм — и проследил, чтобы мы по ней точно поехали. А когда мы вернулись к мельнице — там были только повешенные. Вас — и след простыл.

Кристиан опустил взгляд, его лицо затуманилось болью. — Меня раненого увезли в Кальмар, — тихо ответил он.

Пер скрестил руки, смотря прямо перед собой. — И там ты, из благодарности, решил служить другому королю?

Кристиан резко поднял голову и с холодом в голосе ответил: — Тебя не должно волновать, почему я так поступил. Я не обязан отчитываться перед простым бондом.

Пер неожиданно согласился: — Перед бондом, может, и нет. Но кое-кому другому очень интересно, почему ты выбрал именно этот путь.

— Пусть остаётся при своём мнении, — произнёс Кристиан, вставая с бревна и давая понять, что разговор окончен.

Но Йоханссон схватил его за руку, держа крепко, не давая уйти. — Тебя готовы простить за предательство, — тихо, почти шёпотом сказал он. — Более того, кое-кто считает, что всё сложилось как нельзя лучше. И у тебя есть шанс загладить свою вину. Ты можешь стать нашими глазами и ушами в стане врага.

Кристиан отдёрнул руку с резким возмущением: — Что?! Ты предлагаешь мне шпионить?!

— Не кричи так! — испуганно оглянулся Пер, сжимая руки в кулаки. — Да я... — Кристиан тяжело вздохнул, стараясь взять себя в руки. — Неужели ты думаешь, что я буду бегать из стороны в сторону? Да, я перешёл на другую сторону, но у меня были свои причины. И я не стану доносить на Бьельке и его сторонников.

Пер осклабился, взгляд его стал холодным и острым, как лезвие ножа: — Станешь, еще как станешь, — зловеще прошипел он. — Как миленький станешь, если узнаешь, что девице Магнусдоттир иначе не поздоровится.

— Ты правда решишься навредить дочери одного из самых богатых дворян Даларны? — насмешливо рассмеялся Кристиан, натягивая на лицо маску презрения. — Ну что ж, удачи тебе с этим — попробуй бодаться с её папашей.

В глазах Пера мелькнула резкая перемена, он моментально сменил тактику: — Или не поздоровится твоей новой невесте, госпоже Бьельке.

На мгновение в глазах Кристиана проскользнул страх, он моргнул — и тут же гнев вспыхнул в нём. Но для опытного охотника этого мгновения было достаточно, чтобы прочитать его внутреннее смятение.

— И как же ты собираешься навредить госпоже Бьельке? — наигранно насмешливо спросил Кристиан. — В одиночку возьмёшь штурмом укреплённый Кальмарский замок?

— Да нет, — Йоханссон снова уставился в мокрую землю, — это я так... куда уж мне... Ладно, разговора у нас не вышло. Так и передам, что ты верой и правдой служишь королю Кристиану, а не Карлу Бонде.

— Да, так и передай, — Кристиан встал, сделал пару шагов и, не оборачиваясь, добавил: — И пусть Бонде больше тебя не посылает ко мне.

Уезжая из корчмы в сопровождении своего отряда, Кристиан изо всех сил старался вычеркнуть из головы встречу с Пером Йоханссоном. Его разум убеждал: даже если бывшие соратники и недовольны его изменой, сделать они ничего не смогут. Тем более что вредить Анне было бы абсурдно — она вовсе не причастна к интригам. За всё ответит он сам, как должное. Но в глубине души тревога не покидала его. Он вспомнил, что о Пере ходили слухи — и далеко не самые приятные. Кто знает, на что способен этот человек, когда хочет?

И эти страхи вскоре подтвердились.

28 октября, в день святых Симона и Иуды, почти всё семейство Бьельке отправилось на мессу в церковь святого Николая. Всё шло спокойно и размеренно: Кристиан сидел рядом с Анной, они выслушали нудную проповедь настоятеля, причастились — обычный порядок вещей. По окончании службы магнатов окружили нищие и калеки, что было привычным явлением. Дамы семейства раздавали мелочь беднякам, мужчины отступили к коням, стоявшим неподалёку.

Анна, выслушивая жалобы старушки, осталась одна среди нищих, замедлившись с раздачей подаяния. Ингигерд, уже раздала все монетки и направилась к мужу, который сел в седло. В этот момент из ниоткуда раздался жуткий рык. Люди разбежались в панике, а у Кристиана похолодела душа — прямо на Анну мчался огромный волкодав с жадно ощеренной пастью.

Глаза собаки свирепо горели, и казалось, что сейчас она впьется в беззащитную женщину. Норденфальк мгновенно узнал таких псов — в Даларне их натаскивали на волков и медведей, и один такой зверь мог вступить в неравный бой даже с сильным противником.

— Чёрт! — выругался Кристиан, сожалея, что взял с собой лишь небольшую мизерикордию, — и кинулся к Анне, выхватывая кинжал.

Но случилось нечто удивительное. Анна спокойно повернулась к летящей на неё собаке, не дрогнув и не показав ни тени страха. Она уставилась прямо в глаза зверю, и голос её прозвучал твёрдо и сурово:

— Стоять!

И случилось чудо — собака замерла на месте. Хотя она всё ещё рычала и её взгляд оставался злобным, она припала к земле, но больше не двигалась.

Вся площадь перед церковью замерла в изумлении. Даже Кристиан, который за считанные секунды успел переключиться с паники на удивление, не мог поверить, что такое возможно.

-Стоять! – повторила еще раз женщина, протянув в останавливающем жесте руку.

Этого мгновения было достаточно и для Кристиана, и для Туре, и для рыцарей из их свиты. Все словно слились в едином порыве: выхватив кинжалы, они мгновенно накинулись на собаку. В ожесточённой, короткой схватке, полной ярости и страха, через минуту на дороге лежал окровавленный труп волкодава.

— Нет! Не надо было этого делать! — воскликнула Анна, пытаясь остановить кровопролитие, голос дрожал от ужаса и отчаяния.

Но Туре, не обращая внимания на её протесты, безжалостно перерезал горло зверю.

Понимание того, чего она только что избежала, наконец дошло до Анны, и её начало бить дрожь. Из нее словно воздух выпустили, тело подкосилось, и Кристиан едва успел подхватить её, загораживая собой от ужасного трупа кровожадного зверя. Его собственный страх был не меньше её — он лихорадочно сжимал её в объятиях, словно пытаясь удостовериться, что она жива, здорова и невредима.

— Зачем вы её убили? — запинаясь, плакала Анна, — мне жалко собаку...

— Анна, она могла тебя загрызть, — тихо, но твёрдо объяснил Кристиан, не сомневаясь ни на секунду в правильности своего решения и в том, почему так было необходимо.

— Разве? — пискнула она, и слёзы хлынули ещё сильнее. Шок начал уходить, уступая место слабости и усталости, и теперь она буквально повисла на своём женихе. Кристиан же, осознав, что чуть не потерял её, прижимал её к себе сильнее, будто боялся отпустить.

— Я выясню, чья это собака, — прогремел гневом Туре, его глаза горели холодным огнём, — дьявол его дери, её хозяину конец!

Толпа, уже напуганная произошедшим, с трепетом и страхом смотрела на Туре, чьё обещание не сулило ничего хорошего никому.

Кристиан не мог отделаться от мысли, что случившееся с волкодавом тесно связано с разговором в корчме с Пером Йоханссоном. Его слова, колкие и холодные, будто впились в память и вызывали сейчас в душе лишь тревогу и страх. Всё чаще он ловил себя на том, что не хочет отпускать Анну ни на шаг.

Обратно в замок Анна ехала верхом на его коне, и Кристиан тщательно держал её, запахнув на ней свой плащ, словно оберегая. Внутри же сам он бился в ужасе — мысль, что всё это плетётся руками Йоханссона и Бонде, не давала покоя ни на минуту. Встреча в таверне уже не казалась случайной — теперь он понимал: именно с этого началась цепь событий, которая могла обернуться бедой для всех.

Движимый страхом, едва Анна успокоилась, Кристиан немедленно бросился к Туре. Он хотел убедить магната отправить женщин семьи Бьельке подальше от Кальмара, туда, где Бонде с Йоханссоном не смогут до них добраться, где его ненаглядная будет в безопасности. Туре, хотя и не посвящённый во все интриги, быстро согласился — видимо, происшествие произвело и на него сильное впечатление. Он тоже понимал, что в разгар политических волнений, когда противостояние сепаратистов и юнионистов набирает силу, женщинам лучше держаться подальше от опасности.

Теперь оставалась самая сложная часть — уговорить саму Анну уехать.

Поздно вечером Кристиан отправился в комнату невесты. Служанка, услышав стук, тут же отворила дверь. Анна не спала, сидела у огня с кубком.

— Кажется, это происшествие выбило меня из колеи, — виновато призналась она, глядя на него усталыми глазами, — придётся выпить сонных трав.

— Господи, Анна, — он опустился перед её креслом, взял руку в свои ладони, — даже если бы ты рыдала в истерике — я бы всё понял.

Анна лишь усмехнулась, но внутри ее всё ещё трясло от произошедшего. Вся тяжесть ужаса накатила позже, когда её везли в замок, укутанную в его плащ. Она сама толком не понимала, как сумела не завизжать, а даже скомандовать этой зверюге остановиться. Воспоминания о взгляде бешеного волкодава снова заставили её дрожать. Кристиан прижал её к себе крепче.

— Я здесь, — тихо шептал он, — я с тобой. Я сделаю всё, чтобы с тобой ничего не случилось.

— Милая, — осторожно продолжил он, — мы с Туре решили, что тебе и Ингигерд лучше пока уехать из города, в безопасное место.

-В безопасное место? — удивилась Анна. — Но разве замок Кальмара не самое безопасное место? Где ещё может быть безопаснее?

— У Туре есть охотничье поместье у Хельгахён, — тихо ответил Кристиан.

Анна кивнула, вспоминая.

— Да, я знаю. Там довольно большое поместье, Туре часто ездит туда зимой на медвежью охоту.

— Ты и Ингигерд будете там в безопасности. А после Рождества я приеду и заберу тебя обратно в замок.

Анна пыталась понять, почему из-за нападения какой-то собаки им с Ингигерд вдруг нужно уезжать. Она внимательно смотрела на Кристиана, а он молчал, лишь умоляюще глядя в ответ. Внезапно до неё дошло: нападение было не случайным, и Кристиан что-то знает. Опять эти мужские интриги... Как же она устала от всей этой возни, сил больше нет терпеть.

— Хорошо, — наконец согласилась она, — если хочешь, я уеду.

Кристиан с облегчением выдохнул.

— Я не хочу расставаться с тобой, — прошептал он, положив голову ей на колени, — но ещё больше я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Этого я просто не переживу.

Анна перебирала его роскошные каштановые локоны, скользя пальцами по шелку.

— Тогда перестань помогать Туре, — тихо сказала она, — давай поженимся и уедем в Альснес, или в Ховдаль. К чёрту всех этих королей, пусть сами делят власть.

Кристиан устало пробормотал:

— Ты же понимаешь, что я не могу... Ты прекрасно знаешь, насколько я обязан твоему деверю за всё, что получил, и что должен отплатить ему.

— Боюсь, — задумчиво сказала Анна, — что однажды ты меня за это возненавидишь.

Кристиан удивлённо взглянул на неё.

— Как тебе такая мысль могла прийти в голову? — упрекнул он. — Ты же знаешь, что я люблю тебя, больше всего на свете. Как я могу тебя ненавидеть?

Анна усмехнулась про себя. Опыт подсказывал: от любви до ненависти в этом мире — один шаг, а у мужчин этот шаг ещё короче и стремительнее. Но она не стала озвучивать свои мысли. Просто провела рукой по лицу Кристиана, и он прижался щекой к её ладони.

— Я тоже тебя люблю, — тихо сказала она. — И если ты считаешь, что мне лучше уехать — я так и сделаю.

13

Глава 6

На сборы ушло не так уж много времени, и к празднику всех усопших, после мессы, по первому выпавшему снегу, Анна, Ингигерд и их прислуга отправились в Хельгахён. Туре и Кристиан провожали их с крыльца замка. Анна, и так опечаленная предстоящей разлукой с любимым, его явным непонятным ей беспокойством, была близка к тому, чтобы взять своё слово обратно и остаться.

— Кристиан, — прошептала она, вглядываясь в его напряжённое лицо, — ты действительно уверен, что мне стоит уехать? Я хочу быть вместе с тобой, хочу разделить все твои тревоги.

Кристиан покачал головой.

— Езжай, — заботливо поправив капюшон её плаща, произнёс он, — мне будет намного спокойнее, если я буду знать, что ты в безопасности.

Анна сдалась. Дорога в Хельгахён прошла спокойно, кони бодро ступали по замерзающей земле, и через несколько дней отряд достиг ворот хорошо укреплённой усадьбы.

Жизнь здесь текла размеренно и буднично. Новости до Хельгахён практически не долетали, и Анна с невесткой вели даже слишком спокойную жизнь. Рукоделие, чтение жития святых, а совсем поздними вечерами — рассказы старой кухарки о древних временах и домашние хлопоты — вот и всё, чем развлекались дамы. Пару раз Анна ходила на лыжах с ловчим и охотилась на куропаток и глухарей, но в начале декабря повалил снег, и две недели никто не выходил из усадьбы. Анна и Ингигерд готовились встретить Рождество в Хельгахён — Ингигерд со смирением, Анна с какой-то безысходностью. Увы, она была женщиной и ей приходилось мириться с решением жениха, которое казалось ей отчасти непонятным. Ингигерд больше доверяла мужу и в разговорах с Анной обмолвилась, что назревают какие-то действия, возможно именно поэтому мужчины отправили их в безопасное место. Анну это объяснение удовлетворило лишь отчасти, и она старалась скрыть своё огорчение за будничными делами.

Но страх оставался.

И вот, незадолго до Рождества, когда санный путь уже полностью установился, в сиреневых зимних сумерках в усадьбе как оглашённые залаяли собаки. Анна, накинув овчинную безрукавку, вышла на деревянное крыльцо посмотреть, кто к ним пожаловал. В ворота усадьбы въезжал отряд из десятка человек, и в свете факелов она узнала Туре и Кристиана.

-— Ха! Вы что, нас не ждали? — шутил деверь. — Посмотри-ка, Норденфальк, моя жена даже на крыльцо не вышла, так-то она встречает своего мужа.

Анна рассмеялась.

— Туре, если бы мы знали, что вы появитесь, мы бы дорогу до Хельгахён еловыми лапами выстлали, чтобы коням идти легче было, — устремилась она навстречу всадникам.

Кристиан соскочил с коня быстрее Туре и подошёл к ней. Он долго смотрел ей в глаза, так, что она даже засмущалась, потом схватил в охапку и прижал к себе, словно пытаясь передать ей таким образом, как он по ней соскучился.

Конечно же, для долгожданных гостей тут же стали греть воду, чтобы согрелись с дороги в горячей лохани. На кухне захлопотали кухарки, стараясь накормить путников. Анна поддалась суете, на какой-то момент разлучившей её с Кристианом. Она давала указания, сколько сыпать зерна в кашу, отмеряла специи для горячего вина, отобрала тонкое полотно, чтобы Кристиан мог обтереться после ванны, и решила сама отнести его. В комнате, которую ему выделили, хлопотали две служанки: одна взбивала перины, другая только что принесла ещё горячей воды. Анна жестом отослала обеих — ей хотелось остаться с ним наедине, ведь она не видела его больше месяца.

— Наконец-то вы приехали, — сказала она, — мы уже с Ингигерд приготовились встречать Рождество вдвоём в этой глухомани. Казалось, нас здесь все позабыли. И ты тоже. Но почему вы не прислали гонца и не предупредили?

Кристиан прикрыл глаза — уставшие от нескольких дней в седле мышцы оживали от горячей воды, и он впервые за несколько месяцев начал расслабляться.

— Мы сами не знали, когда нам следует выехать. Навалилось столько дел...

— Что-то случилось? — забеспокоилась Анна, скорее угадывая всё то, что он не высказал.

Кристиан усмехнулся:

— Ещё нет. Но скоро случится. Кстати, мы будем не единственными гостями в Хельгахён. Туре назначил здесь встречу кое-кому.

— В тихом и укромном месте, вдалеке от посторонних глаз? — хмыкнула Анна.

— Именно. Ты и сама всё понимаешь, тебе не надо объяснять.

Радостное настроение Анны начало таять — опять эти интриги и тайны, да когда же они закончатся? А она-то надеялась, что он приехал, потому что соскучился...

Кристиан почувствовал её напряжение и протянул к ней руки.

— Иди ко мне, я так по тебе соскучился. А ты даже не говоришь, что скучала по мне...

Анна сменила гнев на милость и улыбнулась жениху.

— Тебе надо потереть спинку? Поэтому ты зовёшь меня? — съязвила она.

— Брось, ты же прекрасно знаешь, что это не так.

Только сейчас, греясь в тёплой воде, Кристиан стал отходить и от долгого пути, и от напряжения последних месяцев. Он действительно очень скучал по ней, не было и дня, чтобы он не вспоминал свою возлюбленную. И видеть её сейчас, в простом платье из серой шерсти, которое, тем не менее, очень ей шло, подчёркивая пышную грудь, тонкую талию, изящные руки и гибкую шею, было словно после долгой зимней ночи увидеть солнце в окне. Она казалась ему сейчас простой и потому невероятно близкой — не та роскошная дама, вызывавшая в нём восхищение и поклонение, а обычная земная женщина, до которой хочется дотронуться.

Он и дотронулся, как только она подошла, схватив её руки и притягивая к себе.

— Перестань, Кристиан, — засмеялась она, — я же упаду и намокну!

— Вот и хорошо, тогда тебе придётся раздеться, — пробормотал он.

Она деланно ахнула и шлёпнула его по рукам.

— Держите себя в рамках, господин рыцарь, вас ещё ждёт ужин.

Он поднялся из воды, и Анна, почувствовав движение, инстинктивно отвела глаза — слишком резко он стал вдруг близок, слишком ясно напомнил ей, что между ними больше нет места наивной неопределённости. Он — её мужчина и он знает это. И она знает.

Кристиан не спешил прикрыться — только обмотал полотенце на бёдрах, не сводя с неё взгляда. Подошёл ближе, пока не оказался прямо перед ней. От него пахло нагретой водой, вином и чем-то родным и тёплым, от чего ей сразу становилось спокойнее. Анна подняла голову, встретила его взгляд.

— Ты всё ещё хочешь уйти? — спросил он, негромко, но серьёзно.

Она покачала головой.

— Нет.

— Хорошо. Потому что я не хочу отпускать тебя. Ни на ночь, ни на день. Не после того, как ждал как увижу тебя столько времени.

Он притянул её к себе, медленно, как будто боялся спугнуть. Его ладони легли ей на спину, и она позволила ему крепко обнять себя. Между ними не осталось пространства. Всё казалось вдруг таким естественным — её руки на его груди, его дыхание у неё у уха.

— Я думал о тебе каждую ночь, — прошептал он ей в волосы, — вспоминал твой голос, твои руки, твой запах…

Анна замерла — то ли от слов, которых она и хотела услышать, но не ожидала, то ли от того, что чувствовала, как его тело требует её, прямо сейчас, без отлагательств, без церемоний. Но было в этом не только желание. Была сила, защита, его принадлежность ей. Он жаждал её — но не только ее плоти, а её самой, всей.

Он потянулся, ловко ослабил шнуровку и стянул с неё платье. Она не сопротивлялась, потому что неожиданно для нее ее тело откликнулось и также жаждало слиться с ним, не испытывая ни стыда, ни страха — лишь предвкушение ожидания и ощущение, что всё это правильно, что так и должно быть.

Он поднял её, словно она ничего не весила, отнёс к постели, уложил на меха и отбросил полотенце, не отводя от неё взгляда. Опустился рядом с ней, заключая ее в кольцо своих рук, жадно скользил губами по ее шее и плечам, льнул к груди … Он ласкал её не спеша, с бесконечной любовью, как человек, который наконец вернулся домой и у которого много времени, чтобы любить свою женщину.

Анна прижималась к нему, впитывая его дыхание, наслаждаясь его силой и нежностью — до тех пор, пока между ними не осталось ничего, кроме кожи к коже, сбивчивого дыхания и их любви. Он не спрашивал разрешения — оно было в её взгляде, в её губах, в том, как она сама прижималась к нему, желая быть как можно ближе.

Позже, утомленные, они лежали молча, и Кристиан проводил рукой её по спине, будто вырезал в её памяти эту ночь, чтобы она осталась с ними навсегда.

— Ты — моя, — прошептал он. — наконец-то ты моя и ничья больше.

Они лежали, не размыкая объятий. Огонь в камине потрескивал, а снаружи завывал декабрьский ветер. Откуда-то издали доносились звуки еще не заснувшего дома, но они не обращали на них внимания, погрузившись в момент, в котором были только они одни.

— Скажи… — прошептала Анна. — Ты как-то говорил, что любишь меня и правда давно?

Он сразу понял, о чём она.

— Да, — ответил просто. — Я влюбился в тебя ещё мальчишкой. Когда ты приезжала в Альснэс. Но тогда я смотрел на тебя не как на девушку, а как на звезду, на что-то невозможное.

Она открыла глаза, посмотрела на него, словно не веря ему.

— Я и не догадывалась об этом, Кристиан. Судя по твоему поведению можно было подумать совершенно наоборот.

— Именно. Но ты ведь даже не замечала меня. Я помню, когда я в первый раз увидел тебя в церкви, ты улыбнулась мне просто из вежливости. А я потом месяц не мог забыть твою улыбку.

-Да, и потому ты наступил мне на шлейф, когда я выходила.

Он тихо рассмеялся, зарывшись губами в ее волосы:

-Я просто хотел, чтобы ты посмотрела на меня еще раз.

Он замолчал, а потом добавил:

— Когда Туре сказал мне, что хочет нас обручить, я сначала не поверил своим ушам. Я понимал, что все это — политическая игра, но очень хотел, чтобы ты полюбила меня, чтобы мы действительно были счастливы вместе.

Анна усмехнулась, сплетая свои пальцы с его.

— А я думала, что ты это делаешь из долга и из вежливости. Ты же был помолвлен с другой. Я же помню, как ты говорил о том, что у тебя есть нареченная и как ты ее любишь.

Он отстранился чуть, чтобы заглянуть ей в лицо.

— Бригитта — уже прошлое. У меня же была своя жизнь и я не знал, что все так обернется. А тебя… я сам не понимал этого, но оказывается я не переставал ждать и надеяться, все эти годы.

Он замолчал. Анна перевела взгляд на пламя.

— А я думала, что для меня всё закончилось. Я думала, что не способна больше ни на что… живое.

Он взял её руку и прижал к своим губам, целуя кончики пальцев.

— А сейчас?

Она смотрела на него долго. Потом — кивнула, почти незаметно. Словно признавалась в чём-то запрещённом.

— Я не могу даже описать, что я чувствую. Будто все то, что было скрыто от меня, вдруг само пришло в руки. – тут она рассмеялась, – я будто ребенок, которому подарили целый воз подарков. Вся моя жизнь, с самого детства была чопорной, полной мыслей об этикете, обязательствах, серьезности, но потом ты появился. Сначала мальчик, который дразнил меня и задирал, потом мужчина, который, как мне казалось затеял свою игру, но снова и снова выводил меня из равновесия.

Кристиан усмехнулся, поглаживая её плечо:

— Я дразнил тебя, потому что иначе не мог. Ты была как звезда – прекрасная, гордая, изысканная, и такая далекая. Я прятал то, что чувствовал, за насмешками, потому что был молод и глуп.

Анна чуть прикрыла глаза, прижимаясь щекой к его груди. Её голос звучал глухо, как будто она говорила сквозь тень воспоминаний:

— Я была далекой, потому что меня учили быть гордой. Мне казалось, что нельзя позволять себе чувствовать. Нельзя никому показывать, что у тебя вообще есть сердце.

Он поцеловал её в лоб — так мягко, что она почувствовала, как внутри все сладко запело.

— Я не позволю тебе больше жить без сердца. Ты же знаешь.

— Знаю, — ответила она просто. — Но мне всё еще непривычно и страшно.

Они замолчали. Кристиан коснулся её пальцев — легко, почти рассеянно, но это прикосновение будто замкнуло цепь, в которой снова вспыхнуло тепло. Анна вздохнула и закрыла глаза, положив голову ему на плечо. Она не хотела думать, анализировать или бояться — хотелось просто быть рядом, чувствовать, как его ладонь скользит по её руке, как его пальцы пробегают по ее спине, будто утешая и одновременно подтверждая: ты здесь, ты моя, всё по-настоящему.

— Ты всё такая же, — вдруг прошептал он. — Но в то же время другая. Более настоящая, чем я когда-либо мог себе представить.

Анна чуть улыбнулась. — Думаешь, я раньше была ненастоящей?

— Раньше ты была как принцесса из тех сказок, что ты рассказывала. И мне ужасно хотелось тебя заполучить, я даже дракона был готов искать, чтобы победить его и получить тебя.

Она не ответила — только рассмеялась и прижалась к нему ещё крепче. Её тело само нашло в нём опору, знакомую и нужную. Его дыхание стало чуть глубже, чуть медленнее. Он провёл пальцами по её волосам, по изгибу шеи, задержал ладонь на талии. Не с намерением, а с бессловесной нежностью, в которой читалось: ты — для меня все.

Они лежали так, согретые друг другом, пока пламя в камине не опустилось почти до углей а звуки в доме затихли. Он чуть повернулся, прижал её ближе, и она услышала, как его голос прозвучал у самого уха — тихий, но с оттенком неугасающего желания:

— Я хочу снова целовать тебя. Но боюсь, уже не остановлюсь.

Анна лукаво улыбнулась, не открывая глаз.

— А кто сказал, что ты должен останавливаться?

Он не ответил. Только коснулся губами её губ — нежно, но жадно, так, что время снова остановило свой бег, оставив только два льнувших к друг другу тела.

14

Ожидаемый Туре гость появился не сразу, поэтому всем были дарованы пара спокойных, ленивых дней. Дни стояли солнечные, но не слишком морозные, поэтому Анна и Кристиан ходили на лыжах к озеру, то слушая зимний притихший лес, то бегая наперегонки. Кристиан был лучшим лыжником чем Анна, лучше ориентировался в лесу, как охотник, но ему доставляло огромное удовольствие снизив темп бега дать себя ей догнать, потому что она так искренне радовалась этому, а у него от этих искрящихся темно-синих глаз голова шла кругом и сердце билось сильнее. После, замерзшие и усталые, но невероятно довольные, они возвращались в поместье, где их ждал обильный ужин, горячее вино и компания Туре и Ингигерд. Наговорившись вдоволь вечером они удалялись в свою светелку, чтоб остаться одним и после любви, которую Кристиан так щедро дарил ей, Анна засыпала в его объятиях, чтобы утром после пробуждения все повторилось снова.

Но ничто не длится вечно и в одно утро у ворот усадьбы раздался звук рога и ворота открылись для группы незнакомых мужчин. Их было пятеро и возглавлял их высокий крупный мужчина с сонными глазами, лет сорока. Туре сразу же оживился, женщин попросили накормить гостей, что они и сделали, но к вящему неудовольствию Анны гости не сказали ничего стоящего внимания. Так, простые разговоры, что дороги завалило, что они добирались из Вадстены и что еле нашли усадьбу Хельгахён. После сытного завтрака Туре намекнул Ингигерд и Анне, что мужчины хотят поговорить наедине. Ингигерд подчинилась безропотно, а Анна кинула на деверя и жениха откровенно недовольный взгляд, чем невероятно удивила гостей, но тем не менее удалилась.

Какое-то время мужчины молчали, греясь у очага и прихлебывая горячее вино, затем Туре обратился к их вожаку:

-Ну, что же ты мне расскажешь, Эрик Карлссон? Как получилось так, что ты не захватил Кнутссона в Вадстене?

-Он просто туда не явился. – хмыкнул гость. – Якобы он так слаб и болен, что не смог приехать. С его советников мне удалось вытрясти выкуп, но сам Кнутссон от меня ускользнул, да. Но я поджег их деревни, продемонстрировал силу — показал им, кто теперь держит Уппланд! — хвастался он, опрокинув кубок с вином в свою утробу. — Карл Кнутссон ушел от меня, но его люди знают — за нами стоит сила и со мной надо считаться.

Туре Турессон, пряча в усах ухмылку, кивнул. Он прекрасно понимал, впрочем, как и Кристиан, что движет Карлссоном, что тот сам не против урвать кусок пожирнее, воспользовавшись случаем, но Туре это было только на руку – неспособность короля Карла Кнутссона навести порядок в королевстве лила воду на мельницу унионистов, ратовавших за усиление власти короля Кристиана.

— Поджигать побережье — легко, — начал Туре. — Но управлять — сложнее. Потому власть требует тех, кто может удержать контроль, а не только громко хлопнуть кулаком по столу. Сможешь ли ты это сделать?

-Сначала надо славно постучать по столу – подался вперед его гость. – Кругом много недовольных, а у меня почти 1000 людей. Я хочу нанести удар в самый оплот сепаратизма – в Даларне! Но без опоры... ты знаешь – это сложно сделать. Ты – самый влиятельный магнат в королевстве, тебя слушает король Кристиан, у тебя есть все возможности, чтобы поддержать меня. Так сделай же это, Туре Турессон. Выступи вместе со мной.

Туре молча жевал ус. Он был хитрым лисом и не хотел подставлять себя под удар так явно.

— Поддержи меня — снаряди людей, дай провиант.- продолжал Эрик Карлссон, - Людям нужно видеть, что кто-то за мной стоит. Туре, если ты решишься поддержать меня, те, кто еще колеблется, присоединятся.

Туре поднял глаза на Кристиана, словно вопрошая того, стоит ли поддержать Карлссона. Лицо и глаза Кристиана оставались холодными, не выдавая его мыслей, которые он душил в себе. Именно сейчас он чувствовал свою вину за сделанный выбор, именно сейчас - когда его родному краю угрожало вторжение, но он ничего не мог сделать и лишь надеялся, что Туре не осмелится выступить открыто.

Кристиан медленно повернулся к Туре и, чуть склонив голову, произнёс с подчеркнутым спокойствием:

— Поддержка, оказанная вовремя, — знак силы. Но поддержка, оказанная без расчёта последствий, может превратиться в слабость. Быть может, стоит сначала взвесить, как далеко Эрик Карлссон готов зайти… и кто последует за ним, когда первый дым развеется.

Было видно, что Карлссон недоволен словами Норденфалька, но он был наслышан о положении Кристиана, которое в свете будущей женитьбы делало его почти равным Туре и гораздо знатнее чем сам Карлссон, потому, насупившись, он проглотил слова Кристиана.

Туре, поразмышляв еще немного, вынес свой вердикт:

-Ты делаешь нужное и опасное дело, Эрик Карлссон. Но я хочу быть уверен, что дело в Даларне обернется в нашу пользу. Там много сторонников Кнутссона и нанеся удар в их сердце мы сможем перетянуть положение дел в пользу его величества короля Датского. Людей я тебе дать не дам, у тебя и так их достаточно, а провиантом и лошадьми помогу. Кроме того .... – тут Туре прервался и испытующе посмотрел на Кристиана, – у Норденфалька много связей и знакомых в Даларне. Пусть он поедет с тобой и переманит на нашу сторону кого может. Стоит не только карать, но и убеждать. Если нам удастся посеять зерно сомнений, то это будет половина удачи в твоем деле.

Когда Туре произнёс его имя, Кристиан будто на миг потерял дыхание. До последнего он надеялся, что останется в Хельгахён — что его участие в делах ограничится советами, а не открытым участием в сомнительной авантюре, за которой может последовать кровь. Он чувствовал, как холод пробежал по позвоночнику. Это был тот самый момент, когда всё, что он получил — влияние, власть, Анну — требовало оплаты. Туре дал ему многое, но теперь выставлял счёт.

Он бросил взгляд на Туре. Тот не говорил вслух, но его глаза, буравившие Норденфалька, говорили всё. «Ты должен. Ты — мой человек. Ты хочешь сохранить Анну? Хочешь сохранить все, что должен получить? Тогда действуй!»

И всё же Кристиан нашёл в себе точку опоры.

«Я не их шпион, не каратель, не их меч. Я поеду туда как дипломат. Я войду в Даларну как человек слова, а не стали. И если смогу сохранить хоть часть крови, которую Карлссон готов пролить — это уже будет победа».

Он поднял голову, взгляд был спокойный, даже уверенный.

— Если вы считаете это разумным, господин Бьельке, — сказал он ровно, почти сдержанно. — Я поеду с Эриком Карлссоном. Даларна — мне не чужая земля. Я постараюсь убедить тех, кого ещё можно убедить.

15

Анна поняла, что прибывшие гости не понравились ей не зря, когда увидела в каком состоянии вернулся Кристиан. На нем лица не было, он был бледен и явно раздражен. Оделся теплее, взял лыжи и исчез на пару часов. Анна попыталась было пробиться к Туре, чтобы узнать, в чем дело, но деверь бражничал с гостями и Анну в покои не пустили. Когда Кристиан вернулся, то он долго сидел молча у камина. Анна сначала старалась не докучать ему, но потом все же не выдержала.

— Кристиан... — тихо, сдержанно, но с тревогой. — Пожалуйста, скажи, что случилось.

Он не отреагировал сразу. Только продолжал смотреть в огонь, как будто в нём можно было найти какой-то выход. Черты его лица заострились, под глазами залегла синеватая тень.

— Это из-за тех, кто приехал? — осторожно добавила она.

Он резко повернул к ней голову, и в глазах его на миг мелькнуло то, чего она ещё не видела раньше — не гнев даже, а боль, глухая, притупленная, как от застарелой раны.

— Это из-за всего, — резко бросил он. — Я знал, что такое время настанет, но не думал, что так скоро.

Анна замерла.

— Я должен идти в Даларну, Анна. – глухим голосом продолжил Кристиан. - В январе с Карлссоном. На своих соседей, на тех, с кем рос, с кем охотился, кто помнит меня мальчишкой. По сути я привезу им войну. Знаешь, каково это?

Она прекрасно поняла его состояние и медленно подошла к нему, чтобы хоть как-то поддержать - жестом, лаской, словом, но он тут же встал, отстранившись и отошел к противоположной стене.

— Не надо. Не сейчас. Я должен выполнить свою часть сделки. – горько усмехнулся он.

Анна дернулась, как от удара.

-Вот и настало то время, о котором я говорила.... О том, что ты меня возненавидишь. Ведь получается, что я причина этой сделки, ты ведь так это видишь?

— А как мне ещё это видеть? — он впервые сорвался. — Я хотел тебя. Да, я гнался за мечтой, ничего не видя вокруг! Любил тебя — с детства, с юности, с первого взгляда. Но теперь мне предъявили счет за все, и черт раздери, он мне не нравится. Одно дело – перейти на противоположную сторону и сидеть в Кальмарском замке, и совсем другое – идти грабить край, где я вырос. И ты — как якорь в этом аду. И мне никуда от этого не деться.

На Анну словно накатил декабрьский холод и она вся застыла, только руки мелко задрожали. Кристиан почувствовал, что перегнул палку.

— Прости… — пробормотал он почти сразу, выдохнув, как будто сам испугался своих слов. — Прости. Я не это хотел сказать…

-Да, конечно, – Анна лихорадочно старалась нацепить на себя ледяную маску, ту самую маску, от которой уже успела отвыкнуть. Она даже вымученно улыбнулась. – Мне не стоит докучать тебе своими распросами, это же все из-за меня, прости меня.

С этими словами она кинулась вон, потому что оставаться было выше ее сил. Весь вечер она старалась не попадаться никому на глаза, даже спать ушла в другой покой. Как ни странно, Кристиан не пытался найти ее, хотя она этого очень ждала, а утром она узнала, что он отбывает вместе с Эриком Карлссоном. Она не знала, что заставило его принять такое решение, не оставаясь в Хельгахён на Рождество, ведь по ее мнению еще можно было все исправить и уговорить Туре не отправлять его в Даларну. Во всяком случае она бы попыталась, и даже была уверена, что у нее получится. Но Норденфальк словно сбегал от нее.

Когда они выезжали, во дворе было ещё темно, потому чадило множество факелов, чтобы осветить пространство. Кристиан уже сидел в седле на своем вороном курцере, когда Анна спустилась с крыльца. У Кристиана сердце защемило. Она стояла перед ним, укутанная в мех, с непроницаемым лицом, даже темно-синие глаза задернулись как шторы.

— Я пришла попрощаться, — её голос был ровным, вежливым, почти чужим. — Так, как подобает невесте, когда ее жених отбывает по своим делам. Буду ждать вас, господин Норденфальк, как положено и надеюсь на ваше скорейшее возвращение.

Кристиана как плетью ударили – ему было невыносимо больно чувствовать этот вежливый холод, который, как ему казалось, он уже преодолел. Больше всего на свете он сейчас желал соскочить с коня, схватить ее и объяснить, что ему тоже тяжело, что ему тоже страшно, но он не собирается от нее отказываться. В принципе Норденфальк и мог так сделать – как магнат он мог творить все, что захочет, но Карлссон и его спутники были уже готовы выезжать и он не решился.

Анна присела в глубоком, уважительном реверансе и не поднимая глаз удалилась, оставив Кристиана в бессильном бешенстве.

Пока они ехали, он сто раз вел в голове диалог с ней, пытаясь все объяснить, но естественно все было без толку. Она его не слышала и в конце концов Кристиан сам устал от этого чувства вины перед ней. Потому как приближалось чувство вины перед своими земляками.

Кристиан не знал, чего именно ожидал, присоединившись к Эрику Карлссону, но то, что он увидел на подступах к лагерю у Меларен и далее, когда они двинулись в Даларну, потрясло его до глубины души.

В лагере Карлссона было много оборванцев, людей леса — тех самых, кого в народе называли «разбойниками», а сами они предпочитали, чтобы их звали "свободными". Они напоминали ему Пера Йоханссона, только были по другую сторону. Командиром одного из отрядов, а по сути - банд был некий Йон Славека, печально известный своей жестокостью и презрением к законам.

Кристиан поначалу ощущал на себе взгляды — чужие, оценивающие, не всегда дружелюбные. Он олицетворял все, чего у этих людей не было – богатство, удачу, манеры, признание и власть. Но вскоре все поняли, что Кристиан не придворный шаркун, что он умеет обращаться с оружием и прекрасно ориентируется в зимнем лесу, и даже может вытащить из зимнего болота простого солдата, рискуя собственной жизнью, и отношение к нему изменилось.

Тем временем вся эта многочисленная ватага ворвалась в Даларну. Кристиан как мог убеждал Эрика Карлссона и его людей, что они должны вести себя не как разбойники, а завоевывать симпатии местных жителей, чтобы они примкнули к датскому королю. Кто-то даже принял его сторону, но все равно – несколько хуторов спалили, а пару усадеб разграбили. Кристиан попытался убедить Карлссона созвать местное дворянство и вести с ним диалог, но очень скоро убедился, что вообще-то Карлссон преследует свои собственные цели и совсем непротив пограбить, всего лишь прикрываясь высокими целями преданности датскому королю. Поэтому Норденфальк собрал вокруг себя с десяток людей, которым более-менее доверял, и занялся разведкой, пытаясь хоть так минимизировать риск от действий Эрика Карлссона и его людей.

В один из таких рейдов его люди схватили какого-то крестьянина, утверждая, что он якобы следил за ними. Так быть вполне могло, потому что местное население перепугалось и старалось хоть как-то понять, куда движется все это войско, чтобы успеть сбежать. Кристиан велел, чтобы крестьянина привели к нему – надо было распросить, что тому нужно, да и попытаться спасти его от подозревающих его во всех смертных грехах сторонников Карлссона. Каково же было его удивление, когда перед ним оказался Йоханссон. Тут уже сам Кристиан был уверен в том, что Йоханссон шпион, но отдать его на расправу он не мог. Поэтому задав ему для виду пару вопросов он сам вызвался прикончить шпиона и взяв Йоханссона за шкирку повел того подальше от лагеря. Он ждал, что Пер окажет сопротивление и сбежит, но к удивлению Норденфалька тот ничуть не сопротивлялся. Какое-то время они шли молча, увязая в снегу, потом Пер наконец спросил:

-Ну что, как оно тебе? Все так же нравится быть у Бьельке на побегушках?

Кристиан резко остановился и развернул того к себе лицом. Перу стало даже не по себе от того какой огонь бушевал в глубине серых глаз Норденфалька.

-Нет, –словно выплюнул Кристиан, – не нравится! Но сделать я ничего не могу. Я и так под подозрением у Карлссона из-за своей излишней миролюбивости. Он все время твердит мне, что надо действовать, а не разговаривать. Но Туре не хотел участвовать во всем этом, потому отрядов Бьельке здесь нет.

Йоханссон усмехнулся. Он не знал, специально Норденфальк говорил это или просто нечаянно сболтнул, но он только что выдал шпиону Стуре и Бонде важную информацию – Бьельке открыто не ввязался в конфликт.

-Ах вот оно как, – протянул Йоханссон. –Неужто ты за ум взялся и отговорил его?

-У Туре есть своя голова на плечах! –огрызнулся Кристиан.

-Кто бы сомневался! И работает эта голова только для его собственной пользы....

-И что с того? А ты ничего не делаешь для своей собственной пользы?

-Я делаю все для пользы короля!

Кристиан в бешенстве схватил охотника за грудки, прижав к ближайшему дереву

-Так ты натравил собаку на Анну ради короля?

-Гляди-ка, ты ее и правда любишь? – недоуменно протянул Пер, но быстро собрался. – И я не жалею об этом. Посмотри, что творится кругом! Из ближних деревень народ разбежался от страху, мужчины собираются, чтобы оказать сопротивление и защитить свои дома от этих мародеров, которых ты привел сюда.

Кристиану нечего было сказать на эти упреки, он отпустил Йоханссона и отошел на пару шагов, отвернувшись.

-Уходи. – глухо сказал он Перу, – им я скажу, что прирезал тебя.

Но Йоханссон не торопился уходить.

-Нет, это ты уходи отсюда. Иначе тебя самого совесть замучает, не спасут тебя никакие богатства. И раскрасавица твоя тебя не спасет.

Он прекрасно понимал, что топчется по самой кровоточащей ране Норденфалька и тот не выдержал, заорав:

-Да убирайся же ты наконец, а то я и правда тебя прирежу!

Йоханссон наконец понял, что Норденфальк не будет перед ним рассыпаться в сожалениях и нехотя скрылся в лесу. Но взывал он к совести Кристиана не напрасно. Тот вернулся к отряду сам не свой, был молчалив, хотя не вызвал этим никаких подозрений – весь поход он разговаривал мало. Норденфальк боролся со своей совестью как мог, но проиграл. Весь путь назад он обдумывал, что ему делать и кажется все же нашел выход. Эрик Карлссон знал, что собирается ополчение, но надеялся, что крестьянское ополчение – это не коронные войска и он сможет легко их опрокинуть. Потому шел дальше, к Хедемуре. В один из вечеров Норденфальк взял только трех своих людей из отряда Бьельке и отправился якобы в свое поместье навестить отца и заодно переубедить его не сопротивляться Карлссону. Это выглядело вполне логичным и ни у кого никаких сомнений не появилось. Кристиан и правда отправился домой, к отцу, но намерения у него были совсем другие.

Он подъехал к усадьбе, когда уже спускались январские сумерки. Было видно, что половина домочадцев разбежалась, но некоторые остались и они-то удивленно и приветствовали молодого господина, который видимо стал большим начальником, так как разодет был в подбитый бархатом бобровый плащ, носил тонкой работы кольчугу и полулаты, а еще красовался с золотой рыцарской цепью с каким-то орденом. Обуреваемый сумбурными чувствами Кристиан вошел в сени родного дома, толкнул тяжелую дубовую дверь покоя и очутился внутри дома. В комнате, освещаемой очагом и несколькими свечами сидел его отец, мать и молодая девушка в которой Кристиан узнал Бригитту.

-Благослови меня, отец, – склонив голову произнес Кристиан.

Удивленный его появлением Йохан Нильссон привстал:

-Это ты, Кристиан Йоханссон? Значит, правду говорили, что ты пришел вместе с этой напастью?

Мать, кинувшаяся было к сыну, застыла на полдороге.

Кристиан сделал несколько шагов вперед и встал перед отцом.

-Да, я это я, отец, и напасть эта – одна из причин, по которой я к тебе приехал. – он повернулся к матери, которая заключила его в объятия, поцеловал ее и наконец обратил внимание на Бригитту – Здравствуй, Бригитта.

-На что я должен тебя благославить? – недовольно хмыкнул Йохан, – Все, что ты хочешь сделать, моего благословения не требует, да и не спрашивал ты его, когда когда решил повернуть свою жизнь вспять.

-Погоди, отец, – перебил его Кристиан, – выслушай меня, может и дашь свое благословение. Но я хочу поговорить с тобой наедине.

Кристиан сделал верный расчет на то, что его отец если даже не примкнул к ополчению в силу преклонного возраста и здоровья, то прекрасно знает, кто его возглавляет и держит с ним связь. Он хотел выдать все планы Карлссона ополчению, потому как совесть его не позволяла ему более потакать грабежам и разбоям, творимым на родной земле. Но сам он хотел сохранить хотя бы видимость своей верности Туре, потому что потерять, то, что обрел не мог и не хотел. Потому он и надеялся на разговор с отцом наедине.

Бригитта встала и подошла к своему бывшему жениху. Она долго разглядывала его, то с восхищением, то с горечью, потом спросила:

-Ты вернулся насовсем, Кристиан? Или ты пришел сказать, что я больше не твоя невеста?

-Нет, – глухо ответил тот, – я пришел только поговорить с отцом.

-А я? Неужели ты совсем по мне не соскучился за этот год? – Бригитта попыталась обнять его за шею, но Кристиан расцепил ее руки и всем все стало понятно.

-Так значит правду говорят, что тебе по нраву богатые вдовы! – с обидой воскликнула Бригитта и схватив шубку кинулась на улицу.

Кристиан не был готов столкнуться с ней и чувство вины захватило его. Он кинулся за девушкой на морозный двор, где еще стояли его люди, а также люди Бригитты. Схватив девушку за руку, ему удалось ее остановить.

-Я виноват перед тобой – признался Кристиан, – но я .... Я писал тебе, просил расторгнуть помолвку, разве ты не получала мое письмо?

-Конечно я его получила! Но я не поверила всему этому пока ты сам мне не скажешь! Кристиан, как так получилось? – теперь Бригитта рыдала в голос – Мы же любили друг друга, все было хорошо, почему ты вдруг женишься на другой? Она тебя купила? Что она может дать тебе? Чем эта ледяная Бьельке тебя прельстила?

Люди во дворе притихли, ожидая ответа Нордефалька. Тот и сам не знал, как объяснить это Бригитте. Как донести до нее, что Анна – это сбывшаяся мечта, что с ней он чувствует себя на вершине мира, что она то лед, то пламя и что он не в силах отказаться от этого? Все это роилось у него в голове, рвалось наружу, но он ответил Бригитте честно:

-Я люблю ее. Действительно люблю.

Бригитта покачала головой, все еще плача.

-Как ты мог сделать это, как ты мог?

С каждой минутой Кристиан чувствовал себя все более виноватым и желая хоть как-то загладить свою вину он обнял Бригитту и гладил ее по голове успокаивая.

-Неужели между нами все кончено? – подняв к нему лицо вопрошала девушка.

-Да .... – хриплым голосом ответил Кристиан.

Как ни странно, но девушка стала успокаиваться. Она вытерла слезы, на какой то момент прижалась головой к плечу Кристиана, потом снова подняла на него глаза.

-Но мы же ведь были счастливы вместе, разве нет? Даже если мы расстаемся, поцелуй меня если были. На прощание.

Конечно, Кристиан не мог возразить ей, он и правда был счастлив с Бригиттой, хотя то счастье было совсем другим, не таким ярким и опьяняющим, потому он взял бережно ее лицо в свои руки и нежно поцеловал пухлые губы, которые ему нравилось целовать когда-то. Прошло всего несколько мгновений и он оторвался от нее, отпуская девушку. Бригитта, улыбнулась сквозь слезы и глядя на него сделала несколько шагов назад, к своим саням. Ведомая то ли чувством обиды, то ли нежеланием прощаться с прошлым она выкрикнула:

-И все равно ты мой, Кристиан Йоханссон!

Кристиан же ничего на это не говоря вернулся в дом.

Глава 7

16

Дни шли. Несмотря на январский холод и метели Кристиан то и дело покрывался потом – Эрик Карлссон со своими сподвижниками Третте Карлссоном и Эриком Нильссоном продолжали грабить и жечь население Даларны. Но силы ополчения росли и Карлссону пришлось покинуть Хедемуру. Честно говоря, покинул он это место не только, чтобы как он грозился, дать бой неразумным крестьянам. В Хедемуре уже не осталось ничего и прокормить войско стало сложно. Кристиан догадывался, что бой с ополчением – это только предлог, а на самом деле Карлссон ведет свою ватагу грабить и разорять новое место. Разговор Кристиана с отцом, как ни странно, был продуктивным. Старый Норденфальк никак не мог определиться, хорошо ли то, что происходит с его сыном или нет. Он укорял, конечно же, Кристиана за то, что тот пришел в родной край разбойничать, но уж таким было то время – сильные мира сего, захваченные дележом власти, не сильно заботились о простом народе. Тем не менее Кристиану удалось убедить отца, что он не поддерживает такой способ насаждения власти, что он не хочет на родовом гербе пятна разбойника и ему хочется открыто смотреть в глаза соседям, когда они с Анной вернуться в Альснэс и они с отцом договорились, что будут держать связь с ополчением, которому Кристиан постарается передавать сведения о передвижениях отрядов Карлссона.

У Карлссона он по прежнему занимался разведкой – ему было неинтересно отбирать у крестьян нажитое добро, ему хотелось настоящих действий, движения, риска, возможности показать, что он по праву должен быть первым, поэтому он разъезжал со своими людьми практически отдельно от основных сил. В один из таких разъездов, практически уже вечером, в сумерках, ему и его людям удалось заметить небольшой отряд коронных войск, человек в 100. Так как у Карлссона было не меньше тысячи, то Кристиан не придал этому большого значения, но тем не менее отправился к Эрику, чтобы доложить и узнать, что тот будет делать. Карлссон, на удивление трезвый, сидел в самом богатом из крестьянских домов. На сведения Норденфалька он сначала не отреагировал никак, даже его сонные глаза не изменили своего выражения.

-Коронный отряд, говоришь? –процедил он. –Это не очень хорошо. Коронные войска хорошо вооружены и хорошо обучены.

-Еще бы! – согласился Кристиан, опрокидывая кружку эля. –Но их не много, хотя кто знает, возможно это только передовой отряд.

-Надо уходить, – решил Эрик, – надо уводить свои силы, занять хорошее место, выгодное нам и там постараться дать бой.

Кристиан даже удивился полету мыслей Карлссона – его рассуждения выглядели вполне логичными.

-И куда же мы пойдем, – поинтересовался он, – где это хорошее место?

-Вот ты мне и подскажи! – раздраженно рявкнул его собеседник, – Разве Бьельке зря тебя со мной отправил? Ты же знаешь здесь все вокруг.

Кристиан немного поразмыслил и посоветовал идти к горе Коппабергет – на возвышенности будет удобнее обороняться. Карлссон с ним согласился и на следующий день вся ватага в более чем тысячу человек более-менее организованно, в чем была заслуга Кристиана, отправилась к Коппабергет. Кристан, под предлогом разведки, ускакал вперед, практически один, взяв только своего оруженосца Хокана Харальдссона. Но и того он оставил в придорожной таверне, еще не разграбленной, сам якобы отправившись к местному старосте. Он и отправился к старосте, но в доме старосты его ждал давний знакомый – Пер Йоханссон. Да и сам староста по словам отца Кристиана входил в местное сопротивление. Там Кристиан и рассказал о планах Карлссона:

-Мы пойдем к Коппабергет, но постарайтесь нас задержать. Если Эрик займет возвышенность, то выбить его оттуда будет трудно, у него будет преимущество. Его люди не организованы и не очень-то умелы, но их много, они смогут построить укрепленный лагерь и так просто вы их оттуда не выбьете.

-Который ты им поможешь построить, – съязвил Йоханссон.

Кристиан никак не отреагировал на выпад Пера, только сверкнул глазами.

-Если вы перегородите нам дорогу на Коппабергет, то я постараюсь уговорить его пойти на Фалун. Места там богатые, я думаю, он согласиться, но для этого ему надо будет переправится через Дальэльвен у переправы Оппхёга. Этим вы тоже можете воспользоваться.

-Будем надеяться, что все так и будет, – кивнул головой староста, – Спасибо тебе, господин Норденфальк, за такие важные сведения.

Йоханссон согласился:

-Сведения и правда важные, но с чего ты решил с нами поделиться ими, Кристиан? Почему ты продолжаешь поддерживать этих разбойников, а не перейдешь открыто к нам? Неужели Туре так крепко держит тебя на поводке?

-А кто иначе будет передавать вам сведения? – попытался отшутиться Кристиан, но тут же снова стал серьезным, – Не тебе размышлять о моем поводке, Пер, но если ты еще хоть раз попробуешь навредить госпоже Бьельке .... – тут он многозначительно посмотрел на Йоханссона. –Надеюсь, после этого мы со Стуре и Бонде будем квиты и незакрытых счетов между нами не будет.

Кристиан выполнил все так, как и обещал. Орда Карлссона маршировала к Коппабергет, но наткнулась на арьегард сопротивления. Стычка была короткой и даже не опасной, отряд Эрика сразу же отступил – Норденфальк даже меч толком не успел выхватить. Но неожиданно Карлссон запаниковал – осмелевшие крестьяне были верным признаком, что коронные войска близко. Он послушался Норденфалька и решил идти на Фалун. То было богатое место, разбогатевшее на добычи меди и за его укреплениями вполне можно было сыто отсидеться, а коронные войска пусть мерзнут в поле и штурмуют. Поэтому собрав отряд воедино он направился к переправе Оппхёга – там был брод, по которому отряды могли переправиться через незамерзшую часть реки.

13 января отряд достиг переправы и Кристиан с Третте, разбив войско на отряды, попытались построить переправу организованно, но услышав о сытом Фалуне большая часть торопилась перебраться на тот берег и продолжить грабежи. Тут-то их и настиг отряд коронных войск под командованием Нильса Стуре. Больше половины войска Карлссона еще переправлялось через реку, как внезапно запел рог и на берег из леса посыпались воины Стуре. Кристиан, практически полностью вооруженный и в доспехе попытался для отвода глаз прикрыть переправу. Для этого он выставил своих людей в полукруг прямо на берегу, заслонив переправу. Щиты впились в землю, и его маленький отряд ощетинился копьями. Он сам вскочил в седло своего вороного курцера и выехал вперед, показывая, что не боится удара. Забрало лязгнуло, когда он опустил его и он вскинул меч.

— Держать строй! — крикнул он, и голос его перекрыл шум реки и крики начавших паниковать людей Карлссона.

Из леса высыпали люди Стуре, их крики и звук рога резали воздух. Первый натиск пришёлся на передний ряд, и строй затрещал. Кристиан, чтобы воодушевить своих людей, направил вымуштрованного коня на одного из солдат Стуре и смял его. Другого рубанул мечом, но коронные отряды привыкли воевать с рыцарями, потому не стушевались и ему пришлось вернуться к своим.

Но слишком уж тесно прижаты они были к реке и слишком много на их долю выпало воинов короны, чтобы люди Норденфалька могли удержать их. За спиной росла паника переправляющихся, барахтающихся в ледяной воде людей, впереди — плотный натиск отряда Стуре и поспевающие на помощь крестьяне из сопротивления. Воины Карлссона, лишённые привычки держать строй, постепенно отступали, спиной чувствуя ледяную воду. Вначале они еще пытались держаться за спинами людей Кристиана, но, видя, что строй трещит, уже только искали пути бегства.

Наладить защиту переправы не удалось и постепенно бой превратился в свалку, где каждый был сам за себя. Кто-то с руганью пытался противостоять отряду короны, кто-то в панике кидался в воду, убегая от расправы. Кристиану становилось трудно в этой толчее наносить удары мечом и он лишь старался, чтобы его с конем не скинули в воду. Сквозь смотровую щель в шлеме он искал взглядом Эрика Карлссона – тот, к чего чести, пытался отбиваться сразу от двух воинов короны, но все его движения были паническими и несобранными – кажется он понимал, что проиграл. Пнув с высоты своего курцера ногой в доспехе одного особо ретивого мечника Кристиан сумел пробиться к Карлссону.

-Надо уходить!-крикнул он тому, – Тебе нельзя попадать в руки к Стуре!

Карлссон смотрел на него ошалевшими сонными глазами. Тогда Кристиан схватил поводья его лошади и скомандовав своим людям следовать за ним, бросился в Дальэльвен. Вымуштрованный курцер вынес его из воды, хоть ледяные брызги били в лицо, а река тянула вниз, но курцер шел уверенно, будто чёрный зверь, рвущийся к другому берегу. Лошади Карлссона и его людей, вдохновленные конем Кристиана, также преодолели водную преграду и вот они были уже на другом берегу, оставив рассыпавшийся в панике отряд людям Бонде.

-Куда теперь? – прокричал Кристиан Карлссону.

Тот непонимающе смотрел на Норденфалька. Куда ему было бежать? В Фалун? Домой в Уппланд? Где скрыться от мести короны и правосудия? Норденфальк решил за него:

-В Кальмар! – дал он приказ.

17

Cразу после отъезда Нордефалька засобирался и Туре. Мало того, что он сам собрался в путь, он велел еще и дамам сопровождать его в Стокгольм. Ингигерд покорилась, как и подобает жене, а Анна стала сопротивляться. Да, она хотела уехать, но не в столицу, где будет перед глазами всего народа, а в Альснэс, чтобы быть хоть немного поближе к Кристиану, чувства которого она силилась понять. Но Туре уперся на своем и все тут. В ответ на настойчивые просьбы невестки он только сказал ей, что так будет лучше и что так она сможет помочь Кристиану и всем им. Анна сдалась. Путь в Стокгольм был именно таким, каким он может быть в конце декабря – было холодно, темно, но она все вытерпела – ей не впервой было колесить по стране. Правда в городе ее ждало намного больше удобств – дом Бьельке, где она остановилась у деверя, был мощным, но не лишенным всех благ их сословия. После путешествия по холоду Анна с удовольствием погрелась в лохани с горячей водой и выспалась на пуховых перинах.

Дав им восстановить силы буквально пару дней Туре потащил их с Ингигерд в замок «Три Короны». Анна начала понимать, что Туре сейчас, когда что-то творится в Даларне, очень необходимо быть на виду, чтобы снять с себя подозрения. Знать бы еще, что там твориться, и как это скажется на Кристиане... Но очень скоро она узнала, что там происходит. Буквально через пару дней после приезда, как и требовал Туре, семейство Бьельке отправилось во дворец засвидетельствовать свое почтение Карлу Кнутссону, его морганатической супруге и их маленькому сыну. Анна и Ингигерд по такому случаю были просто в пух и прах разодеты. Ингигерд носила роб из бархата малинового цвета, отороченый куньим мехом, а Анна выбрала облегающее платье из черного бархата с вышивкой золотом по подолу и украшеный золотыми с рубином накладками пояс. В результате семейство Бьельке выглядело чуть ли не богаче, чем королевское, о чем сразу же начали шептаться. Так они и шли к королевскому креслу, под шепот придворных и возмущенные взгляды.

Карл Кнутссон, несмотря на то, что о здоровье его ходили нехорошие слухи, выглядел неплохо. Он может выглядел бы и еще лучше, но скривился от этой явной демонстрации власти и процветания Бьельке. Тем не менее он поднялся со своего кресла и облобызал Туре.

-Милейший Бьельке, как мы рады вас видеть здесь, а не в Даларне. – приветствовал он Туре.

-Не в Даларне? – прикинулся простачком Туре, лучезарно улыбаясь – А что там в Даларне?

-Шайки разбойников озорничают, слишком уж. Но ничего, мой дорогой Стен с ними справится. – при этих словах короля Стен Стуре, также присутствующий на встрече, поклонился.

-А что за разбойники? Из-за чего озорничают? – продолжал свою игру Туре

-Да все тот же Эрик Карлссон Васа, который пытался пленить нас в Вадстене, – отмахнулся король. – Вот уж наказание Божие, мало ему было выкупов от достойнейших людей, которых он держал в своей власти совсем недавно.

Двор зашумел – действительно, некоторые из советников короля были пленены Карлссоном и им пришлось заплатить немалый выкуп за свое освобождение. «Так вот откуда у него деньги на тысячу воинов» догадалась Анна.

-Но не волнуйтесь, –продолжал король, – все это в Даларне не стоит и выеденного яйца. Мы уже отправили туда брата Стена, Нильса, с внушительным отрядом коронных войск и скоро они разгонят всю шатию-братию.

«Ага» подумали Анна и Туре одновременно «Значит, дела для короны в Даларне плохи, а войска у короля с гулькин нос». Между делом король отвесил пару комплиментов Ингигерд, галантно поцеловал ей руку и переключил свое внимание на Анну.

-Госпожа Бьельке! – приветствовал он ее.

Анна в ответ присела в глубоком реверансе.

-Наконец-то мы имеем удовольствие лицезреть вас при дворе. Помниться, нашему приглашению прошлой весной вы не последовали. – пожурил ее король.

-Очень сложно получить удовольствие от приглашения, когда она передается отрядом вооруженных всадников, – с обворожительной улыбкой ответила Анна.

Туре хмыкнул довольно, Ингигерд нахмурилась, а двор зашушукал.

-А что же я не вижу вашего жениха? – не унимался Бонде – О вашей скоропалительной помолвке ходят такие будоражащие слухи, ваш жених, как его .... Предстает чуть ли не паладином.

Анна не знала, что ответить и посмотрела на деверя. Тот поспешил ей на выручку:

-Господин Норденфальк скоро к нам присоединится. Как констебль Карлскроны он инспектирует побережье, которое несколько пострадало от пиратов, но скоро он будет в Стокгольме.

Анна прекрасно знала, что Кристиан уехал не в Карлскрону, а в Даларну, но видно Туре нужно было скрыть этот факт и она промолчала. Далее прием у короля пошел более мирно. Королева гордо продемонстрировала наследника, придворные рассыпались перед ними в притворных улыбках и Анна понимала, что ей все это так осточертело, что хочется сбежать куда глаза глядят. Но сбежать было нельзя. Семейство Бьельке своим присутствием опровергало факт участия в мятеже в Даларне и Анне пришлось побывать и на королевском ужине, и на суде любви, устроенном королевой и на многочисленных мессах в честь нового года и состояния здоровья короля. Все это тем не менее не затрагивало ее, она просто присутствовала, подтверждая свое прозвание Ледяной Королевы. Но вечером 18 января ее словно вытряхнули из сна. В ворота раздался настойчивый стук, были слышны голоса стражи, затем ворота лязгнули и распахнулись. Во двор вьехали несколько всадников и ей показалось, что один из них Кристиан. Он буквально упал с коня, челядь моментально подняла его и он пошатываясь направился в дом. Анна выскочила из своей комнаты и успела увидеть, что этой действительно Кристиан – он исчез в покоях Туре.

-Господин Норденфальк вернулся? – спросила она у слуг

-Да, только что, 4 дня без остановки скакал из Даларны и сразу же направился к господину Туре.

Анне очень хотелось отправиться в покои Туре, но она сдерживала себя, понимая, что Кристиан принес важные и срочные вести и что он смертельно устал. Поэтому, не без сожаления, она отправилась обратно в свою комнату. Она ждала, что он зайдет к ней, реагируя на каждый звук, но Кристиан не появился. Анна была этим очень опечалена, но старалась не показывать, лишь за завтраком осведомилась у Туре, не Кристиан ли приехал.

-Да, это он, – ответил деверь, – он сейчас спит. Анна, он и правда вымотан после беспрерывной скачки, ты успеешь еще принять его в свои объятия.

Анна немного успокоилась. Но затем ее волнения вспыхнули с новой силой. Кристиан не пришел к ней в течение дня, она не видела его весь день, томясь в ожидании. В конце концов она не вытерпела и сама отправилась к нему. Дверь в его комнату была приоткрыта и она тихо вошла. Кристиан сидел у камина и жег какие-то бумаги. Услышав ее шаги он повернул голову, но на его лице не отразилось ничего.

-Это ты?-всего лишь и сказал он.

-Да, это я, – улыбаясь ответила Анна, – Хотела удостовериться, что с тобой все в порядке.

-Да, со мной все в порядке, – ответил Кристиан.

Он даже протянул к ней руки, усадил ее на колени, поцеловал в плечо, но во всем этом не было никакого тепла, он действовал как автомат и Анна могла поклясться, что если бы она сейчас ушла, он даже не пытался бы остановить ее.

-Что случилось там в Даларне? – продолжила она – Я переживала за тебя.

-Самая настоящая возня магнатов за власть, - скривив рот в усмешке отозвался Кристиан - Ты уверена, что тебе это будет интересно? Ты же так не любишь политику и интриги.

-Кристиан, я и правда не люблю политику, но мне очень важно, что происходит с тобой... –попыталась возразить она, но он прикрыв глаза перебил ее:

-Прости, я сейчас слишком устал и не в состоянии вести куртуазные беседы.

-Я и не требую от тебя куртуазных бесед, – Анна начала волноваться все больше. – Я просто хотела узнать, что случилось, все ли с тобой в порядке, что произошло и не нужна ли тебе моя помощь?

-Нет, ты ничем не можешь мне помочь, ничем. Анна, когда-нибудь я расскажу тебе все, но не сейчас. Мне надо все понять самому, осмыслить, чего я хочу и на это мне нужно время. - он какое-то время неотрывно смотрел на огонь в камине и догорающие бумаги. - Я и правда очень устал сейчас, а мне так многое нужно сделать ....

Он чувствовал, как усталость и груз произошедшего давят на него, и ненавидел, что не может быть простым человеком рядом с Анной, как раньше. Ему хотелось только тишины и покоя, но даже это оказалось невозможным

Анна поняла намек и встала.

-Прости, с моей стороны было действительно неправильным докучать тебе сейчас. Что с меня взять – неразумная глупая женщина лезет к мужчине, когда то занят поистине важными делами, которых она никогда не уразумеет. – она пыталась спрятаться за своим сарказмом. – Хорошего вечера вам, мой господин, не буду отвлекать вас от дел.

-Анна, почему ты ... – в голосе Кристиана звучало плохо скрываемое раздражение, но она уже не слушала его. Улыбнувшись напряженно и отвесив дежурный реверанс она вышла и закрыла за собой дверь.

Умом Анна понимала, что ее нареченный действительно устал и вымотан. Про обстоятельства его второго предательства, давившего на Кристиана тем более тяжким грузом, чем более расположения за его видимые всем действия он получал от Туре, она конечно не знала и знать не могла. Но в сердце у нее постоянно скребло и мучила мысль, что разве не может она быть ему поддержкой в тяжелый период и разве не может он хотеть этой поддержки? Разве он не соскучился по ней? Ей было бы достаточно всего пары ласковых слов и она была бы счастлива, но в этот момент он не готов был дать ей свое внимание. Зато очень быстро Анна узнала о встрече Норденфалька с его бывшей суженой. Она услышала это случайно, когда чрезмерно болтливый оруженосец Кристиана, Хокан Харальдссон, делился своими приключениями с челядью на кухне. Анна совершенно случайно зашла в смежный чулан за корицей и имбирем для горячего вина и услышала оттуда все подробности в красках.

-Ну, значит, и красивая же она, ох и красивая! – разливался соловьем Харальдссон. – Вся такая точеная, стройная, грудь высокая, волосы золотые, а уж губы ... Прямо как мед! Понятно, от чего господин с ума в свое время сходил.

-Да, а ты уж, Хокан Харальдссон, так и определил, что губы у этой девицы словно мед! Брось заливать-то! – хохотали кухарки.

-Я сам ничего не скажу, не определил никак, только вот господин Кристиан, как только она себя поцеловать попросила, долго думать не стал. Так и .... –тут Хокон сделал многозначительный жест будто притягивая к себе кого-то, от чего кухарки прыснули смехом еще больше, – Да я его понимаю, я сам бы не стал долго артачиться когда такая девица просит!

-А дальше-то что? Что дальше? – нетерпеливо требовали продолжения кухарки.

-Да ничего, поцеловались они, и она пошла к саням. Да только так и выкрикнула «Мой ты, Кристиан Йоханссон» и все тут.

-Да ну! А господин что?

-Да вроде ничего, –пожал плечами оруженосец, – помахал ей, значит и пошел обратно в дом, с отцом своим толковать. Оно и понятно – сколько они не виделись. Ох и долго ж они там толковали, я весь околел бы, коли не их повариха, что к очагу погреться пустила ....

Дальше Анна не слушала. Она сама не знала, как баночки со специями не выпали у нее из рук, как она умудрилась дойти до своей комнаты, потому что слезы застилали ей глаза, а внутри все взрывалось от боли, обиды и стыда.

Так значит, Кристиан встречался с Бригиттой? Анна не знала, что эта встреча была случайной, что он не искал ее, но живое воображение дорисовало все само. Тем более, что по словам болтуна Харальдссона целовал Кристиан Бригитту вполне охотно, а как же иначе, если она такая красавица? В ее обиженном мозгу крепла мысль, что ничего не изменилось, что Кристиан просто прельстился ее богатством и знатностью, а втайне любит он все равно красавицу Бригитту. То, что муж любит другую в таких знатных семействах браку не мешало, но Анна прекрасно понимала, что еще раз отвержения она не вынесет. Она просто физически не сможет жить рядом с человеком, которого любит она, но который любит другую. И что ей делать?

Все это так ее подкосило, что она не смогла даже нацепить свою обычную вежливую маску. Когда настало время ужина, она сказалась больной и не вышла, отчего сразу появилась Ингигерд, но Анна сослалась на ежемесячное недомогание и Ингигерд оставила ее в покое. Позже вечером за дверью она слышала голос Кристиана, справлявшегося о ее здоровье, но Лотта ответила господину, что госпожа выпила сонного зелья и спит. Утром Анне повезло и Кристиан с Туре и Ингигерд отбыли в замок «Три короны». Именно в это время у Анны и родилось решение, что ей делать. Она просто не могла и не хотела оставаться здесь, надевать маску и притворяться, когда ей, как раненому зверю, хотелось остаться в одиночестве, все это было выше ее сил. Поэтому она велела Лотте собрать все необходимое, седлать коней и ее личным слугам сопровождать ее. Быстро нацарапав записку Ингигерд, что дескать она отправилась на богомолье в монастырь святой Клары, Анна кинулась прочь из дома.

18

Анна отправилась в аббатство святого Петра в Лунде, откуда и началась вся ее история. Они ехали туда неделю, и все это время она была как в бреду. В голове вертелся весь этот ураган мыслей и чувств. Хуже всего было по ночам, когда от переживаний не шел сон, а вспоминался мучитель Кристиан – его обворожительная улыбка, его голос, то, какими нежными были его прикосновения и как он клялся ей в любви. Все это было ее личным адом и она не знала, как все это вынесет. Была только смутная надежда, что время лечит.

В аббатстве ее приняли без лишних разговоров. Мать аббатиса решила, что настанет время и госпожа Бьельке сама все расскажет, почему она вдруг покинула этот суетный светский мир и хочет восстановить силы в монастыре. А то, что Анне надо восстановиться было видно невооруженным взглядом – госпожа Бьельке похудела и умудрилась упасть в обморок на обедне. После этого для нее упразднили постные дни, так как аббатисе вовсе не хотелось разбираться с ее деверем, почему госпожу Бьельке заморили голодом.

Проведя неделю в тиши и вдоволь позанимавшись самобичеванием Анна наконец решила, что надо просто сосредоточиться на чем-то другом. Она выказала желание довести до конца росписи в трапезной, переписывала книги со святым писанием и кажется погружение в работу и размеренную жизнь пошли ей на пользу. Еще через неделю она поняла, что надо как-то дать знать о себе Туре, что с ней все в порядке. Два дня она обдумывала два письма, одно деверю и Ингигерд, в котором без обиняков заявляла, что устала от мирской суеты и раздумывает посвятить себя богу, хотя она никогда не была особенно религиозной, второе, более подробное, с подтверждениями пораженных свидетелей, Кристиану. Еще 10 дней ушло на то, чтобы ее нарочный добрался до дома Бьельке в Стокгольме. Так что как раз перед Масленницей в доме Туре разразилось .... Нечто весьма бурное.

Мирно трусивший на смирной кобылке весь путь до столицы, но тем не менее уставший с дальней дороги монастырский гонец спокойно потягивал пиво и жевал белый ароматный хлеб на кухне, наслаждаясь отдыхом, как в кухню ворвался богатый и красивый господин в бархатном кафтане и принялся его трясти с воплями «Где она?» и «Что это за бред?» потрясая какой то бумагой. За ним с не меньшим ревом и шумом в кухню ворвался еще более солидный господин, грозивший разнести все монастыри в Швеции, лишь бы только вправить мозги этой ....дальше было слово, которое заставило посланника истово креститься. Так, на пару, Кристиан и Туре, не без усилий, но добились от посланника сведений о том, что прибыл он из монастыря святого Петра в Лунде и его отправили сама матушка аббатиса и высокородная госпожа Анна. И если Туре так и остался высказывать посланцу все, что думает и об аббатисе, и об Анне с ее эпистолярным жанром, и всех монастырях, то Кристиан был более краток. Отдав пару приказаний, он вылетел из двора дома Бьельке на своем курцере, приказав паре верных людей догонять его.

Путь до Лунда занял у него дней 5. И все это время в него в голове крутились фразы из письма, которые он не смог забыть, даже если б очень захотел.

«Дражайший господин Норденфальк» начиналось письмо. Не «мой милый», не «любимый», даже не просто «Кристиан», и уже одно это не сулило ничего хорошего. Но то, что было дальше, ввергло дражайшего господина Норденфалька в бешенство, а еще больше, в безумный страх потерять все, что ему было дорого. «Я приношу свои извинения за свой поспешный отъезд» говорилось в письме далее, «Но поверьте, я более чем уверена, что мое решение будет лучшим выходом из сложившейся ситуации. Я чувствую, что я больше не вправе занимать чужое место рядом с вами, которое принадлежит другой. В этом нет вашей вины, просто так сложились обстоятельства, что я заняла место, которое по праву должна занимать ваша суженая, которой вы обещались и которой вы принадлежите. Никогда я не претендовала ни на что чужое и теперь не стану. Я безмерно благодарна вам за то время и теплоту, что вы соизволили мне подарить, но они должны быть адресованы другой, а не мне, потому я освобождаю вас от слова, данного мне когда-то, тем паче, что дано оно было вами под давлением моего деверя и в конкретных обстоятельствах, на которые повлиять вы не имели возможности. Я освобождаю вас от моего присутствия и искренне желаю вам счастья с девицей Магнусдоттир. Вы оба это заслужили. Для того, чтобы показать вам, что мое желание искренно и я не имею намерения возвращаться к мирской жизни, я отписываю вам, дражайший Норденфальк, все те поместья, которые были вам обещаны по брачному контракту, оставив себе лишь родовой замок Альснэс, который столетиями принадлежал роду Миннешёльд и который будет моим взносом аббатству, если я решусь окончательно отвернуться от мирской жизни. Еще раз, искренне желаю вам счастья, Анна Миннешёльд-Бьельке».

Все те чувства, что испытывал Кристиан, были сумбурными и полностью захватывали его так, что он ни о чем думать не мог и гнал коня почти без роздыху. В нем клокотал гнев – почему она решила все сама, не спросив его? Сколько же в ней спеси и гордости, что она не считается ни с чем кроме своих чувств и желаний. И с чего она решила, что занимает чужое место? Место рядом с ним – это только ее, сколько раз он должен повторять ей, что любит ее? После гнева накатывал страх – только бы успеть, неужели она и вправду хочет принять постриг? Ведь тогда он потеряет ее навсегда и даже маленький шанс переубедить эту гордячку исчезнет. Что он будет делать без нее? Он попытался представить мир и свою жизнь без этих холодных синих глаз, за которыми пряталась целая вселенная и все казалось безрадостным и унылым как ноябрьский дождь. Но хуже всего была дарственная, прилагавшаяся к письму, словно ему швырнули в лицо плату за его чувства, словно от него откупались холодно, вежливо и расчетливо и от этого волком выть хотелось. Это был уже не холод, это была арктическая мерзлота, которая выжигала хуже пламени и Кристиан чуть с ума не сошел, пока не увидел стены аббатства святого Петра близ Лунда.

19

Анна была в своей комнате, когда в ворота аббатства заколотили так, что разбудили бы мертвых до судного дня. Все внешние звуки раздражали ее в ее состоянии и она захлопнула ставни своей кельи, чтобы ни на что не отвлекаться. Тем более, что ей надо было сосредоточиться и обдумать, как оформить заглавную букву «О» в псалме для часослова. До нее доносился какой-то шум, но скоро он стих, и она не придала этому внимания. Но через очень короткое время в дверь ее кельи кто-то заскребся и в через мгновение в келью просочилась послушница Мария, которая потупив глаза передала, что госпожу ждут внизу.

-Кто ждет? – Анна начала подозревать неладное. По ее расчетам письма должны были уже дойти до Туре и Кристиана, но она не ожидала, что посыльные из Стокгольма прибудут так скоро.

-Я не знаю, какой-то господин, очень красивый, который называет себя вашим женихом, – тихо пробормотала послушница.

-Норденфальк? – поразилась Анна. – Это скорее всего посыльный от него, забери у него письмо и принеси мне. Я не желаю ни с кем общаться.

-Нет, это не посыльный, это сам господин жених, – помотала головой девочка, – Он прибыл на красивом черном коне и он очень ... Злой. Кричит на аббатису.

У Анны сердце ушло в пятки. Она скорее ожидала увидеть Туре, чем Кристиана, что тому от нее надо? Ведь она все подробно объяснила в письме.

-Я никого не желаю видеть, так и передай. Пусть отправляется обратно. – повторила Анна и вернулась к своей рукописи явно показывая, что разговор окончен.

Девочка помялась еще у двери, но ушла, оставив Анну одну. А у той вдруг сердце зашлось. Она не знала, что ей делать. Ей то хотелось кинуться вниз, к нему, чтобы увидеть еще хоть раз его улыбку, то ее захватывала горечь – зачем он сюда явился, он должен быть доволен ее решением, ведь она ушла сама, освободив ему путь к счастью. Анна решила быть последовательной и сказала себе, что от своего решения не отступит – даже последнего свидания ей не надо. Но работа не клеилась и она отбросила перо. Вдруг на лестнице, ведущей к ее комнате раздались голоса и она отчетливо услышала голос Кристиана. Анна оцепенела от ужаса.Она прекрасно понимала, какое раздражение мог вызвать ее сарказм в письме, но не думала, что уколет его так сильно, что он сам захочет с ней разобраться. Встречаться с разъяренным Норденфальком не входило в ее планы и она заметалась по комнате. Голоса приближались и Анна захлопнула приоткрытую дверь, повернув ключ – может так он поймет, что им не о чем больше говорить. Но в дверь громко забарабанили.

-Анна, открой! – это был голос Кристиана, но с незнакомыми ей нотками – никогда еще она не слышала у него такой рык . –Открой, я говорю!

Вот теперь она перепугалась насмерть. Судя по рыку, Норденфальк был в бешенстве, в каком только может быть мужчина. Поэтому она решила молчать, вдруг он подумает, что ее здесь нет. Ручку двери решительно подергали.

-Анна, открывай, я знаю, что ты здесь!

Она молчала. Дверь еще раз дернули и вдруг все затихло. Анна уже воспряла было духом, как вдруг дверь затряслась от мощного удара. Тут же раздались протестующие вопли аббатисы и других обитателей монастыря, дверь ходила ходуном и наконец слетела с петель, а в проеме показался Норденфальк, который отбросил в сторону лавку, с помощью которой он выбил дверь, и вошел-таки в келью.

Он смотрел на нее и вдруг в его глазах засветилось облегчение – Анна была в простом платье и чепце, а не в монашеском одеянии. Он видел в ее глазах страх, но она тут же выпрямилась, показывая всем своим обликом что не боится его. Кристиан подошел к ней и взял ее лицо в свои руки.

-Что ты наделала? – уже гораздо мягче спросил он. – Мы все с ума посходили потеряв тебя!

-Я же отправила письма, в которых объяснила свой уход. –Анна попыталась освободиться, но он держал крепко, хоть и бесконечно нежно. И смотрел на нее, будто не видел вечность.

-Да, я получил его. Что это был за бред?

-Это не бред! -воскликнула Анна, – Я освобождаю тебя от слова данного мне, я хочу чтобы ты был счастлив с той, которую любишь! Я вам мешать не буду.

-И сколько раз я должен повторять, что люблю тебя? Сколько еще раз мне говорить это, чтобы ты поверила?

Она молчала.

-Я не знаю, что за муха тебя укусила, кто тебе что наплел, признаю, что я и сам виноват, но я был вымотан и сказал тебе, что все потом расскажу. Почему ты решила за меня тоже? Я не хочу, чтобы ты уходила, ты мне нужна.

Анна горько усмехнулась.

-По твоему поведению я тебя скорее раздражала и мешала. Когда не хотят чтобы кто-то уходил, его не гонят. И не целуют тайком красивых девиц в Даларне.

Кристиан выдохнул. Так вот в чем дело? Он со своих людей три шкуры снимет ....

-Я же сказал тебе, что все расскажу, мне надо было придти в себя.... Анна, я люблю тебя и никого больше. То, что я поцеловал Бригитту – возможно тебе это не нравится, но у меня была своя жизнь до того, как наши пути пересеклись, и я не могу отрицать это. Это был всего лишь прощальный поцелуй, на долю секунды, я будто точку поставил. – он помолчал. – Мне нужна только ты, я готов сделать что угодно, только чтобы ты мне поверила. Я уже много раз говорил тебе, что люблю тебя и буду говорить снова и снова, только не уходи. Я твой. И ничей больше.

Анна чувствовала, что ее оборона тает. Его глаза, смотревшие на нее с такой тоской и нежностью, руки, державшие ее плечи, голос, ставшим таким ласковым и грустным, все это заставляло ее душу и сердце волноваться. Кристиан почувствовал ее смятение и сделал то, что казалось ему единственно верным, прижался губами к ее лицу, покрывая его мелкими быстрыми поцелуями и шептал «люблю тебя, люблю». Но именно это возымело противоположный эффект – Анна, почувствовав, что она от этого сдастся, начала вырываться.

-Нет, нет, не надо, прошу тебя, зачем лгать?

У него опустились руки. Что еще он должен сделать, чтобы она ему поверила? Разве он не доказал свою любовь, примчавшись сюда без отдыху, тем что раз за разом говорит ей, что не сможет без нее жить? Отчаяние навалилось на него и он тихо сказал:

-Анна, я могу мир перевернуть ради моей любви к тебе, но я не смогу победить демонов в твоей голове если ты мне не позволишь. Дай мне быть рядом с тобой, потому что ты для меня все.

Анна стояла перед, как ей казалось, мучительным выбором. Ей отчаянно хотелось ему поверить, но она очень боялась это сделать. Что-то ядовитое шептало ей в душе: «Поверь ему и он снова сделает тебе больно, лучше перетерпеть сейчас, чем мучиться потом еще раз». Но с другой стороны все в ней тянулось к нему. Его присутствие согревало, как огонь в холодную ночь, и она ловила себя на том, что всё в ней тянется к нему — душа, сердце, тело. Рядом с ним она чувствовала себя защищённой и нужной, и от этого рождалось странное, сладкое счастье, которое невозможно было отрицать. Совершенно бессознательно она сделала шаг у нему и посмотрела ему в глаза, словно пытаясь найти ответ там.

-А если я поверю тебе, Кристиан Норденфальк, что тогда? – тихо спросила она.

-Тогда я буду доказывать тебе каждый день, что ты не ошиблась. – прошептал он, взяв ее руку в свою.

На сей раз она не сопротивлялась, позволила себя обнять и какое-то время они так и стояли, прижавшись друг к другу. Затем Кристиан спросил, заглядывая ей в глаза:

-Ты готова уехать со мной? Прямо сейчас?

Анна улыбнулась:

-Ты не готов ждать, когда я сама приеду?

-Нет, черт меня раздери, совсем не готов. Кто знает, что взбредет тебе в голову в очередной раз, а я не хочу терять тебя от слова совсем.

Анна рассмеялась, а он схватил ее в охапку и понес вон из комнаты. Анна возмущенно отбивалась:

-Кристиан, что ты делаешь? Поставь меня на место сейчас же! Я прекрасно могу идти сама!

-Ну уж нет, – пробормотал Кристиан, – я теперь тебя не выпущу до первой церкви, где нас обвенчают и ты не станешь моей. И даже еще тогда подумаю.

Анна трепыхнулась еще несколько раз, но Кристиан крепко держал ее и она сдалась.Конечно, она могла позвать на помощь монастырскую стражу, обратиться к матушке аббатисе, взиравшей на все это безобразие с пораженным видом, но .... Ей не хотелось. Она закрыла глаза и в ее голове пронеслось: «Будь, что будет, видно все же суждено так, чтоб наши судьбы соединились. А к добру, или к худу – это в моей власти. И его».