1242

Глава 1 Как я умер.

Апрель 2015 года.

Да, видать, не уберегся. Накрыло меня конкретно. Провел рукой по лицу.

Крови вроде не было. Глянул вниз. Не было ни живота ни ног. Одно сплошное месиво и кишки. Ни бедер, ни ног, ни пальцев на ногах, тоже, не было.

Не было ни формы, ни берцев.

Один плюс не чувствовал уже ничего. В общем ни поесть, ни попить, ни в кустики сходить, ни с женой пообниматься.

Посмотрел на бренное тело и полетел наверх боец второго взвода, третьего батальона добровольческой бригады города Питера Чуйков Иван Михайлович 1975 года рождения.

А утро, то утро как хорошо начиналось. В недобитых садах приднепровья расцветали яблони, отцветали, вкусные, ох какие вкусные, абрикосы, черешня и груши.

В хатах недобитых бандеровцев подыхали накрытые нашей артой «небратья».

Но радость утра была недолгой. Приехал на линию боевого разграничения помощник от добровольной организации помощи фронту, депутат Н-ского городского округа. Не один приехал со сворой «тоже блогеров». Вынул просроченные пряники, «очень как нужные» телефоны полевой связи образца 1943 года. Вручил торжественно. На построении.

Прошелся по вырытым укреплениям. Нюхнул воздуху. Закашлялся с непривычки. Глянул на наш скудный стол.

Промычал спесиво: Земляки, водки много не пейте.

Скривился на портрет Стрельникова Ивана Всеволодыча. Поперек горла у них у всех, Иваныч наш видно.

Вспомнил, товарищ депутат, про службу, которую начинал тридцать восемь лет назад подъедаясь на складе в Западной группе войск в Германии.

Рассказал байку про то, что воевал в Афгане.

Ага, три дня в сопровождении известного певца из Москвы. К певцу вопросов нет. Певец он дух моральный поднимает. Правильное дело делает, а приехавший на этом карьеру делал всю жизнь. Тряс незаработанными медалями и книжку даже тиснул, писатель новоявленный.

Да пусть бы тиснул, мне то что, книжка и есть книжка, так и нам по экземпляру привез.

Хорошо хоть бумага желтая, вместо туалетной сошла.

Потряс жирным животом, и ушел бухать заранее привезенный коньяк в заранее же откопанное убежище.

Приехал, нажрался, уехал, так и что ююбы то с ним. Но так не вышло. Вышло по другому.

Пронесся по подготовленным окопам слушок, что под это дело надо «спонсору» показать наступление и отбить если не станичку в серой зоне, так хотя бы пострелять вдоволь.

Дыму попускать и дать старому ветерану из пулемета пошмалять в белый свет, как в копеечку. Выпал мне жребий долгожданный, сопровождать этого великого человека для войны рожденного.

Что ж, патронов не жалко, пусть бы пошмалял только. Подвел его к щели, указал цель примерно, так, чтобы пули чуть выше врага проходили. «Стреляй, - говорю, - туда».

Если бы попали, потом бы наблюдатели из ЕС, ЕСПЧ и всякой другой очень необходимой миру организации, бы затаскали: «Нарушив Минские договоренности, бойцы ополчения нарушили перимирие на участке номер 666, 525 раз». Почему 525 раз? Да по числу патронов. 525 раз стрельнули. 525 раз и нарушили.

Пострелял, куда-то приехавший, похлопал меня по плечу: «Благодарю за службу!».

Засунь в карман себе благодарность свою, не за тебя здесь воюем, а за Родину! Ехай домой, пока живой.

Но ударило ему что-то в башку. Возомнил он себя воином, на бруствер вскочил и заорал, во весь голос: «Вперед в атаку!».

Да как так то, без арты, без разведки, без разминирования. Вопреки минским соглашениям. Да ему то что, видно адреналин на алкоголь свое дело сделал. Ему гормоны пошли, а нам разруливай потом. Товарищ заезжант. Человек не для войны рожденный.

Выскочил я за ним догонять. Мишке «Хрустальному» крикнул: «Прикрой Мишаня!».

Выскочил, как козел старый депутат наш на адреналине, не смотря на живот, и отдышку уже метров тридцать проскакал.

А с той стороны тихо все. Молчат не братья, видимо от прыти такой дар речи потеряли.

Я тоже дар речи потерял малость. Вот что коньяк и духан от тела немытого, солдатского делает!

Пошел за ним. Тут нас и накрыло. Навели «не братья» арту, дроны подняли и ударили. Ударили так, что от приехавшего только клочки остались. Откатился я в ямку от снарядов и сижу.

Но не уберегся. Прилетела мина, то ли с дрона ихнего, то ли минометная мина.

Этого ничего я не понял. Обманывать вас понапрасну не буду.

Но вижу я поле. Тело свое истерзанное, тело и приехавшего-депутата порванное на клочки мелкие.

И выносит меня наверх, все дальше и дальше. И от земли я высоко уже, и вроде как ангелы на меня поглядывают слева белый ангел, а справа черный, что думаю, Обамка, душу мою грешную хочешь? А вот не выгорит тебе, загорелый ты наш. Дернулся от мыслей моих уголек, но меня не бросил. Видимо не велено ему было.

И доставляют они меня сквозь черноту космоса к престолу Божьему.

Ну, кто его знает, божьему, или какому, но доставляют.

А там, лестница широкая, как у Биржи на Васильевском острове. И ведет она к воротам, вроде как Летнего сада. Да не, не нового, где понаделали шпалер деревянных, а того, который я с детства помню.

«И в Летний сад гулять ходил». Ага, рос я там недалеко на третьей линии. Не, Верховный чуть дальше, на девятой, а мои здесь обретались.

Две комнаты. Система, была коридорная, на восемь комнаток всего одна уборная, но, конечно, красота. Лепнина на потолке, и сами потолки метров по пять. Да, второй этаж, конечно.

Принесли меня ангелы поставили на ступени. И делись куда-то не афишируя. Что черныш делся, понять могу, на то он и «демон ночи», а что беляшь в куда-то ушел, непонятно. Здесь пояснение требуется.

Может внутренними жидкостями из живота я провонял, кишками своими, может кровью, но не выдержал ангельский его нос. Был, ангел, и нет ангела.

А я стою, жду. А нечего делать-то. Чувствую жизнь в по капле ушла, как и не бывала.

И мелодия крутится. «Вот и жизнь, вся, прошла, словно вода по капле. Вот и жизнь, испарилась, как дым на рассвете...».

Ага, ну это как раз понятно, в чужих руках и котлета толще. И жизнь, лучше и длиннее. Стою я на ступеньках. Жду участи.

А хорошо там стоять. Красота сказочная. Ступеньки мраморные, блестят вымытые как очко после наряда ночного.

Решетка позолоченная. И вокруг запах роз и лаванды! Слово даю, мужики, словно в раю оказался. И так защемило сердце у меня, тоской нездешней.

Но собрался я оправил форму. Да всю форму и на ногах. И себя пощупал. На месте все оказалось. И все мое тоже.

Перекрестился и говорю: «Слава Тебе, Боже наш, Слава!». Смогу, значит, род продолжить еще.

Опа говоришь? И задница на месте тоже. Можно и так сказать «опа», но я же из Петербурга все же. Чего язык коверкать.

Это у «не братьев» «срака», как и голова ихняя, и европейскими идеями забитая.

А у нас все-таки «задница».

Стою, ожидаю. Ну думаю, хорошо, стоим, ждем. Боец спит, служба идет. Прикидываю, куда меня определят в этом небесном воинстве.

Вроде в ад и есть за что. Но вроде и не за что. Положил душу за други своя. Хоть и не за други, а за приехавшего депутата, но все же положил.

А все остальное так, по мелочи. На войне деньги не делал, братиков не предавал, оружие душманам не продавал, как приехавший, жену любил.

Сына родил. Дерево у тещи на даче посадил. Даже, опа, целую рощу насадил. Не, не «опа», а просто возглас.

Даже ипотеку наполовину выплатил. Но здесь уже, не моя воля. Не сам себя убил. Судьба, что тут сделаешь.

Стою я долго ли, коротко ли, а открывается дверь райская. Фу, то есть, решетка воротная. Смотрю, и спускается ко мне человек, лет под сорок, он был черен, оборван, выпачканный в глине мрачный человек в хитоне, в самодельных сандалиях, чернобородый. Чернявый такой человек. С характерным профилем.

- Да, кто же ты,- думаю, - Левий Матвей, ты ли это?

Представить сложно, как меня расчленило, пол тела там, пол тела там. Нога хрясь попалам.

Голову пощупал. Не, бестолковка на месте.

Спустился ко мне человек. Повертел носом. Чего, ты человече, носом вертишь? Думаешь от самого духан-то лучше?

Потом смотрю, скривился подошедший, от мыслей моих. Ладно, думаю. Я и по другому думать могу. Ага, могу, нет, ничего, не получается.

А Левий молчит. Смотрю, представь себе, только что ничего, ни инструмента, ни вообще ничего, в руках было, а тут весы уже достал. Смотрит на меня и взвешивает.

А что взвешивает то? Не пойму чего-то.

Смотрю положил перышко на одну чашу. А на другую плоть окровавленную.

Вниз посмотрел вниз, глазам не поверил, вместо сердца в груди рана зияет.

Ах ты, Левий, украл пока я тут расслабился, сердце мое.

Вроде как и без разницы теперь, но горечь какая-то чувствуется в этом во всем. Скоммуниздил сердце, товарищ в хитоне. А таперича как черныш на базаре взвешивает. Чего взвешиваешь, товарищ в хитоне?

Торговать что ли собрался? Или рецепт вспоминаешь? Сердце по-русски?

Возьмите, друзья мои, глиняный горшочек… Друзья мои, обязательно горшочек, и обязательно глиняный. Нет, друзья, не стеклянный, оловянный, деревянный, а глиняный.

Сверкнул из под бровей на меня Левий. И пронзил меня взглядом. Тут, подыспугался я, фигурально, конечно.

Аж до костей взгляд тот прожигает. До кишок. Мало того, все сжалось. И мурашки по телу пошли. Хвала Господу, сердца в груди не было. А то разбил бы сердце на множество частей взглядом своим горячим товарищ Левий Матвей.

Но взгляд я его выдержал. Я русский солдат и ни головы, ни взгляда не отводил.

Понял это Левий, сам взгляд отвел.

В весы свои ростовщичьи уткнулся.

Смотрел на них, смотрел. А потом как скажет: «Ничего не понимаю».

И опять в весы уткнулся. А я смотрю. Наблюдаю и приметил, что весы ровно остановились. Ни туда, ни сюда не двигаются. Вот здорово, думаю, что бы это значило, вспоминаю.

Но чего, тут придумаешь. Когда сердце твое на чаше весов трепещится. А вокруг запах сладчайший.

Замечтался я и не сразу понял, что товарищ Левий ко мне обращается.

- Что товарищ боец, не уберегся, разорвал на части тебя «не брат»?

Оглянулся я. Нет, других людей, ни мужчин, ни женщин вокруг не было. Ко мне товарищ Левий обратился.

Взял я себя как кота за шкирку перед наказанием и ответствовал:

- Так точно, товарищ Первоученик, раздербанили, враги меня, так точно.

От титула «Первоученик» залоснилось лицо Левия, и хитон вроде как побелее стал.

А чего же поделаешь, доброе слово и Матвею приятно. А то вспомнил я обычай наш. Придут, напаскудят, в душу плюнут и уйдут. А чего приходили, чего хотели-то?

Посиял Левий, прочувствовал свою значимость и продолжил:

- Смотри, боец второго взвода, третьего батальона добровольческой бригады города Питера Чуйков Иван Михайлович 1975 года рождения, какая ситуация тут вырисовывается.

Равновесное твое сердце. Пополам, понимаешь, у него грехов и заслуг получается.

Мастером ты был знатным. Женщин много любил, мужикам другом верным был. Да и погиб ты, хоть из-за приехавшего и по собственной глупости погибшего человека, но геройски погиб.

Покосился Левий на шеврон с изображением неизвестного святого у меня на рукаве.

- Веру блюл свою, как умел, правда, но с пути не сходил. И погиб за Веру и Отечество свое, пусть земля тебе будет пухом.

И вроде как в рай тебе путь лежит. Но, ничего не срастается, не схлопывается, не прорастает, как зерно через почву.

Помнишь, как в школе над девочкой одной насмеялся?

И посмотрел на меня Левий. И в душу глянул. И отвел я глаза. А что тут скажешь, проступок мой великий.

И ни водкой, ни спиртом с души его не отмоешь. Пробовал я отмыть его. И водкой, и спиртом. Ничего, да и снова ничего не получается. Не смыть грех тот.

Тихая была девочка. Неприметная. А я, чего тут скрывать, баб любил, и любил их вволю. Ну и они меня. Любили то есть.

И начала она, девочка то есть, помогать мне. То с заданием поможет. То бутерброд принесет.

То с расческой выручит. И красивая она была, на лад свой, тоненькая, а глазищи большие, в пол лица.

Слушай, закурить нет? А все время, забываю, что не курите еще вы. Ладно, плесни полстакана. Да, куда ты льеш-то до края, полстакана говорю.

Хм. Хороша. Ключница водку делала? А не, не клюшница? Трофейная, ладно, удовольствие доставила большое.

И вот как-то выхожу я от подруги фигуристой, ласковой, и смотрю на этаже ждет она меня. Руки на батарее греет.

Я говорю ей, чего ты тут. А она так посмотрела, и говорит тебя жду.

Для чего, зачем я эту историю начал, а братцы. Договаривай, чего уж там «договаривай» сам понимаю, что от разговора уйти не получится, совсем не получится.

В общем согрел я ее. Первый я у нее был. Первый и единственный. Как? Да вот так, задницей об косяк, мать его так, растак. Понял, без повторения. Мать святое, не трогаю.

Был я с ней. А она так смотрит на меня. Так жалостливо. Ладно, налей еще.

И в общем залетела она от меня. Никому не сказала. Ни матери, ни отцу, только одному Левию Матвею перед иконой.

Это я уже потом понял. В комнатке у нее эта икона висела. И зановесочку она перед иконой висящую задернула. Чтобы, видишь, Его не смущать. Скромная? Да была скромная, как будто не мать ее родила. Что, а мать то тут причем? Ладно, ладно, буду слова подбирать. Не отмирная, словно сделанная кем-то, созданная, она была, как статуя нимфы на третьей алее Сада Летнего.

Четвертой аллее? Ну быть может. В Петербурге будем, там и посмотрим.

Пришла она ко мне, по мартовскому морозу. Раскрыла шубку свою, живот который защищал. И говорит мне: «Ваня, это сын твой».

А я, нехороший человек, насмеялся, говорю, а может не мой. А может быть это ты с кем другим нагуляла.

Закраснелась люба моя. Зарозовела. И ничего она мне не сказала. Только слеза горючая прокатилась.

Запахнула она шубку свою. И вышла в ночь темную. И ветер только помню и мороз под градусов пятнадцать.

Повесилась она. На веревке бельевой в комнате своей. Об этом я позже узнал. И на похороны всем классом ходили.

И не придал я значения случаю этому. Вычеркнул его из жизни своей. Не головой тогда думал. Чем? Чем мужик думает? Своим половым инстинктом конечно.

Как мне батя говорил, когда я женился, высосала она тебе мозги, через поцелуи, невеста твоя, говорит.

Да, гулящая, была, но это мне потом Левий показал. А так верной казалась.

Ну так вот, напомнил мне Левий судьбу мою. И смотрю обамка в конце лестницы нарисовался. Вытащил свой причиндал черный и наяривает. Ухмыляется паскудник, говорит, как бы, вот сейчас отдадут тебя мне и лишишься ты всего самого сокровенного. Чего?

Да займусь я с тобой, действием, из-за которого Содом с Гаморой погибли, содомит американский. Представитель европейского сообщества, толерантно относящегося к содомитам.

И видит Левий, что опал мой запал, как настроение на приеме у стоматолога, на полшестого.

И решил приободрить: - Не бойся боец, - говорит, - не отдадим мы тебя содомитам и содомитам заморзким, не дадим порвать русское тело. Пусть сами себе рвут, что хотят, на британские флаги, пока молнией их не убило, или метеоритом каким.

Приободрился я, чувствую, недолюбливает Левий Матфей угнетателей Палестины в пробковых британских шлемах.

Ладно, думаю, семи смертям не бывать, а на Господа надейся, но и сам не плошай.

И так колено локтевым обамке показал:

- Вот тебе, - говорю, а не русское тело. «Тело» слово не мое, за Левием повторил, чтобы не укорили меня в этом.

Обамка скуксился. Но елдой меня манит, говорит мол, это мы еще посмотрим, доброволец ты наш.

Левий жест мой оценил и еще больше хитон побелел его. И смотрю, нимб начал над головой его золотиться.

- Ты, - говорит, Иван Михайлович, правильный, наш, русский боец. И в ад к содомитам, трансгендерам, американам, фрицам, легушатникам, и прочей нечисти, которую каждый вечер в программе «1 час» на второй кнопке показывают тебя не пустим. Если ты сам не хочешь. Ты ведь не хочешь?

Я кивнул. Не хочу мол, чего мне с содомитами делать?

И смотрю, засиял хитон у Матвея снегом ангельским и убелился. И нос, вроде как уменьшился, и волосы стали русыми и смотрел на меня уже, как с иконы, вроде как наш, русский Николай Чудотворец.

И продолжил Левий и сказал: - Хорошо боец, что тело свое и честь свою бережешь. И правильный ты боец, наш. Но не заслужил ты рая. Как не заслужил и покоя. Выбор тебе от какой. Или лечь в землю русскую до того времени, пока не уничтожит Россия-матушка всех врагов и содомитов иноземных, и спать до той поры и до Второго Пришествия. А когда оно будет, то тайна сия велика есть. То есть не знает никто, когда придет оно.

Может завтра, а может лет через тысячу. И спать ту будешь и ничего не чувствовать.

Смотрю, приободрился обамка. Говорит, мол, только усни, я тебя коматозника содомитом сделаю.

Кивая я Левию на обамку, говорю, пока я сплю, погоняет содомит афро-американский мне причиндалы свои, за челюстно-лицевую хирургию. Давай, камрад, или как там тебя, товарищ святой, другой вариант.

- Хорошо, - ответствует Левий, - есть второй вариант. Ну его и кому и обамку. Не дорос он еще русским воинам свои причиндалы вставлять. И не доростет никогда, уголек нечистый.

Второй тебе вариант будет. Будешь перемещен ты в тело русского воина и будешь защищать отчизну свою, пока грех свой не отслужишь. И будешь стойко, вынося все тяготя и лишения службы, защищать землю родную, от содомитов внутренних и содомитов внешних.

Кивнул я головой и залил тот свет не земной и засиял Левий, и засияла одежда его. И открылись ворота мне и путь золотой, и увидел я там Человека, идущего по свету в небо. И приглашал он меня. И говорил словно. Отвоюй свое, а потом возвращайся назад, гулять по свету, гулять по свету со мной.

Кивнул я. И сказал, хорошо, Учитель. Понял я все, с хера ли не понять.

И накинулся на меня туман золотой и очутился я здесь, с вами рядом.

- Что за шум там? Враги? Все, дорогие мои, хорош говорить, пора врага побеждать!

В атака, ну ребятки не посрамим Русь святую, вперед. УРА!!!

Глава 2. Размышления о сеновале и старый Твердило Иванкович.

У что, братики и сестрички мои, интересно куда меня товарищ Левий Матвей определил? Вот и мне, было очень интересно. Но проснулся я в сарае, наполненном сеном.

Кто же так придумал, что мол, самый комфорт на сене спать? А не просто, скажем, на сене, а на свежем, не свалявшемся сене.

Ложкой по лбу, а не комфорт. Сено лезет во все буквально щели, пробирается под одежду. Делает микроцарапинки на коже и от этого вся рука, нога и прочие части организма начинают зудеть.

Ага, кто на сене хоть раз кувыркаться пробовал, тот над Сашей Греем смеется. Не знал тот американский миллиардер упадник, и разложенец страсти к настоящему мучительству. Тот еще интерес траву из всех волосатых частей тела вытаскивать.

Одеться получше, говоришь? Где ж ты, охальник этакий, видел, чтобы летом в жару сильно одевались то, да еще в 13 веке от Рождества Учителя? Не видел, тогда дальше слушай.

Дамы, простите конечно за грубость, но говорю сразу, без грубости ни одна книга не пишется. Только некоторые умники слова на обычные слова заменяют.

Возьмем хоть Толстого, Льва свет его, великого писателя, Николаевича. Так там на первой странице только один абзац по-русски написан, зачитываю перевод:

- Что вы, Генуя и Лука – поместья, вконец потерявшего стыд Бонапарта. Нет, я вам от сердца, говорю, если вы мне будете настаивать, что у нас война, если вы еще позволите себе защищать все извращения этого любителя любить мертвых и представителя нетрадиционной сексуальной ориентации, и в правду, я верю, что он представитель нетрадиционной сексуальной ориентации, я вам больше не дам слова. Вы уже не друг мой, вы уже не мой верный раб, а человек, занесенный в черный список.

Так говорила известная легким поведение женщина, ну и так далее.

О как изъяснялись «не мой верный раб», а вы говорите «Пятьдесят оттенков серого», плагиат, копирайт. Чистой воды плагиат!

Так вот, проснулся я на свалявшемся, давно скошенном и высушенном сене. Кое-как встал. Встал как солнце в небе, которое чуть показалось за горизонтом.

Откуда узнал в запертом сарае, что солнце взошло? Да как объяснить? Чувствовал, что солнце уже показалось за горизонтом. Светлее, как-то стало.

И чувствовал я, что тело это моложе что ли и как-то тренированней. Владелец его, ушел на задний план, и подсказывать мне ничего не собирался.

Но знал я, что зовут его как и меня Иваном, сыном Михаила, по прозвищу Чуйка.

И владеет он домом в красивом городе за каменными стенами. И жена есть у него. Жену он мне не показал. Но понял я, что жена у него есть и жена сейчас на сносях. Ждет ребенка, то есть.

И спят рядом на сене богатырским сном несколько его, моих то есть, холопов верных.

Да нет, ребята. Нельзя так историю не знать. В общем, холоп, это не раб. Это вольный человек, по нынешним временам, подписавший трудовой договор на определенный срок, за что ему полагался от хозяина стол, одежда, воинское снаряжение и жилье.

Ипотека? Ну да, есть похожие черты. Так с «не рабом» чуть погорячился, но капельку, чуть-чуть совсем. Вот завидую немного, кто-нибудь диссертацию напишет «Проблемы ипотеки у людей холопского звания в 12-15 веке в России».

Вышел я во двор, выгреб все сено из бороды. И оглянулся. Утро было морозное и по траве, начавшей вылезать из-под снега, шел иней.

И знал я, что находимся мы в засаде с поручением ждать немецкий обоз. Обоз надо было атаковать и уничтожить. Сопровождающих нейтрализовать. Как? Как получится. Ограничений на то не было. Годные товары забрать и оставить метку, что не новгородцы это сделали, а татары вроде как.

Чтобы испугались арийцы тевтонские.

Помнил я, что очень арийцы наших татар боялись и называли их «злыми татаро-монголами».

Задача была ясна. Я подошел к караулу. Караул не спал и бдил. Похвалил побратимов Алексея и Александра. Сильных, хороших парней, с которыми у многих окрестных мужиков, однако, были свои счеты.

Подошел к костру, на котором уже был готов крепкий, словно кофе, чай из окрестных трав. Крепкие нотки зверобоя и сушеного иван-чая придавали ему аромат прекрасный, легкий аромат, напомнивший мне о рае. Зря англичане подсунули нам товар негодный, названный «чаем», вместо наших национальных напитков.

Хорош был узвар. Бодрил и силу давал.

Скомандовал побудку и шестеро здоровых ребят присоединились к трапезе. Поели наскоро. Голубь, севший на плечо, принес весть, что немцы выехали из соседнего села и будут у намеченного Иваном, сыном Михаила, заранее места через три часа.

Место было выбрано толково. В ложбинке, гладкой, словно специально для этого дела вычищенной, без зарослей травы и с ровным, гладким камнем дороги, по которому должен был пройти обоз, заранее, чтобы не нарушить тишину весеннего леса, были подрублены две огромные, закрывавшие своими лапами половину неба многовековые ели.

Их зеленая, на фоне голубого неба хвоя, казалась вестником той летней жизни, которая начнется здесь уже через несколько месяцев. Откликаясь на ласку великого солнца, вылезут зеленые побеги листвы. Откроются двери муравейника, и станет мучительно больно от того, что по твоей руке проползет эта божья тварь, которой суждено будет жить не больше мгновенья, по сравнению с твоей, человеческой жизнью.

Вспомнились слова Льва Николаевича Толстого. Как и всякого русского человека, записаны те слова на национальном нашем коде.

Хотя, конечно, надо признать, что мучительно станет, если муравей с товарищами под брюки заползет и искусает тебя за незащищенные части тела. Где мази здесь целебной добудешь? Проблематично. Без аптек и магазинов.

И комары сожрут без спреев. Замучают своим жужжанием, закусают, что потом долго будешь летний лес добрым словом вспоминать.

Присели мы за сосной и начали меня мои братики спрашивать, где мол был, что видел. И начал я свой рассказ плести, о Левии Матфее, о жизни прошлой. Подпоили, они меня перед боем. Много лишки рассказал под самогон на калгане. Питие изумительное скажу я вам, не всякий виски шотландский в один ряд встанет. Постесняется ног своих голых, под юбкой укрытых. Да ну, шотландские горцы, как провозвестник трансгендеров. Вот дела. Содомия одна, а не Европа. Гейропа, что поделаешь то.

Послышался шум. Это упало одно из деревьев.

Часть обозников постреляли из лука, часть перебили мы мечами. Не смотря на легкое опьянение, меч в руках держал я толково. Отбил несколько корявых ударов и убил сопровождавшего обоз человека. Огляделся. Дело было сделано и на дороге осталось человек восемь трупов. Мешки с обоза, заполненные свининой и хлебом перекочевали на наших оседланных лошадей. Выпивку мы брать не стали. А проткнули бурдюки с дурно пахнущей жидкостью, которую немцы назвали вином.

Я вспомнил, что надо оставить метку немцам, о том, что здесь были татары. Взял палку, омочил в крови и написал. «Чингисхан – сила!».

Потом подумал и дописал. «Вот тебе, Тевтонский орден!».

Задание было выполнено. Но мне стало очень интересно.

Кто были эти обозники, и какое задание они здесь выполняли. Я подошел к одному из них и провел ревизию карманов.

Как ни странно, мне повезло. Там лежал листок бумаги, на котором корявым почерком было выведено место отправления. Слово «Юрьев» было зачеркнуто и там была латинским шрифтом нарисована надпись «Таllinn». Эх, и здесь наши медленные не братья отметились.

И почему им не живется под защитой Новгорода и союзной нам Орды? Задали мы с Иваном сыном Михаила сами себе этот вечный не отвеченный вопрос последних восьмисот лет русской истории.

Но рассиживаться было нечего. Пора было быстро уходить отсюда. Да и уходить быстро, пока псы-рыцари не спохватились недостатком своих обозников.

Сели мы на коней и долго ли коротко ли поскакали в ставку нашего князя. Александра Ярославовича Невского.

Весенний воздух был прохладен. И путь был легок. Кони шли по проталинам, кое-где переходя синий, уже слежавшийся апрельский снег. Дышалось легко и хмель, выветрившийся в бою, не тяготил меня.

И я начинал чувствовать это тело, как свое. То ускорял коня, то замедлял бег его и наклонившись успел сорвать синий цветок, который все называли подснежником.

Мы приближались к ставке. Это был понятно по перекличке соек, в которой я узнавал условный знак ранних застав.

Меня остановили двое вышедших из лесу молодцов. Они были больше похожи на ожившие коряги, или на легендарных лесовиков. Вся одежда их была украшена перьями птиц, корой, пожухлой осенней травой.

- Спецназ, наверное - пронеслось у меня в мозгу.

- Слово, - сказал старший из них.

Кто его знает, какое это было слово, не я точно, но ребята шутить явно не любили. Из кустов явно послышался звук натягивающейся тетевы.

- Ваня, родной, спасай. Застрелят ведь они полностью твое тело. А меня там обамка ждет, а елдак у него черный, паскудника, - обратился я к Ивану.

Ваня молчал.

Стоящая впереди куча мусора подняла руку.

В мозгу промелькнуло: «Все, приплыли, суши весла».

Но мои губы сами произнесли единственно верное:

- Новгород и Псков.

Спецназовец мгновенье промолчал и дал отзыв:

- Псков и Новгород. И уже крикнул охране: - Свои!

Наш отряд пропустили далее без препятствий. И направили к псковскому посаднику Твердило Иванковичу, который отвечал у князя за обоз. И подрабатывал интендантом.

Увидев Твердило я про себя выругался страшным, трехэтажным матом, передо мной стоял тот же полковник, по милости которого меня убили «не братья».

На толстой, жирной, покрытой угрями роже «тоже ветерана» узнавания не промелькнуло.

В движениях этого человека я читал спесь старой тыловой крысы, считающей себя незаменимым, первостатейным военным, имевшим право учить других.

Он принял мой доклад. Спросил не зассал ли я там немца бить. Не дождался ответа. Гаденько усмехнулся, и показал, на какие телеги надо складывать добычу.

Уточнил про вино. Я сказал, что эту отраву мы вылили, ибо не гоже русскому человеку помоями травиться. Он нахмурился. Сказал, что мы сами его выжрали, но видя мой взгляд обострять беседу не стал.

Правильный был у меня взгляд. Суровый. Как и рука крепкой, которая инстинктивно потянулась к мечу.

А я вспомнил, что посадский был давним другом тевтонского ордена и был ориентирован на торговлю с Западом и сам, лично принимал у себя вице-магистра ордена Андреаса фон Вельвена. «Лысого друга», как звали промеж себя его псковичи.

Так и похож был магистр именно на лысого друга. Длинный, недокормленный, тощий, с лысой башкой, просоленной ветром Русского (Балтийского) моря, напоминающей головку сыра, обернутую белым воротником испанского кружева.

Посадские дети при въезде его в город кричали, друг другу «Лысый друг едет, лысый друг едет».

Вице-магистр важно детям кивал и по началу кидал детям мелкие монетки, принимая слова их за похвалу. Потом ему доброхоты объяснили значение русских слов и выражений, и у ворот Пскова его встречали псари Твердило с большими собаками, отгонявшими детей.

Собак у Твердило горожане потравили. Ибо не зачем на детей животных натравливать. Но и детей приструнили. И теперь Андреаса встречала при въезде в город мертвая тишина.

Моя же семья, Чуйковых, стояла всегда за торговлю с Великой Степью и торговый интерес имела там. И снабжала половину Сарая дегтем и березовыми дровами, для отопления юрт в зимний период. И даже одно время мой отец был посадским, но умер от странной смерти по пути из Риги, куда ездил договариваться о вступлении Пскова в Ганзейский союз. Старший брат, пока принимал дела, позволил Твердиле утвердиться во власти и теперь, все должен был решить этот поход.

Если побеждал Новгород, то Твердило терял власть, а если тевтоны укреплялись на брегах Волхова и Псковы, то нашей семье лежала дорога на Восток, в новые земли и Москву.

Вся эта полезная и подробная информация промелькнула у меня в мозгу, пока Твердило со счетоводом принимал добытые мешки.

А Иван, Михайлов сын не унимался. Как не хотел он говорить со мной на заставе, так он не хотел и замолкать.

Он рассказывал, что «Твердило», это была кличка обзывательная, и никакой посадник был не «Твердило», а мягчило и легчило, нестоило и прочие непотребства.

Но «нестояло» и даже «не стоило» называть такое важное лицо было не с руки. Поэтому горожане пошли от обратного и сначала дворовые девки разнесли эту кличку, а потом и все горожане подхватили ее.

Да, во все времена выползают старые содомиты и начинают прибирать к рукам распределение благ.

Мешки переписали. Дали мне на подпись бумагу. Я поставил буквы подписи и приложил на расплавленный воск свой перстень, носимый на левой руке.

Твердило отпустил меня, и я поехал к шатру князя, Александра Ярославовича, которого знал еще с Невской битвы.

Князь, в белом плаще с кровавым подбоем принял меня ласково. Обстоятельно расспросил о засаде, похвалил за находку с перекрытием пути вражеским содомитам.

Попросил подождать меня на совет командиров.

Подошли закаленные, опытные воины. На их суровых лицах читалась грозная решимость уничтожить врага, как Тузик порвал грелку.

Подошли и союзные наблюдатели из отряда татаро-монголов. Возглавлял их Сартак, побратим нашего князя и сын хана Бытыя.

Князь и Сартак обнялись как братья, Сартак похлопал по спине нашего князя, одетого в серебряную кольчугу.

Александр похлопал по спине Сартака, одетого в красивое черное пальто, с меховым воротником и меховой опушкой рукавов.

Дьяк, расстелил огромную пергаментную карту на столе и показал оперативную обстановку.

Плохой была обстановка. Шли на Псков объединенные войска Тевтонцев с эстами. Поднялись на Русь как вороны на рассвете, сторонники Гейропы, общечеловеческих ценностей и всякой прочейлиберальной повестки.

Сложная была обстановка. Приперся и заслуженный, старый Твердило. Он посмотрел на карту. Посмотрел на командиров, и промелькнуло в его глазах, что-то плохое.

Не тем шоколадом попахивающее, промелькнуло.

Состоялся совет командиров и было принято решение отправить отряд воинов во Псков во главе с посадским, чтобы вломить не по детски немцам и эстонцам, сидя за городскими стенами. И держать осаду до того времени, пока солнышко не превратит подмерзшие дороги в непроходимые для содомитов болота.

Пока появятся наши, родные комарики и всадят свои жала в плоть немецких завоевателей.

План был неплох. Старый Твердило проявил обходительность и не высказал своей радости от направления во Псков, вместе с местным ополчением.

Ох, неспокойно было на душе. Заухало сердце. И попросился я вместе с посадским, в родной город.

- Что я, - говорю, - буду штаны тут протирать. Отправьте меня на защиту города родного.

Посмотрел на меня строго Александр Ярославович и молвил.

- Не кипишуй, братан, ты в этих краях каждый куст знаешь. Каждую ложбинку. Провести по каждому болотцу, по каждой выемке сможешь.

Оставайся пока с нами. А город Твердило Иванкович защитит.

Кивнули на эту речь братики-командиры. Терпи, мол, Иван, сын Михайлов.

Придет и твой черед, и увидишь свою ненаглядную.

Кивнул и Твердило. Вышел и стал воинов в поход отбирать. Только смотрю я, каких-то странных людей набирает. Больше у него на подсобных работах бывших. А нормальных пацанов здесь оставляет.

Ладно, думаю. Подошел к Алеша и Александру. Хорошие, превосходные братики были. Оба под два метра ростом, блондины платиновые. С лица одинаковые. Но умные. Где надо хитрыми прикинуться, где надо глупыми.

- Посадник Твердило не доброе затеял, - так разговор начал, - езжайте с ним во Псков. Только сделайте вид, что поругались со мной. Следите за ним, и Левием Матвеем прошу, семью мою сберегите.

А тут и посадник старый идет. И косится на нас. Подмигнул Алексей Александру. И ко мне так подходит и кричит:

- Ах ты командир, кто ж так засады ставит, содомит ты содомитина.

Я за нож хватаюсь, а Александр Алексея оттаскивает и говорит: - Прости Михалыч, но служить тебе мы не можем.

И к Твердиле подходит. В ноги кланяется. И говорит:

- Прими, господин посадский Твердило, нас в команду свою. Ты воин великий, а с командиром мы больше воевать на хотим.

А морда старая и рада. Кивает им, на меня лыбится. И подкусывает меня:

- Что горит, просто дурак, не хотят с тобой воины служить. Со мной, им слащще будет. Вдоволь и поесть что есть, и снаряга и оружие. Всего вдоволь дам, а ты кто? Разведка бесштанная.

Не стал я его матом крыть, плюнул. И как бы прочь пошел.

Не долго воины отобранные собирались. Погрузили на телеги и к Пскову двинулись. Смотрел я им вслед. И смотрел на небо. Высоко в нем плыли облака. Набрал в грудь воздуха. Перекрестился на солнце и сказал от души:

- Господи, Боже мой, красота то какая!

Глава 3. Предательство и костры Пскова.

Эх, братики, братики. Конец пришел Пскову, откуда не ждали. Чувствовал я, готовит неправедные действия, обман готовит, посадник старый. Пришла весь плохая, на крыльях голубя нехорошего. Не, тут не прав. Не виновата птица. Голубь, ежели в подливе, не хужее глухаря.

Весть плохая. А голубь красавчик. Тевтонцы под руководством Андреаса, чтоб ему не спалось, Вельвена, взяли Изборск и подошли к Пскову. Плохо. Чего там идти. Тридцать километров.

Там даже не брат эстонец медленной походкой пройдет.

Но шли медленно не только поэтому. Прислали нам плакат ихний, эстонский.

Там «человек» в высокой епископской шапке держал над костром младенца. Младенец был наш, с белыми волосиками и кудрями. Епископ подносил младенца к огню и на следующей картинке бросал в огонь. Ниже шла пояснительная надпись. «Народ, не признающий догматы католической церкви будет уничтожен». Вот сказали, так сказали!

Значит, представителей нетрадиционной сексуальной ориентации в костелах венчать можно. Их католическим педофилам жесть творить можно. А уничтожить надо народ русский.

Во «молодцы», думаю, подход какой нашли! Как так, куда мысли свои раскинули, в Россию метят!

Чувствую, вскипает злоба и в Иване, сыне Михайловом.

И осадили Псков. А у Ивана там жена беременная. И брат, и родственников, до много и больше чем много.

Собрал князь совет. Говорит, так и так, надо немца победить и с Пскова осаду снять. Бери, говорит писцу, бумагу. Будем посадскому писать.

- А ты, - ко мне обратился, - эту бумагу в Псков доставишь.

И диктовать начал:

«Ни шагу назад. В эти критические дни для нашей обороны, стратегически важно удержать важнейший торговый и промышленный центр. Центр русского православия на Северо-Западе, город Псков. Приказываю. Не щадя живота своего оборонять городские стены и ждать освободительную армию. За все с нами и за проигрыш с ними! Подпись. Печать. Число».

Дописал писец. Отдал бумагу мне князь. И сказал: «Поезжай, братик. Пока оставленные для охраны воины во главе со старым Твердилой все не потеряли».

Взял я бумагу, и вышел. Темно было. Захочешь рукой до носа коснуться, не найдешь носа. Но дело не ждало.

Подвел мне стремянной коня. Подсадил. Мой конь был, псковский, мною с младенчества выращенный. Дорогу домой и в темноте бы нашел. Попрощался я и поехал. Хорошо нес меня конь по дороге. Да и луна помогала. Несколько раз останавливали меня свои, но тут я не слезал даже. «Псков и Новгород!». «Новгород и Псков! Проезжай с Богом!».

Не мчал я коня, но вижу, на подъезде к Пскову зарево над горизонтом началось. И дым в воздухе. Ускорил чуть коня и въехал в деревню. Смотрю, деревня заревом освещена. Горит что-то на краю. Смотрю рига (амбар для хранения снопов) полыхает.

Ох, плохо, беда думаю. Пришпорил коня. А там добротно сделанное здание горит все. Подъехал, спрыгнул. Откинул балку со дверей запертых. Полыхнул мне огонь в лицо. Ох, тошно стало, смотрю, а там тела вповалку лежат. Молодые, дети совсем, взрослые и старые и на них с потолка доски падают.

После узнал, что мода такая у эстонцев была. Загоняли население в сараи и поджигали, приверженцы европейским ценностям. Твари, рожденные от кровосмесительных связей.

Девчушка подбежала: - Спаси, говорит дяденька. Там у меня родные.

Слеза по щеке у меня побежала. – Как, - говорю, - доченька, помогу тебе? Мертвые они все.

Заплакала девчушка. Обнял я ее. Денежку дал. А что тут, деньгами мертвых не воскресишь.

И дальше поехал. Перекрестила она меня в след. И тот крест на мне еще больше повис.

Сказал мне Матвей, береги Русь. А я здесь, видимо, не уберег ничего, не уберег.

Светло было ехать. Но и опасно. Уже несколько раз я конных видел. Не наших конных. Приверженцев нетрадиционных сексуальных практик немецких.

Но конников было как-то немного для полноценной осады. И это было подозрительно.

Я подъехал к пристани лодок, которую заботливо укрыли в камышах мои верные люди. Отпустил коня, наказав ему быть поблизости и сам сел в лодку. Весла были обернуты тканью, и я поплыл без всплеска по подернутой туманом реке. Река вынесла меня в границы города. И там я причалил и прошел через известный мне тайный ход в стене.

Незамеченным я прошел в город. И готовился идти к дому посадского. А потом, передав послание, пойти, домой к жене.

Но не срослось. Забил набат и на улицу начали выскакивать мужики с белыми повязками на руках. Я оторвал кусок от плата и замотал его на руку, выше предплечья.

Серьезные мужички с вилами шли по улице, и я присоединился к толпе. Шли они к воротам, я шел вместе с ними, они кричали: «Да здравствует Ганзейский союз! Псков и Новгород – это Европа».

Редких людей, выскакивавших из домов без повязок хватали, всаживали в животы рогатину или меч. Толпа докатилась до ворот и после быстрого сражения, убила немногочисленных стражников.

Открыла ворота города и в них торжественным маршем вступали гейропейские приверженцы общечеловеческих ценностей.

На них были цветные, почти женские тряпки, рога были изукрашены синими, желтыми и голубыми лентами.

Они въезжали держа на копьях радужные флажки.

Навстречу им выехал посадский, наряженный по моде последних европейских лет, в облегающие лосины. Огромный воротник подпирал его харю и казалось, что бритая его и лоснящаяся рожа светиться белым, мертвецким светом от обилия белил.

Он выезжал, держа на подушке ключи от города, глумливо выполненные в виде огромного, черного фаллического символа.

Доехал до магистра, слез с лошади преклонил колено.

«Владей нами во всех смыслах, главный приверженец европейских ценностей, магистр Тевтонского ордена, - провозгласил он».

Я понял, что надо уезжать. И уезжать быстро. Но площадь сгоняли народ и многие, слишком многие могли меня узнать.

Рядом с рынком, на широком месте уже разобрали мостовую и разбирали деревянные заборы и готовились разжигать костер.

Иван сын Михайлов дал мне подобие карты, рассказав, где его дом. Я бочком начал просачиваться, выходить из сжавшей меня толпы.

На меня не косились, глядя на нечестивое действо, устроенное посадским и вице-магистром.

Многие отворачивались, но многие и восхищались свободой нравов тевтонцев, до сей поры невиданной в этих краях.

Я развернулся и быстрым шагом пошел к указанному мне дому. Бессонная ночь ушла и в висках набатом стучало. Успеть! Успеть! Спасти!

Я не успел. Огромная толпа, из состоящая из сотен горожан, тевтонцев и эстов выводила из дома жену. Я посмотрел на нее и схватился за сердце. Это была она. Та, моя любимая, которую я не сумел спасти и погубил в Петербурге. Такие же глаза и такое же лицо.

Иван, сын Михайлов, хотел дернуться, и отбить ее. Но я сдержал его порыв, заставив тело повиноваться.

Повернулся и отошел. Надо было скакать к князю, чтобы сообщить о сдаче Пскова и опасности, грозившей Новгороду.

Я отошел от дома. Но без драки уйти не удалось. Меня узнал один из людей посадника. Но я опередил его. Несколько драгоценных секунд потратил он на узнавание меня, на то, чтобы осознать и подготовиться, чтобы крикнуть: «Вот, он, держите Чуйкова!».

Но острый меч пронзил его. И я аккуратно приобнял его, чтобы словно пьяное, тело осело на городскую деревянную улицу.

Дальнейший путь был прост. Городские ворота не охранялись. И я спокойно дошел до причаленной лодки.

Сел в нее и поплыл к пристани. Мой верный конь ожидал меня на берегу, и я сел на него. Предстоял обратный путь к князю.

Скорбен был этот путь. Черны были думы у моего носителя.

Не знал он того, что приготовила черная душа посадского. Рассказывали об этом мне Алексей и Александр.

Захотел Твердило истребить весь род врагов своих. Хотел сжечь их всех на кострах.

Но убедили холопы мои верные его, что не надо убивать всех тех, кто может стать заложником у него. Кто может помочь взять Новгород без боя.

И посадили они жену мою, братьев, и всех детей и женщин нашего рода под замок.

И приставили охрану большую. На каждого считай по человеку.

А в самом Пскове устроили «прайд».

Вынесли иконы святые. Сложили в костры. Привели детей малых и зажгли иконы. И кидали в костры жаркие детей. И называли все это борьбой с хизматиками.

А руководил этим Твердило, посадский Псковский, предатель старый.

Но узнал я об этом позже, а пока несся на всех порах в ставку князя. Плохое утро мне выдалось. Нехорошая дорога и плохие вести.

Принял князь меня спокойно. Переглянулся с Сартаком. Сказал что-то по татарски. Иван, сын Михайлов понял, но мне переводить не стал.

Вышел я от князя. И обомлел. Черным-черно стало на поле от островерхих татарских шапок. Вздымали в небо бунчуки их. И неслись радостные возгласы из русского стана, приветствуя союзников.

Вышел князь Александр. Вышел хан Сартак. Приветственные возгласы вознеслись в небо.

Подождал Ярославович. Провозгласил.

«Идет на нас рать огромная. Темная рать идет на нас! Взяли, из-за подлецов, приверженцев нетрадиционной сексуальной ориентации старых, город Псков! Плохо им теперь будет!».

И Сартак по-своему это перевел. Но смысл был понятен. Разобьет союзное войско приверженцев нетрадиционной сексуальной ориентации. Порвет нечистивцев, на флаг британский!

Конница татар и конница руссов была готова, и второй раз поехал я по дороге. Очень светло и радостно было у меня на душе. Радостно было. Красиво скакали маленькие монгольские кони. Звенели подковы их о землю. И вот показался сарай, в деревне спаленный. Но не было девчушки. То ли спряталась она, то ли к родственникам ушла.

Разбили просто так, походя, отряд эстов. Перебили пьяные заставы, занятых друг другом людей, и с разгону вступили в Псков.

Жирным дымом с запахом жаренного мяса дымились костры. Но не было на улицах живых людей. Не было ни казны Псковской, ни товаров. И наступающая ночь дала уйти тевтонцам по льду Псковского озера.

Увидел я лежащего человека. Живот его был вспорот. Но знакомым он мне показался. Знал я лицо его. Вспомнил. Дворовым он у брата работал.

Подошел я к нему. Дал воды из фляги напиться. И сказал он мне. Что вывезли и жену, и брата моего как заложников. Вместе с казной городской. Окладами и всей церковной утварью. Сбежал и посадский. Предупредил кто-то его.

Собрали живых. Кто сумел отсидеться по подвалам. Разобрали костры. Сколотили гробы и до пятисот человек. Женщин, детей, мужчин, изнасилованных и сожженных сложили у дверей церкви. Мастеровые колотили гробы. Митрополит, оборонившийся от беды в Троицком соборе, читал заупокойный чин.

Татары кормили лошадей и принимали от уцелевших жителей благодарственное угощение.

Сартак с Александром планировали утренний поход. Присутствовал и я. Странно было, что сдали тевтоны город без боя. Странно и загадочно. Пока не пришла уже почти перед рассветом весть, что идет навстречу войску предателей старого посадского Твердило вся мощь ордена Тевтонского. До двухсот рыцарей шло. До двухсот оруженосцев и сила до десяти тысяч эстов, литовцев и латышей, принявших присягу гейропы.

«Плохо», - не выдержал князь. «Плох – повторил Сартак». Посмотрел я на командиров, пригорюнились они.

«Чего, - думаю, - молчать».

Вышел в перед и говорю. Смотри мол, князь. Сейчас у нас четвертое апреля. Кивнули все. А чего спорить. Календарь, кажись, в каждой избушке висел.

Смотри, горю. Пойдут они по льду озера Чудского, потом озера Теплого. А лед то уже подтаявший.

Пусть идут тяжелые псы-рыцари. Пусть тевтоны и эсты поплавают в весенней водичке.

Ну и надо быстро, пока время, время есть до обеда мужичков с пешнями как бы на зимнюю рыбалку выгнать. Наделать много лунок. Лед то есть чтобы стал слабее.

А станет лед слабее. Провалят его приверженцы нетрадиционной сексуальной ориентации.

Идея, смотрю, понравилась. Заулыбался князь. Дал команду и отправил на лед сотню мужиков.

По карте посмотрел. Место выбрал. И план начертил. Где в центре стоят наши, псковские войска, а войска татар на кониках фланги прикрывают, и потом остатки тевтонцев догоняют и уничтожат их от души.

План одобрили. Ярославович подошел ко мне и говорит:

- Спасибо, Иван, сын Михайлов. Уничтожим приверженцев нетрадиционной сексуальной ориентации!

Я ему отвечаю: - Так точно товарищ князь, уничтожим!

Он на «товарища» так спокойно посмотрел, с пониманием.

Что, мол, с человека взять, когда жена беременная в плену.

Утро наступило. И день приближался к полудню. Когда показались на апрельском синем льду первые точки псов-рыцарей.

Было не совсем так, как нам рассказывали.

Рыцари действительно шли «свиньей», сначала тяжеловооруженные рыцари под предводительством главного магистра. Затем пехота.

Но впереди они мужиков псковских пустили с пешнями, чтобы проверяли они крепость льда.

Видел я глаза этих предателей. С глубокой тоской смотрели они под ноги. Оглядывались назад и понимали, каким плохим людям за члены резиновые родину продали.

А рыцари шли гордо, под флагами радужными. С мордами раскрашенными.

А за ними шла пехота. И на столбах они везли привязанными заложников. Привязаны к столбам были они. И крутился старый приверженец нетрадиционной сексуальной ориентации Твердило вокруг этих помостов и факелом помахивал.

Рванул было Иван, сын Михайлов и не мог я удержать тело в этот раз и не хотел.

Но почувствовал на плече руку. Обернулся. Стоит Сартак, и говорит мне: «Стой, брат, погоди, освободим мы семью твою!».

И вышли на лед, на отмеченную синей краской черту посадские, легковооруженные псковские войска. И скомандовал магистр ихний. Вперед мол, убьем сволочь!

Но уперлись мужики наши, и все больше копий застревало в сплетенных из кустов щитах, и все больше рыцарей скапливалось на пяточке. Повернулся я и кивнул князь, спасай, мол своих, пока старый приверженц нетрадиционной сексуальной ориентации - посадник, делов не натворил.

И рванули мы с берега во фланг рыцарям, в приоткрывающиеся прорехи. И вступили в рубку. И начали пробиваться к столбам.

И стон прошел по озеру, и затрещал лед, и раскрылась святая вода озера Теплого. И начали проходить крещение немецкие приверженцы нетрадиционной сексуальной ориентации в этом великом баптистерии.

А старый приверженец нетрадиционной сексуальной ориентации Твердило носом водит и чувствует, что конец ему неминуемый настает. Огребет он. И факел поднимает. И рванул я из последних сил. И рубанул по руке его. И вижу, как падает рука отрубленная, и как падает она на сухую солому, которой обложен столб с женой моей.

И хочу дальше пойти. И смотрю, торчит из груди моей конец меча окровавленного. Оглядываюсь, и вижу, стоит рыцарь. Вроде как тевтонский, но лицо у него черным размалевано. И скалится знакомо – обамка это. В спину ударил.

А огонь все выше поднимается. И горит уже на огне этом жена моя. Кричу я, и кидаюсь вперед и падаю сам в огонь.

Не уберегся и здесь. Концы настали и в этом времени. В этот раз полета не помнил. Был там обамка, или не был, не помню. Только запах от паленой плоти помню. Въедливый тот запах. Плохой.

Очнулся опять на ступеньках. Огляделся. Затушил форму коптящуюся. Оправился. Волосы пригладил. Бороду наполовину сгоревшую. Стою и жду. Дверь в этот раз не открывалась.

Только услышал я звук подкованных сапог, приближающихся ко мне.

В белом плаще, с кровавым подбоем, гляжу, спускается ко мне князь мой, командир, Александр Ярославович Невский. Спустился. Ко мне осмотрел.

Приблизился и сказал: «Что же ты, боец второго взвода, третьего батальона добровольческой бригады города Питера Чуйков Иван Михайлович 1975 года рождения. Такой шанс упустил?». Молчу я, но взгляд не отвожу. Раз ругает, князь, значит верит в меня. А раз верит, то уже не плохо. А может и вовсе хорошо будет!

Оглядел меня князь. Вздохнул. Сказал:

- Смотри, братик, вроде как тебя мне товарищ Левий Матвей передал, вроде как на курс молодого святого. Но первое задание ты профукал. Жену не спас, приверженца нетрадиционной сексуальной ориентации старого не разглядел сразу. Плохих дел ему наворотить позволил. И вот тебе выбор такой. Или пойдешь на второй круг на задание в этом же времени. Псков спасать, Новгород, или дальше уровень попробуем.

Здесь у тебя, в целом, неплохо получилось. Не боялся. Кому не надо не поддакивал. Битву выиграть помог. Руку приверженцу нетрадиционной сексуальной ориентации обрубил, сам понимаешь, отрастить он ее при нынешнем уровне медицины не сможет. И подохнет в норах поганых. Жену не спас. Но тут не твоя вина, а общая. Так что выбирай, товарищ курсант».

Задумался, я глянул на князя. На лик его светлый и решил.

Не пройдешь ты, старый, Твердило! Переиграем уровень!

Глава 4. Братишка и народная мудрость.

В этот раз не было ни света, ни золотого сияния. Проснулся я в сарае, на сене. Сено также кололо мою плоть, но ни ожога, ни подпаленных волос уже не было. Была нормальная, чуть не ухоженная голова. Ощупал себя. Наше мужское Все был на месте, как и остальные члены тела тоже были.

Вышел из сарая. Сразу пошел к Алеше и Саше. Присел, разговорился с ними и узнал, что эти имена даны им были в крещении. А в походе звали их, братьев-близнецов Мудя и Блудя, за молодецкий образ жизни и лихость их.

Выпил узвару. Прошел по дороге к елям, которыми любовался в прошлый раз. Посмотрел на места выпилов, на выступающую, словно слезы смолу и решил, что деревья смогут пережить эти надрезы. Прошелся по дороге.

Поднял своих братиков и решил выступать. Пока готовили коней, пока собирались в дорогу, пока ели скромную пищу, я взял пергамент. Достал перо и из специальной баночки достал чернил.

Подключил к письму Ивана, который с интересом следил за моими действиями.

Написал я так: «Князь, обоз разгромили. Доверенные лица расскажут на словах. Сам в Псков. Подробности голубем».

Сидя за костром, я рассказал Александру и Алексею, что после выполнения задания мне надо убыть по делам в Псков. Сказал, чтобы они передали князю, что Твердило Иванкович предатель и содомит засланный, и что князь его от себя отпускать не должен.

Доказательства за навет позже предоставлю. Но кривду говорить не привык и не праведные слова не по моей части, в том ему моя честь порукой. О сказал как, но то не мои слова, Иван, сын Михайлов подсказал.

Кивнули братья, и спрашивать не стали, почему я в победе так уверен. Знали они меня, то есть господина своего Ивана, сына Михаила, что понапрасну он говорить не будет.

Выехали мы навстречу обозу. И решил я засаду на мосту сделать, сразу за поворотом от деревни, в которой на ночь останавливался обоз.

Так и сделали. Мостки подпилили и не стали дожидаться ни дня, ни полдня.

Дело прошло как по маслу. Как нож по маслу подтаявшему. Легко прошло, с удовольствием и огоньком.

Свалили телеги ненужные в сторону. Забросали ветошью, вроде с первого взгляду не поймешь, что произошло. Да и со второго тоже.

Только обыск я более подробный учинил и нашел карту подробную земель наших у старшего. С оттиском писца псковского, который копию с карты снимал.

А на карте все дозоры были отмечены. Все пароли указаны. Но одна неточность была в ней. Порченная была карта, подметная. Это мне мой сожилец пояснил. Изготовлена специально для высшего командного состава. С учетом проверки на вшивость.

И к этой версии карты имело доступ не так много людей. В том числе и Твердило.

Поблагодарил я Ивана, сына Михайлова. «Хорошо, - говорю, здесь и доказательств не надо». Сами в руки пришли.

Но план свой не отменил. Отдал карту Алексею. Он ее за рубаху в ладанке спрятал. Да наказал ему, чтобы с братом не трепались. Только князю об этом раскрыли.

Перекрестились мы и поехали. Отряд моих холопов к князю. Сам я по холодку поскакал во Псков. Прибыл я туда к вечеру. На заставе меня знали. Спросил у стража знакомого кончанского. Да, нет напрасно смеетесь, «конец» здесь другой, районы, кварталы так у них назывались.

«Районы, кварталы, жилые массивы. Люблю я тебя, люблю красиво». Да, девушек под эту песенку любить было замечательно, с огоньком любить.

Поехал по улице, деревом застеленной, поехал сначала к дому своему, а потом к братиному.

Встретила меня любовь моя, то есть не меня, а мужа своего. Ушел я внутрь и шторки задернул. Не мой час это был. Иван, сын Михайлов деликатность оценил.

И что они там делали, мне о том не показал.

Но очнулся я в горнице. За накрытым скатертью столом. Передо мной была тарелка щей, со сметаной и аромат хлеба щекотал мои ноздри.

Ложка была серебряной, а тарелка глиняной, как для щей и положено.

Съел я с удовольствием трапезу. Поблагодарил хозяйку сердечно. Переодел одежду ратную на одежду нарядную, с кушаком из ткани парчевой. С кафтаном цветами расшитым.

Шапку надел соболиную и к брату собрался. Только опередил меня брат, своих людей прислал. Вошел в комнату присный его. Волчек. Не любил я этого красивого внешне, но гнилого человека. Улыбался он в лицо, а в спину мог ударить. И не понимал, почему этот убийца, конокрад и мошенник, так прилепился к брату моему.

Но прилепился так, что одним целым они были. Брат волей был. А Волчек руками его.

Поклонился Волчек мне. И супруге моей поклонился. И передал приглашение от брата прибыть на посадский двор. Удивился я и спросил, какого дела, брательник там обретается.

Отвечал Волчек, что на время отбытия посадского в ставку князя, исполняет обязанности его брат мой. Игорь, сын Михайлов, из рода Чуйков.

Задумался Иван, не нравилось это ему. Не в курсе вопроса оказался. Всегда брат его с посадским не ладил, а тут, видишь, в замы с чего вдруг попал.

Но мне до, до «не интереса» их братские разборки были. Только хотел саблю надеть. Но голос внутри запретил. «К брату, - говорит, - идешь. Да и не поможет сабля. Ты один, а там вся за ним сила и мощь аппарата государственного принуждения».

«Чего?- спрашиваю?». А Ваня и поясняет.

«Один разговор скрутят, кафтан только изомнут и бошку разобьют до кровяки». Молодец, так-то хорошо, разложил. По полочкам.

Не стал я саблю надевать. Отложил ее. Оценил этот жест и Волчек. Одобрил, нехороший человек, внутренне. Но виду внешне не подал, конечно. Не его холопское дело господ обсуждать.

Вышел я во двор. С братвой-конвоем поздоровался. Видишь, как бы для чести придал мне брат в сопровождение четверых своих людей. Вроде как, не гоже брату его без охраны ходить, а так, конечно, все не очень хорошо получается.

Лож и провокация, как-то так.

Вышел я. С супругой попрощался. Сказал, что скоро буду. Посмотрел Волчек на эти слова как-то криво. Но промолчал. Спросил я еще раз Ваню внутреннего, может ударим, положим конвой, жену возьмем и уедем по тихому. Силы, знаю я тебя, вполне хватит положить этих охранников.

Но остановил меня он, куда, говорит бежать хочешь? Догонят, ославят, дезертиром выставят.

От военной власти ушел, от гражданской сбежал. Чего? Да от князя уехал, от посадского сбежал? Чего сложно то так, так бы и сказал сразу. По полочкам.

Волчек с интересом наблюдал за моим внутренним диалогом. Я прокашлялся и пояснил. Простуда мол, зависаю. Тот деликатно кивнул, не лезя ко мне с советами.

В этом плане брательник, конечно, людей вымуштровал.

Пошли мы по красивой улице, выстеленной белым деревом. Ваня пояснил, что меняли деревянные мостки раз в три года. В нашем конце, раз в год. На то и подрядчики у нас свои были. И лесопилки и прочее. Но особенно болтать Ваня не стал. Деньги тишину любят.

И идти было нам не долго. В центре, в каменных палатах жил мой Ваня. А за углом, через улицу, в стенах Кремля располагались палаты посадского. Провели меня туда по лестнице каменной, сквозь двери кованные.

Встретил меня брат - Игорь ласково. Обнял, про дорогу расспросил. Про нужду, которая привела меня сюда.

Я глазами мотнул, мол убери охрану свою. Наедине поговорим. А то чего напрасным людям уши греть.

Понял братик. Кивнул. Вышли все. Кто ж знал, что у него за шторами целый отряд сидит.

Я начал свой рассказ издалека. Рассказал об обозе мною перебитом. О том, что карта была найдена. Слушал мой рассказ Игорек и с лица сбледнул. Нехороший стал вид у него. Мрачный.

Но это я так отмел, что не верил он в открытую измену Твердилы. Повел я разговор дальше и вывел, что есть, понимаешь, огромное подозрение, что содомит наш Твердило и в заговоре Псков сдать наш тевтонцам хочет.

Смотрел я на Игоря и не понимал, почему он спокоен то так. А он все кивал, и говорил, говори, мол, говори. Рассказал я, что буквально сегодня ночью возьмут враги Изборск. Тут вздрогнул бартик. Посмотрел на меня внимательно. И спросил так: - А ты откуда, говорит, знаешь?

Тут сорвался я. Не остановил меня Ваня внутренний.

- Брат ты родимый, кровиночка моя, сын одного отца, и сын матери одной. Какого спектакля, тут комедию ломаешь, если в теме уже?

Смотрю про «комедию» не в курсе, пояснил, ну скоморошье представление играешь.

Игорек усмехнулся и сказал:

- Опять, Иван, угадал ты меня. В курсе я новостей твоих. В курсе и того, что полезут на нас Тевтоны. Только вот скажи мне, брат, куда нам деваться то?

Молчал я, как воды в рот набрал. Посмотрел Игорек на меня и продолжил:

- Пути у нас два, либо с просвещенной Европой. Либо с империей Чингисхана. Так вот мне ближе свобода Европейская. Общечеловеческие ценности. Свобода совести…

Тут не выдержал я и добавил: - И задницы.

Игорек посмотрел на меня и ответил спокойно: «Да, и задницы, какого интереса кого-то должно волновать, что мужик в задницу себе сует?».

Удивился я от слов его. Замолчал.

А он это по своему воспринял, как согласие мое. И продолжил.

- Так вот, смотри, сейчас Псков и Новгород стоят на пути принятия в Великий Ганзейский союз и выходят на путь магистрального Европейского развития. Да с содомитством ихним, с гейпарадами, с католической мессой и прочей вещью нехорошей, признаться, которая и мне совсем не нравится.

Но мы войдем в семью просвещенных народов и навсегда отряхнем со своих ног прах орды. И навсегда мы войдем в семью народов.

Вспомнил я плакатик с младенцем сжигаемым. Вспомнил епископов их. Вспомнил эстов и сарай с людьми сожженный. Вспомнил запах горящей плоти. Но не стал Игорю об этом говорить. А просто спросил:

- Игорек, скажи мне, а семье нашей это зачем. Связи еще со времен отца у нас на Восток налажены. Дрова и смолу, деготь и мед мы им поставляем. Со времен дедов наших. Палаты каменные выстроили. Церковь на конце построили святого архистратига Михаила. А в Европе, зачем мы им с дровами нужны и дегтем? Климат у них другой. Кто со свиньями спит, кто с грелками. Если что углем протопят. Бани не топят, засранцы. Так что не нужны дрова им наши. А деготь в таких количествах. Там вся Европа, как от Петербурга до Москвы и обратно, - посмотрел на меня недоуменно Игорь. Забылся я. Не основан еще был Петербург, поправился, - как от Новгорода до Казани. Зачем им дегтя там столько. Да и мед не нужен. У них виноград растет, а скоро и свеклу и тростник на сахар перегонять будут.

Игорь выслушал и сказал: «Единые общечеловеческие ценности дороже».

Покачал я головой. Про себя сказал: «Сказочный долбоящер». Вслух же промолчал и дал слово Ване, пусть с братом поговорит.

Зря это я сделал. Накипело у Вани. Покрыл он словами такими, которых и я в жизни не слышал. И по матушке и по батюшке прошелся. И всю историю рода вспомнил. Хоть кратко, но поучительно было. Вскипел Игорек. Дал знак. И вышло из-за штор человек восемь. Я отмахиваться не стал. Так что зря Ваня опасался. И кафтан цел остался. И бошку не разбили. Махнул брат и сказал. В холодную его. То есть меня. Бить не велел. Воду давать вволю приказал. А вот кормить запретил. Чтобы покладистее стал.

Отвели меня молодцы по коридорам вниз. Спустили по двадцати ступенькам в погреб. Но не совсем погреб. На стенах кандалы были и шконка железная, в стену вмонтированная. На шконке, правда, шкура лежала. И свет шел с потолка, из прямоугольного отверстия. Откуда свет-то? Ваня пояснил, что сложная система зеркал. Хотели втолкнуть меня, но попросил я вежливо, что буянить не буду, а войти сам хочу. Исполнил Волчек просьбу. В камеру войти дал самостоятельно. Кивнул и сказал, что с водой зайдет через час. А пока есть ли просьбы. Чего там, просьб не было.

Волчек поклонился поясным поклоном. Ссорится со мной он решительно не хотел. Правду ведь говорят, братья дерутся, а очко потом у холопов жим-жим.

Огляделся я. Делать было нечего. Лег на шкуру и задремал.

Снилась мне лестница. Снился мне Учитель. И снилось мне, что идем мы с ним по лучам солнечного света и о судьбах Родины беседуем. Помню, удивился я и говорю.

- Учитель, брешут, - осекся я.

Но Он ласково так посмотрел на меня и кивнул, продолжай говорит, как умеешь. Грех мол, когда содомиты в уста члены суют, а не из уст, когда слово Божье выходит.

- Говорят, мол, что не русский, Ты, Учитель. Так как тогда Родина у нас общая может быть?

Засмеялся он смехом заливистым и молвил:

- Брешут, браток, брешут как дышат. Весь Мир этот Родина моя любимая. И в каждой стране я дома. Но больше всего люблю я страну нашу – Россию. Люблю леса ее и небеса, люблю реки широкие. Люблю летом ее, люблю и зимой, когда укрывается Русь снегом, словно невеста фатой свадебной. Люблю просторы огромные. И людей, вас то есть люблю. За то, что не продали вы задницы свои, (оценил я это и запомнил, что Учитель не «опы» сказал, а «задницы»), за пряники и печеньки глумливые.

За то, что не продали и Веры своей православной, за то, что храните ее в целостности, и на поругание никаким говноедам не даете. И за то что несете сейчас свет миру, свет тот блаженный, от которого мир этот отвыкать стал. И пока есть такие люди как вы, не будет у мира этого ни конца ни края. И закрыты будут ворота Адские, и никакое поругание не снизойдет на него.

Чувствую слезы у меня из глаз потекли. И спросил я у Него: Учитель, а чего живем мы так плохо, если любишь Ты нас?

И прикоснулся ко мне Учитель и за плечо взял и трясет как будто, а Сам продолжает:

- Тайну я тебе открою, боец за Родину павший…

И чувствую, трясут меня за плечо. И голос твердит, просыпайся, Иван, сын Михаилов. Подъем! Брат тебя к себе требует.

Проснулся я. Огляделся. Не дали, опричники, тайну узнать. Разбудили содомиты плохие! Шкуру откинул. Вскочил.

Смотрю, стоит Волчек, а сам глаза отводит. Видно, сердитый голос у меня был. И осознал я, что вслух последние слова сказал. И насел я на него:

- Говори, стервец, какую тайну от меня скрыть решил.

Посмотрел Волчек вокруг. Подошел ближе и шепнул: «Тевтоны Изборск взяли».

- Ох, твою мать, - ответствовал я. Покачнулся и сел.

Слово не улей, вылетит всех покусает! Солнышки-воробушки, вот так и пошел на второй круг. Еще хуже играть начал. Там хоть и старого Твердило упустили, но про лед то подсказал. А здесь и Изборск не отстоял, и толку с меня в узилище, как голубю без голубки.

Ничего себе, себе думаю. А Волчек смотрит на меня. Внимательно так смотрит. И придерживает. Чувствует, подлец, что хотел я бошку об кровать разбить и на третий круг зайти.

Ладно, думаю, все с вами, поживем, поборемся, банкуйте.

- Веди,- говорю, - к брату.

Кивнул Волчек и повел. Дорогу я малость запомнил, но повел меня телохранитель братков путем другим.

И вывел в комнату маленькую, вроде как в коридор. Только нет, не коридор был. Стоял там брат у стены. И смотрел в нее. Подозвал меня. Кивнул, смотри мол. А куда смотреть-то?

Ага, понял я. Дырочка там в камне была. Посмотрел. И увидел я, сидит моя любовь за столом, вместе с женой и детьми брата и мило беседуют они. И смеется она и еду ест с тарелки и воду из бокала пьет.

Похлопал меня брат по плечу. Взыграла кровь во мне. Схватил я его за грудки и к стене каменной, противоположной прижал. Но ненадолго. Волчек сзади мне к горлу нож приставил.

Отпустил я брата. Брат кивнул. Убери нож. Лишнее. Сам тихо вести себя будет. И прав ведь оказался. Другого выбора у меня не было.

Сказал спокойно о раскладе. Или мы, как родные братья сейчас идем и едим, и пьем и завтра принимаем войско тевтонов и эстов в городе. Подписываем с ними унию. Получаем благословение папы и вписываемся в семью цивилизованных народов и делим власть военную и гражданскую как братья.

Либо сначала он убивает жену мою. Потом надевает траур и убивает меня. А злодеяния эти списывает на монголо-татар и примкнувшего к ним князя Александра. Пособника и шпиона орды.

Либо сначала убивает и меня, а потом надевает траур. Но в целом, путь мне он мой объяснил. Либо друг, брат и соратник, либо сакральная жертва. Чего? Кровь невинная, проливаемая за народ свой. Ага, это я понял. Понятно, как в Библии.

Эх, братик, братик, соблазнили тебя содомиты, и содомиты заморские, продал ты страну и веру, ни за что.

Но и мне выбора не оставил. Хорошо, что сразу не убил. Значит, надо было на игру его соглашаться, а там посмотрим. Двум смертям не бывать, а одной не миновать.

Хотя с первой частью лично у меня никак не сходилось. Ведь умирал я уже как минимум дважды.

Но спорить с народной мудростью не стал даже в душе. Ведь если ты плюнешь на народ, то народ утрется, а вот если народ обоссыт и на мороз выкинет…

Глава 5 Брат Игорь

Вышли мы из коридорчика. И вошли в палаты уже через двери. Женщины и дети встали, поклонились мужей приветствуя. Обнял я жену. Племянники приветливо ко мне кинулись: «Дядя, дядя, как на фронте то?». Чего там, на фронте хорошо, здесь плохо.

Батька ваш в блудняк ушел. В слух, кончено ничего не сказал, отшутился, мол, растите, там потом сами увидите.

Сел за стол, думал, совсем есть не буду. Но нет, чего там. Поел от души мяса, закусил капусткой медовуху братьину. Жена еще подливает, и говорит, что приняла приглашение на ночь в гостях остаться.

Ладно, думаю, гости это не гости, а плен, получается, но чего уж, договор есть договор. Один расклад, следили бы за нами. А так, может чего и придумаю.

Прошел вечер, напряжения, как ни странно, не было. Вспоминали отца, вспоминали детство. Шутили и смеялись. Хорошо, в целом посидели.

В середине вечера зашел Волчек, сказал что-то брату, тот махнул рукой, но ничего не ответил.

Посидели еще. Встал Игорь. Благословение на ночь прочитал. Перекрестился и велел детям спать укладываться. За ними и женщины вышли.

Остались мы вдвоем. Сказал он мне, что поговорить со мной хочет.

Поговорить, так поговорить. Мне не сложно.

Вышли все. Слуги стол убрали. Оставили бутылку вина зеленого и огурчиков соленых. Плеснул он мне в кружку немного жидкости. Себе налил. И начал разговор:

- Пришли мне вести, что сегодня в полдень арестован по подозрению в измене посадский Псковский Твердило Иванкович.

После допроса был передан суду в составе князя и сына хана Сартака. Приговорен к смерти и повешен наш посадский.

На, почитай.

Я представил этого старого содомита, со связанными за спиной руками, болтающегося на виселице, и на душе у меня потеплело. Получил содомит драный за грехи свои в этом мире.

И брат передал мне грамоту. Я посмотрел на печать, и Ваня подтвердил подлинность княжеского знака.

Посмотрел я на начало. Адресована была грамота брату. И как ни странно мне. Писал ее князь Александр.

«Исполняющему обязанности посадского города Пскова Игорю, сыну Михаила Чуйкову.

Приказываю назначить начальником обороны города Пскова, подчинив ему все княжеские войска, войска посадские и народное ополчение Ивана, сына Михайлова Чуйкова. Посадским людям оказать ему всемерное содействие в обороне города. Город держать не жалея живота своего. На третий день с рассветом придет помощь Новгорода и объединенных союзных сил, в составе корпуса хана Батыя. Наше дело правое. Враг будет разбит! Победа будет за нами. Число. Подпись. Князь Александр Ярославович. Печать.».

Посмотрел я на братика и сказал: «Что, Игорек, конец твоим планам?».

Игорь поднял глаза. Посмотрел на меня с тоской и ненавистью. Не ответил ничего. Выпил. Выпил и я в ответ.

Помолчали. Нарушив тишину, вошел Волчек. Вид у него был. Был интересный вид. Взъерошен он был, и шерсть на загривке стояла, как у настоящего волка.

Подал он грамоту с поклоном. Игорь показал жестом, садись мол, выпей с нами.

Игорь вскрыл печать. Нахмурился и подал грамоту мне.

Я открыл ее и прочел: «Русским холопам. Магистр Тевтонского ордена, приказывает открыть ворота Пскова в 12.00 завтрашнего дня. Встречать представителей католической высшей расы на коленях. Оружие приготовить к сдаче. Приготовить квартиры и деньги из расчета 100 монет на каждого пехотинца». Там еще было сколько всего надо приготовить рыцарям, всадникам и прочим. Мелькнула строчка и о мальчиках несовершеннолетних в расчете столько то штук на тевтона.

Отложил я грамоту. Посмотрел на брата. И сказал.

-Ну как тебе, хорошая Европа оказалась? Общечеловеческие ценности, как тебе, что говоришь?

Брат не говорил. Молчал. Выпил я. Выпил и брат. Еще больше суровостью налилось его лицо, и решимость в нем появилась какая-то плохая. Не хорошая, а очень плохая.

Вынул Волчек еще одну грамоту. Плакат, который я в прошлый раз видел. И показал ее брату. Брат, не читая, швырнул плакат мне.

Я остановил движение бумаги по столу. И аккуратно прижал плакат кружкой.

- Слушая, брат, выбор у тебя невелик, но есть. Можем сейчас наладить оборону Пскова и войти в историю, как герои. Можем эти три дня продержаться. Легко сможем. Мало да очень мало врагов идет, для осады не годятся те воины, на предательство больше они рассчитывают. На ворота открытые. Ты сейчас посадский. Отстоишь город. Наследующих выборах тебя с большим перевесом выдвинут. Опять закрепиться наш род. Про века говорить не буду, но на десятки лет в силу войдешь. А если город сдашь? Город тевтоны не удержат. Вышибет князь тевтонов с помощью сил Новгорода и монголов. Да и с чего ли нам Псков содомитам сдавать? За то, чтобы они нас холопами называли, воевать собрался?

Смотрю, приуныл брат. Злость из него ушла. «Так, - говорю, нечего сидеть! Пошли людей поднимать. Отстоим Псков от содомитов тевтонских».

Зазвонил набат на Троицком соборе. Выстроилось ополчение Псковское. Выстроились и княжьи люди. Факелами площадь осветили. Морозная была ночь. И парок изо рта шел.

Вышел Игорь в распахнутой шубе. Приветствовал народ Псковский. Народ был хмур и ждал объявления о беде.

Отдельно стояло княжеское ополчение. Отдельно стояли люди нашего конца. Отдельно стояли вооруженные люди еще пяти значимых родов, в том числе и люди Твердилы, возглавляемые его старшим сыном.

Расклад был не такой уж плохой. Шестая часть – люди Твердилы были за Тевтонцев. Наши люди и княжье ополчение, во главе с командиром было за нас. Остальные четыре рода, склонялись к тому, чтобы либо не вмешиваться, либо поддержать решение брата.

Брат поднял руку, и воцарилась тишина:

- Сегодня, войска Тевтонского ордена взяли Изборск, - народ вздохнул, - отряд Тевтонов и примкнувших к ним эстов, маршевым ходом идет к Пскову. Будут они у ворот города не позднее полудня.

По толпе прошел ропот. До полудня было время и чтобы эвакуировать посады и дать знать жителям деревень уйти в дальние хутора и лесные заимки.

Брат подождал и продолжил.

- Есть перед нами два пути. Сдать город без боя, и нарушив союз с Новгородом и Ордой, примкнуть к воинам Католической церкви. Только учтите, братья, людьми мы для них никогда не будем. И дети наши и внуки. Будем мы для них схизматиками и вторым сортом всегда. Вот что магистр ихний мне пишет.

Брат достал письмо и зачитал. С каждым словом все больше людей сжимали кулаки. С каждым словом обидные, горькие слова ложились и западали людям в душу.

И было видно, что не хотят многие люди, даже с симпатией относившиеся к культурным достижениям Европы, становиться холопами.

Брат закончил читать. Смял бумагу и кинул под ноги. Растоптал каблуком, при этом, встречено это было одобрительными возгласами:

- Так, топчи их, содомитов!

Люди Твердилы, при этом молчали. Брат осмотрел площадь и продолжал.

- Либо путь есть второй. Организовать оборону и встретить гостей непрошенных, стрелами и честным железом. Ведь кто с мечем к нам придет, того каленым железом в задницу и одарят!

Смех прошел по рядам, понравилось слово такое. И понравилось это даже людям Твердилиным. Смешки пошли по рядам, любит наш народ шутку и слово крепкое, вовремя примененное.

Зачитал брат грамоту и от князя. Вышел я вперед на словах о назначении меня командиром. Шапку снял и поклонился.

Народ приветствовал меня, криком поддержки и возгласами: «Командуй, Ваня, перебьем, тевтонов!».

Брат улыбнулся. Подождал еще и сказал:

- Выношу тогда на голосование. Что братья псковичи, делать будем.

Его слова прерывал одинокий звук колокола. Все обернулись к часовне и на крыше ее, стоял Волчек, прижав к себе спиной, женщину.

Острый нож был у него в руке и держал он его поперк горла моей жены. Он держал женщину так, чтобы нельзя было в него выстрелить и не задеть ее.

- Чего ты хочешь, Волчек, - крикнул я.

Он посмотрел на меня, усмехнулся и ответил.

- Равных прав для все групп, независимо от их половых пристрастий.

- Чего, - говорю, - чтобы содомиты в опу творить могли? Не оборзел ли ты, содомит? Отпусти женщину, мразь, и ехуй себе к тевтонам. Слово даю, что никто тебя не тронет здесь, извращенец ты тронутый.

Волчек обдумывал это предложение. С душком парень оказался, даром, что тот душек говнецом пованивал. Потом засмеялся нехорошо.

- Слава содомитам! Гейропе слава! – крикнул и перерезал горло жене моей. Как сейчас помню как заалела кровь в свете факелов. Как покачнулась она, и как голубкой полетело ее тело с невысокой часовенки.

Как кружилась она в полете, как полы ее шубки распахнулись, и как приняла ее мать, сыра земля. Как упал рядом с ней, кинутый Волчком факел. Как побежал я к телу, как обнял его, как потом успокаивали меня. Как хлопал брат по плечу.

Рассказали мне потом, что мелькнул Волчек в темноте купола. И ушел по переходам крепости к заранее подготовленным веревкам.

И ушел в ночи к тевтонам содомским.

Взял я себя в руки. Вернулся на помост. Брат начал голосование. Не было в ночи ни криков, ни возражений. Псков принял решение биться.

Биться за жизнь свою. За жизнь детей своих и внуков. Даже люди Твердило проголосовали через одного за битву.

Унесли жену мою прочь. В церковь. А я собрал совет командиров. Поговорили об обороне Пскова. Но не спокойно было у меня на душе. Не правильно все это было. Дожидаться отсиживаться. И созрел в душе у меня план, который я решил осуществить.

Рассветное солнце осветило маковки Собора. К свету свечей начал добавляться свет солнечный. Позолотил он алтарь и иконы.

Вышел я из церкви, оставив любимую там, внутри его.

Ждал уже отряд в полсотни добровольцев. Все были воины бывалые, не раз ходившие на врага. Осмотрел я их, и суровая решимость была на их лицах. Посмотрел я на них и решил. Получит враг разгром огромный.

Из города выехали скорой, но неторопливой походкой, вроде как укрепления объехать. Выезжали не скрытно, поехали в Новгородскую сторону, но въехав в лесок, повернули на дорогу на Изборск и пришпорили коней.

Хотел я встретить врагов в ложбинке между двух холмов. Лесом поросшим, где конные становились в ряд по четыре человека, и где преимущество их в количестве не было бы столь серьезным.

В целом, по плану моему и вышло. Успели мы даже перегородить дорогу и сделать полосу засечную из нескольких стволов деревьев, росших около пути.

Повезло нам и в том, что сумели мы передовой разведывательный отряд из шести конных снять без шума. И коней их перехватить.

Шли рыцари гордо, шли не таясь. Не кого было таится. И по бокам от их пути вспыхивали огненные факелы сожженных деревень. Шли они уничтожать народ живший здесь. Замещать его «фольксдойчами». Эстами и своими колонистами, верящими в Папу и кардиналов. Верящими в содомитов и трансгендеров.

Бой начался буднично. Нам удалось перебить обоз и навязать сражение в неудобном месте. Впереди идущие рыцари получили промеж глаз стрелы. И по понятным причинам не смогли битву продолжать.

Схлестнулись мы и в рукопашной. Здесь я отошел на второй план, и тело выполняло обученные приемы под руководством Вани.

Он справлялся с этой задачей весьма впечатляюще. Отточенные удары. И у противников не было шанса уклониться от них.

Спохватились тевтоны. Послали за арбалетчиками. И я скомандовал команду уходить. Ушли все. Скрылись за поворотом и даже смогли перебить посланный вдогонку отряд. Итог боя был замечательный. Трое легкораненых у нас, против сорока погибших и еще около сотни тяжелораненый бойцов врага.

Да и продвижение мы вражеское задержали, дав возможность жителям уйти подальше в леса. Сели на коней и отъехали по дороге назад.

В этот раз решил я сразиться с врагом в чистом поле, там, где дорога выходила на ровный простор весенних полей.

Здесь я и решил дать бой. Выставил лучников с приказом уходить. Выбрал добровольцев, которые должны были в лоб ударить на тевтонские порядки.

Ожидание длилось долго. Но битвы не случилось. Нарушив обычный походный порядок, тевтонцы жертвуя скоростью продвижения, решили обезопасить себя, направив впереди вооруженных луками эстов и вооруженных арбалетами наемников.

Лезть под стрелы без решительного расчета на успех не хотелось. Я скомандовал отход.

Но передвижение противника замедлилось, и было понятно, что к Пскову они не дойдут, ни до полудня, ни до заката.

Лагерь они разбили в поле. Расставили походные палатки, организовали охранение и приготовились к ночевке.

Мне несколько раз казалось, что среди лиц в лагере противника мелькает лицо Волчка. И я понимал, что это может быть обман зрения, но может быть и он.

Я решил проверить свои подозрения. Взял двоих людей и направился в лагерь. Ряды противника были перемешаны. И мы практически беспрепятственно проникли в лагерь. Но к центру охрана усилилась. Рыцарские палатки начали охранять с особым тщанием. И решил, хотя бы поджечь лагерь, не дав противнику выспаться.

Но раздавшийся шум заставил меня изменить планы. В лагере заиграли тревогу, зажгли факелы и полусонный народ надевал доспехи и хватался за оружие.

Зажженные костры осветили поле перед лагерем. На поле вместо не стаявшего снега и проталин черной земли стояла конница. Маленькие лошадки, мотали головами и на них сидели татары в своих круглых шапках.

Я перекрестился. А вот тевтоны обосрались. Не фигурально. А реально. От страха. К битве с конницей татаро-монгол в открытом поле они готовы не были.

Но оборону кое-как выстроили. Мы попали в оборону эстляндского ополчения, по правому флангу от рыцарства. Затрубил рожек и на дорогу выехал посланник, одетый в русский доспех. Он протрубил и сказал, что русские не желают войны. Что тевтоны зря сунулись на землю союза. И что князь и хан забудут им эту дерзость, если тевтоны уберутся назад, и никогда больше не нарушат границ России.

И сказал посланец, что ждет переговорщиков князь и сын хана Сартак через полчаса. А в качестве добрых намерений, должен выдать вице-магистр Андреас, предателя и гондона Волчека.

А иначе разгромит русско-монгольское войско всех сюда приведших.

Заволновалось воинство содомитов. Не готово оно было сражаться. Шло оно грабить и насиловать, а не мечами в чистом поле против конницы воевать.

Затрубили трубы и выехал на коне вице-магистр. А к седлу его была веревка привязана. А к веревке был привязан Волчек.

И вид у него был не шибко довольный. Подъехали к магистру двое. Сартак и Александр. Вот думаю, чудо то какое, как здесь оказались. Ведь третьего дня ждать велели.

А потом понял я, что оставив обоз, оставив пехоту прискакала легкая конница татарская и княжеская, и дал мой рейд им время, чтобы доехать до Пскова.

И не зря мое сообщение про Твердило-старило содомита было. Выгадали еще половину дня воины.

Затрубил рог и отъехал вице-магистр, а веревку князю передал. Твой подданный, сам и отмерь ему по заслугам.

Отъехал тевтон, а князь руки к лицу приложил и крикнул во всю мощь: «Михалыч, выходи!».

Вышел я вместе с ребятами из строя, и перед лагерем спокойно к своим пошел.

Радостно мне было, но и скорбно. Радостно, что в этот раз Псков отстоял. Сжечь-пожечь его не дал. Но и скорбно, что опять жену не отстоял. Из-за содомита опять потерял. Шел я в свете колеблющихся факелов. Шел на встречу князю, и судьбе своей. Кто говорит, что смерть чувствуют? Что под ложечкой колет, что мол предчувствие возникает. Не было у меня ничего. Ничего я и не почувствовал. Только будто сердце закололо. Посмотрел я вниз. А там из груди наконечник стрелы выглядывает. Маленький наконечник, будто мизинец.

Как умирать то надоело! Какой-то нехороший человек выстрелил-то?

Увидел, как от группы людей, при князе отделяется фигура, и увидел я, что это брат Игорь скачет.

Слава Господу, хоть его с плохого пути свернул, на хороший путь наставил.

Смотрю на брата и вижу, как заплывает все туманом опять. И как маленькая фигурка на большом коне скачет к моему телу.

Смерти я опять не увидел. Очнулся я опять на ступенях. Ни обамки, ни беляша не было на них. И ворота были вроде как в полутьме. День солнечный, а когда солнца прямого нет, так и полутьма. И пока я воротами любовался, подошел ко мне кто-то сзади. Руку на плечо положил. И сказал: «Ну, боец как? Дальше пойдем, или еще раз попробуешь?».

Оглянулся я на шаг назад, отступил и пока не знал, что ответить благоверному святому князю Александру, в благодарной памяти потомков прозванному Невским.