13 участок-2: Ренегат

Пролог

Зимнее солнце можно любить только в городе. Выберись из его лабиринта, добравшись до полей Джерси и солнце впору ненавидеть. Снег и солнце, день чудесный… Ненавижу.

Но иногда наша звезда мучает меня даже тут, посреди высоких домов, портовых складов и не очень старых деревьев Центрального парка. Жаль, не нацепишь темные очки, хорошо, хотя бы есть шляпа. Плохо, когда та тебе не положена.

Первое правило слежки – не привлекай внимания. Копы частенько похожи друг на друга, как яйца одной курицы. Шляпы, темные очки, поднятые воротники и газета перед глазами всегда привлекают внимание. А нужно ли оно нам? Да к черту, мы со Смитом старательно сливаемся с любителями прогулок, поклонниками кормления голубей и даже сторонниками гражданских прав, митингующих за всякую ерунду каждое воскресенье.

Мы со Смитом на работе.

Смитти жевал хот-дог и пялился на девчушек, несколько молоденьких подружек, занимающихся благотворительностью. Девчушки продавали печенье, пели, натягивая кусок ткани с призывом пожертвований детскому приюту. Благое дело, девчонки умницы, а крайняя справа еще и красавица.

Смитти пялился и улыбался зря. Ну, сегодня уж так точно, это понимал он сам.

На пальто каждой красотки поблескивал значок, явственно выдавая их принадлежность к высокодуховному обществу студентов и студенток. Возраст и социальное положение точно не подходили простому парню, работавшему в доках или на фабрике. А такими мы со Смитти сегодня и были – недалекими грубиянами, выбравшимися в Парк отдохнуть, попить пивка, съесть по паре сосисок и убраться восвояси, в свой Квинс, клеить подоходящих малышек из рабочих трущоб.

Рождество надвигалось на Город стремительно, уже начав переливаться гирляндами в витринах магазинов, плакатами о распродажах и зеленея ёлками на площадях со скверами, устанавливаемых за счет каждого района-боро. В Парке, с самого утра, стучали молотки, сколачивая балаганы и лотки, устанавливая карусели и даже самые настоящие ледяные горки.

Рождество, ура, праздник, подарки и много-много надежд.

А мы работали. Посреди белого дня и радостной толпы, орущих карапузов, добреньких старичков со старушками и наших коллег, пару раз уже останавливающихся неподалеку и ищущих повод докопаться до двух докеров, смотрящихся тут как седло на корове.

- Не хлопнуть ли нам кофейку, Лекси? – поинтересовался Смитти, состроив совершено идиотскую гримасу. – Замерз.

И ведь не поспоришь. Иногда, вот ведь, можно порадоваться отсутствию шляпы. У моей кепки оказались отличные опускающиеся уши, вместе с шарфом даже не так холодно.

Копы не отставали, совершенно точно вознамерившись поинтересоваться нашим, как минимум, настроением. Невовремя, парни, что и говорить, мы ж на работе.

Наводчик Смита рассказал про пушера-толкача, на выходных сбывающего в Парке пурпурную пыль. И не просто сбывающего, а торгующего чертову дурь унциями. Единственное, что мы знали – сволочь прикидывалась человеком, совершенно им не являясь и выглядела сущим ангелочком в виде школьника-старшеклассника. И обожала красный цвет.

Старшеклассников в парке оказалось много. Поклонников красных шарфов – куда меньше. Во в всяком случае среди парней и это казалось не очень хорошим знаком. Оставалось шляться взад-вперед и прикидываться олухами, шалеющими от нормального человеческого веселья. Ну и, чего уж, злиться на Смитти, настоявшего на чертовом маскараде. Любителей кожаных пальто, шляп и галстуков, выглядывавших из-под шарфов, тут хватало. Другое дело, что тяжелые рабочие ботинки, шедшие в комплекте, совершенно не скользили даже на льду, а свободные брюки точно не помешают пробежаться, если придется.

Суровые парни в форме явно решили пообщаться с нами и их совершенно не впечатлил наш поход за кофе. Ну, что поделать, придется объясняться с коллегами, раз уж…

Крик донесся из глубины парка. Кричало несколько голосов, дико и страшно. Копы, забыв про нас, кинулись туда. Мы присоединились к ним чуть позже.

К сожалению, выяснилось, что не зря.

Снег лег всего несколько дней назад. Удивительное дело, но вместе с ним пришел почти мороз и сугробы не растаяли. Только вот именно здесь и сейчас белого оказалось маловато. В отличие от красного, густо усеявшего с пару десятков квадратных футов, огороженных деревьями.

Холод превратил их в бревна, еще больше напомнив лесопилку. Наверное, только там можно так настрогать несколько человек, превратив их в подобное.

Три недавно виденные девчушки, за каким-то чертом попершиеся за деревья, уже сравнялись цветом лиц со снегом. Но хотя бы не орали. Мы со Смитом переглянулись.

- Хреновые дела, Кроу, - сказал Смит, - видно…

Он не договорил, но все было ясно и без слов. Наши клиенты, наши.

Кому еще потребуется разложить останки пятиконечной звездой, а головы разбросать по концам лучей? То-то, что кому-то из Ночного города.

- Эй, валите отсюда, парни! – наконец-то порадовался возможности рыкнуть в нашу сторону один из тех самых копов. – Это не ваше дело.

- Вот тут, дружище, ты как раз ошибаешься. – сказал Смитти.

- Эт точно, - согласился я, - и еще как, к сожалению, ошибаешься.

И мы потащили наружу значки.

Хреновое в этом году Рождество, ребятки.

Глава первая: Шекспир, бурбон и сигареты

Если рассматривать самый обычный револьвер со всех сторон, то в некоторых случаях он даже красив. Порой, как в случае с редкими у нас «французами», несколько странен, но, в целом, все равно револьверы весьма симпатичны. Ничего лишнего – сталь простого механического решения, как вершина инженерной мысли.

Если ты коп, то цену такой красоте знаешь чуть больше обычных людей. Результаты попаданий пуль видел неоднократно и всегда оценишь всю опасности этой смертельной красоты. Особенно, если рассматриваешь ствол, когда тот смотрит в твою сторону черным провалом, готовым выстрелить. Да уж…

Май.

Красное: 5

Черное: 7

Белое: 12

Интересно…

Снег летел густо, налипая на стекло. Зима.

Говорят, саморазрушению подвержены тонкие и трепетные натуры, романтики, меланхолики и просто разочаровавшиеся в жизни. Говорят, что…

Говорить можно что угодно, если задуматься. А уж отыскать пару-тройку причин для самобичевания легко отыщет кто угодно. Ну и от самобичевания до деструктивных действий просто подать рукой. Я, правда, не верил, еще пару дней назад. Оказалось, что зря.

- И дорожка лунного серебра, о, да

Разлетится под твоими ногами

Моя чёрная кошка…

Хрипло-медовый голос Морриса из «Моррис, Моррис и Мак-Кейн» замолчал, спрятался за последними тягучими риффами луизианского блюза. О, да, детка, лунное серебро такое, мать твою, хрупкое. Совсем как страдающая душа детектива 13 Алекса, черт меня дери, Кроу.

Я подмигнул отражению и приложился к горлышку. Оказалось, просто зря. Пойло-то закончилось, пришлось просто втянуть через нос пахучие эфирные остатки бурбона и снова закурить. Сигареты вроде бы у меня оставались, да?

За окном мотало уличный фонарь, свет прыгал по комнате, уже не раздражая. Зима подступилась неожиданно и очень серьезно, за последнюю неделю завалив город несколько раз. А ветрище, пришедший с океана, рвал вывески, тенты, ломал козырьки из крашеной жести и гнул тонкие шеи уличных фонарей. Прямо как сейчас…

- Не пошли бы вы все куда подальше? – поинтересовался я у пустоты комнаты и её сестры внутри меня самого. – Чертовы ублюдки, больше вы нет никто. Дерьмоеды, засранцы и бздуны!

Эй, Кроу, не сходить ли тебе в отпуск… Да, шеф, конечно, совершенно замотался, хочу выспаться, хочу пожить нормальной жизнью, спасибо, кэп. Точка, да уж.

За окном, несмотря на холод и снова поваливший снег, бурлила жизнь. Меня от нее, если честно, блевать тянуло и вовсе не в переносном смысле. Врач, осмотрев меня после первой жалобы, выписал какие-то пилюли на ночь и посоветовал не нервничать.

- Кроу, у нас дерьмовая работа, пусть ее и оплачивают. - сморщился Стеллан, чертов усатый морж, одинаково спокойно выписывающий аспирин и пластающий найденные трупы жертв. Стеллан любил пофилософствовать, сидя в своей берлоге, где сперва тебя записывала сестра, потом ты попадал в приемную, а пройдя через нее и операционную – рукой подать до прозекторской с шестеркой холодильников, куда складировали найденные бренные остатки. Хорошо, хоть их подвозили и заносили с другого входа.

- Она дерьмовая, но кто-то должен её делать, так, Кроу? – продолжал делиться мыслями старший врач 13, он же коронер и все такое. – А тебе впрямь нужно отдохнуть. Отоспись, погуляй, найди какую-то красотку… что я тебе советую? Ты взрослый бой и сам все знаешь.

Нервы? Недосып? Конечно, этого вполне хватало. Когда-то давно, почти два года назад, мысли вились совершенно другие. Да-да, в то самое время, как мне выдали значок детектива, эдакий прекрасный тяжелый жетон с зажимом, крепи куда хочешь или носи как настоящий агент из парней Гувера – в кожаном портмоне.

Под койкой, с огромным удивлением, обнаружил две полных бутылки «Корз». Приятный сюрприз, греющий созревающего внутри меня алкоголика. Неплохо, что и говорить, самый настоящий ужин. Ведь пиво, кроме мягкого седативного эффекта, еще и весьма питательно.

Когда меня не особо торжественно ввели в состав детективов и передали лично мистеру Макнамара, пива мне особо не пилось. Так, раз в неделю, чтобы не отрываться от старших товарищей, в баре у Смитти. Наш Смит почему-то не особо любил туда ходить, хотя именно оттуда к нему прицепилось дурацкой «Смитти», от чего Смит злился. А, да, дело-то совершенно в не в этом, пусть у меня уже и мысли заплетаются.

Какой, к черту, из меня детектив, если разбираться? Я самый обычный боевой офисный бурундук, попавший сюда исключительно из-за привычки курить. Да, помните же – круглосуточный на той стороне, переход, хрен-демон по имени Блэкстоун, выскочившие из пространства боевые маги, дырка в памяти и немножко везения с физической силой, подаренные демоном на прощанье. Да я даже детективы читать не особо любил, предпочитая всяких монстроуродов, охотящихся на них крутых мужиков с пушками, эти, как их… печко-гречко-ружбайко и, совсем немного, грудастых красоток, любящих любить крутых мужиков.

То-то и оно, а тут раз – поздравляю, Кроу, ты шагнул на ступеньку выше. Да чума на оба ваши дома!

Видно, последнее сказал вслух. И зря… Потому как:

- Пусть ложь сердец прикроет ложью лица!

Я тут приобрел привычку палить прямо в квартире, знаете ли. Ненадолго, ровно до явившейся ко мне во гневе ясной пани Ядвиги, моей домохозяйки. А палил же не с дуру, а ровно из-за такой вот чертовой декламации во, вроде бы, пустой комнате и поздно ночью. Выпустил половину магазина и мимо. Даже обидно, да поди попади в него.

- Все сказал? - поинтересовался я у Вортигерна.

- Совсем не знак бездушья молчаливость

Гремит лишь то, что пусто изнутри!

И не поспоришь.

Мой собеседник, старый ворон-гонец Вортигерн, приплывший из Старого Света давным-давно и подкармливаемый милостивой панной, решил поселиться у меня совершенно неожиданно. Черная, как смоль, птица, при надобности и без оной сыплящая цитатами великого Шекспира, упорно не желала пропадать из моей жизни. И даже привык, хотя еще пару раз пытался стрелять в нее, чтобы та перестала каркать классической литературой. Потом по лестнице сердито цокало, предвещая визит миссис Ковальски, потом… Ну, в общем вы поняли.

Мисс Китти, моя странная кошка-найденыш, не так давно отрастившая второй хвост и вызывающая постоянные косые взгляды пани Ковальски, свинтила на улицу точно перед его первым появлением. Как, понимаете, отшептали мою бархатно-черную красотку и, бывает же такое, мне её не хватало.

Когтистая нахалка никуда не делась, проживая на чердаке, подкармливая домовым-брауни, шляющаяся по лестницам с коридорами, подоконникам и коньку крыши, между трубами соседских домов и даже по тротуару, ночью, но домой не шла. Я сурово смотрел на старого ворона, тот делал вид, что спит и не спешил валить куда подальше. Интересная, в общем, сложилась ситуация.

Сейчас я уже не стрелял, рассматривая ворона, сидящего на столе.

- Ты б хоть лапы мыл, натащишь мне грязи.

- Судить грехи других вы так усердно рветесь… - завела свою шарманку птица.

Шиш, тут ты меня не проведешь, грач-переросток!

- Начните со своих и до чужих не доберетесь. Съел?

Птица каркнула и заткнулась.

Может, что зря. Мысли снова закрутились вокруг того самого, бутылка плавно поехала вверх и нытик-детектив Кроу продолжил любимое занятие – упиваться собственной бесполезностью, ненужностью и, для гармонии, неполноценностью мира вокруг. Мира, что так сильно нравился еще совсем недавно.

Что же случилось? О, тут все как раз очень просто.

Может, детектив из меня и впрямь, как из коровьего вымени настоящая волынка, но я все же детектив. Живу здесь, служу Городу и людям, пусть и не только, населяющими его, верно? Значит, должен служить на совесть. А вышло, как всегда, как в дерьмо макнули лицом.

Снег лег всего несколько дней назад. Удивительное дело, но вместе с ним пришел почти мороз и сугробы не растаяли. Только вот именно здесь и сейчас белого оказалось маловато. В отличие от красного, густо усеявшего с пару десятков квадратных футов, огороженных деревьями.

Холод превратил их в бревна, еще больше напомнив лесопилку. Наверное, только там можно так настрогать несколько человек, превратив их в подобное.

Три недавно виденные девчушки, за каким-то чертом попершиеся за деревья, уже сравнялись цветом лиц со снегом. Но хотя бы не орали. Мы со Смитом переглянулись.

- Хреновые дела, Кроу, - сказал Смит, - видно…

Он не договорил, но все было ясно и без слов. Наши клиенты, наши.

Кому еще потребуется разложить останки пятиконечной звездой, а головы разбросать по концам лучей? То-то, что кому-то из Ночного города.

- Эй, валите отсюда, парни! – наконец-то порадовался возможности рыкнуть в нашу сторону один из тех самых копов. – Это не ваше дело.

- Вот тут, дружище, ты как раз ошибаешься. – сказал Смитти.

- Эт точно, - согласился я, - и еще как, к сожалению, ошибаешься.

И мы потащили наружу значки.

Хреновое в этом году Рождество, ребятки.

Что мы со Смитом успели сделать? Дать указания обычным копами и связаться с 13, дожидаясь наших. Вместо них в парк пожаловали парни Гувера и Каттинга, ФБР и СиКей, близнецы в темных костюмах, пальто и галстуках, на почти одинаковых черных машинах и, как всегда, с сурово-умными мордами.

Нас потурили чуть ли не пинками, появился кэп, в дело пошли разные дипломатические выражения, а наш медведь иногда явно желал засветить коллегам-конкурентам и… дело ушло из нашей юрисдикции. Мол, парни, идите и ловите своего пушера, нечего вам тут делать, полный секрет с подпиской о неразглашении. Мы даже не узнали простейших вещей, включая личности и точное количество бедолаг, разложенных по снегу пентаграммой.

Не нашего ума, вот оно как, надо же…

На автомате мы спокойно словили толкача, оказавшегося полукровкой, учившего алхимию в какой-то закрытой школе Старых и исключенного пару месяцев назад. Случилось несколько переломанных челюстей у не желавших о нем рассказывать, письменные жалобы на произвол лягавых в Ковен и так далее. Но мы его взяли и, видно в качестве поощрения, отправились в отпуск.

Вчера в доках патрульные обнаружили новую икебану из не очень аккуратно нашинкованных тел. Мне об этом рассказал лейтенант, Сент-Клер, заехавший проведать свою заблудшую овцу, не желающую подходить к телефону. Вечером я самым решительным образом выбрался наружу и пополнил свои запасы в бакалее за углом. Родж, старый жирный гоблин, торгующий из-под полы спиртным, не стал спорить и выставил две пинты «Катти Сарк», закончившихся с час назад. И почему-то не пожелавших помочь моим нервам, никак не принимающим пилюльки доктора Стеллана.

Вчера в доках оказались наши парни и потому лейтенант вполне обоснованно поделился информацией. Натюрморт выложили из шести пока неопознанных жертв. Шести. Шесть погибших душ, превращенных в символ и не более. Думаете, дело уже у СиКей? Вы точно не ошиблись, так оно и есть.

Рождество в этом году становилось все более дерьмовым.

- Наши сомнения – наши предатели! – каркнул древний птиц и чего-то там закурлыкал.

Удивительное дело, но все его изречения постоянно подходили как нельзя кстати. Впору плюнуть на собственное обещание хотя бы уменьшить скуриваемые сигареты и задымить. «Лаки» ни шиша не поможет избавиться от злости, ворочавшейся внутри, но без нее вообще никак.

В дверь постучали.

А ведь лестница даже ни разу не скрипнула, да? Я уставился на ворона, Вортигерн отвернулся.

К двери пришлось подкрадываться осторожно, держа наготове кольт. Панна-ведьма Ковальска защищает свой дом, но шагов вот я не слышал, хотя дверь хлипкая, а лестница старая. Мало ли?

Моё «осторожно», после выпитого, превратилось в покатившуюся по полу бутылку, неожиданно заплясавшие ноги и удар плечом о стену.

- Открывай, Кроу, - донеслось из коридора, - ты там жив, я слышу.

Ну, я и открыл, тут же уставившись на «спешиал полис», лишь чуть смотревший не на меня.

Вообще, интересно рассматривать самый обычный револьвер со всех сторон, то в некоторых случаях он даже красив. Порой, как в случае с редкими у нас «французами», несколько странен, но, в целом, все равно револьверы весьма симпатичны. Ничего лишнего – сталь простого механического решения, как вершины инженерной мысли.

Если ты коп, то цену такой красоте знаешь чуть больше обычных людей. Результаты попаданий пуль видел неоднократно и всегда оценишь всю опасности этой смертельной красоты. Особенно, если рассматриваешь ствол, когда тот смотрит в твою сторону черным провалом, готовым выстрелить. Да уж…

- Господь всемогущий, Кроу! – фыркнула самая прекрасная женщина мира, а если точнее, то агент СиКей Агнесс Роецки. – Забери у меня ствол, как сказала твоя хозяйка, дай мне войти и умойся хотя бы. Ты тут что, пьешь как конюх?!

Глава вторая: интересные дела, новый виток и Агнешка

Людей всегда привлекают тайны, особенно грязные, вонючие и кровавые. Человеческая природа, мать её, вся в этом - интриги, скандалы, расследования. Кэпу доводиться общаться с журналистами из двух газетенок Ночного города и, думаю, ему порой очень хочется взять кого-то из этих ребятишек и…

И, крепко сжав шею своей клешней, потыкать носом в свежатинку, обнаруженную патрульными:

- Вот, познакомьтесь, мистер золотое перо, это выпущенные кишки, уважаемые выпущенные кишки -это сам мистер золотое перо…

Старые и люди, мы и Другие, кое в чем совершенно не отличаемся друг от друга. К сожалению.

Июнь.

Красное: 4

Черное: 5

Белое: 8

Точно?

- Господь всемогущий, Кроу! – фыркнула Роецки. – Забери у меня ствол, как сказала твоя хозяйка, дай мне войти и умойся хотя бы. Ты тут что, пьешь как конюх?!

- Как сапожник.

- Да ну к черту ваш клятый русский! – возмутилась Роецки. – Все не как у людей!

Я постарался махнуть рукой как можно гостеприимнее, приглашая её войти. Но чуть не упал и пришлось ухватиться за косяк. Как это вышло так набраться, вот что интересно…

- О, - сказал я. - А тебе что надо?

Вопрос относился к брауни, домовому, жившему у пани Ковальски, отвратной пакости, любившей устраивать всякую дрянь жильцам. Это чудо, едва достававшее мне до пупка, стояло в коридоре прямо за Роецки и обозревало ее прекрасную пятую точку. Роецки, к слову, была уже без пальто, оставив то внизу.

Интересный момент, слово чести, доблестная агент СиКей вызвала у ясной пани Ядвиги приятные положительные эмоции? Интересно, вследствие фамилии или чего иного?

- Кроу, куда ты пялишься?

Агнесса Роецки, лучшая и прекрасная из женщин, смотрела мрачнее тучи.

- Я смотрю на некоего, эм, типа, а вот он как раз пялится. Знаешь куда?

- На задницу? – абсолютно холодно протянула Роецки и повернулась к брауни. – А все ли документы у тебя в порядке, коротышка?

- Коротышка у него в штанах, - хрипнул домовой, - а я из благород…

- Благородному семейству английских домовых разрешено рассматривать женские задницы? – голос Агнешки умел превращать в лёд одним тембром и брауни стоило задуматься, прежде чем дерзить дальше. – Э?

- Был неправ, мисс.

- Откуда знаешь, что мисс, карикатура на человека?

- Порядочные миссис по чужим мужикам, тем более пьющим, по вечерам не шастают.

Чу! Показалось ли мне, либо Роецки уже потянулась внутрь пиджака своей неизменно стильной тройки за чем-то убийственным? Этого мне еще не хватало.

- Ты чего пришел то?

Чем любой Старый отличается от нас с вами? Врожденными фокусами, такими, что закачаешься. Этот вот, к примеру, спокойно и почти из воздуха, извлек поднос с кофейником, молочником, сахарницей и чашечками. Покрутил, мать его, на пальце, как хороший пиццьяла пиццу и гордо прошествовал внутрь.

- У тебя не хозяйка, а сокровище, - изволила улыбнуться лучшая из женщин, - взял бы да женился.

Прежде чем ей ответить, я захлопнул за брауни дверь. Пьяный или нет, но не стоит говорить некоторых вещей при чужих ушах, особенно таких, что любую женщину выведут из себя и обратят в фурию. А что из таких вещей точно произведут такой эффект? Верно! Именно эти:

- На ведьме возрастом в полтыщу лет? Жениться?

- Ну, наконец-то. – фыркнула Роецки и соизволила сесть на стул.

- Что наконец-то?

- Мобилизовался и включил голову. Вместо твоего «а-а-а-эмм-брр» и мата, явно для связи слов, услышала нормальную речь. Давай, ухаживая за несостоявшейся приличной миссис и налей мне кофе.

Вот так вот, не успев, прийти - сразу давай командовать. Не женщина, говорю же, богиня.

- Алекс, - Роецки удивительно мило дернула кончиком своего лисьего носика. – Я тебе все объясню, но потом. Приходи в себя, а простые механические движения и горячий сладкий кофе тебе помогут. Мне сахара один кусочек, мне еще талию блюсти, а себе…

Она порыскала глазами вокруг и, обнаружив мою кружку, взяла и понюхала, сморщившись:

- Ты тут стекломоем балуешься, что ли? Лей кофе сюда и сахару клади больше. Сахар диоксидирует алкоголь и поможет тебе вернуться в себя самого. Давай-давай, Алекс, ты мне нужен.

Самая прекрасная женщина всегда отличалась высоким интеллектом, но вот её-то «диоксидирует» убило напрочь. Я даже не стал спорить и интересоваться что-то и когда «потом», а просто сделал нам кофе. Пока возился с сахаром, из-за спины раздалось бульканье, явственно говорившее о резко закончившемся пиве, куда-то вылитом.

- Со свиданьицем, что ли? – спросила Агнешка, подняв чашечку для самого настоящего тоста.

Роецки явно темнила. Задевало ли такое меня после того случая пару месяцев назад? После ее «это была ошибка»? Хороший, черт, вопрос, с такой подковыркой, что сразу не ответишь.

Странно, но меня на самом деле зацепила та ситуация, зацепила крепко всей своей глупостью. Вроде и романтика – чушь полная, и адреналин хлестал тогда, чего уж, но…

Может, всплыла какая-то глупая обида, когда тебя взяли и отставили в сторону, а может что другое. О другом, учитывая прозрачный блеск глаз Роецки на расстоянии полутора футов, думать не желалось. Любовь штука глупая и непозволительная, а мисс агент, при всей её несравненной красоте и прочих дарованиях, остается собой. Агентом СиКей, умной, холодной и донельзя профессиональной.

- Эй, Алекс, ты со мной? – поинтересовалась Агнесс.

- Да.

- Хорошо, пей кофе и…

- Никак, нас неожиданно объединили? – Я достал «лаки» и закурил. – Так?

- Это точно просто кофе? – она покосилась на свою чашечку. – Ничего не подмешала твоя домохозяйка, по которой костер плачет? Ты, смотрю, не просто в себя пришел, а еще вдруг приобрел не всегда свойственную тебе проницательность.

- Так и ты мне не теорему Лобачевского с собой принесла.

- Не знаю, кто такой пан Лобачевский, хотя подозреваю, что математик, причем гениальный. Но это просто, он же поляк.

- Он русский.

- Лобачевский-то?! – фыркнула Роецки. – Ну-ну. Дай угадаю, Кроу. Наверное, что у тебя побывал кто-то из ваших. И не далее, как совсем недавно. Сейчас я удивлю тебя своей проницательностью и скажу – кто именно тут был. Поиграем в детективов?

Ага, я уже не Алекс, а Кроу, ну-ну. Хитрая лиса Роецки, как обычно, все сделала по плану, прибыла, проникла, сумела заинтересовать, взяла на слабо обычной манипуляцией с моим мужским эго и теперь хочет пободаться в дедукции. Все стандартно, а я-то, дурак, даже обрадовался.

А, я в этом признался? Надеюсь, хотя бы не вслух.

- С удовольствием, Роецки. Играть с тобой в детектива, надеюсь, также увлекательно, как в охотников за головами.

- Слабый ход, Кроу. Напоминать женщине о минуте слабости, знаешь ли, мужчину не красит.

Еще лучше, полагать, что «потом» развеет какие-то мои глупо-романтичные бредни, почему-то образовавшиеся по её поводу, не стоит и думать. Но зато честно.

- Ты уже начнешь доказывать все превосходство своего интеллекта?

Кофе, провалившись внутрь, неожиданно легко растекся и явно начал дио… диокси… в общем, приводил меня в норму с ужасающей скоростью.

- Всегда рада. – Агнесс снова дернула носиком, на этот раз в показушной гримаске из-за моей сигареты. – Все же проще, э-э-э, как у вас там, у москалей-большевиков говорят… пареной репы.

- Давай, Агнес, жги глаголом и проницай проницательностью, аки рентген.

- Кроу, не стоит считать, что такие вот слабенькие трюизмы делают тебя интеллектуальным покорителем женских сердец. Женщины любят приятный мед в ушки, а не этот вот сарказм с кислой мордой. Фу на тебя, Кроу, не разочаровывай меня сильнее, чем есть.

- Знаешь, - я налил еще адского черного варева от панны Ковальски. – Что мне всё это вот напоминает?

- М?

- Мы с тобой как двое учеников средней школы, искренне симпатизирующие друг другу, но совершенно не умеющие превратить это всё в правильно-взрослое состояние. Не хватает только постепенного сближения и неожиданного страстного поцелуя с продолжением.

- Да? – Агнесс явно призадумалась. – Ну, хорошо. Давай серьезно, если уж так. Тем более, что неожиданно-страстные лобзания с тобой в текущем виде… Грозит воспаленной кожей на половину лица. Ты чего не бреешься, Алекс?

И тут… и тут проснулся Вортигерн, все это время старательно изображавший из себя чучело, незаметно оказавшись на платяном шкафу:

- Прямых речей от женщин не жди

В её «уйди» звучит не уходи!..

Странно, но Роецки явно расслабилась и сейчас почти подпрыгнула, уставившись на ворона:

- Матка Боска Ченстоховска, Кроу, что это за… чтоб меня черти взяли!

- Вот уж кому-кому, Агнесс, но точно не нам поминать нечистых, зная про их существование, верно?

Она покосилась на меня, на Вортигерна, снова на меня. И ткнула в птицу пальцем:

- Это, мать его за ощипанную гузку, кто такой?!

Ворон перелетел на мое плечо и расселся как на любимой жердочке. Кракнул и:

- Как можешь ты судить о том,

Чего не знаешь…

И моргнул агатовым глазом.

- Это Вортигерн, ворон-гонец, - сказал я и, неожиданно, решил погладить птицу.

Так оказалась удивительно теплой, гладкой и приятной. Почти как кошка, разве что отличие небольшое – получить клювом даже больнее, чем практически мягкой лапкой.

- Сволочь, - констатировал я, - а ведь скормил тебе вчера половину своего сендвича.

- Откуда он? – Агнесс прищурилась. – Как давно с тобой, как появился, что делает, поч…

- Тихо-тихо, тихо-тихо, - сказал я по очереди, сперва возмущенно затрещавшей птице, потом яростно кося на мою гостью, - он тут лет триста, попав с первыми переселенцами, вернее, с тем самым домовым. Достался пани Ядвиге в наследство от прежних хозяев.

- Подожди.

Роецки опустила руку во внутренний карман и достала самый обычный очешник из плотной кожи.

- Я хорошо вижу, - предупреждающе сказала она и извлекла на свет Божий сложную конструкцию из нескольких разновеликих и разноцветных линз, удивительно невесомо закрепленных на оправе. – Птица, сиди спокойно и не притворяйся, что не понимаешь!

- Живи, пока ты жив, приятель

Вортигерн каркнул это все мрачно и совершенно не к месту, но, удивительное дело, замер на моем плече.

В мире Старых, мире Других, многое имеет значение. Я не особо знаток во всяких тонкостях, ибо неоткуда взяться знаниям всяких тонких материй. Но кое-что понятно даже такому дубу, как я.

Роецки искала в вороне следы фамильяра. Самого настоящего фамильяра, и не демона и не беса, существо, пришедшее с Тонкой Границы, из мира, где людям места не имелось.

Сент-Клер, ненавидящий Старых всей душой, как-то рассказал о них. Обычно из него, кроме наших дел, слова не вытащишь, но тогда, в самый Самайн, мы все сидели в участке, пили понемногу, курили, травили байки. В такие дни, четыре раза в год, 13 всегда в полном сборе. В Городе редко что случается, никому не нужны проблемы, но традиция дело такое, сами знаете.

Фамильяры, слуги, есть лишь у сильных Других, людей со способностями, полученными с рождения или приобретенных в учёбе. Способностей, позволяющих им бороться со Старыми. Существа с Тонкой Границы, переходя в наш мир, делали это самостоятельно или насильно. Добротой и гуманизмом те никогда не отличались и, само собой, были сущими занозами в заднице, если срывались с цепи.

Мог у Ядвиги Ковальски, жившей, если не врала, очень давно, иметься собственный фамильяр? Вполне. Было ли это плохо? Я не знаю.

Линзы щелкали, сменяя друг друга, свет, переламываясь через них, окрашивал глаза Роецки в разные цвета. СиКей, и признаться в таком не стыдно, куда серьезнее нас, обычных копов с необычными делами и клиентами. Сент-Клер знал о таких вот очках, позволяющих рассмотреть скрытое от взгляда людей без магического таланта.

Думаете – не стало ли мне страшновато в этот самый момент? Конечно, ведь алкоголя-то, из-за советов этой самой красотки и сахара, густо растворенного в кофе и крови, во мне не осталось. А представить, что на плече сидит бес с Границы… легче лёгкого, когда Ночной Город давно стал своим.

- Успокойся, Алекс, - Агнешка сняла свою оптику и улыбнулась. Облегченно и с явной радостью.

- Это на самом деле не совсем обычный ворон, вот и все, - она протянула руку и погладила перья. – Извини, дружок, так было нужно. И вот что я тебе скажу, милая красивая птица – лучше бы тебе держать клюв закрытым, либо валить из комнаты Кроу. Потому что дальше будет настолько не для всех, что я даже опасаюсь твоих шекспировских цитат.

Ворон покосился на нее и, важно-неторопливо, спрыгнул на пол, проскрипев когтями к двери.

- Какой умный мальчик, - ласково пропела Роецки, - а я-то думала, что враки про таких…

Вортигерн, явно желая доказать, что про враки – сущая правда, проскрипел обратно, подобрав у двери незамеченный раньше кусочек бекона с вчерашнего сендвича. И взлетел на мое плечо, растопырил крылья и каркнул, глядя на Агнешку.

- Дела-а-а…

- У тебя паранойя, - сказал я, - это птица, шпарящая, по делу и нет, классической поэзией, не больше. Давай, выкладывай секреты и не требуй с меня подписку. Только сперва скажи – кто же у меня все же был вчера. Изнемогаю от нетерпения увидеть настоящую профессиональную дедукцию.

- Секреты тебе? – Роецки дернула кончиком носа. – Ну-ну…

- Она хитрей змеи, хотя скромней голубки

Чиста как херувим, как сатана лукава…

Заявил Вортигерн и сделал фокус – взял и спрятал голову под крыло, явственно желая свить гнездо на моем плече и заснуть. Ну, или как там отдыхают пернатые.

- Интересно… - протянула Роецки. –Ну, да ладно. А был у тебя Сент-Клер, Алекс. Все же просто: вашему кэпу не по чину кататься к опальному детективу, Макнамара на всех плюет с колокольни и жаждет места лейтенанта, Смит отстранен также, как ты сам, а все остальные со вчерашнего дня роют землю ровно как свиньи в поисках трюфелей. Остается лишь милашка лейтенант. Так что, думаю, в целом ты в курсе случившегося и вполне понимаешь, что я к тебе заехала не по старой дружбе.

Змеюка подколодная, права мудрая птица!

- Не прожги во мне дырку, Алекс, - мягко протянула змеюка. – Сказала, что все объясню, так объясню. Потерпи, имей милость, не нужно вот этого вашего мужского здесь и сейчас, прям немедленно. Кулаком по столу лупить не станешь, требуя вывернуть перед тобой мою черную подлую душонку?

- В русском языке много разных выражений. – дипломатично заявил я. – Ты же знаешь.

- Знаю, - согласилась Роецки, - и потому слушай, не перебивая и начиная строить рабочие версии, готовясь наконец-то, вернуться к тому, для чего ты, поганец такой, все же создан.

Признание заслуг или неприкрытая лесть? Наверное, что все же первое.

- Ты нос не задирай, - посоветовала Роецки. – Если бы не вчерашняя ситуация, не было бы меня тут. Во всяком случае, так рано.

Ага, вот это уже интересно. Значит, есть в ней все же что-то морально-правильное и принципиально-человечное. Посмотрим.

- Ковен занимается этой мясорубкой по своим каналам, но, думается мне, что-то идет не так. – Роецки зябко повела плечами. – И мне это совсе мне нравится. Уважаемые ведьмаки с ведьмами ходят с гордым видом, но за ним прямо физическая растерянность. Вчера Майан узнала о решении моего шефа не допускать 13 к расследованию и про ваши отпуска. Вызвали капитана, а ваш медведь явился с видом доброго сраного Винни-Пуха, обиженного в лучших чувствах, говорят, мило косолапил, немного расстрескал палисандрово-наборную столешницу и чуть-чуть бранился, делясь своей точкой зрения на СиКей в целом и мистера Каттинга в частности.

- После этой драмы Ковен выдал предписание объединить все имеющиеся силы? – Я чуть было не покачал головой, но сдержался, больно уж театрально смотрелось бы. – Нет бы сразу…

- Вы просто гляньте, как преобразился наш страдалец в своем алкогольном заточении с самобичеванием… - протянула Роецки и фыркнула. – Не человек, а профессиональный Кодак с фотографом из «Таймс», фиксирующий все абсолютно четко. Да, дорогой напарник все именно так. И потому я явилась к тебе, чтобы дать тебе возможность стать нормальным Кроу и завтра с утра прибыть в участок. Ну, если хочешь, могу сама за тобой заехать. Судя по внешнему виду твоего бедного авто… даже он сам не хочет, чтобы ты садился за руль. Заезжать?

- Да. – Я кивнул и, чего уж, немного обрадовался.

Мне не нужно закрывать глаза, вспоминая подмерзшие бело-красные колоды в Парке. Я их помню и так. Мое дело – свинец, сталь и серебро, и оно мне нравится. Судьба решила дать мне шанс сделать что-то хорошее, найти мразь, убивающую страшно и жутко? Я этого шанса не упущу, уж поверьте.

- Надеюсь, - Роецки покосилась на почти целую подушку перьев, дрыхнувшую на мне, - эта птица на самом деле станет держать клюв на замке и не сможет ляпнуть лишнего твоей домохозяйке. Секретом тут не пахнет, но лишний треп никому не нужен.

- Журналисты?

Роецки вздохнула. Да уж, кто-кто, а эта братия всегда ждет чего погорячее. Даже если речь о Ночном Городе… не думаете же вы, что у нас нет своих газетчиков, падких до сенсаций?!

Людей всегда привлекают тайны, даже если те совсем не красивые, а весьма грязные, воняющие и кровавые. Человеческая природа, мать её, вся в этом. Интриги, скандалы, расследования. Кэпу доводиться общаться с журналистами из двух газетенок Ночного города и, думаю, ему порой очень хочется взять кого-то из этих ребятишек и…

И, крепко сжав шею, потыкать носом в свежатинку, обнаруженную патрульными.

- Вот, познакомьтесь, мистер золотое перо, это выпущенные кишки, уважаемые выпущенные кишки, это сам мистер золотое перо…

Старые и люди, мы и Другие, кое в чем совершенно не отличаемся друг от друга. К сожалению.

- Пока держим в тайне, - Роецки прикусила губку, - но, сам понимаешь, знают двое, так…

Вортигерн вынырнул из-под крыла и уставился на неё, а Роецки уставилась в ответ.

- Тогда лишь двое тайну соблюдают

Когда один из них её не знает.

Поделился ворон и вернул голову обратно, явно досыпать.

Глава третья: Тонкая Граница

Магия как наркотик. Этого не понять, если не столкнуться с ней лицом к лицу хотя бы раз. Другие, люди, зачерпнувшие из неё самую малую каплю, порой кажутся безумными. А порой ими, безумцами, и являются. А безумный Другой, это… боль, страх, кровь.

И даже нам порой не всегда удается их остановить. Чересчур часто, если честно.

Июль.

Красное: 7

Черное: 10

Белое: 8

Странно…

Позвонил ли я кэпу после её ухода? Конечно, как же ещё. Мистер О`Брайен, наш босс-медведь, счастливый обладатель семьи, лишних фунтов веса, миссис О`Брайен с её несравненно-волшебными руками, коллекции галстуков, зажимов и запонок, сорочек из настоящего шёлка, надеваемых по праздникам и крайне умелой маски увальня, того полностью заслуживал. Кэп прикрывал мою наглую задницу частенько и совершенно не стоило вверять себя агенту СиКей сразу да полностью, даже если та Агнешка Роецки. Или, особенно, если та Агнешка Роецки.

- А, Кроу, ты прямо припозднился, - пророкотал наш папа-мишка. – Была у тебя эта стерва?

- Да, шеф, недавно ушла.

- Хорошо, - пробасил он и засопел. – Ты, Кроу, вот что…

- Да, шеф?

- Будь осторожнее и крути головой во все стороны, примечай и, сам понимаешь, да?

- Да, шеф…

- Формально, Кроу, ты ей должен подчиняться. Фактически… не нужно же ничего объяснять?

- Да, шеф!

- Кроу, чертов подонок, ты долго собираешься меня шефствовать в хвост и гриву, э?

- Да-а-а… шеф?..

- И для чего я распинаюсь, интересно?.. – голос шефа минорно скатился в меланхолию. – Черт с тобой, дурень, радуйся возвращению и не забывай где служишь. У Роецки вся информация, пока ничего, мм-м, иного, да, иного, не накопали. И, да, Кроу, удачи.

- Спасибо, шеф. Вам тоже. Передавайте большой привет миссис О`Брайен.

- Да иди ты к дьяволу!

- Да, шеф!

Вот и поговорили. Послушай кто со стороны это вот всё, подумалось бы человеку – два круглых идиота ведут разговор а-ля парочка полных имбецилов. А на самом деле инструкции детектив 13 полицейского участка Ночного Города получил недвусмысленные. В том смысле, что война двух служб, блюдущих Договор, СиКей и нас, несчастных, продолжалась и не собиралась заканчиваться. Дурь, вроде бы, а так и есть.

Да и черт с ними.

К слову, Роецки, вылив мое «Корз» в единственное возможное место моей комнатушки – горшок с никак не желающим помирать цветком, никак не решила вопрос алкоголя. Полностью придя в себя вспомнил о бутылке «Джека», стоящей в шкафчике с обувью. Достал, покрутил в руках граненое горлышко и…

И отставил в сторону. Именно этим объяснялось мое утреннее брюзжание, недовольство вдруг выскочившим солнцем и снегом, за ночь завалившим все. Роецки, ждавшая внизу, терпеливо молчала и даже не бросалась своими колкостями с сарказмом. До поры до времени.

- Господь Всемогущий, прости меня за упоминание тебя всуе! – рявкнула она на мое замечание о чертовых уборщиках, слишком рьяно чистивших тротуары. – Кроу, да что с тобой?! Хватит сверлить дырку в моей голове, моя голова должна думать, а вместо этого в ней поселился чертов лесной дятел из мультфильмов!

- Я к тебе не напрашивался, - буркнул я, оскорбившись и окончательно решив смотреть в окно. – Я вообще наслаждался заслуженным отпуском, давно его заработав беспорочной службой во благо горожан.

- Прямо не человек, а архангел Гавриил, оскорбленный отставкой, - Роецки трагично выгнула брови. – Давай-ка, дружок, поступим вот как…

«Вот как…», в целом, меня устроило полностью. «Вот как…» включало в себя свиные сосиски с яичницей и блинчики с сиропом в отличной забегаловке «Хенк». Ничо так, оказалось вполне съедобно, жрать можно. А кофе, вообще, был выше всяких похвал. Огромная такая, знаете ли, кружка, полная смоляного и чертовски сладкого кофе. Ух, просто.

- Ну, в курс дела станешь входить? – поинтересовалась Роецки, пристально рассматривая мое, вроде бы гладко выбритое, лицо. – Или продолжишь заниматься самокопаниями, вместо того, чтобы начать копать под ублюдков, устраивающих эдакие живописные вернисажи с потрохами и оккультной направленностью?

- Ладно, не ворчи.

Жизнь входила в какой-то страно-легкий и правильный ритм, наполняясь красками одновременно с, наконец-то, спрятавшимся солнцем. Мороз и солнце, день чудесный, еще ты дремлешь, друг прелестный, бла-бла-бла. Ненавижу щуриться в ясную и морозную зимнюю погоду, спасибо за вновь накатившие снежные тучи и просто бело-грязное за окном. Заверните еще и так до конца чертовой зимы.

За стеклом, а у Хенка большие панорамные окна, кипела жизнь. Катились по своим делам совсем новенькие «паккарды», деловито шуршали серьезные «форды», пару раз мелькнули яркие «понтиаки». Прошла совершенно экпрессивная особа в красном приталенном пальто, заставив оглянуться немало клерков, идущих на работу. Нью-Йорк, Нью-Йо-о-о-рк…

- Кроу. – Роецки меланхолично помешивала сахар. – Ты мне нужен, приходи в себя. Сколько ты заливал непонятную обиду на весь мир? Три дня, больше?

- Почти пять. – Я закурил, внутренне изумившись почти неделе, выпавшей из жизни. «Лаки», вкусно пахнущая табаком, потрескивала и заставляла становиться собой. – Рассказывай, милая агент, я весь внимание.

- Оу, - Роецки хмыкнула, - хорошо. Слушай.

А слушать пришлось не особо долго, но зато вдумчиво, иначе не вышло. Чересчур уж странная и страшная картинка рисовалась, вгоняющая в самый настоящий ступор и отдающая чем-то старым, кровавым и пахнущим огромными неприятностями.

Как еще, если речь о жертвоприношении в мире Старых, Других и Тонкой Границы, всегда находящейся рядом? Думаете, нет ничего, страшнее ядерного взрыва? Ну-ну…

Вторая пентаграмма обнаружилась в строящейся станции подземки. Отыскали ее парни из охраны, поутру проверявшие инструмент, состояние путей и наличие бездомных. Ну, либо наоборот, тут уж кому как. Счастливым ли вышло совпадение, что звонок почему-то сразу поступил в 13? Нет, в такие совпадения верить не стоит, не случается подобного в таких ситуациях. И лишний повод задуматься о том, как выбираться из передряги, если перейдешь дорогу Ковену.

Тут нет спутников слежения, файерволлов с программами слежки, камер на каждом шагу и коммутатора, переводящего нужные звонки после кодовых слов. Да и вряд ли парни из охраны метрополитена в первую очередь произнесли «у нас тут форменная пентаграмма и пахнет демонолатрией», держи карман шире. Значит, дело в чем-то другом.

Только этот вопрос на потом, но забывать его не стоит.

Итак, парни звякнули прямиком в 13, что даже интереснее, а уж наши известили СиКей, при этом покопавшись на месте происшествия полностью. Фотографии, положенные Роецки на стол, делал Майки, я их узнаю из тысячи других. Наш полукровка еще тот талант, стремящийся отыскать эстетическую точку съемки всегда и везде. Больной ублюдок, что тут скажешь.

Тел оказалось ровно пять, по количеству точек самой звезды.

- Газетчики пока не знают, и хорошо, - Роецки потерла висок, - кроме наших. Этих, как обычно, не унять.

Эт верно, самая прекрасная из женщин, тут ты права. «Ночной Нью-Йорк», «Городской вестник» и «Сплетник» всегда найдут, как пролезть куда погрязнее и растрещать потом всем вокруг об увиденном. Хреновы идиоты.

Пять и пять равно десяти. Семь человек и трое из Ночного Города, счет выходил именно таким. Зацепка попалась сразу: в первой случае имелся один из Старых, слабенький африт, недавно перебравшийся в Гарлем. Во втором оказалось двое, полукровка-дриада, живущая у Парка и молоденький кобольд.

- Смотрю, ты уже добрался до самой мякотки? – Роецки кивнула на мой палец, упершийся в одинаковые места двух разных отчетов. – Да, Кроу, потому Ковен и лихорадит.

- Простая арифметика?

- Даже чересчур, а проверим мы выводы, сдается, быстро.

Цинизм при нашей профессии такая же обычная фиговина, как и у хороших прозекторов с патологоанатомами. В следующей пентаграмме окажется трое из Ночного Города, тут наши с Роецки точки зрения уже совпадали. И, скорее всего, вряд ли мы успеем найти ублюдка. Стоп…

- Ты говорила про ублюдков, значит, дальше в отчетах будет указано про найденные следы и уже имеющиеся рабочие версии?

- Трое, если судить по следам, кое-как найденных совместной работой экспертов. – Роецки протянула руку и вдруг взяла сигарету. – Дай прикурить.

- Что-то не указано?

А с чего вдруг наиумнейшая дева решила покурить второй раз за все время нашего знакомства? Только с какой-то совершеннейшей дичи, не указанной на бумаге, либо мною не замеченной. Ставлю на первое. Хотя…

- Первых, в парке, разделали после смерти?

Роецки кивнула.

- А этих потрошили… Твою мать!

Я прикурил вторую подряд, уставившись на фотографии. Вот, значит, как.

Мир Старых жутко непрост, отличаясь от моего прежнего, совершенно нормального, порой очень сильно. И дело даже не в существах, там, Дома, имеющих место быть лишь в фантазиях и недоказанных случаях контактов. Такое, кстати, вполне нормально, сам-то оказался тут только из-за такого кратковременного контакта. Дело в другом.

Тонкая Граница, Пограничье, неуловимый феномен, реалистичный и живой, всегда находится рядом с живущими здесь. С чем граничит мир? С парой-тройкой других, где мне совершенно не хотелось бы оказаться, если судить по известным данным. Имеющиеся в наличии для нас, для 13, четко доказывали одну простую хрень: в чем в чем, а вот в существовании места, очень напоминающего Ад, сомневаться не приходилось.

Плюс – имелся еще один момент, само собой, крайне тонкий.

Мир Старых живет за счет магии. Она не бесконечна, хотя никто непридумал единицу ее измерения и не знает всей глубины странноватой субстанции, позволяющей Старым и Другим вытворять свои фокусы. Но она конечна. И именно это не позволяет любой сумасшедшей дряни, в теории умеющей щелчком пальцев сложить пополам Крайслер-Билдинг, это сделать. Тупо не хватит сил и взять их особо неоткуда, если не начать убивать себе подобных. Себе подобные станут сопротивляться и пошло-поехало. Потому магические войны давно стали преданиями старины глубокой. И даже седой.

Зато Старые и Другие не очень любят своих же, обзаводящихся потомством. Появился ребенок, пусть и полукровка? Ему принадлежит крохотная частица магии, что уже не окажется в кармане чистокровного мага или ведьмы не менее чистых кровей. Понимаете? Магия здесь, как в моем нормальном мире власть. Самый сильный наркотик. Длинная-предлинная жизнь, возможности и могущество, имеющее рамки. Так куда интереснее, чем нам, обычным смертным.

Можно ли взять магии, ну, совсем чуток, в мирах за Тонкой Границей? А то, еще как можно. Только, чаще всего, вместо дополнительных сил, такие умники с умницами получали проблемы на свои головы. Или теряли, вместе с головами. Там, за Границей, не особо любят ни делиться, ни когда их вытаскивают как ключ, способный вскрыть едва уловимую преграду.

Тонкая Граница и пытатели счастья, целящиеся на обитающих ЗА ней, очень похожи на кое-что неприятное. На дуралеев, пытающихся выдавить фурункул, то есть, самый обычный чирей, принимая его за еще более обыкновенный прыщ. Им кажется – стоит нажать, и все, чпок, немного неприятно, результат растекается по коже и сразу все хорошо.

Только с фурункулами такое не прокатит, надавишь – сделаешь хуже, подготовишься, может и получится. Прорвет и кроме гноя, изводящего вас болью, наружу обязательно выступит кровь. Так и с желающими позаимствовать немножко магии с той стороны, если уж честно. Кровь при всем их умении будет обязательно. И даже, чаще всего, преднамеренно.

Ведь Тонкую Границу не вскроешь без крови, растекающейся по линиям, вычерченным согласно формул и рисунков пыльно-плесневелых гримуаров, чаще всего обтянутых человеческой кожей. Демонолатрия не терпит отсутствия боли и крови, и чем их больше, тем сильнее призыв.

А уж куда больнее, если человека, и даже не особо человека, кромсают заживо ритуальным ножом? И порой, вместе с тонким расчетом и долгой подготовкой, в ритуале легко найдется немного, либо через край, самого настоящего безумия. Другими словами и не скажешь.

Магия как наркотик. Этого не понять, если не столкнуться с ней лицом к лицу хотя бы раз. Другие, люди, зачерпнувшие из неё самую малую каплю, порой кажутся безумными. А порой ими, безумцами, и являются. А безумный Другой, это… боль, страх, кровь.

И даже нам порой не всегда удается их остановить. Чересчур часто, если честно.

- Понимаешь, насколько далеко все заходит?

Роецки сидела туча тучой, что с ней случалось редко. Не сказать, что видел ее частенько, но все же…

- Ковен на самом деле не может понять – кто это?

Она пожала плечами:

- Они не всесильны. Одно дело отыскать и прибить оборотня, прикрытого магическим покровом после того, как хозяина покрова убили. Другое – найти умелого и очень смелого малефика, жаждущего проткнуть сущее, чтобы добраться в другой мир. Так что, Кроу, потому и необходимы мы, как добровольцы при поиске пропавших в лесу. Пока профессионалы шастают с собаками, любители ходят и орут «ау», надеясь на результат. Глядишь, объединенными усилиями СиКей и копов что-то да выйдет, понимаешь?

Понимаю.

- Ну, и вот, когда определили количество людей, кому принадлежали следы, стало совсем нехорошо. Три – число непростое, Алекс и тебе это уже должно быть известно. Их трое, они Троица, и это плохо. Тёмная троица всегда плохо. Я тебе расскажу, по дороге.

- И куда мы с тобой отправляемся?

- О, ты не поверишь. К самому настоящему чернокнижнику, не состоящему на учёте в 13.

- С чего такое доверие?

Роецки подмигнула и потешно шевельнула своим лисьим носом. Специально, но меня, стреляного воробья, на мякине не проведешь и всякие девичьи штучки тут не сработают. Ишь, постоянно желает рулить мной, как каким-нибудь форменным подкаблучником.

- Я, Алекс, вовсе не бездушная стерва-карьеристка. И ты мне нравишься. И если я попрошу, то ни кэп, ни лейтенант Сент-Клер, ничего не узнают.

- А ты попросишь?

- Да. И ты согласишься.

- Интересный, блин, расклад… И с чего?

Роецки прикусила губку и трепыхнула ресницами. А у меня внутри, глядя на мелькнувший светлый кончик языка, что-то вдруг потеплело и закололо электричеством. Вот стерва!

- Просто так. Ты же, Кроу, прямо вылитый Ланцелот, причем на телеге, скрывающий свое истинное рыцарское нутро и сияющие доспехи.

- Почему именно Ланцелот?

- Тебе не нравится Ланцелот? Красавец-мужчина, мечом владеет как ты своими громыхалками, разве что ты палишь порой почем зря, а Ланцелот хирургически точно и эстетически красиво рубил врагов как мясник разделанную тушу. Туда кострец, сюда брыжейка, там вон, гляньте-ка, кусок уха, а тут аккуратно разделанная на антрекоты мякоть. Ну, чем не ты, когда тащишь наружу железяки и начинаешь валить всех без разбора?!

Женщины, женщины… как интересен порой ваш взгляд. Даже немного обидно, ведь стреляю я вроде неплохо, уж точно не хуже большинства парней участка. А эта сидит и знай насмехается. Фу, просто!

- Он, ну… не нравится, да. Мне нравится, скажем, Галахад. Галахад нашел Грааль, как не крути, а Ланцелот тупо закрутил с женой босса и подвел всех. Чего в нем хорошего?

- Хм… - хмыкнула Роецки и лениво, как кошка, потянулась. Медленно и очень красиво. – Галахад, мой милый Алекс, отличался целомудренностью. В отличие от, собственно, Ланцелота и, что мне весьма приятно констатировать, тебя самого. Усек, как это у вас, москалей говорится… А! Усёк, Васёк?!

И, глядя истинной победительницей, стукнула зубками. Мол, щёлк, Кроу, и все с тобой ясно.

За стеклом-1

В этом городе снег шёл редко. Хотя, нет, шёл он каждую зиму, но частенько не задерживался, успевая растаять за день-два. Непривычно, что и говорить, но она привыкла. Люди ко всему привыкают, а ей всегда хотелось считать себя именно человеком. Женщиной.

А не ведьмой, как думалось многим.

Людям свойственно легко врать и еще легче верить лжи. Ядвига Ковальска старалась никого и никогда лишний раз не обманывать. Ложь частенько выбирается наружу, несмотря на расстояния и прошедшее время. Ей случалось сталкиваться с такими делами и не сказать, что она радовалась. После последнего случая ей пришлось бежать из Европы сюда, в проклятую Господом Богом Америку.

Чай, пастилу и кусковой сахар она покупала в лавке Абрикосовых, эмигрантов из России, таких же, как она сама. Пани Ядвига Ковальски никому не призналась бы в двух вещах: что никакая она не пани с панной и что чай любит больше кофе, хотя позволяет себе наслаждаться настоящим китайским лишь в одиночестве.

Панночки, ясные девочки в шелках, кружеве и в чулочках с подвязками, ах, милые дочери вельможных господ и простых шляхтичей, как она им когда-то завидовала. Давно, но…

Имелась ещё одна вещь, правда о коей была известна только Ковену, но тем, кто имел право садиться в резные деревянные кресла-карлы, такое становилось известно без признаний со её стороны. Их Силы рядом с её скромной способностью – что линкор против сухогруза, переделанного в минный заградитель.

Члены Ковена прозревали её саму, её черную несчастную душу и их общее прошлое насквозь, как раскрытую на нужной странице и давно знакомую книгу.

Ядвига Ковальска не имела за спиной пятиста лет, отмеренных ведьме магией. Двести, да, двести годков, прожитых один за другим, нанизанных на нить судьбы как жемчуг, она прожила. Первые семнадцать, промелькнувшие как один день за непосильной работой, вспоминать не хотелось. Но Ядвига не могла не вспоминать, раз в день, в сумерках, садясь в эркере под крышей, заваривая чай и глядя на улицу, приютившую её.

Раз в день, год за годом, с тонкостенной фарфоровой чашкой, пахнущей недосягаемым в юности чаем, Ядвига Ковальска садилась в темное кресло грубой работы. Тикали часы-ходики за спиной, поскрипывали плохо смазанные ей, неумехой, пружины и шестеренки механизма. Светлые, без лопнувших сосудиков и старческой усталости, матка-Боска спасибо, глаза смотрели за почти сдвинутые темные шторы. Смотрели и, в такт часам, шарили по улице, такой знакомой и такой неизвестной в темноте. Глядели и искали того, чье появление Ядвига ждала и боялась.

Её красивые, до сих пор красивые тонкие пальцы чуть подрагивали, когда не совсем пани Ковальска сидела на своем обычном вечернем месте. Карты, её гадальные карты, в отличие от неё, чертовой лгуньи, никогда не врут. Даже хозяйке. И если сказано ими, ровесницами самой Ядвиги, что срок выйдет на грани света и тьмы, то так тому и быть.

Пальцы подрагивали, перебирая гладкие чечевицы чёток, выточенные из прозрачно-огненных и медово-желтых янтарных кусочков. Щелк – ложится слово защиты, щелк, через положенное время кладется следующее. Старый дом, купленный у умирающей старухи, помнившей Салем, впитывал заклятья, порой скрипел от наполняющей день за днем невзрачной Силы и терпел.

А она, плетя паутину своего последнего рубежа перед своим прошлым, пока еще где-то далеко крадущимся в ночи, вспоминала…

… - Ядка, глупая твоя голова, иди сюда!

Магда, нанятая паном Войцехом старая немка из Любека, смотрела за домом, командовала прислугой, гоняла, шпыняла, раздавала щипки с оплеухами и чувствовала себя почти полновластной хозяйкой.

- Ядка, гусыня, беги быстрее в подвал, тащи корчагу мёда, к пану приехал пан старый полковник!

Любославские жили на широкую ногу, старый пан Войцех, схоронив первую жену, горевал недолго, отыскав среди паненок, крутившихся при дворце круля, свеженькую темноглазую Малгожату. И закрутилось…

Дворовые и домашние слуги даже радовались, когда все случилось. Больше работы? Так та привычна, а с панского стола, да с гостевых карманов, знай себе перепадает то лишний грош, то оторвавшийся жемчуг, то недоеденный гусь. А что старая панна? Жили покойно, размеренно, скучно, дети подросли да разъехались, выйдя замуж или убывая в полки. По субботам в церковь, по праздникам – угощенье, вот и все веселье. То ли дело – сейчас.

Что ни день, в родовом поместье Любославских звенела дорогая посуда, раньше месяцами ждавшая срока в поставцах да шкапах с зеркальными дверцами. Лились вина, мальвазея, рейнское, текли водки с пивом, важно и лениво закипали хмельные меды. Разваливались под ножами колбасы и шпигованное мясо, шкворчали жиром цыплята с поросятами, лопались ягоды в дроздах-рябинниках, запеченных целиком, тянуло тяжелым запахом красного зверя, к травле на коего юная панна-хозяйка имела большое желание с охотой.

Гости, гости, так и наезжали к вельможному пану Любославскому, снова ныряющему в вернувшуюся молодость, густо пахнущую привозными с самого Кельна цветочными водами да духами, сладким потом горячей до всего, и уж до любви так тем более, красавицы-жены. Стукались чеканные золотые кубки, взятые предками пана и им самим в походах на турок, венгров и клятых соседов чехов с немцами. Звенели сабли в парке, вроде полностью заросшем при старой супруге, а сейчас вырубленном наполовину и с фонтаном, разбитым по плану, но пока еще не вставшим в самой глубине.

Звенели сабли соседей, кого на старости лет также бросило в дурную лихость последней вспышки молодости из-за чьих-то глазок. Звенели палаши господ офицер гусарского полка, стоящего в городке неподалеку. Звенели шпаги студентов, приехавших на вакации к семьям да родителям и зазванных к пану Любославскому ради грамотного обращения и умных образованных бесед.

Дворовые и домовые девки, трепещущие от вида усачей в мундирах, гладколицых юношей в кафтанах, шитых золотом по последней парижской моде и тяжело-полнокровных панов-соседей в бархатных кунтушах, завидовали паненкам, через день кружащимся в кадрилях и осыпаемых комплиментами. Куда до тех было конюхам, псарям, доезжачим и даже домовым лакеям, не говоря про простых дворовых и даже Юрку, садовнику, самим паном выписанным из Кракова.

Ах, какие кони везли к Любославским гостей, ох, как переливчато плакали золотые шпоры, эх, как лихо бросали ястребино-пламенные взоры господа подпоручики с товарищами, как лениво и обжигающе переливались из-за белых платков, пахнущих левзеей, взгляды молодых господ из институтов Варшавы с Краковом.

Девки заливались румянцем, украдкой ловя мужские взгляды да убегали сломя голову, чтобы на ночь перешептываться в небольших светелках, отведенных незамужним служанкам. Сидели на расстеленных, если Магда явится – так нырк в них сразу, постелях, чесали волосы, за день уставшие в тугих косах, пили спитой и по второму разу заваренный господский дорогой чай, привезенный в кожаных цыбиках из самого Китая через Сибирь с Московией. Пили и, совсем-совсем нехотя, сплетничали, шептались о господах офицерах, подхорунжих да медикусе, приехавшем из самого Нюрнберга, да…

Панночки, ясные девочки в шелках, кружеве и в чулочках с подвязками, ах, милые дочери вельможных господ и простых шляхтичей, как они им завидовали. Как стучали каблучки в танцах, как крутились атлас с бархатом, как разлетались завитые локоны, как блестели глаза, глядя в лихие мужские.

Глупые дурные курицы…

Яська никому не рассказала про рыженького смазливого философа-богослова, нежно взявшего её под локоток и попросившего её, обмиравшую от стука сердца, показать дальний уголок сада, где так красиво краснела рябина.

Когда её обметало звездами сыпи, густо облепившими грудь и шею, а старый однорукий военный хирург-приживала пана Любославского докурил трубку, не касаясь Яськи пальцами и буркнул непонятное слово «люэс», Яську выпороли и прогнали взашей. Студенту-богослову отказали от приема в поместье, помолвка с панной Стешинской расстроилась, а Яську нашли на следующее утро, плавающей в мельничном пруду. Достали, лежавшую лицом вниз и раскинув руки крестом, вытащили да похоронили за оградой костела.

Марылька никому ни словечка не молвила про двух чернобровых подпоручиков, затащивших её на конюшню, связавших вожжой и вдоволь исходивших-истрепавших мягкое белое тело, сплошь в веснушках с родинками. Конюх Стась, старик и пропойца, тихо зашедший через калитку в дальние ясли, пропорол одному ребра вилами, да второй успел, не подтянув штаны, достать саблюку и рубануть деда поперек лица, развалив голову.

Марылька ни слова не молвила из-за кончика сабли, тонко резанувшего по горлышку с двумя складочками и раскрывшего то жирной красной полосой. Марылька умерла, чтобы паны гусары смогли набрехать как защищали её от пьяного старого хлопа, а дурная девка заместо благодарности кинулась на них, выдрав те самые вилы и чуть не запоров насмерть второго героя.

- Ядка, гусыня, беги быстрее в подвал, тащи корчагу мёда, к пану приехал пан старый полковник!

Ядвига никому не рассказала о самом пане Любославском, зажавшем красотку-горничную пока супруга изволила посетить с гостями монастырь в недалеком Сокале, где обреталась ее вдовая тетушка. А ходила тяжело потому как не заметила, что уже начала круглеть со всех сторон и забыла о пропущенных женских днях.

- Ядка, курва, я тебя сейчас за волосы по навозу извожу, где корчага?!

Ядвига, ушедшая за корчагой, корчилась от лютой боли, вдруг пронзившей все её тело, расползавшейся от живота во все стороны, корчилась, воя из-за подола, вдруг ставшего густо красным.

Той ночью, проклятой во век, Магда, отыскавшая дуру-девку в подвале, где Ядвига сомлела, отвезла её в лес. В самую чащу, в криво растущие черные старые грабы, скрывавшие самую сердцевину проклятого Черного леса, огрызка, оставшегося от великих дремучих чащ, когда-то тянувшихся отсюда и до седых немецких гор-Альп.

Не зря говорили, что ведьм, уродившихся от настоящего чародейского корня, Сатана метил косящими глазами. Магда, седая костистая немка-лошадь из Любека, слепая на один глаз, разведя костер, подошла к Ядвиге, дуре Ядке, примотанной к крепкому стволу. Подошла, провела рукой по лицу, убирая нос крючком, кривые губы и тонкую бычью пленку, прячущую второй глаз, смотревший вбок.

Вместо нее, глядя на Ядвигу, стучавшую зубами от страха, перед ней стояла писаная молодая красавица, зло кусавшая нижнюю, пухлую и темную, губу.

- А, очухалась, - проворчала ведьма, прикидывающаяся Магдой, - так даже лучше. Хоть понравилось, когда трахали тебя, дуру, кричала от удовольствия?

Ядвига замотала головой.

- Ну, тогда поорешь у меня, да… - ведьма сплюнула и достала почти сточенный, но очень острый кухарской нож. – Кто хоть драл-то тебя, дуреха? А, впрочем, какая разница. Ну, все, ори теперь!

Ядвига Ковальска, вспоминая ту ночь, всегда слышала два звука: стук собственных зубов и шелест ткани на животе, ткани, сминаемой её же рукой.

Хотя, нет. Был и третий, беззвучный, слышимый только в голове. Её дикий и нескончаемый крик.

Ведьма вскрыла её живот на полторы ладони, умело и бережно извлекла красный комок, вот-вот только бьющийся крохотным сердечком и ушла. Оставила Ядку умирать, оставила, обвисшую и стекшую вниз в землю, мокрую от впитавшейся в крови.

Ведьма-немка сделала две ошибки. Или одну, как уж смотреть, может она просто не умела чуять и не понимала: старый кусок леса прячет в себе не только её тайны. Но главной оказалась другая - она не перерезала Ядвиге горло, точно отправив на тот свет.

Из багрово-черной густой жижи, засасывающей Ядку все глубже, ее выдрали, выдрали почти также страшно, как до того резали.

Она хотела закричать, но крик не шел из горла, треснувшего и сухого. Она хотела заплакать, но не смогла даже открыть глаз. Боль не кончилась, лишь отступила, как до этого вдруг пропало черное-алое ничто, затягивающее Ядвигу в себя.

- Смотри на меня.

Стало проще, тело вдруг отозвалось на приказ и глаза открылись сами.

Тонкий худой юноша, сидевший в дорогих и смешных штанах-кюлотах прямо в липко-кровавой грязи, усмехался. Копался в ее развороченном нутре, в лопающихся под нажимом потрохах и криво гнул ухмылку.

- Я не стану спрашивать – хочешь ты жить, или нет. Мне неинтересно. Мне хочется попробовать кое-что и ты мне поможешь. А? Сказать что-то хочешь?

Ядвига слышала его и понимала, что ничего не понимает, но каждое слово, неизвестное и странно звучащее, отдавалось в голове всем своим смыслом.

- Говори. – Он уставился на темные в ночи пальцы, так сильно выделяющиеся у белого, как мука, лица и облизал их. Щелкнул языком и снова улыбнулся, жутко, до самых ушей и показав зубы, куда длиннее, чем у волкодавов старого пана Любославского.

- Страшно? Пока не бойся, не из-за чего, говорю же тебе, моя прекрасная пейзаночка, что ты мне нужна. Понимаешь весь вес определения «нужна»? То-то же, а теперь говори, разрешаю.

Ядвига пошевелила губами, куснула язык, выжидая хотя бы немного слюны, но только и смогла, что пискнуть:

- Кто вы, пан?

Юноша улыбнулся еще раз, приблизив лицо и глянув глазами с вертикальными полосками зрачков:

- Я твой новый хозяин, дуреха, ну кто же еще? Тебе даже не надо знать моего имени, можешь называть просто – Хозяин. С большой буквы и с великим прилежанием. Уяснила?

Ядвига мотнула головой. Хозяин нахмурился, чуть шевельнул губами и…

- А-а-а-а-а! – она услышала себя, выныривая из отступающей боли. – Да, Хозяин, я уяснила!

- Умница. – как ни в чем не бывало сказал тот. – Сейчас я тебя немного подправлю, потом ты привыкнешь к себе новой и отправишься мстить.

- Зачем оно вам… Хозяин?

Тот чуть дернул лицом, чернея играющими бровями:

- Я пробую свою силу, глупышка. А какое в этом удовольствие, если не убедиться в тебе, насколько ты станешь сильна и справишься ли со старой каргой, чуть не не убившей тебя. И, кстати, интересно, зачем она это сделала?

- Да, Хозяин.

Ей не было интересно, просто Ядвига боялась неверного ответа.

- Мне нравится твоя любознательность. Если ты будешь послушной девочкой, то узнаешь, что в долголетии есть немало хорошего и крайне много плохого. Например – скука. Если бы не скука, я бы не шлялся тут, в этом жалком огрызке Шварцвальда, не встретил бы тебя и не наблюдал бы, как идиотка-ворожея, простая деревенская баба, возомнившая себя кем-то вроде ровни Старым, решится вырезать зародыш ради тупой попытки демонолатрии. Она вызывает демона, понимаешь, моя глупенькая куколка?

- Не понимаю, Хозяин. Она же ходит в церковь, она…

- С чего ты взяла? – удивился он. – Говорить, что ходишь в церковь, ходить в церковь и молиться Богу и ходить в церковь, чтобы посидеть на скамейке – три большие разницы. Она даже не твоей бывшей веры. Ладно, хватит, как у вас говорят, точить лясы. Я еще ни разу не вытаскивал почти полностью ушедшую душу и не знаю, получится ли у меня с тобой. Ты же не просто слуга, сделанная из совсем живого человека, ты нечто особенное… Открывай рот.

Ядвига Ковальска за свою жизнь выпила немало. Она пила настоящий морской ром, неразбавленный и обжигающий. В Париже, через сто пятьдесят лет после своего второго рождения, сидя в корсете и в чулках, хохоча после гашиша – пила горящий абсент с поэтом и художником, решившим одновременно снять этуаль и рисовать её с натуры. На Великой Войне, куда Ядвига отправилась спасать жизни бедных мальчишек, брошенных в мясорубку Вердена, хлестала с хирургами, удивляющимися её выдержке и силе, позволявшей проводить пять, десять, тридцать ампутаций подряд, хлестала неразбавленный спирт…

Но кровь Хозяина, в ту ночь лениво ползущая по её пересохшей глотке, о, ничто больше так не жгло её бесконечные шестьдесят ударов сердца, сделавшие вместе с его кровью новую Ядвигу Ковальски.

И, да, была ещё одна ложь, скрытая так глухо и сильно, что раскрыть её другим могли лишь члены Ковена. А зачем это им, всегда знавшим, что Ядвига выполнит любую просьбу за негласное молчание по поводу каждого полнолуния, когда она выходила на охоту. Нежити, не вампиру, а простой нежити, тоже нужна кровь, чтобы жить дальше.

Она сбежала от Хозяина в ту же ночь. Сразу, как добралась до поместья Любославских, отыскала Магду в её двух комнатушках, Магду, тщетно хрипевшую сорванным горлом вызов, дополнительно вычерченный каплями крови её, Ядвиги, первого и единственного ребенка. Она разорвала её на куски, долго стояла, глядя в мертвые глаза головы, капавшей кровью через лохмотья, оставшиеся от шеи.

Потом, странно чуя необходимое, отыскала два тонких книжонки из кожи, несколько амулетов и ушла в ночь, пробежав ее всю, потом следующий день и так трое суток подряд.

Наверное, что Хозяину, и впрямь, было скучно и очень быстро надоедали новые игрушки. Или он просто расставил на собственной шахматной доске далеко идущую партию и теперь поджидал того времени, когда Ядвига Ковальска, прожившая чуть больше двух веков, перестанет ждать мата в свою сторону. Шаха и мата, наверное, так было бы правильно.

За окном несло снег, сумерки превратились в ночь, а она, не-живая, не Другая и не Старая, просто Ядвига Ковальска, все сидела и смотрела, думая про ложь, прошлое и себя.

И, да. Вранье имелось еще одно. Но такое мелкое, что она и не вспоминала.

Жизнь, пусть и настолько странная, всегда возьмет свое. Ядвига вернулась в постель к мужчинам, и не только к ним, чуть позже битвы под Лейпцигом. Наполеона расколошматили в пух и прах, за окнами её мансарды кричали и бросали шляпы, а она тогда кричала и охала в компании выздоравливающего драгунского вахмистра, снимавшего комнату в том же постоялом дворе, что и сама Ядвига. После него, после его взглядов и вопросов, возникших из-за шрама, веревкой идущего в самом низу живота, Ядвига всегда делала несколько вещей:

Никогда не снимала корсета, никогда не разрешала гладить свой живот и вообще, утверждала, что из-за любви к удовольствию и скромности польско-католического воспитания, не может совмещать их. А потому не любит смотреть в глаза любовникам, чтобы не начинать плакать и обожает поворачиваться спиной. Так себе, не вранье, а мелочишка, не стоило даже думать.

Четки щелкали, время шло, защита дома крепла, а Ядвига, изо дня в день, ждала и боялась.

Глава четвёртая: темный сводчатый подвал

Существо, раскрыв пасть в вопле, уставилась прямо на меня чернильно-чёрными буркалами. Клыки, серая морщинистая кожа, острые торчащие уши… И клыки, клыки… Непроницаемые зенки затягивали внутрь заставляли смотреть и смотреть в них…

Август

Красное: 6

Черное: 12

Белое: 5

Вот как…

Снег снова повалил, летел крупными хлопьями. Город, как и всегда в такую погоду, менялся на глазах, становясь волшебным. Не, не таким волшебным, как был на самом деле, со всеми своими тайнами, загадками и… ритуалами. Сейчас в ход шла самая настоящая зимняя сказка.

Нью-Йорк, к концу века ставший самым большим и самым, пожалуй, известным городом мира, сейчас еще оставался собой. Деловитым, шумным, ярким и, одновременно, пока хранящим настоящего себя. Город надежд, а не людей-винтиков, город дела, а не голого бизнеса, город будущего, а не соковыжималка, превращающая человека в сухофрукт.

Небоскребы царапали небо, но самые огромные еще не взметнулись вверх, либо их все же, пока, не так много. Старые кварталы, с их кирпичными домами, смотрящими на мир узкими окнами, возвращали в недавнее прошлое. Этакое, отдающее кофейниками, а не кофеварками, уличными представлениями, а не радиоточками с громадами телевизоров, с горожанами, надеваюшими вещи от портных, а не из магазинов готового платья или «Сирс».

Рыже-персиковый свет старых фонарей, размазываясь по прохожим и улочкам, легко смывал с лица города полвека, не меньше. Будущее наступало неотвратимо, но оно, это будущее, пока ощущалось безобидным прогрессом, а не всеобщим потреблением, ненужными войнами и невнятным «дальше». Этот город, ночной и дневной, твердо стоял на ногах и не торопился бежать вдаль по реке времени. Этот мир пока еще хотел оставаться спокойным, не напоминая муравейник или коробку с хомяками.

- Судя по твоему лицу, Алекс, ты мечтаешь.

Мы выехали из 13 полчаса назад. Сразу после завтрака Роецки решительно отправилась туда за новостями, прежде чем заняться каким-то невнятным источником. Умно, нас с ней увидели все, включая кэпа, лейтенанта и Макнамару, заметили наше деловитое копошение в отчетах, собирающих крупицы услышанного, увиденного и подслушанного.

Ночной Город, совсем как недавно, опять закипал. И если в прошлый раз горожан лихорадило из-за доктора Шмурге с его нацистами, то сейчас слухи отдавали кровью, запекшейся на опасной бритве кого-то неизвестного. Хотя, как стало полностью ясно, бритва как раз-таки не причем, все жертвы резались ножами.

- Кроу, - Макнамара смотрел на меня как на кислое молоко, попавшее в кофе. – Отвратно выглядишь. Может, тебе стоит перейти работать в охрану Портового управления? Там кого только нет.

Плевать я на него хотел и, потому, просто прошел мимо с тощей папкой отчетов, взятых у Сейди, к себе. Само собой, там меня дожидался сюрприз. Сюрприз исследовал крепко-длинным черным клювом писчий прибор, подаренный мне при переводе, зеленовато-желтый камень держался, но явно готовился выбросить белый флаг.

- Кыш, - сказал я Вортигерну, - сядь на президента.

Ворон кракнул и, очень важно, взмахнул крыльями, разогнав все бумаги с соседних столов.

- Что за… - Макнамара, войдя следом, уставился на птицу, закипая. – Кроу, ты совсем перестал включать голову?!

- Не ори, Мак. - Самая прекрасная женщина, отыскав у Сейди чистую кружку, уже шла от большого кофейника, стоявшего на примусе и бывшего гордостью всея отдела детективов 13.

- Не, ори, Мак, - повторила она, - это выданный мне для работы фамильяр. Выведешь из себя, так не знаю, что он с тобой сотворит.

- Роецки, - Макнамара по очереди злобно косился на них обоих, - это… это перебор, Роецки. Я…

Вортигерн выбрал отличный момент для дебюта, дождавшись, пока ирландец, наливающийся красной злостью, наконец заткнется. И выдал:

- Мы раздражены по пустякам

Когда задеты чем-нибудь серьезным…

- Браво, - сказал лейтенант Сент-Клер, появившись, как и обычно, неуловимо тихо для своих габаритов. – Успокойся, Мак. Это не фамильяр. Но птица старая, стоит её уважать. Особенно, если кто-то не станет гадить в отделе, ясно?

И он уставился на Вортигерна. Тот и не подумал заставлять его ждать с ответом:

- Клятва, брошенная в бурю, легко становится ничем.

Но, совершенно проигнорировав гениальное изречение Вильяма, свернулся в черную загогулину прямо на раме президента и прикинулся ветошью.

- Окна не забудьте закрывать, дурни, - проворчал лейтенант, - летают тут всякие.

- Злой ты, Огюст, - Роецки вздохнула, - испортил все удовольствие, так хотелось поиздеваться над мистером старшим детективом.

Макнамара, не ответив, ушел в дальний конец. Тут же там начался ор, полетели документы, а половина парней быстро свинтила по делам.

- Что-то уже есть, Роецки? – тяжело поинтересовался Сент-Клер.

- Работаем, лейтенант. Мне тут пришлось выводить Кроу из затяжного поворота, куда он вписывался самым настоящим форсированным движением.

- Это ты про его пьянку, что ли? – Сент-Клер дернул всем своим темным лицом и тоже ушел.

- Откуда тут взялась птица, Алекс? – промурлыкала Роецки своим будоражущим голоском для тихих перешептываний. – М?

Я пожал плечами. Не то, чтобы меня заставляло нервничать странное поведение ворона, ставшее таким последние… а не знаю, сколько последние дни-недели-месяц, но давненько. Вортигерн, испытывающий ко мне нечто вроде неожиданной привязанности, даже сумел вытеснить мисс Китти, совершенно не желающей делить кров с птицей. Пару раз она пыталась зацепить его когтями, ворон перелетал по квартирке, а в какой-то из дней, заявившись домой, не обнаружил моей красавицы. Вортигерн на все вопросы молчал, аки рыба об лед, а сама пропажа обнаружилась на соседней крыше, надирающей задницы сразу трем своим хвостатым соседям. С тех пор моя дорогая и ненаглядная пушистая зараза с полутора хвостами появлялась только за десертом в виде молока и снова уходила. Ну, в конце-концов она кошка, а тем положено гулять самим по себе.

- Нам нужно сделать что-то полезное, убивая время, - заявила очаровательнейшая из всех американских мисс. – Так что, Кроу, предлагаю посмотреть всю статистику штата и соседей за пару-тройку прошлых лет. Само собой, уделяя особое внимание…

- Предрождественским неделям, ясно.

Нет, а вы думали, работа детективов и специальных агентов обязательно наполнена стрельбой, погонями, драками, врагами в штабелях и все такое? Ну, в целом верно, но перед всем этим стоит самый настоящий зиккурат кабинетной работы и пирамиды бумаги, покрытой буквами с цифрами.

Мы занялись, вооружившись красными карандашами, кофе и пепельницей. Пепельница переехала на окно вместе со мной, Роецки листала сводки как ужаленная в свою точеную попку, а я, читая их же, присылаемых соседями или сразу попадающими к нам, пока ничего не встретил.

- Нам пора, - сказала Роецки как раз под сумерки. – Поеха…

И замолчала, глядя на меня. А я…

- Мэн, Агнесс. Пять лет назад, три ритуальных убийства в Дарк-Бридж.

- Сколько человек?

- Девять человек и шесть Старых, вернее, Старых с Другими.

- Незаконченное дело, - Роецки прикусила губку и дернула кончиком носа. – Хорошо, Алекс, очень хорошо.

- Что пятнадцать трупов, по-твоему, это хорошо?

- Всего пятнадцать. Не двадцать пять. Разница по времени?

- Пять, три, один. Девять дней.

- Значит…

- У нас мало времени, детектив. Непонятно – нашел ли это Смит, а если нашел, почему Макнамара о том не сказал, верно?

Я не ответил. Смит, вызванный служить и защищать, не мог пропустить чего-то такого, это также точно, как его утренний ритуал с дедовской опасной бритвой, стаканчиком из меди, помазком и обмылками, залитыми кипятком.

- Смит доложил, - лейтенант возник позади нас. – Думал, в СиКей, прежде чем за что-то браться, читают входящую корреспонденцию, раз уж отсутствуют на утренних совещаниях.

И лейтенант показал на бумагу в моих рабочих лотках. Верхняя, обычная копия сводки, сдвинулась и красный ярлычок, наклеенный благой Сейди, алел прямо в глаза.

- Вы потратили полдня на то, что Смит уже сделал, молодцы. – Лейтенант хмыкнул. – Ладно, Кроу… но ты, Роецки?

- Бывает и на старуху проруха, как говорят на родине нашего Алекса, - хмыкнула Роецки. – Могли бы предупредить, лейтенант.

- Смит отправился в Висконсин. Должен был улететь в обед. Вы добрались до Мэна? – проигнорировав её вопрос, Сент-Клер взял мой листок. – Да, до него. Хорошо, выезжайте раньше и купите билеты до него, все нужно сделать быстро. Завтра следующая ночь, и вы уже на нее точно не попадаете. Но мы справимся, не переживайте, операция уже согласована с Каттингом, а на ваше отсутствие получено одобрение.

- С кем работает Смит? – Роецки опять прикусила губу. – М?

- С каким-то типом, выглядящим как снулая рыба. Бронсон, что ли… - Сент-Клер пожал плечами. – А что?

- Ничего, так, - Роецки мотнула головой, - хорошо, лейтенант. Чеки я сдаю в свою конторку?

- Можешь сдать здесь. На расследование открыто общее финансирование со стороны Ковена. Смотрите только, не берите места впереди и не заселяйтесь в люкс.

- Мы заселимся в стандартные номера, лейтенант, - мягко ответила Роецки, - без бара.

- Это уже на ваше усмотрение. Времени мало, сами понимаете. Все, не задерживаю, вы уже и так сегодня потратили несколько часов попусту.

Так что сумерки встретили нас полностью отправленными из 13 в экспедицию в штат Мэн. Ощущал ли я какой-то трепет? Совру, если скажу что-то иное. Ощущал.

- Алекс, - Роецки, ведущая машину, толкнула в плечо. – Спрашиваю еще раз – о чем замечтался?

- Ни о чем, о ерунде.

Я оглянулся, пытаясь понять – куда мы едем.

- Полночный экспресс, Алекс, не лететь же нам туда… - проворчала Роецки. – А ваш лейтенант, чертов ублюдок, что-то темнит.

Я не спорил. Лейтенант мог и не темнить, паранойя свойственна нам всем, Ночной город накладывает отпечаток. Ситуация была неприятной, хорошо, что разрешилась.

Ворон, услышавший про экспресс, каркнул на своем заднем сиденье.

- Он, думаю, хочет с нами, - Роецки оторвалась от руля и взглянула на птицу. – Чудны дела твои, Господи и нет в них порой понимания человеческого. Я бы немного насторожилась на твоем месте, Алекс.

- Ты сама его проверяла, - я пожал плечами, - и ничего не нашла. Даже если мы едем на Центральный вокзал, то он в другой стороне.

- Сперва закатимся туда, куда собирались, поговорим кое с кем. А потом на вокзал.

- Я не взял зубную щетку, моя чековая книжка дома, там же карточка Американ- Экспресс, Агнесс. Мне нужно домой.

- Не надо тебе домой, Кроу, можем не успеть. Тем более, Полночный экспресс – это не время прибытия, а идиома. А от нас он отходит в десять вечера.

- И сколько до Мэна?

- Полночь – время прибытия в Бостон. В Мэне мы окажемся утром. Если успеем, то послезавтра утром окажемся в городе. Если нам повезет, то окажемся раньше. В теории, если будет все нормально с порталом.

- А-а-а, - понял я, - сейчас мне предстоит познакомиться с тем дурнем, либо дурой, из-за кого нам пришлось отстреливаться от зубастых? Ты серьезно, снова хочешь приобрести портал у… у… кто там, кстати, дура или дурень? И погоди, ты же вроде покупала его у Кислинского?

- Дурень. – Роецки усмехнулась. – В этот раз он все сделает правильно. А у Кислинского именно покупала и после той романтики с волосатыми зубастиками, вышла на изготовителя напрямую.

- Про портал мне тоже надо молчать в 13?

- Конечно. Артефакты такого действия выдаются в СиКей, а каждый мастер, делающий их, состоит на учёте.

- Просто прекрасно, - я снова начал ворчать, совсем как утром и виной всему была вот эта самая мисс, решившая за обоих – как нам поступать. – И как нас не вычислили в прошлый раз?

- А нас и вычислили, - как ни в чем не бывало улыбнулась Роецки. – Я тебя не предупредила, ты все написал в отчете. Я месяц провела в… в общем, провела не в городе, без прогулок, на хлебе с водой и с прочими удовольствиями, радующими мою польско-католическую душу.

- В этот раз, если что случится, меня тоже сошлют куда-то?

- Ну, про тебя я ничего не знаю, но, думаю, работу ты все же потеряешь. Но зато мы с тобой окажемся здесь к ночи и не дадим просто так крутить что-то непонятное. Ты же понимаешь, что в данном случае не стоит думать о карьере, о бонусах и преференциях, да?

- Когда впереди маячит новое убийство пятерых?

Она могла не задавать вопрос. В этом мире все продается и покупается, но порой не хватит денег, чтобы приобрести кого-то, кто не хочет торговать собой.

- Вот и хорошо. Знаешь, Алекс, мне не очень хочется в этом признаваться, но… но тебе я все же доверяю. Хочу, чтобы так все и оставалось.

Роецки повернула в незаметную улочку и мы покатились вдоль трехэтажных домов с квартирами.

- Твой маг-идиот живет вот так открыто?

- Маги редко живут открыто. У него хибарка в дальнем конце улицы, скоро будем там.

Так и оказалось. Дом, стоявший рядом с десятком таких же развалюх, построенных, надо полагать, в год, когда англичане сожгли Вашингтон. Таких развалин мне доводилось видеть не очень много, особенно скучковавшихся, как яйца в гнезде.

- Прекрасный район.

- Что есть, то есть, - согласилась Роецки, - я б не отказалась прикупить тут дом. Но дорого.

- Здесь?!

- Земля, Алекс, это Нью-Йорк.

Вортигерн, совершенно бесшумно оказавшийся за моей головой, скрежетнул и:

- У безумия логика своя!

- Очень умная птица, - Роецки хмыкнула. – Все, мальчики, выходим.

Старомодная колотушка известила о нашем приходе. Скипнуло веко жестяной птицы, застывшей на крыльце и дверь открылась.

- Проходите в лабораторию, моя милая, я сейчас! – донеслось из темного коридора, теряющегося в глубине дома. – Одну минуточку, пожалуйста.

Роецки сделала приглашающий жест, я шагнул в проем, ведущий вбок и вниз, спустился по ступеням, оказался перед дверью, толкнул и схватился за ствол.

Передо мной, серея бледной кожей, стоял самый настоящий кровосос – тощий, высокий и сутулый, готовый напасть.

Существо, раскрыв пасть в вопле, уставилась прямо на меня чернильно-чёрными буркалами. Клыки, серая морщинистая кожа, острые торчащие уши… И клыки, клыки… Непроницаемые зенки затягивали внутрь заставляли смотреть и смотреть в них.

- Гердельвальд! – рявкнула Роецки где-то далеко-далеко. - Сколько просить, чтобы ты убрал эту тварь!

В ушах зазвенело от пощёчины, кровосос оказался упакован в огромный прозрачный кусок чего-то, больше всего напоминающего хрусталь. А вокруг, длинный и широкий, темнел, переливался зелеными огоньками и мигал алыми, один из самых больших подвалов, виденных мной. И, привыкая к полутьме, стало ясно – он конкретно так занят.

Банки, склянки, реторты с гомункулусами. Много флаконов с притертыми пробками. Пучки растений по углам, не горящий, а тлеющий углями треножник на широкой стойке. Обязательный набор из костей невиданных и обладающих чудодейственными свойствами зверей издалека кажущихся чем-то вроде единорога и дикого бигфута. Бигфут больше всего походил на медведя, стоящего на задних лапах и обзаведшегося человечьим черепом. Обман и показуха, нацеленная на журналистов и любителей дешевых сенсаций.

Две полки с толстыми и даже на вид старыми фолиантами. Куда же без них, внушающих уважение и приязнь к такому человеку, как настоящий Другой, то есть, маг. Если не изменяла память, как минимум две тома относились к куртуазным сочинениям запрещенного в обороте букинистов Ночного Города виршеплета-малефика Зорона, полных весело-нагловатых виршей и скабрезных картинок.

Что там было запрещать, я точно не помнил, но корешок узнал.

- Ой, вы все же меня извините, - сказал Другой, спускаясь вниз и оказавшись тонким юнцом с торчащими во все стороны светлыми волосами на голове. – Я не специально, все руки не дойдут.

- Ну-ну, - сказал я, - а лицензия имеется на магическое производство артефактов, контролируемых в своем обороте положениями Дополнения к Договору номер…

- Кроу, - вздохнула Роецки, - это так мелко. Гердевальд, у меня к тебе два дела.

- Портал будет хороший, - чуть обиженно сказал Гердевальд. – Я старался.

- Точно? – я уставился на него, а Вортигерн, сидящий на плече, расправил крылья и заскрипел.

- О-о-о! – восхитился Другой. – Настоящий гонец, верно?!

- Гердевальд! – рявкнула Роецки, теряя терпение. – Ты меня слышишь вообще?!

- Ой, да. Агнесс, а что за второе дело?

- Ты слышал про два ритуала демонолатрии с жертвами?

Гердевальд качнул головой… из стороны в сторону и замотал ей так сильно, что сразу стало ясно – врёт. Лжёт, сволочь, как сивый мерин и точка. Значит, что?

Значит, будем колоть…

Глава пятая: Древние

Самые темные тайны, спрятанные в глубоких подвалах, порой оказываются с очень светлым фасадом. Или, что чаще всего, с несказанно приятным, теплым и открытым лицом. Это прямо как комедия масок, где под верхней может крыться что угодно, но, чаще всего, кроется форменная задница. И вроде зрители должны знать, не удивляться и даже догадаться, но вот ведь… Такое случается не часто. Даже если ты коп или даже если ты не просто коп, а самый настоящий детектив.

Сентябрь

Красное: 4

Черное: 10

Белое: 6

Как быстро порой все меняется…

- Точно не слышал? – Роецки прищурилась, разглядывая его. – Ладно, ладно, верю…

Стоило ли мне много сил сдержаться? На самом деле-то нет, потому как в собственные правила никогда не входило лезть поперёк батьки в пекло. Ну, в данном случае – мешать Роецки поступать со своим, мм-м, информатором, как ей пожелается. Делаем вид, что поверили ублюдку? Хорошо, милая, буду послушным мальчиком, скорчу рожу кирпичом.

- Если все же узнаешь… - Роецки выдержала паузу, - сразу позвони. Теперь второе дело.

- Вот! – амулет, полый внутри шарик, красиво вырезанный из кости и покрытый узором по стенками-орнаменту, быстро проделал путь в руки самой прекрасной женщины. – Все как договаривались.

- Не как в прошлый раз? – мрачно поинтересовался я, вспоминая именно его, прошлый раз, с лохматыми волколаками, стрельбой и бегством к реке. – Точно?

- Не стоит во мне сомневаться! - - гордо заявил Гердевальд. – Я старался.

- Молодчина, - промурлыкала Роецки. – Верю. Ладно, Гердевальд, бывай, звони и не забывай… Про мою просьбу.

- Конечно, - маг разулыбался, настолько фальшиво, что жутко захотелось втащить этому улыбашке прямо в зубы.

- Пошли, Кроу.

- Что-то знает, - Роецки, отъехав подальше, свернула в незаметный проулок и теперь смотрела на дом чародея. – И за горло не возьмешь, больно уж натура пуганая, всегда про запас пара фокусов, чтобы окочуриться сразу и без мучений. Он из Европы, ничего особо не говорит, зато боится и ненавидит твоих старых знакомцев, всех этих шмерцев с гансами.

- Эмигрант из Германии?

- Угу. На регистрации познакомилась, дежурила тогда, вызвали в порт. Ужас, караул, прибыл неведомый чернокнижник, сплошь в артефактах, наложенных проклятиях и тому подобное. Явилась, а там этот вот, забился в угол досмотрового офиса, сжался, в руке «Драконье горло», готовое полыхнуть.

- Почему не кокнули? – удивился я.

Всякое случалось с Другими, а уж с ума они сходили куда чаще нашего брата. Ну, либо сестры.

- Дополнительные пункты Договора, касающиеся эмигрантов, - Роецки усмехнулась, - ассимиляция, привыкание и неизбежный стресс в связи с изменением места проживания. И плевать, что одновременно на пирсе могут оказаться какая-нибудь безобидная ведьма Грельфи, прожившая в своем Варангер-фьорде несколько сотен лет или альп, народившийся в Европе по чьему-то дурному желанию готовый рвать глотки всем подряд, изголодавшись за плавание по живой крови.

- И ты взяла его в оборот, в смысле, не альпа, а этого чудака? А с альпом, кстати, как?

- Альпа, как и любого кровососа, решили отправить в карантин и проверить судовые записи. Он решил сбежать, но не вышло. А Гердевальда я окрутила, наобещав то сё, другое да третье. Он угомонился, убрал ту дрянь с огнем внутри и теперь живет, не вылезая, тут.

- Судя по всему, он либо вылезает, либо к нему кто-то наведывается в гости.

- Второе, скорее всего. – Роецки поморщилась. – Я отслеживаю все его заказы, что могу. Он в месяц делает выручку «Ост-Индской компании» как небольшой заводик.

- Ты думаешь, сейчас он куда-то побежит?

- Я думаю о том, как нам проследить за ним, находясь в Мэне, Алекс. Чую, что Гердевальд имеет какое-то отношение ко всему творящемуся, но доказательств у меня ноль.

- А почему ты сказала, что вышла на колдуна-производителя, минуя Кислинского, если знала его?

Агнесс хмыкнула:

- Его-то я знала, а вот о таких артефактах не подозревала. Была, скажем так, неожиданная заминка с последующей неожиданностью. Кому приятной, кому наоборот.

Вортигерн, непривычно тихий все это время, заскочил на панель и кракнул по своему обычаю, как всегда, готовясь выдать мудрость Уильяма нашего, Шекспира. Даже интересно.

- Наши сомнения – наши предатели, - каркнула птица и уставилась черным глазом, поворачиваясь по очереди то ко мне, то к Роецки. – Теряешь выигрыш, если б не боязнь попробовать!

- Не птица, а форменная уличная гадалка. – Роецки вздохнула. – Это он предлагает нам нажать на моего подопечного?

Ворон возмущенно каркнул, развернувшись клювом в сторону дома мага, потом растопырил крылья и взъерошил перья, выдав целую тираду щелканий, скрипов и недовольного карканья.

- Явно что-то другое, - я закурил, - может, Вортигерн, ты желаешь помочь нам наблюде…

Птица оказалась на моем плече и, мать моя женщина, потерлась о щеку.

- Я даже не знаю, что сказать, - Роецки присвистнула, - то ли это какой-то хитрый ход кого-то, о ком нам неизвестно и мы под колпаком, то ли на наших глазах случается чудо.

Вортигерн протянул к ней клюв и ухватил им аккуратное маленькое ушко самой прекрасной женщины.

- Поняла, - сказала та, не делая попытки освободиться, - чудо. Черное, пернатое и очень умное. Кроу, ты согласен с предложением нашего крылатого товарища?

- Это которое? – «лаки» потрескивала и вкусно пахла. – То самое, где он берет на себя обязанность следить за мистером Гердевальдом, и, если чего произойдет и тот куда-то наведывается, приведет нас по возвращению?

Ворон каркнул и уселся на панель с видом караульного, получающего инструкции от командира.

- Хорошо, - Роецки вздохнула. – Никогда бы не подумала такого, но я согласна. Мы едем на вокзал, а ты, дорогой мой, вылетаешь и сидишь здесь. Иди-ка сюда, расскажу, где моя квартира… Понял, какой адрес? Если завтра к вечеру ты окажешься там, значит, что-то да случилось. Если тебя не окажется, мы вернемся за тобой.

И опустила стекло. Вортигерн кракнул, легко взмахнул крыльями и исчез, тут же оказавшись наверху, в зарослях старых вязов.

- Поехали, Алекс. Домой заскочить стоит, чтобы машину поставить, но можем не успеть.

А машина нам понадобится, если все пойдет так, как планировалось. Это мы понимали оба. И…

- Придется ехать, - Роецки засопела, - ничего не поделаешь.

Она водила очень аккуратно, но гнала неплохо. И сейчас шла в объезд сразу нескольких намечающихся пробок впереди. Но… Но все же не преуспела.

- Вот сволочной город, а! – Агнешка, со всей своей гоноровой горячностью, ударила по рулям. – Чтоб вам пусто было! Куда вас всех несет?!

- Может, домой?

- Тоже мне, умник нашелся! – фыркнула она. – А то я не понимаю. Дай мне выпустить пар, Кроу!

О, я снова Кроу и без намека на Алекса. Вот оно, женское непостоянство.

- Ты еще надуйся на меня, - она шмыгнула носом, крайне очаровательно. – Ты что вообще думаешь по этому поводу, напарник?

- По поводу пробок, того, что мы можем опоздать, самого Мэна или…

- Вот сейчас твой сарказм и как-бы юмор очень важны.

- Я на автомате.

- На каком автомате, Кроу? Ты перестанешь когда-нибудь употреблять непонятные выражения?

- Перестану. Обещаю, слово чести.

- Клоун! – Роецки посмотрела на меня с негодованием. – Закуривай, чучело, деваться некуда. Нам стоять полчаса, не меньше.

Я так изумился, что даже приподнял шляпу в ответ на такое предложение.

Сигарета не выход во многих ситуациях, но порой от нее становится лучше. Смотришь на тлеющую красную точку «лаки» и мысли сами выстраиваются в нужный порядок.

- Ищи кому выгодно.

Агнешка покосилась на меня с чем-то вроде удивленного уважения. Или уважительного удивления, то не суть.

- Это правильно, Кроу, вот только в нашем случае это «кому выгодно» так расплывчато, что нащупать выйдет тяжело. И боюсь я, что хотя бы какой-то ответ получим только если нагрянем куда-то, где уже будет почти скотобойня.

- Не имея точных данных – сложно выстроить хотя бы какую-то версию. Жертвоприношение такого уровня, когда никто из Ковена даже не почувствовал его, а так оно и было, судя по всему, кто может такое совершить?

- Вон ты о чем… - Роецки кивнула. – Да, ты прав, начиная строить версию в сторону кого-то из Старых или Других такого уровня, что знать о них совершенно не положено ни мне, ни, уж прости, тем более тебе.

- О чем и речь. Вся эта поездка отдает каким-то дерьмовым привкусом, моя дорогая.

- Так и есть. – Агнешка даже не пыталась ерничать. И, судя по её всегда подвижному, а сейчас застывшему лицу, ей было не по себе.

- Наш мир, такой основательный, на самом деле постоянно балансирует на волоске. Ты можешь представить себе мир без Старых, без Других?

Я? О, еще как. Но спишем этот вопрос на тот самый риторический.

- А, извини, - опомнилась Роецки. – Иногда не знаю, как правильно с тобой говорить про такие вещи.

- Какие?

- Про магию. – Она пожала плечиками, вышло очень красиво. – Ты многое видел, еще больше слышал, кое-что подозреваешь, но… Ты не родился тут, ты не сталкивался в первый раз с грамкиным, решившим устроить гнездо под твоим загородным домом. А когда ты лезешь под веранду, чтобы отыскать там свою завалившуюся куколку и видишь эту тварь… Ох, Кроу, я бы хотела жить в чуть другом мире. Мне нельзя так говорить, но я бы так хотела…

- Не переживать по поводу наговора на тебя, наложенного из-за какой-то глупости?

- Да. – Роецки повернулась ко мне и очень серьезно уставилась глазищами. – Звучит смешно, на деле очень страшно. Ведьмам запрещено поступать таким образом, но знаешь, сколько дел о колдовстве вскрывается каждый год?

- Сколько?

- Много.

И, действительно, как мне раньше не подумалось именно так, верно?

- Мы с тобой едем в темный штат, Алекс. В Мэне все…

- Предполагаю, что там очень непросто.

- С чего?

Как ей объяснить… Не рассказывать же о Короле, населившим свою малую родину таким количеством кракозябр со страховидлами, что на флаге штате впоре красоваться НЛО, призраку и еще какой-то нечисти.

- Ладно, не отвечай. По глазам вижу, что…

- Трогай.

- А?!

- Езжай, Роецки, пробка тронулась.

За окном, кружась в свете фар, фонарей и витрин, кружился снежок. Хорошо, что кружился, а не валил, а то стоять нам куда как долго.

- Так кому может быть выгодно подобное, Агнесс?

- Кому?.. – Роецки дернула носиком. – Я не знаю. Это самый простой и правильный ответ, Алекс. Я просто не знаю и даже не подозреваю. Гипотез и версий нет, строить их времени тоже нет, а вся надежда на какую-то зацепку там и на ожидание тут. Хуже не придумаешь.

Роецки, как впрочем всегда, была права. Самое обидное и, одновременно, интересное, заключалось в отсутствии зависти к ней самой в целом и её интеллекту в частности. Самая прекрасная женщина этого, и, скорее всего, параллельного миров, не вызывала во мне таких желаний. Мне порой даже хотелось так и остаться при ней, выступая «танком» там, где нужно.

Признаваться в таком, если ты настоящий мужик, конечно неправильно. Но что поделаешь, когда накатывает тоска и разрядить её хочется исключительно пальбой и ломаными костями, выбитыми зубами и лопнувшими ребрами, такой вариант кажется правильным.

С чего в голову лезли такие мысли? Да все просто, на самом деле.

Нам с Агнешкой доверили важную часть работы по этому делу, густо воняющему кровью. Только как решать важное дело, если тебе неизвестны крайне важные факты, от которых не отвертеться?

Если на территории 13 кто-то сопрет у кого-то еще фунтов сто пурпурной пыли – это проблема, но решаемая вовсе не дедукцией и кропотливой работой с фактами, уликами, свидетелями и прочим. Эта проблема решается осведомителями с улиц, парочкой отбитых печенок у паскуд-пушеров и все, выход на одну из сторон противоправного конфликта уже найден. Даже, чаще всего, на обе.

Если на территории 13 находятся трупы, разделанные умело и страстно, но трупы в одиночестве, пусть и с замысловатыми загогулинами, написанными рядом – дело сложное, но решаемое. Архив, старые дела, разговоры за все-про все с Другими и рядом Старых, само собой – осведомители, получение результатов от экспертов с коронером и… И картинка все равно сложится, позволив отыскать тварь, решившую распотрошить кого-то в темном углу.

А вот когда на территории 13 производится запланированное жертвоприношение, да не одно и ожидается определенное количество следующих. То тут даже не проблема. Тут огромная бездна, сильно воняющая еще большими неприятностями.

Это мир Старых, тут такие дела просто так не проходят.

- Ты даже не предполагаешь – кто это может быть?

Я поинтересовался у неё очень, очень-очень аккуратно. Роецки, при всей общей стервозности, натура ранимая. И справедливая. Потому дипломатичность сейчас необходима, дипломатичность с участием. Дайте сильной женщине пять минут, подставьте плечо, не врите и чуть жалейте… Результат окажется прекрасным, куда круче, чем допинг для спортсменов. Сильные женщины они такие, да.

- На первом месте твои дружки со Старого Света.

- Шмурге?

- А ты думаешь, он был один? Да и, в целом, мне не верится в его смерть. Покалечен? Верно, только, думаю, ему это как ящерице скинуть хвост. Новой руки у него, скорее всего, не отросло, но наши каналы сумели кое-что раскопать. Такая сволочь просто так не сдастся. А в Европе сейчас закручивается такое, что хозяевам доктора Шмурге весьма хотелось бы отвести в сторону Штаты. Понимаешь?

Я-то? Я еще как понимаю, мне понятие «нацисты» - как быку красная тряпка.

- На втором?

- На втором – Старые. Кто-то из знающих способы зачерпнуть магии с той стороны, умеющий првоести ритуал и не провалить его, если не вмешается третья сторона. Старые, даже Ковен, никогда не выдадут этого, используют боевых магов, но не дадут выбраться наружу.

- А как же тогда…

- Разрешение Майан на совместную работу СиКей и 13? Это меня и пугает, Алекс. Если взвешивать сам факт, то выходит – либо Ковен напуган, скрывая это и пользуясь всеми средствами, либо просто не понимает происходящего.

- Другие?

Агнесс сморщила носик:

- Колдуны с ведьмами могут вызвать демона, не спорю. Но здесь что-то другое, а ни о каких объединениях Других нам не докладывали.

- Так, может, потому как тайна?

Агнешка чуть улыбнулась:

- Конечно, тайна, только ты же знаешь поговорку про свинью и двоих?

- У вас она тоже в ходу, вот ведь… Хорошо. И что тогда остается?

Агнесс стала очень серьезной:

- Знаешь, о ком Старые пытаются молчать или вертятся, как угорь на сковороде, если спрашиваешь?

- Нет.

- О Древних. О тех, кого сами считают богами.

Я немного оторопел, изумился и…

- Ты шутишь, Роецки?

- Если бы, Кроу. – Агнесс проехала вперед и довольно кивнула. – Скоро поедем нормально. Нет, Кроу, не шучу. Мне хотелось бы шутить, но какие уж тут шутки. Считай, что ты начал получать доступ, что имеется сейчас только у вашего кэпа, милашки лейтенанта, мистера старшего детектива и, думаю, Смита. Хотя, подозреваю, что и у Сейди, куда ж без нее.

- Хреновые дела, милая моя.

- Не форсируй, Кроу. – Агнесс притопила, отправив машину вперед. – Мы с тобой очень далеки от возможности называть друг друга милыми. Да и я, если честно, как-то не очень этого желаю.

- Предлагаю не обсуждать ту…

- Что? – самая прекрасная женщина обдала меня холодом. – Ты о чем, вообще?

- О погоде?

- Не надо нести чушь, когда тебя серьезно о чем-то спрашивают. Ладно, забыли. Ты явно хочешь что-то спросить.

- Боевые маги.

- Что именно?

- Разве не они должны в этом разбираться?

- Кроу, проведи причинно-следственную связь между словами «боевые» и «маги», и твой вопрос испарится сам собой. Они как волкодавы, которых выводят на волка и дают команду душить и рвать. Они не ищут, они приходят драться. И если бы ты знал, что там иногда бывает…

- Я знаю.

- Ты? – Она повернулась ко мне очень удивленно. – Откуда?

Значит, в СиКей уровни доступа порой тоже разные.

- Видел как-то. Если бы не они, особенно бородатый, как его…

- В летной куртке?

- Да.

- Это Карл. Я знаю о нем и о Мельхиоре. Их, наверное, очень немного и мне даже жаль, что это так. Будь в Ночном городе свой боевой маг, нам пришлось бы куда проще.

- Они могут справится, если придется, с твоими Древними?

Агнешка вздохнула.

- Откуда мне знать? Давай решать наши задачи. Кроу. Искать улики, искать вранье и искать настоящих свидетелей. Раз в Мэне что-то сорвалось, кто-то должен был видеть и знать о произошедшем. Вряд ли та троица, разделывавшая жертв, решила отдохнуть и отойти от дел на время. Кто-то их вспугнул, а такое вспугивание, для наших клиентов в Мэне заметно также, как фейерверк на День Независимости.

- Что мы ищем в первую очередь?

- Подтверждение того, что там было всего три таких скотобойни, а не больше.

Глава шестая: хвосты стоит отрубать

Старые не очень сильно любят людей. Еще больше они недолюбливают Других, за овладение с последующим владением магией, за умение управлять теми силами, что человеку не должны быть доступны.

Если напротив тебя стоит Старый, рассматривая твою личность как вошь, порой стоит задуматься – не хочет ли он прижать тебя к ногтю и раздавить?

Октябрь

Красное: 3

Черное: 11

Белое: 5

Кривые, порой устремляясь вверх, на самом деле падают вниз, м-да…

Мне понравился район, где жила Роецки. Симпатично, уютно, почему-то с четким английскимдушком, прям жди сраную Мэри Поппинс, выходящую из-за угла.

Я же ждал Агнесс, стоя снаружи и прикидывая – есть ли одноместные купе в поезде, не принадлежащем любой человеческой компании. О «Полночном экспрессе» пару раз слышал, но ничего точно не знал.

Рассуждать о поисках улик со следами в Мэне просто не хотелось. На месте досыта наедимся, пока можно чуть расслабиться. Или?..

Привычка убираться в тень, появившаяся сразу, как перешел в детективы, сработала. Я стоял в небольшой нише, укрывшись за милыми розовыми кустами. Цветов на них, само собой, не имелось, зато и не пробивался неожиданно сильный ветер.

А еще тут имелась прореха в колючем сплетении, откуда хорошо наблюдалось за улицей. И что-то мне не нравилось, вернее, не «что-то», нет. Не нравился вполне конкретный «паккард», эдак незаметно выглядывающий из-за припаркованного для разгрузки грузовичка. Темные стекла, ничего не разглядишь, да и сумерки вовсю навалились на город. Ничего и никого не рассмотришь, но что-то заставляло цепляться за эту самую машину.

Дом у Роецки построили недавно, снабдив небольшим входом ко всяким полезным мелочам, типа самой настоящей прачечной внизу. Через неё-то я оказался внутри, стараясь как можно быстрее пройти в холл, где явственно ожидал увидеть консьержа. Так и вышло.

- А вы, простите, к…

Я не дал пареньку закончить, блеснув значком.

- Роецки, номер квартиры? Если она вдруг спустится по лестнице, попроси обождать меня.

Лифт, поворот направо, не очень длинный коридор на три входные двери. Ничего себе живет мисс агент СиКей, даже стало завидно. Паркет, панели по стенам, полированно-блестящие двери из тика. Ковровая дорожка, вроде бы ничем не выделяющаяся, но так хорошо глушащие звуки, что её стоимость становится ясна сразу.

Постучать… Дверь оказалась незаперта.

В висок уперся ствол.

- Алекс, какого черта?

Я покосился на нее, злющую и недоумевающую.

- Этот дурак позвонил и не смог объяснить, как я выгляжу?

- Что-то вроде. Ты же сказал, что будешь внизу!

Она уже переоделась, сменив коричневый брючный костюм на темно-серый, в полоску, халат. Ей очень шло.

- За нами хвост, Агнесс.

Она выпятила острый подбородок, недоверчиво поморщившись, отошла к окну, прячась за портьеру. Замерла, рассматривая улицу:

- «Паккард»?

- Да.

- И еще «форд», стоит дальше по улице. – Она фыркнула, обернулась, кривя рот. – Надо же, как интересно. Будем сбрасывать хвост и, вместо такси, отправимся на подземке. Возьми, пожалуйста.

Я удивился, рассматривая самый настоящий ученический ранец, кожаный и на лямках.

- Что? – она уставилась на меня. – Так удобно. Я положила кое-что и для тебя. А… стой. Вон в ту комнату и быстро переодевайся. Сама понесу, ладно.

Из «той комнаты» я вышел самым настоящим офицеров ВВС, защитно-форменным, в кожано-меховой куртке и даже с фуражкой. Свои пальто и костюм, сообразив, убрал в военный баул, стоявший в углу. Становилось все интереснее…

- У тебя специально такой гардероб?

Я замолчал, рассматривая подростка, в рабочих брюках, удобной драповой куртке и огромной кепке-восьмиклинке, все больше входившей в моду рабочих районов. Роецки, подмигнув, развернулась ко мне и вдруг что-то произошло. На мгновение, в глазах этой странной женщины мелькнуло непонятное, колющее прячущимся внутри нее и очень опасно-больным.

Я сглотнул, понимая – что-то мне хочется смотреть и смотреть на неё…

- Не специально, Алекс, прости, не хотела тебя смущать. – Роецки криво усмехнулась. – Ну, лейтенант, вы готовы прогуляться в сторону станции?

Пока спускались, пытался понять – кто и с какого времени нас пасет? Верить в возвращение немецких агентов… Глупость какая-то. Все данные, собранные 13 и СиКей, переданы в Ковен, а те имели свои контакты с разведкой и контрразведкой. Да и не могли же немцы, окажись они тут снова, либо запусти скрытую организацию, снова поступать так откровенно глупо?

Где-то на двадцатой ступеньке мне вдруг подумалось: а причем, собственно, тут ты, Кроу?

Я, как настоящий джентльмен, шел впереди и хорошо. Думаю, окажись позади самой прекрасной женщины, то она бы обернулась из-за моего взгляда, сверлящего её затылок. А так…

- Агнесс!

- Да?

- Ты ничего не хочешь мне сказать?

- Даже не представляю, о чем ты, Алекс. Никакими серьезными пакостями я не занималась месяцев… Давно, в общем.

- А теми что скромнее?

- Ну-у-у…

- Ох, Роецки.

- Ай, иди давай, голос моей совести. Я просто делаю свою работу и делаю её хорошо. Откуда мне знать, если какому-то выродку, ну или курве, захочется мне отомстить?

И не поспоришь.

Прачечная вывела нас в незаметный проулок. Хорошо…

- Переходим на ту сторону и идём не очень быстро, - Роецки, оглянувшись, поморщилась. – Кажется мне, Кроу, тут нас тоже ждут. Разделимся?

Она была права. Почти не выделяющийся «бьюик», весь такой обычный, мирно выкатился из поворота, откуда мы только выскочили. Сложно было ожидать иного, если нас всерьез пасли, честное слово. Пусть и вышли по одиночке и встретились только через два перекрестка.

Разделяться?

Проще было бы прекратить все это дело, связаться с участком и самим взяться за этих типов. Но Роецки посчитала Мэн куда более важной целью, а раз так, то приходилось играть по непонятным правилам. Если в деле замешан кто-то из СиКей или 13, то точка назначения все равно ясна.

Да и Роецки считала также.

- Это точно не наши, - буркнула она, - Зачем нашим за нами следить, куда проще проверить – сели мы в экспресс или нет.

А ведь верно.

Раз так…

- Опять какие-то странные игры, Кроу, мы с тобой их как притягиваем. – Роецки, старательно и с явным наслаждением топала ботинками на толстой подошве. – Нам нужно сбросить их до подземки, если получится.

- Вышли.

Да, из машины выскочили два типа, совершенно обычных, в пальто, шляпах и костюмах, мимо пройдешь и внимания не обратишь. Других пока не заметил, как и тех самых автомобилей. Разве что…

Третий так старательно делал вид, что не знаком с этими господами, что оказалось сложным не обратить на него внимания. Тем более, что выглядел он удивительно положительно, синея форменными полицейскими брюками и поблескивая кокардой.

- Коп?

- Да. Ты в курсе, что твой район на самом деле не такой благополучный, как о нем говорят и с тебя содрали за квартиру лишнего?

- В курсе. Ты к тому, что копы тут в одиночку не ходят?

- Расходимся. – я чуть приостановился. – Иди на станцию и никуда не сворачивай.

И шагнул в сторону, нырнув в переулок. Район-то, если не с парадного входа, вполне знакомый. Говорю же, дом Роецки построили недавно. Когда я топтался тут патрульным, он стоял в лесах. А сейчас…

Кроме моих товарищей, заполненных патронами, с собой таскаю кое-что еще. Ну, так, малый джентльменский набор, включающий просто изумительной работы кастет. Не знаю, под чей заказ его делали, в мою ладонь он ложился как влитой. И я собирался им воспользоваться также точно, как Бог свят.

Коп захрустел ледяной крошкой минуты через три, прямо спешил следом. Ну-ну…

Кастет – штука страшная, вырубает быстро и наглухо. Я не хотел вдаваться в подробности – кто да зачем, да и времени не было. Ударил в солнечное, тот хрюкнул и сложился. Немного добавил, залез во внутрениий карман, но, как и ожидал – не нашел ни бумажника, ни чего-то еще. Чисто и гладко, но…

На шее у него имелся медальон на цепочке, сорвал и сунул в карман, торопясь к станции и Роецки. Стоило поторопиться, неожданно для себя даже стал переживать за нее. Одна, как-никак…

Я успел вовремя, соориентировавшись на странные звуки из-за аккуртно подстриженных кустов крохотного парка, находящегося прямо перед входом в подземку. Основной поток пассажиров уже успел схлынуть, офисов и магазинов в этом районе имелось немного, так что пустоте улицы не удивлялся. Плюнул на осторожность и, как ангел мщения, рванул на яростное рыканье через явно закрываемый рот. И успел.

Ботинки Роецки мелькали уже не так сильно, один тип держал ноги, второй голову. Я разозлился, наверное, что даже слишком. Голова первого издала не самый приятный звук, второй попробовал встать, но Агнесс не позволила, тут же воспользовавшись относительной свободой.

Как самая настоящая женщина, полностью выведенная из себя, она и ударила-то в самое нежное место. Ребром ладони, резким рубящим ударом. Тип хрюкнул, завалился набок и его осталось только добить.

- Ты долго, - зашипела Роецки. – Меня тут…

- Посмотри у него медальон. Я проверю бумажники.

Мне повезло. У усатого крепыша, вокруг головы которого растекалось густая лужа, бумажник отыскался. Убрал в карман, чтобы рассмотреть потом и помог ей встать.

- Черт! – Роецки сплюнула. – Ты знаешь, кто это?

- Нет.

- Это военные. У них жетоны, а не медальоны, Алекс.

Я немного оторопел. Не сказать, чтобы мне стало стыдно, но неприятностями запахло куда сильнее, чем еще полчаса назад.

- Американские военные?

Она мотнула, соглашаясь головой. И показала жетон.

- Это глупость, Агнесс. На кой черт мы военным?

- Думаешь, я знаю? Хорошо, если у нас получится спокойно сделать свое дело.

- А что они с тобой делали?

- Пытались надеть наручники и воткнуть кляп. Пошли, надо спешить.

Мне нравился Центральный вокзал. Он красивый и… большой. Внутри всегда людно, огромные часы звучно щелкают стрелками, если стоять рядом и как-то очень особенно, наверное, путешествиями, пахнет со стороны стеклянного купола над путями.

Иногда мне жаль, что обычным пассажирам недоступен Ночной сектор, со стороны принимаемый за постоянно огороженную площадку для тележек носильщиков. То-то удивления было бы у вон тех двух карапузов, явно готовящихся выехать в Бостон на чем-то обычном. А так, вместо дикой скуки на детских личиках появилось бы, как минимум, удивление.

Хотя…

Я проводил глазами альпа, прошедшего мимо и не сводившего своего взгляда с меня. Альпы умеют выворачивать голову на сто восемьдесят и смотрится это, вкупе с белой кожей и красными буркалами… бр-р-р, рука тянется к стволу.

Остальных, как на подбор, не хуже альпа видом, хватало.

Троица ведьмочек, с виду крайне молоденьких, рыжих, стройных, тонких в талии и округлых ниже нее, с одинаково полосатыми жакетами, туго натягивающимися на груди, со сверкающими глазами, манящими губами… Чертовки!

Я поправил амулет, не выдержавший одновременно накинутых чар от всех троих, девчонки дружно прыснули и показали мне язычки.

- Будешь знать, как на чужих заглядываться, человек! – звонко хохотнула одна.

- Особенно, если своя так хороша! – добавила вторая.

- А не угомонишься – мы тебе… - задумалась третья, но тут сзади появилась то ли их тетка, то ли мать, такая же красивая, хотя и явно старше и ведьмочек как ветром сдуло.

Протопала небольшая группа городских дворфов. Этаких невысоких, бородатых, во всем черном аки квакеры, но в белых сорочках, в шляпах, с обязательными шарфами и, как обычно, спорящих о прибыли, доходах с ренты, кредитах, процентах по кредитам, комиссионных за пользование кредитами и так далее.

Я аккуратно двинулся к телефонам, куда уже ушла Агнесс. Аккуратно, потому как чем ближе поезд, тем больше становилось пассажиров. Аккуратно, потому как - кто только не крутился внизу или не толкался сверху.

Мелкие, смахивающие на жаб-переростков, бородавчатые и одетые только в юбки-килты, уродцы, важно катящиеся вперед кривоватыми плоско-огромными ступнями, что-то квакали друг другу и толкались. Мелькнуло несколько юрких мохнатых полузверьков, шевелящих усами и с длинными пушистыми хвостами, с рюкзачками на гибких спинах. В плечо, горячо дыша, ударился богато одетый гонзо-свинорыл, краснорожий и пузатый, ведкший на веревке вереницу тоненьких красоток, ростом по плечо старшей рыжей ведьме, смотревшей на них без всякой жалости. Один раз пришлось задержаться, наблюдая, как в сутолоке ботинок, башмаков, сапог, кроссовок, модельных туфель, босых ног и ног в полосатых чулках, важно и медленно проплыл чей-то изжелта бледный толстый хвост, пропускаемый всеми. Разглядеть хозяина не вышло, и я только проводил взглядом спину в удивительно чистом фраке.

И все же добрался до телефона.

Роецки позвонила к себе, я попытался отыскать кэпа, но нашел только Сейди.

- Я поняла тебя, Алекс, - проворковала та, - все передам. Доброго пути, Кроу, будь акккуратнее с мисс Роецки.

Ой-ой, как сразу полегчало.

Нас никто не искал. Настоящие патрульные, в основном стоявшие на улице, заходя внутрь отправлялись в небольшой кафетерий и совершенно не желали высматривать среди пассажиров лейтенанта-летчика и подростка, одетого как малолетний преступник.

- У тебя никаких новостей? – поинтересовалась Агнесс, подходя от телефонного автомата.

- Вообще. Как будто каждый день я колочу и ломаю головы парням в штатском, но из армии.

- Интересно… - протянула она. – Пошли, нам пора.

Пора?

Я оглянулся на часы и даже не удивился увиденному. Стрелка, подрагивая, застыла на месте, а люди, вот только читавшие газеты, беседующие друг с другом, урезонивающие расшалившихся детей, замерли как статуи.

- Поезд прибывает! – прокатилась по огромному залу. – «Полночный экспресс» пребывает, дамы и господа.

Вы смотрели в детстве фильм про Гарри Поттера? Я чувствовал себя совсем как там, когда оказался на платформе. Пусть «Полночный экспресс» и оказался всего лишь обычным поездом, ну, слегка более вычурным, поблескивающим совершенно чистыми медными и латунными частями и с совершенно не человеческим персоналом.

«Полночный экспресс» принадлежит Старым, целому сообществу акционеров, но главную тему тут играют дворфы, подземные карлы, механики, кузнецы, ювелиры, банкиры и те еще жуки, вращающие немало золота, своего и остальных представителей других рас с народами.

Чернобородый кряжистый тип в ливрее, неторопливо опустивший подножку и помогавший спуститься двум молодым ведьмам, смотревшим на нас безо всякого интереса, вопросительно поднял бровь.

- Ваши билеты?

Купе у нас оказалось одно на двоих и не сказать, что я этому не порадовался. Пусть звучит глупо, но общество Роецки перестало быть неприятным, неудобным и раздражающим. За протекшие полгода, когда я злился на нее, накопилось немало нехороших мыслей, но…

Но сейчас их не оказалось и в помине. Равно как вроде бы правильных рассуждений о случившемся сегодня и ведущих хотя бы к какому-то анализу. Мне совершенно не хотелось думать о напавших, о глупостях с жетонами и чертовом колдуне, присматривать за которым мы оставили ворона.

К черту. У меня есть целая ночь в обществе красивой и умной женщины, дорога и даже немного оплаченного Ковеном уюта в ней. Не стоит ли воспользоваться?

- Алекс… - Роецки, не спеша заходить, смотрела себе под ноги.

- М?

- Чтобы ты там себе не надумал, но сейчас мы просто едем по делу. Понимаешь?

- Да.

Иногда так просто почувствовать себя ненужным…

Я обернулся, чуть не уткнувшись в чью-то твидовую грудь.

- У вас, людей, совсем отсутствует воспитание? – пророкотало сверху.

Старые не очень сильно любят людей. Еще больше они недолюбливают Других, за овладение магией, за умения управлять теми силами, что человеку не должны быть доступны.

Если напротив тебя стоит Старый, рассматривая твою личность как вошь, порой стоит задуматься – не хочет ли он прижать тебя к ногтю и раздавить?

Особенно, если речь о морфанте, не человеке и не звере, огромном существе, густо поросшем волосами и даже в костюме смотрящемся форменной обезьяной.

- Я задал тебе вопрос, ты, человек!

За стеклом-2

Гердевальд жил труся. Отчаянно труся почти всю свою жизнь. Ну, вернее, с момента, когда в первый раз смог передвинуть пресс-папье, граненый шар из горного хрусталя. Не руками, мыслью.

На улице ветер трепал знамена старой-доброй Пруссии, здорово подпалившей хвост французишкам. Бородки а-ля Наполеон Третий стремительно выходили из моды, мама Гердевальда полюбила пирожное «Седан», а отец расстраивался из-за быстрого окончания войны. Он входил в узкий круг армейских подрядчиков, рассчитывал на ноые поставки фуража и терял баснословные барыши.

Гердевальд, еще вчера спокойно игравший в солдатиков, само собой побивая лягушатников, о войне уже не думал.

Еще ему вдруг стало наплевать на воскресную поездку на озеро, с собаками герра Палена, на лошадях и даже в компании очаровательной Анни Гнейзенау. Всю ее очаровательность Гердевальд научился рассматривать не далее, чем в прошлом месяце и, с тех пор, стыдился сам себя, еще играя в солдатики.

Но сейчас даже милейшая фрейляйн Гнейзенау не заботила помутившееся сознание Гердевальда, и, что даже не казалось странным, ему не желалось заниматься по ночам… в общем, нарушать наставления пастора.

Все мысли Гердевальда крутились вокруг странных вещей, происходящих с ним битых три дня подряд. Сперва, когда Гердевальд подсматривал в щелку за поварихами, устроившими помойку в прачечной и кровь густо стучала в висках, заодно заставляя неметь пах, из огромного ушата разом забил фонтан пенной воды. Гердевальд почти не подумал связать это с собой, если бы не… Если бы не пакостные и грезовные мысли, в которых был он сам и обе розовые хохотушки, трущие друг дружке спинку, а также самый-самый пик этого времяпрепровождения. Чего уж там, одновременно с взметнувшейся водой – сам Гердевальд почувствовал разливающееся тепло под брючками.

На следующий день, разозлившись на одну из левреток тети Греты, глядя на собаку с лестницы. Гердевальд очень сильно захотел, чтобы с той что-то случилось. Мохнатая тварь умудрилась подскользнуться на ступеньке и пролетела лестничный пролет, кувыркаясь и ударяясь о рбера ступеней. Когда собачонка приземлилась на персидский ковер, то его белая часть стала красной.

Гердевальд неуверенно хихикнул и ушел к себе, забыв поблагодарить тетю за коробочку марципана. Тетя Грета, правда, этого не заметила, проливая слезы над своей Жу-Жу.

А сейчас…

А сейчас, когда страна, народ, родителя Гердевальда ликовали, радовались и, немного, расстраивались, сам Гердевальд сидел в кабинете отца, глядел на поблескивающий хрусталь и не знал, что ему делать, как быть дальше и можно ли признаться маме. Про отца Гердевальд не думал, становилось страшно. Отец, редкими грустными вечерами, проводимыми в компании манильских сигар, караибского рома и соленого печенья, стыдился самого себя. За фураж, консервы, сапоги и ремни снаряжения, идущие от него в армию.

Семья Гердевальдов давно не искала средств для очередного выкупа из залога семейного дома, мать Гердевальдов носила на себе все фамильные драгоценности, выкупленные отцом за безумные деньги, но отец все стыдился. Гордость Гердевальдов заставляла его пить, смотреть в пустоту и горевать о прошедшей славе, проданной за благосостояние. Он смотрелв пустоту за высокими окнами главной комнаты дома, смотрел и не мог заставить себя хотя бы раз оглянуться на её стены. Стены и заставляли его сгорать от стыда и жалости к себе, не желавшему быть как его собственный отец, отец его отца и так далее. Причину юный Гердевальд знал хорошо.

На стенах большого зала, где несколько раз в год зажигали свечи двух огромных люстр, свечи в шандалах по стенам и натирали паркет до зеркального блеска, на стенах этого зала раскинулась история и гордость семьи. Гордая история смотрела вниз с холстов, картона, плотной бумаги и даже пергамента. Она, длинною в десятки поколений Гердевальдов, была разной, но чего среди нее не встречалось, так это милосердия к врагам.

Кнехты, ставшие армигерами-оруженосцами, оруженосцы, добравшиеся до риттеров-рыцарей, рыцари, убивавшие и умиравшие за сеньора, корону, знамя, страну и веру столетиями. Худые, крепкие, порой толстые, как не старался художник польстить натурщику, они смотрели со своих стен с одинаковой ленцой прирожденных убийц, всегда знавших, за что они дрались, за кого и… И с кем.

Юно-зеленого Гердевальда отец отвел в тайное подземное крыло дома как только тому стукнуло семь. Потому-то он и боялся. Гердевальды не знали милосердия к врагам, а он, настоящий Гердевальд, вдруг стал именно им.

- Это брокенская ведьма, сын. Смотри и запоминай, что зло может казаться красивым.

Маленький Гердевальд, глядя на огромную стеклянную банку, дрожал. Тогда он в первый раз испугался по-настоящему.

В банке, зависнув в прозрачном растворе, плавали длинные прекрасные волосы цвета воронова крыла. Плавали, как живые, почему-то шевелясь и пряча за собой иссиня-белое и вытянутое.

- Сейчас, она любит поиздеваться над нами, самыми настоящими людьми, сынок.

Она как будто услышала. Волосы дрогнули, разошлись, дав рассмотреть самое прекрасное лицо из всех, что Гердевальд увидит потом. Прозрачно-серые глаза смотрели перед собой застывшими точками зрачков, маленькие губы изумленно кривились уже несколько веков кряду.

- Ее убил Бастиан Гердевальд, армигер Отто Куртца, после этого славного дела ушедшего в монастырь, замаливать грехи. А Бастиан, потерявший руку, половину лица и глаз, стал рыцарем, положив начало нашей семьи. Голову ему подарил сам Отто, нашивший крест на свои белые одежды в пятнадцать и столько же он истреблял детей Дьявола в нашей земле.

Волосы, снова заволновавшись, скрыли ведьму. Но, Гердевальд был готов поклясться, напоследок она подмигнула и подмигнула так, что видел лишь он.

- Меч Гуго, третьего рыцаря фамилии Гердевальд, отправившегося в Крестовый поход против альбигойцев вместе со своими братьями-франками, настоящими франками, не теми, что сейчас живут на их землях. На мече сохранилась кровь сотни убитых колдунов, ведьм и еретиков-катаров в проклятом Лангедоке, сын.

Черная выщербленная железка, покоившаяся на крюках, манила. Гердевальд молчал, стараясь не выдать страха, но он слышал, слышал крики всех, павших от её ударов. Он прикрыл глаза и постарался дродать тише, ведь за ним, появившись сразу, как сомкнулись веки, наблюдали… Наблюдала.

Рыженькая взрослая девочка, вся в веснушках по бесстыже голому телу, не прикрывая лоно с почти незаметными огненными завитками и бесцветными кончиками мягкой низкой груди, рассматривала Гердевальда своими глазами. Желтовато-рыжими кошачьими глазами. Обоими, и он не понимал, как у нее это получалось, ведь в левом у нее торчала стрела.

- Шкура самого настоящего вервольфа, убивавшего прихожан нескольких сел у Шварцвальда. Его взял, вместе со своими товарищами, Михаэль Гердевальд, бывший лишь на десять лет старше тебя. Серебряная пуля из его аркебузы, вон она, в стеклянном ковчежке, над самой аркебузой. Вервольф лишил его правой ноги, двух друзей и возможности иметь детей. На наше счастье, Гердевальды всегда оставляли потомство и Олле-Крепыш тогда уже появился на свет.

Вервольф казался обычным волком, если смотреть на верхнюю часть. Нижняя, со странно вывернутыми ногами, волчьей не казалась. Гердевальд смотрел на него и чувствовал звериные страх с яростью, вонь сгоревшего пороха, запах мокрой земли, разлетавшейся под дергаными ударами лап, лап зверя, не желавшего умирать.

- А вон там…

Потом они спускались вниз несколько раз в год, в дни Равноденствия и Солнцестояния, в дни, оканчившиеся странными пугающими ночами. Мама и прислуга уезжали из дома под благовидными предлогами, ворота и сам дом запирали два старых егеря, всю ночь ходивших с фонарями и ружьями вокруг.

А Гердевальды, отец с сыном, проводили ее внизу, под защитой тяжелого серебра с оттисками угодников, святых и крестов, тяжело оттягивающих шею. Семья Гердевальд, прячущая свою горлость вместе с трофеями, знала, как справиться с дьявольской силой, оставшейся в останках странных существ из прошлого.

И сейчас сам молодой Гердевальд стал таким же существом. Хрусталь, под его взглядом снова поползший по бархату столешницы, тому доказательство. Он вздохнул, пряча слезы и…

- Наконец-то.

Гердевальд вздрогнул, оборачиваясь и замер.

Мать смотрела на него с непонятным выражением. То ли гордости, то ли наоборот.

- Еще.

- Мама?

- Еще раз!

Слова стегнули плетью, почти до боли, а взгляд её прозрачно-серых глаз прижег раскаленным железом.

Он сдвинул хрусталь.

Мать улыбнулась, глядя совершенно не своими глазами и улыбаясь также, как улыбалась ведьма в стеклянной банке. Мать подошла и потрепала его за щеку:

- Мой милый поросеночек, ты трусишь и боишься собственную матушку? Ая-я-яй… Не бойся, поросенок, ты мне нужен, пусть никакой любви я к тебе и не испытываю. Да и сложно это делать, если знаешь, чья кровь все же течет в твоих жилах. Думаешь, мне было не больно умирать? Ну, ничего, не трясись, такое случается. Злая тетка, сдохшая черт знает когда, вполне может занять место доброй теплой мамы, что так сильно тебя любила. Стоит лишь одному глупому поросенку не совсем правильно начертить пенткль в Бельтайн вокруг мой хреновой банки. А теперь, дружок, пойдем и отомстим, наконец-то, хотя б одному Гердевальду.

- Нет.

Она посмотрела сквозь него и сказала Слово. И Гердевальд отправился дальше безмолвнои покорно.

- Ты, наверное, думаешь – как я могла оказаться в теле твоей дурехи-мамки и почему ты умеешь колдовать?

Гердевальд ничего не думал. Он смотрел на отца, смотревшего застывшими глазами прямо на него. На отца, не отпустившего ручку ножа для конвертов, пробившего ему шею в одном нудном месте. На отца, до конца пытавшегося бороться со своей рукой, вдруг решившей убить его самого из-за сына, оказавшегося в кабинете.

Гердевальд не смог бы сделать ничего такого сам, но… Но за ним прозрачно блестела глазами брокенская ведьма, в одну ночь забравшая себе сразу двух любимых людей.

Сейчас она сидела на столе и покачивала ногой, покуривая манилу.

- Твоя мать, поросенок, сама была настоящей ведьмой, подстилкой дьявола и все такое. Пустьне по умению, а по крови, но была. Ее мастерство, узнай она о нем, не дотянуло бы до твоего даже близко. Так, фокусы на ярмарке показывать. Зато его хватило откликнуться на мой зов и прийти прошлой ночью вниз. И все благодаря тебе, поросонок, тебе, неправильно закончившему пенткль.

- Как ты могла выжить в банке, ведьма?

- А кто тебе сказал, что я ведьма? Твой дурак-папка?

Дальше…

Гердевальд не смог ничего сделать. Он трусил. А ведьма, или кто она там была, умела делать все нужное, несмотря на многовековой плен. Она стала хозяйкой и на этом прошлое Гердевальда рассыпалось в труху. А он сам отправился в Саламанку, учиться мастерству.

К тридцати годам Гердевальд, теперь выглядевший как пятнадцатилетний, влюбился в преподавательницу, совершенно обычную темную альву. Через несколько месяцев, чтобы спастись от ее родственников, Гердевальд отправился в африканские колонии Германии, реши посвятить себя науке. Вместо этого он встретил офицера Генерального штаба, приехавшего в Конго специально ради него.

Через две недели, в первый раз, амулет Гердевальда убил целую деревню. Амулет он делал несколько дней, недостатка в жертвах не испытавал, ведь загорелый, с тонкими усиками и шрамом на щеке, гауптманн имел широкие полномочия.

Когда началась Великая Война, Гердевальд, в свои пятьдесят выглядящий как тридцатилетний, три года провел во фьордах у Тромсе, призванный на флот. Он строил сложные графики морских штормов, делал костяные амулеты, позволявшие первым подводным лодкам обходить сторожевики и эсминцы незамеченными.

Железная поступь войск кайзера сотрясала старушку Европу, а жизнь Гердевальда сотрясали регулярные визиты Франциска. Отец Франциск, самый настоящий инквизитор, появлялся вместе с офицерами флота, молчал, крутил в руках сделанное Гердевальдом и в его глазах полыхало пламя костров.

Фамильный дом Гердевальда сгорел несколько лет назад, но он о нем и не вспоминал. История и гордость семьи, висевшие на стенах, теперь не имели к нему отношения. А оживи кто-то из предков, сойди с полотна, так Гердевальду бы точно досталось какой-то из острых железяк, всегда присутствующих на портретах.

Война требовала оружия, нового, много и постоянно. Гердевальду привезли странную черную кость и он сделал все, что у него просили его новые друзья. Когда «Лузитания» пошла ко дну, он знал правду и не верил в попадания торпед. Там, на борту, мирно спал вытянутый овал черной кости, оживший в нужное время и отгрызший из мира сразу несколько десятков квадратных метров. Дыра оказалась чересчур большой и огромный пароход отправился на дно.

Гердевальд справился с собственной дрожью и всю войну не вызывал вопросов ни отца Франциска, ни господ офицеров, плевать хотевших на принципы, религию и детей Дьявола, работающих на них. Война все спишет, все знают.

В Америку он удрал, готовясь целых пять лет. И, наблюдая по экрану телевизора за бесноватым канцлером в коричневом, выкидивающим руку в римском салюте, радовался, что сбежал

И Гердевальд вроде бы перестал трусить.

Гердевальд перестал трусить через несколько месяцев Нового Света. Америка, с ее странной жизнью, с СиКей, с Ночным Городом, успокаивала. Его никто не искал и весь интерес, проявленный к его персоне, крутился только вокруг умений и мастерства.

Гердевальд делал талисманы, медальоны, артефакты и портальные линзы. За последние его могли взять в оборот что копы из 13, что СиКей, но… Но в его жизни появилась Роецки. Роецки, старательно скрывающая свою ненависть к Другим и Старым, Роецки, честно выполнявшая условия договоренностей. Он давал ей информацию и некоторые изделия, а она покрывала его.

Гердевальд перестал трусить.

И тут зазвонил телефон.

- Гутен таг, майне кинда, - донеслось с той стороны. – Гутен таг.

Гердевальд задрожал как осиновый лист на ветру, как ляжки шлюхи в хватке голодного гуля, как стрелка барометра перед бурей. Называть его дитем могли лишь одни люди и только один из них говорил так странно тонко и, одновременно, страшно.

В этом голосе, совершенно неподходящем к внешности, воедино смешались шипение змеи, щелчок взводимого курка и треск хвороста в костре для чернокнижника.

- Я немного разочарован, мой друг, самую малость. – тянул голос, монотонно и обманчиво усыпляюще. – Ни одной попытки найти своих старых друзей, ни малейшего желания заняться тем, что должно. Ая-я-яй, мы разочарованы.

- Вы? – смог выдохнуть Гердевальд.

- Мы. – подтвердил голос. – Твоя прекрасная матушка, несмотря на этот прискорбный факт, просила передать тебя поклон. А я, майне кинда, вполне обоснованно полагаю, что твое молчание и нежелание заняться делом связаны с… с адаптацией. Верно ли я говорю, майне кинда?

Гердевальд сглотнул, чуя, как живот скручивает в ледяные узлы. Страх вернулся, в чем, впрочем, Гердевальд не сомневался.

- Да.

- И прекрасно, так мне и думалось. Ну, а раз так, то хочу сказать тебе, милый рыцаренок-чернокнижник и отцеубийца, что пригшло время послужить своей великой родине. И не вздумай снова куда-то бежать, Гердевальд, не расстраивай своего доброго друга. Ты же не станешь расстраивать меня?

- Найн, то есть, нет, герр доктор.

- Я так и думал, что ты не захочешь расстраивать доктора Шмурге.