14-й бактун: Эра Нового Солнца
Глава 1. Дважды виновен
Последний подход. Считаю приседания: одиннадцать, двенадцать. На двенадцатом ноги уже почти не слушаются, но заставляю себя встать. Держу спину прямо. Сейчас закончу, и можно будет ссутулиться. Обожаю это чувство. Кирюша меня вечно ругает: «Ты такая мелкая, ну собери свои лопатки, будешь казаться выше!» А мне не хочется постоянно думать об осанке — только на тренировке.
Ставлю штангу на фиксаторы. Хорошо, что зал новый и каждый тренажёр прорезинен. Удобно — не слышно металлического грохота. Пахнет свежим покрытием и едким лимонным антисептиком. Вдыхаю запах полной грудью, чувствуя приятное изнеможение в теле.
Отличная вышла тренировка.
Поправляю лямку и поднимаю глаза на зеркало во всю стену. Обзор тут же перекрывает чья-то широченная спина. Прямо за мной застыл бородатый мужик. Выкатил грудь колесом, напряг все мышцы, какие только было возможно.
Видимо, извилины напрячь забыл, — ухмыляюсь я. Хотя форма у него ничего.
Впрочем, и я в отражении смотрюсь ничуть не хуже. Новый серый костюм, урванный на распродаже, сел идеально: широкие штаны, стянутые внизу резинкой, с двумя белыми лампасами. И короткий топ.
Подхожу к скамье, где оставила бутылку с водой. Делаю глоток. Вода прохладная, стекает по горлу, освежает. Её мне всегда мало — за тренировку выпиваю свои два литра, всю суточную норму.
На экране телефона — три пропущенных от Кирилла. Ладно, наберу позже.
— Привет, Кира! — окликает меня одногруппница.
— Привет, — машу ей рукой.
— А где брат?
Ну кто бы сомневался, — мысленно вздыхаю я. Хоть бы раз для приличия спросила, как дела у меня. Ну куда уж там. Конечно это я не говорю.
— Ещё на парах. У него сегодня ТГП — теория государства и права. Всю ночь вместе эту нудятину зубрили.
— Заходите к нам в общагу. Будет диско, — она говорит что-то ещё, но я слушаю вполуха.
Юрист. И зачем выбирать такую сложную профессию? Хотя сама выбрала кинологию. От брата не далеко ушла. Зато у меня отличный немецкий бонус — ждёт дома.
Видимо, девушка это поняла и вскоре ушла к тренажёрам. Беговые дорожки стояли у панорамных окон.
Подхожу к стеклу. За ним вовсю валит снег, засыпая улицы. Внизу медленно тянутся цепочки фар, в окнах домов загораются огни, кто-то уже включает гирлянды.
Двигаюсь вглубь по коридору. По пути и у ресепшена здороваюсь с тренером и ещё с парочкой знакомых лиц.
Вот и мой шкафчик. К нему прилагается браслет, но можно наклеить стикер на смартфон. Переодеваюсь, натягиваю короткий бордовый пуховик и огромные кроссовки. Тридцать седьмой размер в них смотрится минимум на сороковой.
Пусть реплика, зато известного бренда. Не гонюсь за оригиналом — пустая трата денег.
Вот что добавляет роста, Кирюша, — ухмыляюсь собственному отражению на дверце. — Уж точно не осанка.
Тут я лукавлю.
Принимать душ в зале не стала. До дома десять минут пешком — рукой подать. Лучше отмокну в тёплой ванной.
Начинаю распутывать волосы. Брат говорит, они цветом похожи на спелую пшеницу или колос. Из-за этих непослушных кудрей зубья расчёски намертво застревают в прядях. Колос… Сравнение всегда смешило — и где он только откопал такое древнее слово? У Кирилла ведь точно такой же оттенок от природы, но он зачем-то выжигает его в платиновый блонд. Выглядит так себе.
Смотрю на свои локоны. Может, состричь? Жалко, столько лет растила. С другой стороны, такую длину удобно собирать в хвост — он получается густым, прямо-таки конским.
Натягиваю шапку. Точнее, половинку шапки, которая вообще не закрывает уши. Зато стильно.
Закидываю сумку на плечо. В этот момент смартфон в руке начинает вибрировать.
На экране высвечивается вызов. Кирилл.
Спускаюсь по ступенькам к выходу и наконец нажимаю кнопку приёма.
— Что, кто-то умирает? — ворчу я в трубку.
— Кира… — в голосе брата сквозит странный хрип, а на заднем плане слышны чужие сердитые выкрики.
Его тон заставляет замереть посреди лестницы. Шапка съезжает на глаза, я лихо сдёргиваю её на затылок.
— Уже умер. Меня забрали по подозрению в убийстве! Я не делал этого, клянусь! — орёт он, так что хрипит динамик. — Позвони маме!
Кожу обдаёт ледяным потом. Воздух вокруг будто густеет, лёгкие отказываются дышать. Сжимаю телефон до побелевших пальцев.
От бешеного стука сердца закладывает уши.
— Кирилл, подожди! Алло!
В ответ — тишина и короткие гудки. Сбросил. Или отобрали телефон.
Стою.
Позвонить маме...
Не понимаю, что нужно делать. Руки начинают дрожать, подступает тошнота.
Позвонить маме...
Не звоню. Наверное, Кирюша пошутил. Нет, близнецы так никогда не поступают. Мы так не поступаем друг с другом.
Позвонить маме...
Всё ещё не звоню. Может, мошенники? Набираю брата. Руки не попадают на нужный номер. Сбрасываю, пытаюсь ещё раз. Телефон мгновенно стынет на морозе. Декабрь. Вокруг сияют праздничные огни, от агрессивного новогоднего мерцания дико рябит в глазах.
Нахожу в контактах маму. Набираю. В трубке вместо гудков оживает автоответчик: «Абонент временно недоступен».
В голове шумит, мысли путаются. Что делать? Что мне делать?
На часах уже семь вечера. Мама должна быть дома. Если ей позвонили из полиции, она сейчас сходит с ума. А если нет? Нужно сообщить ей скорее.
Срываюсь на бег, но у перекрёстка упираюсь в пешеходный переход. Светофор горит красным, на табло обратный отсчёт: сорок два, сорок один… Секунды тянутся невыносимо долго.
Как ей всё расскажу? Кирилл там сейчас наверно сдыхает от страха. А я просто стою. Ждать больше нет сил.
Осматриваюсь по сторонам и делаю шаг на проезжую часть. Идущая по первой полосе легковушка резко клюёт носом и останавливается. Я что, всё-таки поперлась на красный? Бестолковая! — мысленно ругаю себя. Ладно, пронесло.
Проскакиваю мимо радиаторной решётки и тут же вылетаю на вторую полосу. Из-за стоящей машины не заметила грузовик. Он несётся прямо на меня. Водитель бьёт по тормозам, воздух прошивает оглушительный скрежет резины по льду.
Время будто останавливается. Секундный ступор. Вперёд или назад? Решайся, Кира!
Бросаюсь вперёд. Успеет ли оттормозиться? Корпус махины начинает заносить, разворачивая боком прямо к бордюру. На светофорном табло сияет: двадцать девять, двадцать восемь… Краем глаза замечаю длинный хвост. У него ещё и прицеп?!
Массивный кузов пролетает в считаных сантиметрах от лица: какая чистая машина. Не то что я. Надо было всё-таки сходить в душ, — проносится в голове.
***
Какой странный сон, — думаю я, пытаясь прийти в себя. Больше ни за что не буду зубрить билеты до самого рассвета. Глаза будто песком засыпало, веки склеились. Спина ноет так, словно всю ночь пролежала на голых каменных плитах. И почему-то дико жарко. Видимо, наступил полдень — раз такое солнце зимой.
Тяну руку в сторону, чтобы нащупать Локки. Мой немец давно перерос статус щенка и превратился в огромного пса размером с кабана, который наглейшим образом оккупировал половину кровати. В универе нам запрещают забирать с собой собак, но наша группа не отличается послушанием.
— Кира... — плечо начинает настойчиво трясти брат.
— Уже встаю, — хриплю я, с трудом разлепляя глаза.
— Иш-Кира, что с тобой? Ты меня напугала. Жива?
Перед глазами наконец проступают очертания Кирилла. Первая же мысль при взгляде на брата: куда делся блонд?
— Ты что, опять перекрасился?
— Что ты болтаешь… Иш-Кира-Никте…
Болтаю? Это ты несёшь какую-то околесицу.
Как же тяжело даётся пробуждение.
Щёки обжигает резкая боль. Удары сыплются один за другим — хлёсткие, но контролируемые.
— Ты совсем одурел, Кирилл?! — Я перехватываю руку, осаживая брата.
Остатки сна наконец отступают, уступая место раздражению. А следом крошечными кусками начинает возвращаться память. Так… стоп.
Жива? Вокруг больничная палата? Значит, грузовик не раздавил меня, а Кирилла выпустили? Он не виноват!
На радостях резко подскакиваю, но мир вокруг тут же пускается в пляс, а перед глазами вспыхивают чёрные пятна со светящимися искрами. Надо всё-таки сдать ферритин, — мелькает мысль.
Когда зрение возвращается в норму, первым делом проверяю конечности. Руки, ноги — целы.
Фух. Ничего не оторвало. Тут же вспомнились жуткие документальные фильмы про аварии и катастрофы, которые мама смотрит по пятницам.
Кирилл ошарашенно таращится на меня. И как только умудрился так широко распахнуть веки? Мы-то с ним никогда не отличались круглым разрезом глаз.
— Иш-Кира-Никте… — снова повторяет он.
Если честно, кулаки так чешутся, что хочется его стукнуть. Земля уходит из-под ног, но брат крепко держит за плечи, не давая рухнуть. Вообще, это наше привычное дело. Стоит резко подняться и поплыть, он тут же ловит меня и со смехом швыряет на диван или кровать. Мама потом всегда ругается, что мебель не бережём, хотя выходит весело.
Но сейчас иначе. Брату явно не до шуток. Ну конечно, глупая моя голова… Он только из полиции, — а я после аварии.
«Швыряет на кровать…» — почему-то эта мысль настырно крутится в подсознании.
Вот только никакой кровати здесь нет.
Снова нахожу глазами Кирилла. Точно, всё ещё не проснулась. Передо мной стоит брат. Такой же, как всегда, но волосы… Волосы сейчас длинные. Что? Действительно длинные, до самых плеч.
Внимательно всматриваюсь в его лицо. Теперь, без дурацкого блонда, нас едва можно различить. Лоб Кирилла опоясывает тесьма. На ней чередуются круглые, матовые бусины из молочно-зеленого нефрита и мелкие, остро заточенные вставки из чёрного обсидиана.
И серый костюм. Одеваться он всегда умел, не зря за ним столько девчонок гоняется, — гордо подмечаю я. Но такого наряда раньше не видела. Он широкий в плечах, как пиджак, только без рукавов, и запахнут, как кимоно. Снизу — широкие брюки, а на ногах — сандалии.
Стильно. Ну очень стильно. Опускаю глаза и осматриваю себя. На мне точно такое же одеяние.
Так, стоп. Сандалии зимой?
Встряхиваю головой, прогоняя лишние мысли. Это явно не больница.
В нос бьёт густой, незнакомый запах: смесь нагретого на солнце песчаника, едкого дыма из каких-то трав.
Прямо перед нами высится огромный каменный круг, сплошь покрытый причудливой резьбой. В него вложен ещё один диск, поменьше. Вокруг всё красивое, золотисто-песочное. Полное ощущение, что попала на съёмочную площадку фильма про гробницы и мумии.
Невольно усмехаюсь. Ну конечно. Вот и они.
Куда ни брось взгляд — всюду возвышаются массивные здания из необожжённой глины, сплошь покрытые сложной резьбой. Вокруг буйно цветут незнакомые раскидистые деревья с исполинскими листьями и яркими бутонами. Даже на южных курортах таких диковинных пальм мне не встречалось. А каменные диски передо мной больше всего напоминают гигантские астрономические часы.
Руки Кирилла выводят меня из ступора. Он обхватывает ладонями лицо, а затем прижимает пальцы ко лбу, проверяя температуру. На его месте я сделала бы то же самое.
— У тебя жар, — говорит он своим привычным голосом. — Воды?
От воды сейчас бы не отказалась. Пожалуйста, пусть это будет прохладная минералка, — мысленно молю я, а вслух просто киваю.
Брат отцепляет от пояса глиняную флягу и протягивает. Дико странный сон. Хотя уже настолько в него втянулась, что искренне хочу досмотреть до конца.
Делаю жадный глоток. До чего же вкусно… Заглядываю внутрь узкого горлышка. Ни одна магазинная минералка с этим и близко не сравнится.
— Лучше? — спрашивает брат.
— Да, — отвечаю я. Действительно становится легче, утренняя дурнота наконец отступает.
— Ты просто перенервничала, — утешает Кирилл. — Не переживай.
Как тут не перенервничать? После всего, что случилось? — проносится в голове, и перед глазами снова вспыхивают вчерашние кадры из спортзала и проклятый грузовик.
— Подумаешь. Обычное зачисление в Магистериум, — буднично бросает он.
Какой ещё, к чёрту, Магистериум?
Внезапно за спиной раздаётся дружный хохот и язвительный шёпот. Оборачиваюсь на звук. Так вот почему просил не волноваться! Похоже, толпа дружно потешалась надо мной, пока я валялась… в обмороке?
Кирилл замечает, как мгновенно поджимаю губы. Делает шаг вперёд, широкими плечами загораживая от этих гиен. Да, именно гиен. Смеяться над тем, кто потерял сознание, — жалкий поступок. Себе такого никогда не позволила бы. Радует одно: телефонов у них нет, на камеру не снимают.
Кирилл всегда был из тех братьев, которые поддержат и словом, и делом. Рада, что родились с ним в один день. Хоть и был меня младше на пять минут, всегда старался опекать. У подруг было иное мнение о своих. Кто-то друг друга недолюбливал, а кто-то откровенно ненавидел.
Когда спрашивали про Кирилла, я всегда ссылалась на особую связь близнецов. Позже вопрос стал задаваться исключительно по другой причине. Всем очень хотелось завести разговор о нём, и наши отношения стали шикарным поводом. Кто кого старше, и не путали ли в детстве.
Последний вопрос раздражал сильнее всего. Разнополые близнецы — как вообще нас можно спутать? Да и с именами родители не особо мудрили. Кира и Кирилл. В детстве мы оба отзывались на «Кира».
— Нас зачислили! — восхитился он, разглядывая вдалеке какие-то письменные знаки, выставленные на всеобщее обозрение.
— Ты видишь так далеко? — спрашиваю я.
— Конечно. А ты нет? Видимо, еще не до конца очухалась, — бросает он и уже рвётся туда.
— Куда ты? Кирилл? — кричу и спешу за ним.
И правда, на плотном пергаменте каллиграфическим почерком выведены около сотни имён о зачислении на низшую ступень Магистериума.
Низшая ступень… Как-то неблагородно.
А потом усмехаюсь собственной мысли: с чего вообще называю бумагу «пергаментом»? Препод по истории точно восхитился бы моими познаниями, если бы был здесь.
Брат расталкивает толпу. Я отстаю. Он хватает за руку и проталкивает путь. Подойдя ближе, присматриваюсь. Нашей прежней фамилии нет.
Брат тычет пальцем в угловатые буквы:
— Иш-Кира-Никте.
Его ладонь смещается вбок:
— А вот, смотри, Ах-Кириль-Яш…
Прочитав указанные знаки, я выпаливаю:
— Это нас так зовут?
Возглас заставляет кого-то в толпе рассмеяться. Конечно, не хочется прослыть глупой, но происходящее плохо укладывается в голове. Себя не обеляю, но кто переживёт арест брата, аварию, больницу и вот это вот всё? И не съедет с катушек?
Вслух ничего не говорю. Скоро сон закончится, и вместе посмеёмся. А сейчас ругаться не хочется.
— Иш-Кира, — твёрдо отрезает брат, оборачиваясь ко мне. — Это уже не смешно. Не выставляй себя на посмешище.
А вот тут я злюсь. Никому не позволю разговаривать с собой в таком тоне.
— Послушай, Кирилл… — выкрикиваю я, едва не тыча его кулаком в грудь.
— Кириль, — поправляет он.
— Хорошо, Кириль… — закатываю глаза и продолжаю: — Считаешь, со мной что-то не так?
— Именно, — брат вскидывает бровь и выдаёт свою обворожительную улыбку.
Как же он сегодня раздражает.
Хватаю его за локоть и разворачиваю к возвышающейся неподалёку постройке. Я не уверена, что это пирамида, но что-то древнее в ней определённо угадывается.
Делаю глубокий вдох в попытке осознать масштаб происходящего, снова смотрю на брата. Солнце нещадно палит, отражаясь от вековых, но идеально гладких каменных плит великого храма, уходящего высоко в небо.
Останавливаемся у подножия массивных ярусов-платформ. К храму, расположенному на самой вершине, ведёт крутая, отвесная лестница. Я устало опускаюсь на одну из широких ступеней.
— Кирилл… Кириль… Я буду задавать вопросы. Ладно? А ты просто отвечай и ничего больше не спрашивай.
— Хорошо, — соглашается он, присаживаясь рядом. — Если это поможет быстрее привести тебя в чувство.
— Какой сейчас год?
— Четырнадцатый бактун. Пять тысяч сто сороковой год.
— А месяц?
— Первая половина Муан.
— Цивилизация майя… — шепчу я. — Наш историк пришёл бы в полнейший восторг от услышанного. И тут же слёг бы с инфарктом от увиденного.
Становится смешно, и невольно утыкаюсь лицом в ладони, сдерживая хохот.
— Историк? Когда ты успеваешь посетить лектора по истории? — нахмуривается Кириль.
— А, забудь…
К тому наставнику, о котором говорит брат, я не ходила. Но своего историка никогда не пропускаю. Его пары всегда захватывают. Он буквально помешан на древних исследованиях и каждую лекцию увлечённо рассказывает о разных эпохах и народах. Календарь майя запомнился очень отчётливо — скоро предстоит сдать по нему экзамен.
Похоже, воображение просто разыгралось, выстроив безумный сюжет, пока я валялась без сознания в больнице.
Я тихо вздыхаю. Если всё это лишь бред в голове, то Кириллу там плохо. Интересно, что сейчас происходит в том, настоящем мире?
— Значит... ты совсем не помнишь другой мир? — аккуратно интересуюсь я.
— Нет, — спокойно отзывается брат. — Мне не являются способности, как тебе. Но если удастся осилить высшую ступень, то я определенно выберу Клан Небесного Кецаля. Стану пробужденным в ночи.
Брат понимает меня неправильно. И что вообще значит «как тебе»? Какие-то кланы, ступени обучения, Магистериум… Голова идёт кругом. Если всё это — затянувшийся бред, то пора наконец просыпаться. Я набираю в лёгкие побольше воздуха и кричу во всю мощь. Крик получается настолько пронзительным, что Кириль испуганно подскакивает на месте.
Здорово! — воодушевляюсь я. — Ещё ни разу во сне мне не удалось издать звук. А тут получилось.
— Так, всё. Идём. Тебе нужно к лекарю. — Для брата дикое поведение, похоже, становится последней каплей.
Я молчу и плетусь следом. Пусть ведёт. Может, местный знахарь подскажет, как разорвать оковы душного кошмара.
Идём недолго. Дорога снова выводит к огромным каменным дискам, которые заметила при пробуждении. Теперь удаётся изучить их детальнее — передо мной высится монументальный календарь майя. На монолитных кругах выбиты сложные глифы четырнадцатого бактуна.
На площади вокруг колёс бурлит огромная толпа — странно, что не обратила внимания раньше.
Внезапно воздух прорезает оглушительный, утробный рёв ритуального рога. Гул настолько низкий, что внутри всё сжимается. Многотысячная толпа мгновенно смолкает и в страхе расходится в стороны, освобождая проход.
В нос резко ударяет тяжёлый дух пещерной сырости — жрецы появляются будто ниоткуда, в чёрных накидках, которые тянутся за ними длинным шлейфом. На поясах зловеще поблёскивают огромные крючья, напоминающие серпы. Лица скрывают жуткие деревянные маски летучих мышей с оскаленными клыками и чёрным обсидианом вместо глаз. Секунда — и они наваливаются на Кириля. Брата жёстко скручивают сразу несколько пар рук, безжалостно заламывая локти за спину.
— Ах-Кириль-Яш! — громом разносится над площадью суровый голос старшего жреца. — Вы обвиняетесь в убийстве мага из клана Пожирателей Эха, верного слуги Камазотца, сына великого мейстера.
У меня перехватывает дыхание. Оцепенение накрывает с головой.
— Я не делал этого! Я не виноват! — отчаянно кричит брат, безуспешно пытаясь вырваться из железного захвата. Его волокут прочь, и в этот момент он поворачивает ко мне искажённое ужасом лицо: — Иш-Кира! Сообщи матери!
Глава 2. Обсидиановое зеркало
Веки невыносимо печёт. Ноги словно вросли в землю. Кирилла уводят, и он исчезает за глухим чёрным пологом — из той же зловещей ткани, что струится на мантиях жрецов.
И с чего я вообще взяла, что это жрицы? — вспыхивает мысль. Наверное, в памяти всё-таки отложилось что-то из лекций.
Экипаж трогается, и я провожаю повозку взглядом. Внутри всё клокочет от страха — точно так же, как в прошлый раз.
Терпеть не могу плакать. Как по мне, слёзы — это глазной цистит. Такая же пренеприятная, изматывающая штука. Он случился со мной однажды, когда застудила ноги, гуляя под дождём с Локки. Пёс тогда был ещё совсем щенком.
Поднимаю голову к небу. Какое же оно ясное! Лучи мягко касаются кожи. Пара солёных капель всё-таки выкатывается, но я держусь. Всего минута — и возьму себя в руки. Обещаю… а потом первым делом найду маму.
— Эй, своенравная Иш-тáбай! — раздаётся позади голос.
Должно быть, звали не меня. Моё-то имя тут — Иш-Кира-Никте. Моргаю, стряхивая с ресниц слезинки, и осторожно поворачиваюсь на звук. Ох уж это любопытство...
В мою сторону направляются трое. Первая мысль — жрицы. Но наряд другой.
Всматриваюсь ещё внимательнее, аккуратно растягивая веко. Как бы пригодились линзы! Интересно, что будет, если их не вытащить — например, когда долго лежишь без сознания… Думаю об этом, в то время как троица приближается.
Пока прикидываю варианты событий, тот, кто назвал меня своенравной, подходит почти вплотную. Остальные останавливаются чуть поодаль.
Пространство между нами заполняет чистый аромат хлопка и водяной лилии. Странное сочетание: этот запах мгновенно окутывает прохладой морозного утра, чуждой для великой Майя.
Пока размышляю, как правильно ответить, юноша с силой перехватывает мою руку и сжимает её. Больно.
— Куда вы дели обсидиановое зеркало? — выпаливает он.
— Тоже мне… — пытаюсь освободиться из железной хватки. — Ты что, совсем больной? Какое ещё зеркало? Я тебя-то впервые вижу!
Страх мешается с раздражением. Не прошло и часа в новом мире, а я уже опять куда-то вляпалась! — ругаю себя.
Парень усмехается так, что внутри пробегает неприятный озноб.
— Братца твоего уже пленили. Дело за малым… — он всё так же не выпускает мою руку. — Не расскажешь — себе хуже сделаешь.
Наклоняется прямо к уху, обжигая дыханием шею.
Хм… — выдыхаю я через нос, с силой сжимая губы. Думает, напугает? Нет уж. Сдаваться нельзя.
Вскидываю голову и смотрю ему в упор, не моргая.
Прямой, уверенный взгляд, — вспоминается голос старшего кинолога. — Собака считывает страх мгновенно. Отведёшь взгляд первым — покажешь, что ты жертва.
Какой абсурд творится в мыслях. Он сыплет угрозами, а думаю про дрессировку.
И лишь в этот момент понимаю, что макушкой едва достаю ему до подбородка. Видимо, недавние события сильно выбили из колеи. И в прямом, и в переносном смысле. Если событием вообще можно назвать грузовик.
— Кирилл не виноват! — уверенно говорю я.
Мне совершенно плевать, как нужно произносить его местное имя. Я дёргаю плечом, пытаясь освободиться. Но делаю только хуже. Он притягивает меня рывком к себе так, что лопатками касаюсь его груди.
— Ах-Кириль-Яш убил мою сестру! — громом разносится надо мной его голос. — До сегодняшнего дня не было доказательств… Но он оступился, убив и сына мейстера. Тело того ещё не разложилось, и у нас есть тридцать дней, пока его душу не заберёт Владыка Смерти.
Вырваться всё так же не получается.
— Я ни за что не поверю, что брат мог причинить кому-то вред…Ты ещё и свою сестру приплёл...
Вижу , что доказывать это бесполезно, себя бы вызволить…
— Послушай, — говорю я как можно ровнее, пытаясь унять дрожь и тревогу в голосе, — я понятия не имею ни про какое обсидиановое зеркало, ни про Шибальбу, ни про Владыку Смерти. Отпусти меня… Прошу…
Приходится соврать, чтобы скорее освободиться. Про Шибальбу, конечно, не слышала только ленивая — подземное царство мёртвых, если коротко.
Хмыкаю. Звук получается громче, чем нужно. Вижу, как он прищурился. Наверное, не поверил мне — слишком уж резко переменилось его выражение лица. Краешек губ дрогнул в улыбке, хотя ещё минуту назад его холодный взор пылал синевой.
Знал бы ты, что ваша цивилизация вообще не должна была дожить до сегодняшнего дня, а оборваться ещё в две тысячи двенадцатом, — отмечаю я про себя.
— Прочь, — говорит он и ослабляет хватку.
Приходится растереть запястье — оно аж затекло от его захвата. Теперь по руке бегут мурашки. Делаю резкий шаг назад. Но тут же шиплю от боли.
Вот чёрт, волосы…
Кошусь на собственные кудри и вижу, что они намертво запутались в камнях на его одежде.
— Этого мне хватало, — раздражённо шиплю я, пытаясь повернуться так, чтобы не тянуло.
— Эк-Мир-Тахиль! — разносится хохочущий голос. — Что, вцепилась в тебя и не отпускает?
Смотрю в сторону и вижу, как те двое ехидно улыбаются, приняв самую наглую позу. Сразу видно — кто чей прихвостень.
Локоны не поддаются. А он только смотрит сверху вниз:
— Поторапливайся…
— Думаешь, мне это доставляет удовольствие? — бросаю я злобно.
— Думаю, да, — отвечает он, и его улыбка кажется мне предельно злорадной.
Такие ровные зубы, даже без брекетов прямые, — изумляюсь про себя, не переставая распутывать пряди.
Его дружки начинают присвистывать.
Видимо, чаша его терпения переполняется. Он с силой вырывает их из бусин, и я вздрагиваю от боли. Несколько оторванных волос остаются на его одежде.
Какой же мерзкий тип…
Замечаю, что его наряд запахнут точь-в-точь как мой. Покрой один в один, но на этом сходство заканчивается. Моя форма — простая, серая, а его — чёрная, словно смоль. На плечах и поясе расшита багряными узорами с алыми поблёскивающими камнями, за которые и зацепились мои кудри.
Последний локон — и я свободна.
— Наконец-то, — бросает он, на ходу задевая меня плечом. Проходит мимо, но на секунду всё же останавливается. Даже не глядя в мою сторону, добавляет: — Не надейся, Иш-табай, что твоему брату сойдёт это с рук. Если и ты в этом замешана… пощады не жди. Мой клан расправится и с тобой, и с братцем.
— Ни в чём я не замешана! — выкрикиваю ему вслед.
Юноша резко оборачивается и снова бросает на меня злобный взгляд. Его рука взлетает к голове, поправляя причёску. Густая тёмная чёлка то и дело падает ему на лицо. Я вижу, как он отбрасывает её, но несколько непослушных прядок снова сползают к щекам. От висков до ушей всё коротко подстрижено — почти выбрито.
Всегда думала, что майя должны носить длинные, — мелькает в мыслях, пока я наблюдаю за тем, как эти трое удаляются. Видимо, даже у них мода меняется.
Оглядевшись по сторонам, вздыхаю. Теперь нужно найти путь домой.
Так, Кира, подумай.
Я устало растираю виски.
Надо узнать у кого-то дорогу. Мама в нашем мире — судья. Может, и тут начать с этого? Дом судьи наверняка все знают.
Решаю, что нужно уйти с площади, раз всё равно она пуста. Иду к храму, где мы с Кирюшей недавно беседовали. Надеюсь, не придётся подниматься по отвесной лестнице и что кого-нибудь встречу у ступенек.
По пути прохожу мимо рощи с какими-то странными плодами. Широкие глянцевые листья свисают до земли, а прямо на толстом стволе и ветках висят крупные вытянутые стручки всех оттенков заката — от жёлтого до багряного.
Какао-бобы. Всегда мечтала увидеть их вживую. От размышлений меня отвлекает чей-то выкрик.
— Иш-Кира!
Слышу голос, на этот раз зовут именно меня.
Навстречу мне бежит девушка. На вид моя ровесница, лет семнадцати-восемнадцати.
— Слава Ицамне, я нашла тебя! — восклицает она и тут же заключает меня в объятия.
Я растерянно вскидываю руки. Не ожидала такого напора и нежности. Мгновение мешкаюсь… Понимаю, что, наверное, нужно обнять её в ответ. С меня не убудет, — думаю и заключаю её в объятия.
Она отстраняется, но продолжает держать меня за плечи.
— Я отлучилась по делам, а тебя и след простыл. Говорят, с Ах-Кирилем ушла, — твердит она довольно ворчливо, упирая руки в боки. — Искала вас. А потом слышу сплетни, что его забрали… К счастью, неправда, да?
Она смотрит на меня с надеждой.
— К сожалению, правда. — От досады потупляю взгляд, и чувство безысходности снова наполняет меня изнутри.
— Бедная ты моя, Иш-Кира, — продолжает она. — Я верю, что он никому не причинил зла. Некроманты во всём разберутся.
Некроманты? Что-то вроде следственного комитета? — всплывает в голове догадка. — Следователи да патологоанатомы… Я усмехаюсь про себя. Остаётся надеяться, что проверка будет тщательной и честной. Верю, что брат невиновен.
— Конечно. Ах-Кириль… Добрый… — соглашаюсь я с ней.
О Боже… Имя я называю правильно. Видимо, начинаю привыкать, и сейчас мне это только на руку. Раз я в другом мире, нужно постараться не выдать себя, чтобы не приняли за сумасшедшую.
— Идём, — она уже тянет меня за собой. — Надо скорее сообщить вашей Батаб.
Батаб — значит судья, — догадываюсь я.
Решаю переспросить:
— Судья?
— Ага. Ты же ещё не успела, верно, рассказать маме?
— Верно, — отзываюсь я, радуясь такой удаче.
Не знаю, кто эта девушка, но она очень располагает к себе. Она за секунду разрешила все мои метания.
Пока идём, я разглядываю её с головы до ног. Вокруг лба, скрывая его до самых бровей, плотными кольцами намотан серый тюрбан. Фактурная ткань ложится слоями, образуя ровный венец. Из самого центра кольца высоко вздымается тугой пучок волос. В остальном одежда такая же, как у меня. Ещё один интересный элемент: в мочках ушей у неё растянуты тоннели, в которые вставлены большие нефритовые кольца. По мне, так прошлый век. Хотя век действительно прошлый.
Какая ирония… За что себя уважаю, так это за отличное чувство юмора.
Вскоре мы подходим к поселению, где стоит порядка пятидесяти небольших, побеленных известью домиков. Аккуратно подстриженные кусты, вымощенные камнем дорожки… Всё достаточно скромно, но прилично. Я бы даже сказала — красиво. Если, конечно, забыть о колоссальном размахе архитектуры на главной площади.
Пекло нарастает. Судя по всему, уже полдень.
Оглядываю строения: которое из них моё? Краем глаза замечаю длинные клумбы под окнами одного из домов. В них цветёт белая плюмерия. Значит, наш! Я тихо ликую: мама обожает эти цветы и всегда ими восторгается.
Мы заходим в дом.
— Мама! — кричу прямо с порога.
В ответ — тишина. Видимо, не слышит.
— Мама! — зову ещё громче, проходя вглубь коридора.
Из дальней комнаты наконец показывается силуэт. Внутри всё обдаёт радостным теплом, я уже предвкушаю объятия, но… что-то не то. Что-то в её очертаниях кажется чужим. Я прищуриваюсь: глаза ещё не привыкли к полумраку после ослепительного уличного солнца. Навстречу мне выходит абсолютно чужая женщина.
Я замираю, боясь сделать даже вдох. Сердце бешено колотится где-то в горле.
— Мама?.. — дрожащим голосом шепчу, до последнего надеясь на чудо.
— Её нет, милая, — отзывается незнакомка. — Батаб уехала в Дом совета. Не будет порядка трёх месяцев, а то и полугода.
Что?! Каких ещё месяцев?!
Я оседаю прямо на пол.
Мама могла помочь Кириллу… У нас ведь был настоящий семейный подряд, общее дело. Все связаны с законом. А толку от этого сейчас? Брат под арестом за убийство, мама уехала на другой конец света — шутка ли, полгода пути! Наверное, вообще на другой континент.
Я начинаю по-настоящему злиться на неё.
Что делать? Что мне теперь делать?!
Я закрываю лицо руками и с силой растираю лоб.
— Ой, милая, зачем на пол уселась? Плиты холодные, — говорит женщина, наклоняясь ко мне. — Сак-Зазиль, помоги мне её поднять.
Сак-Зазиль… Хорошо, теперь я знаю, как её зовут — видимо, мою подругу. По-нашему, наверное, Зина.
Они обе хватают меня, пытаясь поднять.
—Я сама. Не позволю себе на столько распустить нюни. Я резко вскакиваю, но они упорно продолжают держать меня под руки.
—Чего это с ней? Прознала про брата? спрашивает женщина у Зазиль.
—Ага...да и мы с утра на ногах, Оточ. Ещё не ели… Не покормишь нас, может Иш-Кира почувствует себя лучше — спрашивает Зазиль.
Видно, Оточ — это смотрительница дома, догадываюсь я.
Вдруг и правда понимаю, что не ела со вчера. Желудок сжался, и к горлу подкатила голодная тошнота.
— Ай, что ж это я… Конечно, милые, пойдёмте-ка, — всплёскивает руками Оточ. — У меня фасоль как раз подспевает.
Мы проходим почти через весь дом. Посреди пола треугольником лежат три крупных закопчённых камня — древние, как сам мир. Между ними лениво лижет дрова живое пламя, и воздух наполняется сухим теплом и горьковатым древесным дымом. На камнях установлен тяжёлый диск. Оточ ловко подцепляет ложкой тесто из миски — и оно шипит, выпуская душистый пар.
Мы усаживаемся за стол. Хозяйка переворачивает тонкие лепёшки — те вздуваются и румянятся на глазах. Рядом в пузатом горшке мерно булькает фасоль, и от этого звука у меня ещё сильнее урчит в животе.
Оточ приносит нам кувшин для омовения.
— Калабас подан, — мойте руки и приступайте к трапезе.
Через минуту на столе появляются явства.
Лепёшка так и хрустит — тонкая, румяная корочка, а внутри — мягкий, горячий мякиш, от которого струится сладковатый аромат кукурузы и дымка. Я откусываю, и у меня тут же зажмуриваются глаза. Тёплое тесто тает на языке, рассыпается золотистыми крошками. Как же вкусно… Надо будет узнать рецепт.
— Не горюй, — мягко произносит Оточ, присаживаясь рядом с нами. — Говорят, высшие некроманты будут работать над телом сына мейстера. Покойный был очень богат, так что самые лучшие съезжаются со всех концов.
— Это точно, — отзывается Зазиль. — Слышала, даже Высшей ступени Магистериума разрешили присутствовать.
— Ах, Зазиль! — Оточ легонько бьёт её льняной тряпкой по плечу. — Всё то узнаешь первой. Какая ж сплетница…
Я смотрю на Оточ: она ругается, но глаза добрые. В уголках залегли лучики морщин, а накидка цвета выцветшей глины добавляет ей возраста.
Вижу, как грустно улыбается Зазиль. Она берёт меня за руку и смотрит прямо в глаза:
— Некроманты заглянут в сознание покойного, увидят последние его минуты при жизни. Я уверена, Ах-Кириля там не будет. Лишь бы обошлось без обсидианового зеркала…
Я тут же вспоминаю слова того парня и невольно тру руку. Смотрю — на ней уже проступили синяки. Имя его крутится на языке… Эк… Мир… Мир…
Мирослав, — фыркаю про себя. Пусть пока будет Мирослав. Он что-то говорил мне про такие зеркала…
— А что не так с зеркалом? — спрашиваю я, почему-то понижая голос до шёпота.
— Не слушай её, — тут же вмешивается Оточ и злобно смотрит на девушку. — Типун тебе на язык.
Зазиль лишь строит недовольную гримасу.
Оточ переходит на полушёпот, испуганно оглядываясь по сторонам — словно из ниоткуда может выйти кто-то чужой и погубить нас всех.
— Говорят, осколок нашли у покойного. В нём отразился Ах-Кириль… — Оточ испуганно закрывает рот ладонью.
— Так… — Крупицы информации уже есть, а это половина дела.
Посчитав своим долгом просветить нас, она продолжает:
— Видно, покойный открывал врата в Шибальбу. Хотел воскресить свою Яха́виль…
— Свою любимую, — тихо уточняю, переводя очередной термин.
— Верно…
— Но при чём тут мой брат?! — в отчаянии восклицаю, чувствуя, как к горлу снова подкатывает ком.
Оточ начинает качать головой:
— Его видели с ним последним. И с ней, незадолго до её гибели… Забыла, милая? Мать ваша за этим и уехала в Верховный совет — разбираться. — Она снова качает головой. — Ой, не во время, как же не во время…
— Ну что там дальше? — отзывается Зазиль в нетерпении, дохлёбывая последнюю ложку фасоли.
— Говорят, девушка была Яха́виль и для нашего Ах-Кириля! Такой юный… — Оточ со вздохом покачивает головой. — А она-то вдвое старше.
«Для Кирилла?!» — внутри всё переворачивается от шока. Пазл мгновенно складывается в жуткую картину: у брата была связь со зрелой женщиной. Да ещё и с чужой… Неужели я так мало знаю о собственном брате?
Женщина словно что-то осознаёт, резко замолкает и нервно одёргивает подол, сбивая невидимые пылинки.
— Болтливая ты женщина, Оточ… — ругает она себя. — Не приведи Ицамна, кто услышит!
Мы ещё немного сидим в тишине, каждый погружён в свои мысли, доедая остатки обеда.
Голос Зазиль разрезает тишину. Она встаёт из-за стола:
— Мне пора. Увидимся завтра в Магистериуме. Ты придёшь?
Наверное, не самая плохая идея — пойти туда. Может, удастся узнать ещё больше информации. Лучше так, чем сидеть сложа руки.
Я молча киваю. Она наклоняется, целует меня в макушку и уходит.
— Иш-Кира! — зовёт Оточ. — Пойди сюда, приведи себя в порядок.
Я оглядываю свою одежду — насколько это возможно. Вроде не грязная, но освежиться не помешает.
Прохожу в комнату, но не обнаруживаю там ни Оточ, ни места для мытья. Она зовёт меня снова. Пойдя на звук, выхожу во внутренний дворик.
Там высится приземистая каменная постройка с куполообразным сводом. Чтобы попасть туда, приходится согнуться в три погибели. Сразу за порогом располагается горячая каменная чаша с водой, которую освещает лишь отблеск очага.
Я полностью скидываю одежду. Как беспечно с моей стороны — не взять с собой чистую! — мысленно ругаю себя за оплошность. Полностью погружаюсь в воду.
Тяжёлый, влажный пар поднимается к потолку, пахнет горькими травами. Я принимаюсь поливать водой макушку. Силы окончательно покидают меня. Я сама не замечаю, как проваливаюсь в глубокий сон.
***
Кирилл! Наконец-то я тебя вижу! — думаю и несусь к нему.
Бег даётся с огромным трудом, ноги почти не слушаются — так бегут разве что под водой. Брат стоит передо мной, но вижу его очень расплывчато. Его глаза закрывают чьи-то чужие ладони. Он улыбается. Улавливаю очертания девушки — это Яхавиль? Образ уплывает, словно дымка.
Я всё пытаюсь докричаться:
— Кирилл…
Он не слышит.
Отчётливо проступают её запястья: ухоженные руки, длинные пальцы. Наверное, такими хорошо играть на пианино. Но на большом… сплошное чёрное пятно. То ли отбила, то ли прищемила чем.
Вдруг брат оборачивается и смотрит сквозь меня. Лицо мгновенно меняется, но деталей не разобрать.
— Кирилл! — зову я снова, отчаянно пытаясь добежать.
Не выходит. Всё кругом замирает, его силуэт тает.
Проступают массивные дубовые двери, на которых сидит зловещая птица. Они распахиваются, и брат заводит девушку себе за спину, словно пряча её. Замечаю только край её волос, но не могу разобрать цвет. Лица по-прежнему не видно.
Кирилл резко вырывает из рук вошедшего зеркало из… обсидиана? Что?! Нет! Зеркало, через которое можно пройти в Шибальбу.
— Кирилл! — кричу и… просыпаюсь.
Оточ бесцеремонно вытягивает меня, нагишом, на улицу прямо из пристройки. Судя по всему, я просто отключилась прямо во время мытья.
— Чуть не угорела! — кричит на меня женщина и с размаху кидает мне хлопковую скатерть.
Кое-как заворачиваюсь в ткань. Становится дурно, из носа хлещет кровь.
Оточ пытается привести меня в чувство, бормоча что-то себе под нос:
— Говорила я твоей матери… Онейромант ты! Чистой воды онейромант.
Глава 3. Прядущая морок
Онейромант? — переспрашиваю я у Оточ, запрокинув голову, чтобы кровь перестала течь. Слышала, что подобное делать нельзя. Но кто меня остановит? Всю жизнь с братом так и справлялись. Носы разбивала не раз: и свой, и чужие. Но это тогда. Сейчас вполне считаю себя милой и вежливой девушкой.
— Спорить будешь? — Оточ растерянно всплёскивает руками и качает головой. — Вещие сны даром не приходят. Столько сил потеряла, девочка, восстановиться бы к утру… А то как в Магистериум пойдёшь?
Видимо, решает, что я возражаю.
Кровь потихоньку останавливается, и мне уже не нужно так высоко задирать подбородок. Смотрю вверх.
— Неужели уже закат? — спрашиваю вслух.
Небо медленно остывает, переходя от ослепительно-голубого к мягкому персиковому, а по самым краям и вовсе к алому, с бурыми прожилками. Вместе с угасающим солнцем спадает и дневная жара.
Сколько же времени пробыла в воде? Часов пять, не меньше. Ещё бы после этого не чувствовать себя корытом.
— Оточ, — вопросительно тяну я, поднимаясь на ноги, — расскажи мне подробно, что ты знаешь?
Оточ молчит, помогая брести к дому.
Меня едва покачивает, но это пустяк, и опять задаю вопрос уже более уверенно.
— Что ты говорила маме?
Женщина вздыхает:
— Пойдём в дом, там и поговорим. Чего на пороге-то языками чесать.
Она осторожно озирается по сторонам, а после добавляет:
— Иш-Кира, не пущу тебя больше в темаскаль. Плаваешь там, а мне потом переживай — жива ли, мертва ли. Так и утопнуть недолго. Ходи-ка лучше грязная.
Темаскаль — так вот как называется эта баня. В целом очень похоже на хамам, только атмосфернее.
Мы проходим внутрь.
— Оточ… — я не унимаюсь.
Та, видимо поняв, что от меня не отвязаться, недовольно отзывается.
— Передавайся, Иш-Кира, потом приходи в переднюю. А я заварю-ка нам какао. Какой ты желаешь, милая: Криольо или Патахте?
Мгновенье думаю и отвечаю наугад:
— Патахте. Звучит благороднее. Хотя ни разу не пила ни то, ни другое. Только обычный из банки.
Оточ одобрительно кивает и скрывается за пёстрой циновкой в арочном проёме. Остаюсь одна и решаю осмотреться.
Комнат в доме немного, но они достаточно просторные и светлые. Куда ни загляну — под самым потолком к стенам крепятся соломенные гамаки. Несколько скамей, покрытых цветастыми коврами, да порядка дюжины маленьких круглых столиков-пеньков, на которых аккуратно сложена одежда.
Выбираю на удачу и прохожу к себе. Похоже, угадала.
Утираю нос и руки, на которых осталась кровь. Накидываю домашнее платье — оно совсем лёгкое, сквозь ткань просвечивают даже ключицы. Скромная зелёная кайма проходит по подолу и горловине. Какой приятный запах! Вдыхаю аромат: пахнет чистой речной водой и пряным мылом. Вкусно.
— Иш-Кира, не засни там опять! — зовёт Оточ.
Ну что за ворчливая женщина! Усмехаюсь и иду на звук.
Нахожу её у очага — она подбрасывает в огонь поленья.
— Садись рядом, — ласково говорит Оточ, указывая на мягкие покрывала, расстеленные прямо на полу.
Я тихонько опускаюсь, и мне протягивают глиняную миску с горячим напитком.
— Расскажи мне всё, что знаешь…
Женщина с минуту молчит, будто не решается начать разговор, а я сгораю в нетерпении. В первую встречу она показалась более болтливой, а тут и тесками ответы не вытянуть.
— Что ты говорила маме… — слегка оттягиваю кайму у горловины и без того свободного платья, даже вечером чувствуется духота, — и почему ты решила, что я…?
— Прядущая морок? — перебивает Оточ. — Не первый день живу, милая. Всякого повидала…
Женщина глубоко вздыхает.
— В великой Майя это искусство постигают в Магистериуме Кукулькана, как и ещё пять оставшихся искусств. Однако не все могут даже поступить на низшую ступень, не говоря уж о том, чтобы освоить высшую. Вам с Ах-Кирилем очень повезло.
Оточ наклоняет чашу и отпивает глоток. Я поступаю так же. Горячий шоколадный напиток обжигает горло. Оточ продолжает:
— Шесть великих кланов уже четырнадцатый бактун совершенствуют магию и оттачивают мастерство. Клан Прядущих морок — это высшая ступень Магистериума. Выше только клан Жрецов Времени — безусловная власть. Они отвечают за наш календарь, но почти недосягаемы.
Я внимательно слушаю, стараясь не упустить ни единой детали.
— Одно дело постичь искусство. Но совсем иное — обладать истинным талантом…
Она говорит убаюкивающе, и веки тяжелеют под её шершавый шёпот.
— Если искусство можно постичь, — спрашиваю у неё, зевая, — чему ты так удивляешься?
— Без обучения, без долгих и опасных духовных практик истинные сны не снятся смертным, тем более неофитам.
Неофиты — это, видно, новички, что поступили в академию, — прихожу я к выводу.Потом надо будет аккуратно поспросить, верно ли думаю.
Что значит «не снятся смертным»? Внутри всё холодеет. Безуспешно пытаюсь согреться, крепче сжимая в руках горячую чашу. Вопросов становится всё больше, а ответов не прибавляется.
Оточ, видимо, замечает, как я замираю. Тут же отставляет чашку и вскакивает:
— Милая… Напугала тебя. Не слушай болтливую Оточ. Может, сны твои и не вещие вовсе. И напридумывала ерунды. — Она ударяет себя ладонью по лбу. — Недаром Батаб не поверила.
Молчу, пытаясь переварить всё, что сегодня произошло, и её новые слова.
Прежде чем уйти, всё же спрашиваю:
— А какие ещё пять кланов?
— Всё, ложись-ка спать. Завтра и узнаешь, коли подзабыла.
Наверное, поспать сейчас будет единственным правильным решением. Иду в комнату, кидаю взгляд на гамак. Нет уж, корячиться и лезть туда не собираюсь. Ложусь на ковёр. Неожиданно мягкий, — отмечаю я про себя.
Сон не идёт. Снова и снова прокручиваю в голове прошедшие сутки. Сильно сжимаю глаза и начинаю считать до ста. Один… два… три… Пожалуйста, пусть проснусь дома, в своей кровати. Хочу, чтобы это всё оказалось просто сном. Чтобы никакого ареста не было. Ни в том, ни в этом мире.
***
Солнце лупит прямо в глаза. Я осторожно раскрываю один — в надежде проснуться дома.
Выдыхаю, едва не выругавшись. Значит, всё-таки это не сон. Считай: тридцать дней минус один прошедший. Осталось двадцать девять, пока некроманты будут изучать покойного. Честно признаться, была почти уверена, что окажусь в своём мире.
Тело затекло — видно, спала в неудобной позе. Встаю, разминая шею. Неприятное ощущение. На одном из пеньков стоит таз с водой, гребень и пушистая палочка с каким-то порошком. Наверно, зубная паста, — проносится у меня в голове. Что действительно радует, так это то, что Великая Майя уделяет немало внимания гигиене.
Умываюсь, надеваю серую одежду, которую заботливо приготовила Оточ. Замечаю небольшую миску с камушками. Украшений немного: два длинных плетения — одно из рубинов, другое из малахита. Видимо, это положено неофитам? Или Оточ разложила? Решаю, что разнообразить серость не помешает, и вплетаю в локоны восковые нити с красными бусинами и металлическими подвесками. Красиво.
Прохожу по комнатам — Оточ нигде нет. На столе уже приготовлено несколько блюд. В пару глотков осушаю кувшин с водой. Есть, конечно, не буду — не люблю чувство полного живота прямо с утра.
Выхожу во двор и иду той же дорогой, по которой вчера вела Сак-Зазиль.
Оточ говорила, что Магистериум находится в пирамиде Кукулькана. Эту пирамиду помню — с главной площади не разглядеть невозможно. Путь предстоит не самый дальний, прикидываю: не больше четверти часа.
Надеюсь, не опоздаю к первой паре? К уроку? Боже, о чём вообще думаю.
Но выбора нет. Может, там получится разузнать о Кирилле.
Подхожу к Магистериуму. Ничего общего с картинками из учебника — пирамида окружена рвом с водой и рощей сейб с раскидистыми кронами. К ней ведут подвесные мосты, а основной, что идёт к главному входу, вымощен белым камнем с какими-то зеленоватыми вкраплениями. Всегда считала, что пирамида стоит посреди безжизненной пустыни — по крайней мере, так казалось. Сейчас же тут кипит жизнь.
По меньшей мере тысяча человек снует туда-сюда. Вижу студентов низшей ступени — все в серых одеждах, друг от друга отличаются разве что причёсками. Зато остальные — в пёстрых одеяниях: красные с золотом, белые с нефритом, коричневые, синие, болотные и чёрные с бордовым орнаментом.
Как у Мирослава.
Внутри всё неприятно сжимается, стоит только вспомнить его. Надеюсь, не столкнуться с ним в коридорах академии. После вчерашнего любой в чёрном вызывает как минимум подозрение.
Оглядываюсь по сторонам. Какое счастье… Вижу знакомый силуэт — Сак-Зазиль стоит поодаль, облокотившись на перила моста. Единственный знакомый человек, так что решаю поздороваться. А возможно, и вместе пойти на занятия.
— Сак-Зазиль! — кричу ей.
Та оборачивается и машет рукой, призывая подойти.
— Красивая лулу, — произносит она с лёгкой улыбкой, когда я подхожу, и осторожно касается восковых нитей в волосах.
— Что?
— Что загадала? Лулу вплетают на желание.
Этого, конечно, мне было не знать. Но единственное желание вот уже два дня — это помочь брату.
— Хочу, чтобы Ах-Кириля отпустили.
— Обязательно отпустят, — поджимает губы Сак-Зазиль. Потом притягивает к себе и понижает голос: — Смотри, прибывают некроманты. Наверно, расследовать это убийство. — Она жадно потирает руки. — Может, нас тоже пригласят?
— Пригласят? Куда? — не удерживаюсь я. — Расследование будет тут? Разве Магистериум — это не академия?
— Конечно, — отзывается Зазиль. — Какая ты странная, Иш-Кира. Как будто не знаешь, что внутри Магистериума ещё две пирамиды.
Точно же. Что-то такое слышала. Как сейчас не хватает нашего историка — так бы пригодился. Ну или хотя бы телефон и интернет.
— Я узнала кое от кого, что тело уже привезли сюда из его гробницы. Там, говорят, очень холодно, и оно совсем не испортилось. — Сак-Зазиль оглядывается по сторонам. — Может, расследование займёт не так много времени.
— Твои слова да услышит Ицамна, — подыгрываю я.
Она осторожно сжимает руку в ответ.
Ещё немного рассматриваем прибывших. В отличие от нас, они не проходят через главный мост, а пересекают узкую протоку на маленьких деревянных лодочках — каждой управляет гребец. Опускает весло неглубоко, и оно то и дело спотыкается о камни. Скоро скрываются в пирамиде. Видимо, туда ведут ещё одни врата.
— Сак-Зазиль, — трогаю её за плечо, — что нам предстоит сегодня?
— М-мм? — она моргает, а затем тут же добавляет: — Сейчас будет жеребьёвка. Надеюсь, попадём в одну группу.
Хочу спросить про факультеты, но не знаю, как сформулировать. Да и вообще не уверена, что тут есть факультеты.
Вспоминая вчерашний разговор с Оточ, спрашиваю:
— Можно выбрать одно из шести искусств?
Она вскидывает растерянный взгляд.
— Ишь ты чего захотела!
— Сначала закончи низшую ступень, потом думай о направлениях. Полсотни студентов не осилят и этот год.
— А зачем тогда жеребьёвка? Мы не должны выбрать направление сразу?
— Иш-Кира, с тобой всё в порядке? Как ты вообще задаёшь такие вопросы? Сама не своя уже который день.
Я решаю сослаться на брата — это довольно правдоподобно в таких обстоятельствах:
— Да, просто голова забита Ах-Кирилем.
Та понимающе кивает.
На жеребьёвке нас разделяют на две группы. Тут как повезёт — что будем изучать в первую очередь: духовные практики, онейромантию, хиромантию, некромантию, или физику — кинетомантию и акустокомантию. Надеюсь, начнём с духовных.
Зазиль смотрит в сторону астрономической башни.
— Время… Иш-Кира, — она сильно тянет меня вперёд, чуть не распутав мой пояс. — Пойдём, а то опоздаем.
По дороге Зазиль ещё увлечённо болтает о кланах и о том, что хочет стать Резцом Судеб. Мне сложно соображать на ходу. А потом она сообщает, что за каждым неофитом будет закреплён куратор на первый год обучения. Все кураторы — с высшей ступени.
Мы входим в большую аудиторию. Перед глазами — ярусные круговые лестницы, поднимающиеся от центра к стенам. Над головой раскрывается купол, густо оплетённый дикими лианами. Толстые стебли обвиваются вокруг каменных рёбер, а с них свисают тяжёлые гроздья бутонов — алых и тёмно-фиолетовых. Сквозь листву пробивается свет, заливая аудиторию зеленоватым полумраком. Лианы неравномерно ниспадают вниз, кое-где касаясь самых ступеней.
Мы с Зазиль садимся рядом.
— Зазиль, — я понижаю голос, — ты говорила, две пирамиды внутри одной?
— Да, мы в южной части. Тут аудитории и лекторат. А в восточном крыле, в подземелье — Верховный Сенот. Там вершится суд, и, если не ошибаюсь, там же держат заключённых. В западной — хранят тела, до выяснения и приговора.
— Сак-Зазиль… — меня начинает переполнять тревога, но вместе с ней — и странное чувство облегчения. — Значит, Ах-Кириль тут?
Подруга задумывается на минуту.
— Точно не знаю. Наверное, тут. Всех заключённых приводят сюда. Так практиканты с высших ступеней проходят обучение.
Я нервно озираюсь. Внутри бьётся мысль, что могу попасть к Кириллу. Хотя бы увидеть его. Может, успокоить. Раз мы совсем рядом, он должен знать, что я не опущу руки. Сейчас мне вовсе не до учёбы. Решаю осмотреться.
— Зазиль, я… отойду, мне нужно отлучиться, — на ходу придумываю оправдание. — М-мм… По нужде. Где тут… уборная?
Зазиль приподнимает бровь:
— Посмотри в коридоре южного крыла.
— Хорошо. — Я разворачиваюсь и выхожу.
Блуждаю по коридорам уже какое-то время. Наверное, пара уже началась. Ориентируюсь не очень хорошо и не особо понимаю, в какое крыло пришла, пока не натыкаюсь на странные двери.
Они не такие, как остальные — из тёмного дерева, с бронзовыми накладками в виде зловещей птицы. Которую видела во сне. Аж дыхание перехватывает, но решаю, что сейчас важно другое. От дверей веет холодом, хотя в коридоре душно.
Открываю и заглядываю в щель. В нос тут же ударяет резкий запах — похоже на аммиак, только с примесью чего-то сладковатого.
Через щель видно плохо, но различаю каменный стол, а на нём — тело. Почти всё чёрное, словно при жизни человек болел и иссох. Кожа натянулась на костях. Внутри всё сжимается от отвращения и жалости одновременно. Это тот, за кого арестовали брата?
Посреди зала стоит трон в виде ягуара. На нём сидит человек в мантии. Прямо как жрец, но маска напоминает пантеру, а не летучую мышь. Оскаленные клыки, пустые глазницы… Жутко до мурашек.
Рядом с покойником стоит кто-то ещё. Он почти осел, уперевшись лбом в камень, где лежит тело. Маленькая сияющая линия тянется от сердца мёртвого к сердцу живого.
Я застываю, боясь пошевелиться. Нужно уйти прямо сейчас, но ноги не слушаются.
Вдруг связь обрывается — линия гаснет. Человек спешно снимает маску. Замечаю, как с носа течёт тонкая ниточка крови. Тяжело дышит, плечи его опускаются.
Он поворачивает взгляд.
Что?
Эк-Мир-Тахиль… — шепчу я.
Наши взгляды на мгновение встречаются.
Нет… нет… нет…
Сердце проваливается куда-то вниз. Дышать некогда. Я резко разворачиваюсь. Дверь грохочет, захлопываясь за моей спиной.
Но не успеваю сделать и шага, как створки распахиваются с такой силой, что шарахают меня по голове.
От неожиданности спотыкаюсь об одну из ступенек и падаю на землю. Затылок неимоверно жжёт — точно, будет шишка. Во рту чувствуется привкус крови, кажется, я прикусила губу.
— Эк-Мир, что там? — раздаётся чей-то голос из глубины зала.
— Ничего, — отзывается парень. — Просто крыса пробежала.
Он смотрит на меня сверху вниз и цедит:
— Подслушиваешь, неофит?
Крысой меня назвал? Слабая попытка...Честно признаться, за все пусть и недолгие годы, ещё никто меня так не раздражал как этот вот тип.
— Ещё чего. — Я потираю ушибленное место. — Заплутала в коридорах...
— Не знаешь, где юг, а где запад? Дома не научили?
И как ты могла, Кира, так оплошать и дать повод потешаться над собой? Как же я злюсь сама на себя.
— Не знаешь манер? Дома не научили? — огрызаюсь в ответ. Ни за что не промолчу, даже в такой нелепой ситуации.
Он хмыкает и не глядя переступает через мои коленки. Я тут же поджимаю их под себя. Кирюша вечно дразнил в детстве, вот так же перескакивая. «Если не переступить обратно — не вырастешь», — каркал он, я часами дулась. Хм, действительно так и не выросла.
Эк-Мир удаляется, а я всё ещё сижу на полу.
И почему я не поставила ему подножку? Кира, сдаёшь позиции. Какая бы была сцена! Уже представляю, как он летит вниз, как нелепо машет руками…
— Ушиблась? — раздаётся чей-то бархатный голос прямо над ухом.
Я поднимаю взгляд. Ну и высота птичьего полёта, — мелькает в голове. Настолько высоченный передо мной стоит парень. На нём стандартный наряд: белая туника с молочно-зелёной вышивкой по краям. Камушки на поясе такие мелкие, блестящие. Бисер? Нет, для бисера слишком дорого выглядит.
Он протягивает руку. Я хватаюсь за неё. А почему бы и нет? Девушка упала — помоги встать. Всегда считала, что парни должны быть галантнее, но это, видимо, осталось где-то в семнадцатом веке.
Незнакомец тянет вверх, помогая подняться. Признаю, силы у него немало — я взлетаю на ноги, словно пушинка.
— Ахав-Ян-Кинич. Солнечному лику подобный, — представляется он.
Чего?! Вот это самооценка! Уголки губ сами собой дёргаются в усмешке. А он, видно, принимает это за приветливую улыбку и поправляет волосы, пропуская локоны сквозь пальцы. Те небрежно стянуты на затылке, но несколько непослушных прядей лежат свободной волной, упрямо выбиваясь в стороны. Как же мы с Кирюшей намучились с такими же, пока не приноровились укладывать специальным средством.
— Спасибо, — благодарю его, вскакиваю и тут же убегаю. Хватит приключений на сегодня. Нужно вернуться назад, а то ещё исключат.
Вскоре вхожу в аудиторию.
— Ты опаздываешь, неофит, — раздаётся грозный голос магистра.
Женщина стоит посреди зала, держа в руках большую бронзовую чашу. Какой эпатаж, думаю я. Она одета в белую мантию, а серые ремешки по всему одеянию пересекают фигуру. На голове тюрбан — мне даже показалось, что из питона. Приглядываюсь. Может, и не показалось… Мелкие косы ниспадают до самого пояса.
— Извините, — выпаливаю я. — Больше не повторится.
— Первый и последний раз. — Она протягивает мне чашу.
Там осталась последняя палочка. Вытягиваю — на ней цифра один. Ищу глазами Зазиль. Вижу, что все уже поделились на группы. Зазиль показывает два пальца.
— Какая цифра?
Никак нельзя разлучаться с подругой, и я решаю соврать. Голос дрожит, но беру себя в руки.
— Два.
Магистр прищуривается, изучающе смотрит, но не комментирует.
— Проходи в свою группу. Первая в этом году изучает физику: клан Пожирателей Эха, клан Влекущие Твердь. Вторая — духовные практики: клан Прядущих Морок, клан Вестников Смерти, клан Резцов Судеб.
— А теперь, когда все, кого так долго ждали и из-за кого на следующем занятии урежу время для испытания, в сборе… Продолжим.
По залу прокатывается недовольный гул. Толпа грозно зыркает и улюлюкает.
Вот же… злыдня, — мысленно ругаюсь я.
— Я распределю вас по кураторам, — продолжает магистр, не обращая внимания на шум. — Эти люди будут помогать вам в течение года, и от них зависит, останетесь ли вы в Магистериуме на следующий год. А от вас — допустят ли их до выпускного экзамена.
Она постепенно называет имена, и неофиты рассаживаются рядом со своими кураторами.
— Сак-Зазиль и Ахав-Ян-Кинич, — разрезает воздух её хриплый голос.
Зазиль живо вскидывает голову, на её лице расцветает улыбка. Она почти бежит к тому, кто недавно протянул мне руку, — видно, что попала к кому-то важному.
Время идёт. Кураторов остаётся всё меньше.
Я сглатываю. Осталась последней. Только не это. Только не…
— Иш-Кира-Никте и Эк-Мир-Тахиль.
Воздух будто исчезает из лёгких. Нет. Нет. Нет.
Глава 4. Сотканный чёрными нитями
Нет. Нет. Нет. Как же так? Только его мне сейчас и не хватало…
Чувствую, как начинаю дышать чаще — вдох, ещё один, но воздуха всё равно не хватает. Магистр произносит моё имя. И его. Из всего списка она умудрилась сцепить вместе именно нас.
Встаю. Делаю осторожный шаг — хорошо хоть уселась невысоко, до него всего дюжина ступенек. Вижу, как на меня смотрят десятки глаз. Словно на пугало. Неофиты тихонько перешёптываются — похоже, тоже не хотели составлять ему компанию.
Кира, Кира, что могу сказать… Видимо, тебя прокляли цыгане.
Стараюсь не смотреть в его сторону. Иду, а время тянется, будто цветная вода в лавалампе.
В конце концов спускаюсь и сажусь настолько далеко, насколько вообще возможно.
Мои мысли обрывает властный, скрипучий голос магистра:
— Объясняю вам правила поведения в Магистериуме, неофиты…
Смотрю и вижу, как она размашисто жестикулирует. Но в голове шум. Закрываю глаза, пытаясь успокоиться.
Слышу шорох рядом. Эк-Мир разводит сложенные на груди руки и перекладывает одну на каменную ступеньку между нами. Едва сдерживаюсь, чтобы не вздрогнуть.
— Боишься, своенравная Иш-табай? — шепчет он, слегка наклонившись.
— С чего бы? — рычу в ответ, но получается слишком громко.
Не то чтоб я его боялась… Не убьёт же он меня… — успокаиваю себя. Не убьёт же, да?
Смотреть на него тошно. Набираюсь храбрости и добавляю:
— Чего ко мне прицепился? И что вообще значит «Иш-табай»?
Надо признать: «своенравная» — мне даже к лицу. Но в каком контексте — потом выясню у Зазиль.
На это он мне не отвечает, только приподнимает бровь.
— Возиться ещё с тобой… — Он брезгливо окидывает меня взглядом.
Смотрит так, что хочется отряхнуться. Провожу рукой по волосам — не растрепались ли?
Злобно зыркаю на него. Замечаю тонкую полоску алого вдоль его ноздри — видно, ещё осталась запёкшаяся кровь.
В спешке я и не поняла, что он делал в западном крыле. Приглядываюсь к его форме. Чёрный — наверное, цвет некромантов. Вестники Смерти в чёрном. Ну и банальщина…
Некроманты ведь проходят практику на высшей ступени. Наверное, этим-то он и занимался. Судя по всему, не сильно-то и преуспел — раз кровь носом хлестала.
Вижу, что Эк-Мир тоже напряжён. Должно быть, недоволен выпавшей нам долей. И хорошо — одно это греет мне душу. Докучать ему, конечно, не собираюсь. Сдам экзамен или нет — какая разница? А на него мне плевать. Хотя… нет, не так. Пусть не сдаст — буду только рада.
Хорошо, что про Кирилла молчит… Сказал бы что — и я бы точно его ударила. Хотя пока только он мне синяков понаставил.
Брат не выходит из головы. Как же хочется его увидеть...
Ловлю раздражённое фырканье Эк-Мира и голос магистра на фоне. Сосредоточиться не выходит — слушаю вполуха, выискивая хоть крупицу полезного.
— В этот хааб — все восемнадцать месяцев, — разрезает воздух её голос, — вы будете изучать три духовные практики: онейромантию, хиромантию и некромантию.
Восемнадцать? В году же двенадцать месяцев? Тихонько постукиваю пальцем по камню. А, точно… Хааб. Это же их, майяский год. Вспоминаю с лекций историка: восемнадцать месяцев по двадцать дней, плюс пять «несчастливых». Математика сходится.
— Кураторы станут вашими проводниками и объяснят базовые правила. Они поведут вас через общие практики. В остальное время высшая ступень углубляется в свои дисциплины, а вы, неофиты, будете слушать общую историю, политику и экономику Великой Майя.
— Всем понятно? — эти слова женщина выделяет особенно громко. Конечно, она подходит к нам и почти нависает сначала надо мной, а потом — над Эк-Миром.
— Понятно, — тут же отзываюсь я.
Чего тут можно не понять? Эк-Мир только кривится.
— Эк-Мир-Тахиль. Не подведи имя своего славного клана. Не допустят к экзаменам — исключат. Ясно? — переспрашивает она его ещё раз.
— Вполне, — огрызается он.
— Тогда в эту пару все свободны. Встретимся завтра. Начнём с онейромантии.
Как только слово «свободны» звучит, Эк-Мир тут же срывается с места и вскоре скрывается за дверями аудитории. За ним чуть ли не по пятам следуют его дружки.
Решаю подождать Зазиль. Она уже спускается ко мне.
Магистр ещё не успевает отойти, как вдруг заговаривает снова, улыбнувшись. Её лицо тут же преображается: из серо-хмурого становится почти лучезарным. Зелёные глаза под сенью лиан блестят ярче. Выглядит это странно. Её образ с тюрбаном из питона, ещё и эти мелкие косички… Напоминают мне Медузу Горгону.
— Что ж, кто-то должен составить ему пару, — она кивает подбородком в сторону двери.
Хмыкаю. Видимо, даже она подмечает, что Эк-Мир — та ещё заноза.
— Почему я… должна быть… м-м… его парой? — делаю жест двумя пальцами, изображая кавычки.
— Ты опоздала, — сразу отвечает она.
Аргумент. И лишь коротко отмахиваюсь рукой.
Она уже отходит, но, заметив, что длинный стебель свисает мне на плечо, аккуратно смахивает его. Опускаю взгляд. Ухоженные руки касаются меня — и замечаю… Чёрный, отбитый палец? Как у девушки из моего сна. Это она — Яхавиль?
Магистр отходит. Хочу окликнуть её, спросить… Но что я ей скажу? «Извините, вы случайно не любовница брата?»Звучит кошмарно — тут же прогоняю эту идею. Сбоку выныривает Зазиль и с разбегу обнимает меня за плечи, чуть не сбив с ног.
— Дождалась меня! Я думала, ты убежишь ещё в тот момент, когда спускалась к Эк-Миру, — хохочет подруга, толкая меня в бок.
Хватаю её за руку, и теперь я уже тащу её прочь. Останавливаемся за дверью:
— Сак-Зазиль… Ты меня любишь?
— Что? — удивляется она такому напору.
— А Ах-Кириля?
— К-конечно.
— Тогда идём.
Идём быстро, огибая какие-то лестницы и проёмы. Ищу глазами место, где мы могли бы остаться вдвоём.
— Иш-Кира, не тащи меня, я же иду добровольно.
— Зазиль? — останавливаемся мы , — нам надо поговорить. Наедине. Где можем?
— Ну пойдём на ту лестницу. — Она указывает в самый верх пирамиды. — Видно, туда никто не добирается. Что-то вроде чердака.
По моим подсчётам, здесь ровно 365 ступеней. Как дней в году.
Когда поднимаемся, сажусь прямо на пол. Кругом лежит песок. Беру какой-то обломок кирпича или камня и командую Зазиль:
— Садись.
— Ладно, — отвечает та, даже без возражения.
Искренне удивляюсь. Наверное, Кира, которая была в этом мире до меня, для Зазиль стала хорошей подругой. Интересно, если я здесь, значит, она там — во мне?
Гоню это прочь. Не хочу лезть ещё и туда. В самом деле, должно ли быть мне интересно о человеке, которого я не знаю?
— Зазиль… Помоги мне. Я должна спасти брата!
— Наконец-то! — воодушевляется она. — Уж думала, куда делась моя Кира.
Кира. Она назвала меня просто, без приставки. Мне на секунду мерещится, что она всё знает… Но нет.
— Ты утром просила узнать, здесь ли Ах-Кириль. Я разузнала — он и правда тут.
— Не помню, чтоб я просила… Но нам даже на руку. Ты золото, Сак-Зазиль.
— Говори это мне почаще. — Она улыбается так открыто, что невольно любуюсь её красотой. Тут, в Великой Майя, очень красивые люди.
— Раз Кириль тут, будет легче к нему попасть. Я тебе говорила? Что иногда вижу вещие сны? — аккуратно уточняю у неё.
— Да, мы это обсуждали. — Она прикрывает рот ладонью. — Неужели действительно!? — и осторожно спрашивает: — Что-то снилось?
Подробно пересказываю ей сон. Не упустив ни единой детали: и про двери со зловещей птицей, которые видела сегодня в западной пирамиде, и про чёрное пятно на ногте большого пальца у Яхавиль, как она закрывает его лицо ладонями.
— Яхавиль… Магистра ведь зовут не так? — переспрашиваю, пока она обдумывает сказанное. Я опоздала и не слышала, как та представлялась.
— Нет, — качает она головой. — Яхавиль значит «любимая», а не имя. Магистр Баах-Куль.
Надо будет запомнить.
Черчу на песке зацепки. Что у нас есть? Ах-Кириль пленён и находится в Магистериуме. Мирослав обвиняет его не только в убийстве сына мейстера, но и в убийстве своей сестры?
— Мирослав? — переспрашивает она.
Точно же, это имя для него я выдумала. Закатываю глаза от своей глупости. Это Эк-Мир, что-то вроде клички.
— Хорошо, — улыбается она. — Он тебе «Иш-табай», ты ему «Мирослав».
— Иш-табай? Ты знаешь, что он зовёт меня так?
— Ага, ты же сама говорила. — Она смотрит на меня исподлобья, очень внимательно.
— И… что это значит?
— Вообще-то это имя нехорошее… Так звали богиню смерти, несущую хаос.
Дьяволица? Не очень-то умно, Мирослав.
— Погоди… — хмурюсь, пытаясь связать всё воедино. — Он спрашивал у меня, куда мы дели обсидиановое зеркало. А вы с Оточ сказали, что у сына мейстера нашли осколок. Думаешь, Эк-Мир считает, что я… как-то связана с убийствами?
— Возможно. — Она пожимает плечами. — Это же Эк-Мир. Как же тебе не повезло — он стал твоим куратором. Лишь бы палки в колёса не вставлял. Такой он капризный.
— Капризный? Слишком ласково для него. — Фыркаю. — Ладно, вернёмся к фактам. Мирослав, то есть Эк-Мир, сказал, что думает, будто Ах-Кириль убил и его сестру? Значит, жертва первая — это сестра Эк-Мира, и жертва вторая — сын мейстера. Что об этом знаешь?
— Ничего толком не знаю. Первое убийство было месяц назад. Семья Эк-Мира сказала, что разбираться будут в закрытом Сеноте. Ничего не освещалось.
— А этот мужик — из клана Пожирателей Эха?
— Его убили пару дней назад. У него Сенот открытый, да… Раз съезжаются многие некроманты.
Решаю не врать. Иначе слечу с катушек.
— Сегодня, когда я отлучалась перед парой, заплутала в коридорах и нашла там Эк-Мира. Он… — заминаюсь, не зная, как это сказать. — Я точно не знаю, что он делал…
Рассказывая, подгибаю ноги под себя и усаживаюсь поудобнее. Зазиль делает так же.
— Он стоял там, в склепе, и нить магии тянулась от его сердца к сердцу покойного.
— Что? — Её рот приоткрывается слишком широко, а брови ползут куда-то вверх. Признаюсь, меня это забавляет.
— Он входил в последние минуты жизни покойного? Высшую ступень допускают, но только как практикантов? Он был один?
— Нет, был кто-то ещё. Я толком его не разглядела, может, какой-то магистр?
— Может… — она задумывается.
Замечаю, что на её смуглых скулах едва проступает румянец. И она как-то нехотя смотрит мне в глаза.
— Ты думаешь, что магистр Баах-Куль — это Яхавиль, любимая Кирилла? — спрашивает она, и я едва разбираю слова. Её голос слегка подрагивает. — Потому что видела её руки — как она, м-м, касалась лица Ах-Кириля?
— Наверно… Но я не разглядела девушку. Тёмный ноготь может быть просто совпадением. — Сдвигаю брови, пытаясь сложить пазл. — Кто тогда сестра Эк-Мира? Про них тоже говорят, что они были вместе. Получается, это она его Яхавиль?
— Да… Сначала подозревали, что они любовники, и обвинили Ах-Кириля в её убийстве, потому что некроманты увидели его в её последних минутах. Потом убили её мужа.
Дыхание перехватывает. Её мужа?
— Получается, убитая женщина — это и сестра Эк-Мира, и жена сына мейстера, и Яхавиль Кирилла? — уточняю.
— Да, — кивает она. — Одна и та же. Так все говорят.
Она замолкает. Замечаю, как её глаза начинают блестеть, как тяжело ей даётся этот разговор. Хотя, возможно, мне просто кажется.
— Зазиль, мы могли всё понять неправильно. Мы всё выясним, я обещаю. Но с чего мне… нам начать?
— Начнём с Ахав-Ян-Кинича. — Она утирает влажный нос мягкой ладонью. — Он хороший онейромант.
Спускаемся к аудиториям. По дороге я ещё не раз отряхиваю одежду от этого ужасного песка. Он забился в плетение ткани и, кажется, решил остаться там навсегда.
Голова идёт кругом от новых фактов. Оставшиеся полдня мы изучаем экономику и политику, но мысли всё равно возвращаются к убитой женщине. А на перерыве успеваем урвать запечённую тыкву и отлично пообедать.
Солнце клонится к закату, окрашивая каменные стены в медный цвет, когда мы наконец выходим из Магистериума. Выходим — и меня снова накрывает: столько всего узнала, а брат всё ещё там.
— Где мы найдём твоего куратора?
Зазиль оглядывается по сторонам:
— За ним приходит паланкин.
Даже так? Это мы не царской породы и ходить нам пешком.
— Ахав-Ян-Кинич! — выкрикивает она и срывается с места.
Как же быстро бегает. Не угнаться. Никогда не любила бегать — тягать железки — да, но спринт — это другое.
Догоняю её почти у его паланкина. Передо мной высится настоящее произведение искусства размером с хорошую беседку. Каркас вырезан из красного дерева, сплошь покрыт сложной резьбой: изображениями змей, солнца и каких-то крылатых божеств. Крышу венчает огромный золотой диск, который сияет в лучах закатного солнца.
Рядом двое смуглых носильщиков. Я с ужасом думаю: неужели они потащат эту громадину на себе? Приглядываюсь — мужчины, конечно, сильные, но не настолько. Тем не менее они удерживают паланкин в воздухе, даже не касаясь его руками. Магия? Что-то вроде телекинеза. В голове сразу всплывает фильм про разлом и лысую девочку. Точно — кинетоманты - Влекущие Твердь. Физика, которую мы будем проходить в следующем году. Ну как мы? Они.
Передо мной — знакомая фигура.
— Солнечному лику подобный, — выдыхаю, всё ещё сбиваясь с дыхания после забега. Имя его пока не запомнила. У всех здесь разнообразные приставки. Пойди разберись, кто есть кто.
Тот вальяжно опирается на резную колонну и с явным удовольствием отправляет в рот кусочек сушёной папайи. Его взгляд скользит по мне с ног до головы.
— Запомнила меня? — Он слегка склоняет голову. — Можешь называть меня просто Ахав-Ян. Или Ян-Кинич. Как тебе больше нравится.
— Просто Ян не устроит?
— Обменялись любезностями? Хватит с вас, — встревает в разговор Зазиль, очевидно раздражаясь.
И почему я опять сболтнула невпопад и оказалась в нелепой ситуации? — ругаю себя. Но с ним ссориться нельзя. Поэтому только натягиваю улыбку уголками губ. Со стороны наверняка похожа на куклу Чаки.
Ян-Кинич замечает мою гримасу. Он обаятельно улыбается.
Слышу, как они переходят на шёпот. Понимаю: он не горит желанием нам помогать. В чём заключается помощь, не имею представления — надеюсь, Зазиль знает, чего хочет.
В какой-то момент она отступает и громко бросает ему фразу:
— За тобой должок, Ян-Кинич. Ты поможешь Иш-Кире войти в сон и внимательно рассмотреть его. Не поможешь — я...
Он делает грациозный шаг в её сторону. Зазиль тут же замолкает, вжимаясь в перила.
— Понял, — перебивает он её. — Надо, значит, сделаем.
Хмыкаю. Какая же самодовольная улыбка. Какой нарцисс.
Он поворачивается ко мне.
— Неофиту будет тяжело войти в сон, — произносит он бархатным голосом. — Даже со мной. Может, не справишься. Готова рискнуть?
— Чтобы войти в сон… мне надо уснуть?
Он снова отправляет в рот кусочек папайи. Подходит ближе, принося с собой смолистый аромат.
— Не обязательно.
Поворачивается к Зазиль.
— И как зовут твою подружку? — спрашивает у неё, но всё ещё глядит на меня. Мне с ним рядом становится слишком тесно.
Не успевает она открыть рот, как я её опережаю, вскидывая подбородок:
— Иш-Кира-Никте. Я стою здесь, можешь спросить прямо у меня.
Ян-Кинич тихо смеётся. Его пальцы легко берут мою руку, и он склоняется, чтобы поцеловать запястье — почти не касаясь кожи.
— Цветок плюмерии.
Как же хочется закатить глаза, но я креплюсь.
Он отшагивает к паланкину, закидывая в рот остатки папайи.
— Я приду сюда же после полуночи. Будьте уже тут.
— В Магистериуме? — переспрашивает его Зазиль.
— Нет, конечно. Найдём что-нибудь поспокойнее.
Я наблюдаю за ним, молча смотря ему вслед.
— Зазиль, я думала, это просто твой куратор. Ты знаешь его? Откуда?
— Как откуда? Моя семья служит у его клана в управлении. Можно сказать, что мы росли вместе. Это он перед тобой петушится, на самом деле человек неплохой.
— Как будто мне есть дело. Слушай, а цветок плюмерии… Это моё имя так переводится?
— Да, — отвечает Зазиль, тоже глядя ему вслед.
— А как переводится твоё?
— Чистый свет.
— А у Эк-Мира?
Тут же ловлю себя на мысли: зачем я вообще спросила про него?
Она задумывается, перебирая пальцами, словно считает на них.
— Сотканный чёрными нитями.
Потом она смотрит на меня с сомнением. И её голос начинает спотыкаться.
— А насколько отчаянно ты хочешь спасти брата, Иш-Кира?
— Всеми силами души!
— Тогда, чтоб ты точно смогла вернуться в его сон… Можно попробовать выкрасть осколок обсидианового зеркала.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге