12 правил выживания

Глава 1

Я всякое в жизни повидал. Не скажу, что я какой-то непробиваемый терминатор — если выскочить из-за угла и рявкнуть, инфаркт мне, может, и не грозит, но заикаться начну точно, и я вообще не понимал, что на меня нашло, когда я откликнулся на эту вакансию. Условия были просто сумасшедшие: всего неделя на одном объекте, график — ночные дежурства, но зарплата… Сто пятьдесят тысяч рублей за семь дней. Это звучало слишком хорошо, чтобы быть правдой, но финансовые трудности поджимали так сильно, что петля на шее казалась вполне реальной альтернативой.

Так что я позвонил.

По телефону у меня не спросили ни документов, ни опыта работы, ни даже фамилии, равнодушный голос просто продиктовал координаты, сказал, что на месте всё объяснит предыдущий сменщик, и бросил трубку.

Пока я гнал свою старенькую машину за город, пробираясь сквозь сгущающиеся сумерки, в голову лезли самые разные мысли. Начиная с того, что всё это до боли похоже на какую-то черную схему, где меня либо пустят на органы, либо заставят охранять тонны наркотиков, лес же по обе стороны трассы становился всё гуще, асфальт сменился разбитой бетонкой. Чисто на всякий случай я похлопал по куртке — там, во внутреннем кармане, тяжелил ткань травматический пистолет, лицензию на который я выбивал пять долгих лет, хоть какая-то иллюзия безопасности.

Приехал на место уже в полной темноте, фары выхватили из мрака ржавые железные ворота, высокий забор с мотками колючей проволоки и ряды огромных, мрачных ангаров, теряющихся в ночи. Прямо на въезде притулилась обшарпанная каморка сторожа, в тусклом свете единственной лампочки над дверью вились мошки.

Ну… была не была, я заглушил мотор, вышел из машины и поежился от сырого, холодного ветра. Подошел к будке и постучал по грязному стеклу.

— Эй, есть кто живой?

Дверь тихонько скрипнула и приоткрылась, оттуда высунулся бледный, изможденный парнишка лет двадцати. Под глазами у него залегли такие черные тени, будто он не спал месяц, он дико огляделся, а его трясло.

— Ты кто… — прохрипел он, вжимаясь в косяк.

— Охранник, на смену.

Дверь распахнулась полностью, едва не слетев с петель.

— Новый?! — выкрикнул он, хватаясь за это слово, как утопающий за спасательный круг, его глаза нездорово блеснули.

— Эээ, получается так, мне сказали…

— Да! БЛЯТЬ, ДА-А-А! — завопил он не своим голосом.

Парень пулей выскочил из каморки, чуть не сбив меня с ног, и метнулся куда-то за угол будки, только сейчас я заметил спрятанный там старенький кроссовый мотоцикл. Он запрыгнул на него с такой скоростью, словно за ним гнались черти, и судорожно начал дергать кикстартер.

— Эй, постой! — я бросился за ним. — Мне сказали, что ты всё объяснишь! Что тут охранять-то?!

Мотор взревел, выплевывая облако сизого дыма, парень обернулся ко мне, в его глазах плескался чистый, первобытный ужас, смешанный с истерическим облегчением.

— Я свободен! А ты… — он сглотнул, бросив быстрый взгляд на темные громады складов. — Всё в журнале, читай дневник на столе, и ради всего святого, не сдохни в первую же ночь, а я сваливаю! Ха-ха-ха!

Он дал по газам так, что из-под заднего колеса брызнула грязь и гравий, мотоцикл рванул в темноту, и через минуту только затихающий треск мотора напоминал о том, что здесь был человек. Я остался один моргая в пустоту, ветер завыл где-то между ангарами, создавая звук, похожий на тихий стон. Выйдя из ступора, тихо выругавшись, я взял еду из машины, поправил куртку и шагнул в каморку. Внутри пахло застарелым потом, дешевым кофе и пылью, сам же обстановка была спартанской: продавленное кресло, обогреватель, монитор, на который выводились картинки с нескольких камер (половина из них показывала лишь статические помехи), и старый обшарпанный стол.

На столе, прямо под тусклой настольной лампой, лежал этот журнал. Обычная общая тетрадь в дерматиновой обложке, изрядно потрепанная, рядом валялась перевернутая кружка с недопитым, уже покрывшимся плесенью кофе. Ашалеть, тут словно небыло никого лет сто. Я сел в кресло, которое жалобно скрипнуло подо мной, и придвинул тетрадь к себе, на обложке не было никаких надписей.

Я открыл первую страницу.

Почерк был нервным и дерганым, чернила местами размазаны, словно писавший сильно потел.

«Если ты это читаешь, значит, я либо сбежал, либо мертв. Надеюсь на первое. Слушай меня внимательно, смертник. Ты подписался на дерьмо. Эти 150 кусков — не за то, чтобы ты гонял бомжей. Это плата за твою жизнь. Тебе нужно продержаться семь ночей.

Ниже — правила. Заучи их. Не задавай вопросов «почему». Просто, блять, делай, как написано, если хочешь увидеть утро.

ПРАВИЛА СМЕНЫ (00:00 — 06:00):

1. Твоя смена начинается ровно в полночь. До этого времени можешь хоть дрочить, хоть спать, но в 23:59 ты должен запереть дверь каморки на оба засова и опустить жалюзи на окне. Не выглядывай наружу до 06:00, что бы ты ни услышал.

2. Камера №4 (Ангар Б). Если ровно в 01:15 ты увидишь на ней высокую фигуру в рабочем комбинезоне, стоящую спиной к камере — немедленно выключи монитор на 10 минут. Не пытайся разглядеть ее лицо, если фигура повернется до того, как ты нажмешь кнопку — доставай нож и реж себе горло. Так будет менее больно.

3. Обход. В 03:00 ты обязан выйти на территорию. Да, это противоречит первому правилу, но это единственное исключение, возьми фонарик, но НЕ ВКЛЮЧАЙ ЕГО. Иди вдоль забора до Ангара В и оставь возле ворот кусок сырого мяса (оно в мини-холодильнике под столом). Если услышишь шаги за спиной — не оборачивайся, просто скажи громко и четко: «Обход завершен, территория чиста». Шаги прекратятся, иди обратно в будку быстрым шагом, но не беги. Они не любят, когда бегают.

4. Рация. На столе стоит рация, она сломана, в ней нет батареек. Но если она зашипит и женский голос назовет твое имя — не отвечай. Возьми нож (он в ящике стола) и сделай глубокий порез на левой руке, капни кровью на динамик рации. Голос должен замолчать, если она начнет плакать — молись.

5. Если кто-то постучит в дверь после 04:00 и скажет голосом твоей матери, что принес тебе ужин…»

Запись обрывалась, нижняя часть страницы была вырвана с корнем. Я тупо уставился на неровный, зазубренный край бумаги. Мое сердце, до этого бившееся где-то в горле, на секунду замерло, а потом застучало с удвоенной силой, отдаваясь гулом в ушах.

— Твою мать… — прошептал я в пустоту каморки, руки слегка подрагивали. Мне не хотелось в такое верить, так как звучит как бред умалишённого. Но рассказ хороший, пугает… Я перевернул страницу, надеясь, что там есть продолжение, текст действительно был, но почерк изменился. Он стал более ровным, никаких размазанных чернил и истеричных восклицательных знаков, чувствовался какой-то холодный, пугающий анализ.

«Привет, читающий. Я, честно говоря, думал, что первый охранник, который оставил мне эту макулатуру — конченый шизофреник. Я не для того поступал на математический факультет, чтобы верить в призраков, а тут такая зарплата — хватит, чтобы оплатить обучение на год вперед и еще на нормальную жизнь останется. Так вот, я буду дополнять этот бред, можешь называть меня «Охранник №2», не больше и не меньше.

Первое правило от меня в дополнение к первому правилу этого истерички. ПИШИ. Да, пиши всё, что увидишь, если ты выжил в какой-то хуйне, записи о которой нет в этом журнале, то пиши, как именно ты выжил. Пиши, что знаешь, что подмечал, какие закономерности уловил, даже самый крошечный, незначительный факт может спасти жизнь следующему бедолаге. Мы тут вроде как в одной лодке, хоть и в разное время, так вот.

Правило №5. Вот тут полный пиздец, не знаю, как я выжил в первый раз, когда это случилось, но я проследил все паттерны, и вот что я понял.

Если после 04:00 в дверь раздается стук — ровно три коротких удара — и голос твоей матери (а это будет ИМЕННО ее голос, со всеми интонациями, даже если она умерла десять лет назад) ласково скажет: «Сынок, открой, я принесла тебе ужин, ты же голодный» — НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ НЕ ПОДХОДИ К ДВЕРИ.

Оно не может войти, пока ты не дашь словесное согласие или не повернешь замок, но оно будет давить на психику. Оно начнет плакать, умолять, потом угрожать, голос будет искажаться, превращаясь в нечто визгливое и утробное. Твоя задача — сломать его алгоритм.

Я математик, и я заметил: эта тварь ненавидит простые числа. Если ты начнешь читать молитвы — она будет ржать так, что у тебя кровь из ушей пойдет, если будешь молчать — она будет стучать, пока дверь не слетит с петель (а она начнет поддаваться, поверь мне). Тебе нужно подойти к двери на расстояние вытянутой руки (не ближе!) и громко, четко, без дрожи в голосе начать называть простые числа в порядке возрастания. 2, 3, 5, 7, 11, 13, 17…*

Читай их, пока голос за дверью не сменится на глухое рычание, а затем на звук удаляющихся тяжелых, мокрых шагов. Обычно хватает дойти до 71. Если собьешься — начинай сначала, но помни, что с каждой ошибкой удары в дверь становятся сильнее.

Правило №6. Камера №2 (Склад ГСМ). Иногда картинка там меняется, вместо бочек с топливом ты увидишь длинный коридор с мигающим светом. В конце коридора будет стоять инвалидная коляска, не смотри на нее дольше пяти секунд, если колесо на коляске начнет крутиться — закрой глаза и не открывай ровно минуту. Если откроешь раньше — то, что сидело в коляске, окажется в твоей каморке, и поверь, ты не хочешь знать, как оно выглядит, я видел только его тень, и этого хватило, чтобы я поседел в двадцать лет».

Я оторвал взгляд от дневника, в каморке было тихо, только тихо гудел старый обогреватель, да где-то под потолком билась о лампочку одинокая муха. Мой взгляд упал на дешевые электронные часы на стене, красные цифры отсчитывали время: 22:00. Ладно, дочитаю местную Крипипасту. Пальцы сами потянулись к пожелтевшим страницам, переворачивая лист. Почерк «Охранника №2» продолжался, всё такой же педантичный.

«Правило №7. Автомат с газировкой. Он стоит на улице, прямо у стены Ангара А, ты его увидишь, когда пойдешь на обход в 03:00. Он не подключен к сети, провод валяется рядом на земле, я проверял, но иногда он светится ярким, кислотно-неоновым светом. Если во время обхода ты увидишь, что он горит — не подходи к нему ближе чем на пять метров.

Оно попытается тебя приманить, это какая-то неимоверно стрёмная херня, можно сказать один из местных Альф, её шарахаются многие другие, но не в этом суть. В лотке выдачи может появится банка твоего любимого напитка, или пачка сигарет, которые ты куришь, или даже скомканная купюра в пять тысяч. Не ведись, если ты сунешь руку в лоток, то, что сидит внутри автомата, схватит тебя. Я нашел возле него оторванные фалангипальцев в свою третью ночь, просто пройди мимо, глядя прямо перед собой. Не смотри на стекло автомата, иначе увидишь там свое отражение… только оно будет улыбаться тебе так, что у тебя порвутся щеки.

Правило №8. Запах гнилых яблок. Это очень важное дерьмо, в каморке есть вентиляция (решетка над мониторами). Если ты вдруг почувствуешь резкий запах озона, как перед сильной грозой, смешанный со сладковатым, тошнотворным запахом гниющих яблок — действуй мгновенно.

У тебя есть ровно десять секунд, под столом лежит старый противогаз. Надевай его, да, он воняет резиной и чужой слюной, но это лучше, чем то, что пойдет из вентиляции, не снимай его, пока запах полностью не выветрится, даже если тебе будет казаться, что ты задыхаешься, даже если услышишь, как кто-то скребется по стеклу противогаза СНАРУЖИ. Это галлюциногенный газ неизвестной природы, тот первый охранник, истеричка, не написал об этом, потому что, видимо, при нем этой херни не было. А я один раз вдохнул, чуть не вырезал себе глаза канцелярским ножом, потому что мне казалось, что под веками копошатся пауки.

Правило №9. Собака он же философ, иногда по территории бегает огромный черный пес, он выглядит вполне обычно, просто очень крупный. Если он подбежит к каморке и начнет скулить, царапая дверь — можешь кинуть ему кусок колбасы через приоткрытую форточку (только не высовывай руки!). Он сожрет и уйдет, это «хороший» знак, значит, в ближайший час ничего крупного не вылезет. Как бы безумно это не звучало, уж поверь, с остальными он договорится, он такой же Альфа как и автомат.

НО… О боже блять… Если собака подойдет к окну, сядет на задние лапы и посмотрит на тебя ЧЕЛОВЕЧЕСКИМИ глазами… Блять, если она заговорит с тобой — не слушай, закрой уши руками и мычи любую песню. Она будет рассказывать тебе, как именно ты умрешь, или назовет точную дату смерти твоих близких, и она, сука, никогда не ошибается. Не вступай с ней в диалог он философ, будет говорить о великом и бить по тебе морально. Если ответишь — она попросит впустить ее, а если впустишь… ну, ты понял».

Запись обрывалась, дальше шли какие-то сложные математические формулы, графики, вычисления вероятностей появления тех или иных аномалий, охранник №2 пытался систематизировать этот ад, превратить его в набор переменных и уравнений. Я перелистнул еще пару страниц, исписанных цифрами, и наткнулся на новый почерк, крупный и размашистый, с сильным нажимом, прорывающим бумагу.

«Здорово, смертник, я не знаю, как работает эта чертовщина, но это полный пиздец.

Я местный, вырос в поселке неподалеку и думал, что знаю тут всё: каждый куст, каждую тропинку. Но я, блять, реально не понимаю, что происходит, тут никогда не было ни ведьм, ни сектантов, ни массовых убийств, ни старых кладбищ. Абсолютно нормальная, скучная местность, и когда я сюда устраивался, я даже не понял, под чем подписываюсь думал, просто склады стеречь от алкашей.

Ладно, хуй с ним, слушай меня внимательно. Первый (Шизик) и Второй (Математик) были, можно сказать, первопроходцами, то, что я сейчас это пишу и всё еще дышу — исключительно их заслуга. Но когда я приехал на смену, Математика тут не было, журнал лежал на столе, а его вещи исчезли, что значит только одно: он либо умер, либо растворился в этом блядском месте. В общем, я следовал их правилам, и это меня спасало, но я решил пойти дальше, я занялся сбором информации. Можешь называть меня «Планировщик», и тебе, правда, стоит меня послушать.

Это место живет по своим законам, во-первых, самое главное: ТЫ НЕ СМОЖЕШЬ ОТСЮДА УЙТИ. По крайней мере, пока не закончится твоя неделя утром, когда наступает 06:00 и смена вроде как окончена, ты можешь попытаться пойти домой. Но куда бы ты ни пошел — по трассе к горизонту, через лес, в обход забора — ты будешь идти часами, а потом моргнешь и снова окажешься блядской каморке, пространство здесь закольцовано, смирись, твой дом теперь здесь.

Во-вторых, утро, утром тут нет ни машин, ни грузчиков, ни начальства, территория абсолютно пуста. НО шум работы ты будешь слышать, грохот погрузчиков, лязг металла, маты, звук падающих ящиков — всё это будет звучать так, будто вокруг кипит жизнь, но ты никого не увидишь.

Слушай внимательно: если днем, сквозь этот фантомный шум, с тобой кто-то заговорит (голос прозвучит прямо над ухом или из-за спины), но ты никого не будешь видеть — ОТВЕЧАЙ. Говори с ним уважительно, это «Рабочие». Я не знаю, призраки это, демоны или кто-то еще, но они знают всё, блять, всё об этом месте, если они решили с тобой заговорить — тебе просто пиздец как повезло. Поверь мне, со мной заговорил один такой, назвался Михалычем. Он попросил прикурить, я просто зажег зажигалку и протянул в пустоту, пламя дернулось, сигарета, висящая в воздухе, затлела. И этот «Михалыч» дал мне совет, который помог мне пережить пятую ночь, будь с ними вежлив, не пытайся их коснуться.

А теперь перейдем к главному, во-первых, сами склады, они действительно гигантские, но…»

Почерк Планировщика стал мельче, словно он боялся, что кто-то заглядывает ему через плечо.

«…но они больше внутри, чем снаружи. Намного больше, в свою четвертую ночь я нарушил правило и зашел в Ангар А. Дверь была приоткрыта, и я услышал оттуда плач ребенка, я знаю, я идиот, но я зашел.

Снаружи ангар в длину метров сто, внутри — это бесконечность, я светил фонариком (не делай этого!), и луч терялся во мраке. Там стояли стеллажи, уходящие в небо, высотой с небоскреб, и на них были не ящики с товаром, там были клетки, миллионы клеток.

В некоторых лежало что-то бесформенное, пульсирующее, покрытое слизью и волосами. Из других торчали бледные, слишком длинные конечности с лишними суставами, в третьих сидели люди. Абсолютно голые, с зашитыми ртами и выколотыми глазами, они просто сидели и раскачивались, а между стеллажами летали… я не знаю, как это назвать. Похожие на огромных скатов, сотканных из густого черного дыма, они высасывали что-то из клеток.

Я чудом выбрался оттуда, потому что «Михалыч» днем предупредил меня: «Если зайдешь к Хозяевам, иди только спиной вперед и читай стихи про зиму». Я читал Есенина, пятясь к выходу, пока один из этих скатов парил прямо перед моим лицом. От него пахло сгнившей кровью и жженым пластиком.

Правило №10 от меня: НИКОГДА, НИ ПРИ КАКИХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ НЕ ЗАХОДИ ВНУТРЬ АНГАРОВ, даже если услышишь там голос своей жены, ребенка или самого Господа Бога, то, что хранится на этих складах — не для человеческих глаз. Наша задача — не охранять склады от людей, наша задача — следить, чтобы то, что внутри, не вышло наружу.

Правило №11. Камера №5 (Задний двор Ангара В). Если монитор покажет, что на заднем дворе стоит толпа людей в старых советских робах, и все они смотрят прямо в камеру — немедленно закрой глаза руками, они не двигаются, но они пытаются проникнуть в твой разум через экран. Ты почувствуешь жуткую мигрень и вкус меди во рту, сиди с закрытыми глазами, пока не услышишь громкий звук заводского гудка, только тогда можно открыть.

Удачи тебе, кто бы ты ни был, завтра моя очередная ночь, если я выживу, я сожгу эту тетрадь и этот ебаный лес вместе с ней.

Запись Планировщика закончилась, ниже оставалось лишь пустое пространство листа. Я хмыкнул, как эпично… он не выжил? Или не смог сжечь? Интрига…

Я перевернул страницу, бумага здесь была другой, вырванной из какого-то старого гроссбуха и вклеенной в тетрадь, почерк скакал, буквы налезали друг на друга, чернила местами прорвали бумагу насквозь, тот, кто это писал, явно находился на грани полного нервного срыва.

«Блять. Блять, сука, сука, сука… Фух. Я спокоен… Да нихуя я не спокоен! Но… я выживу. Ха-ха-ха, выживу… Господи, как же меня всё это заебало…

Я не знаю, что писать. Хотя нет… Знаю, я блять, кажется, знаю, кто тут начальник. Кто заправляет всем этим блядским цирком. Слушай меня, следующий кусок мяса, я видел много несостыковок. Когда я сюда приехал, из этой самой каморки высунулся какой-то мальчишка, лет двадцати, бледный как смерть. Он орал что-то про свободу, прыгнул на старый кроссовый моцик и угнал в закат, я тогда охерел и не сразу это заметил. Но когда я открыл дверь будки и зашел внутрь… тут всё было так, словно сюда лет десять никто не заходил! Пыль в палец толщиной, паутина по всем углам, вонь сгнившего дерева, а кофе в кружке на столе превратился в окаменелую черную массу. Как тот пацан мог тут сидеть?!

Я маргнул, отрываясь от прочтения. Оглянулся, да, тут мягко говоря не очень убрано, да и парня я того видел… я вернулся читать.

А я скажу тебе как, время здесь нихуя не работает, мы все здесь — словно мухи, застрявшие в разных слоях янтаря. Тот пацан, Планировщик, Математик… мы можем пересекаться на доли секунды при пересменке, но на самом деле нас разделяют годы, или десятилетия, этот ебаный склад жрет нас по очереди.

Плюс, я не сидел на жопе ровно. Я изучил тут всё, я вскрыл пол под креслом (там доска шаталась), и нашел много интересного, там лежал старый металлический ящик для инструментов. Внутри — пачка полароидных снимков и какие-то накладные из восьмидесятых. На фотках — пиздец. На одной заснят Ангар Б, но ворота открыты, а оттуда вываливается гора плоти. Просто сросшиеся куски мяса, руки, лица, всё вперемешку, как фарш, который забыли прокрутить до конца, на другой фотке — этот самый автомат с газировкой, только вокруг него стоят люди в белых халатах и молятся на него, стоя на коленях.

Но самое главное — накладные, там нет печатей организаций, там стоят подписи, кровью. И графы: «Груз: Отчаяние (концентрат) — 500 тонн». «Груз: Детские страхи (необработанные) — 1200 ящиков». В пизду что писали другие, я тебе клянусь, мы не охраняем склады, мы охраняем ИХ еду, и следим за кладовкой.

А теперь про Начальника, правило №12, сука, запомни его, выжги на подкорке.

Иногда, обычно между 04:30 и 05:00, камеры отключаются, все разом. Мониторы гаснут, и в каморке становится холодно так, что пар изо рта идет, в этот момент ты услышишь шаги снаружи. Это не шаги человека, это звук, с которым мокрое, тяжелое мясо шлепается об асфальт. Шлеп. Хруст. Шлеп. Хруст.

Это очередной Альфа, про которых писали раньше, возможно самый главный… но я не уверен, я вообще не в чем не уверен

Если ты услышишь эти шаги — ПАДАЙ НА ПОЛ, забейся под стол, скрутись в позу эмбриона, закрой глаза, уши, не дыши, блять! Он подойдет к окну каморки, ты не должен смотреть на него, но я… я посмотрел в отражение на выключенном мониторе.

Оно высотой метра три, на нем надет классический деловой костюм, только он сшит не из ткани, он сшит из человеческой кожи. Я видел татуировки, родимые пятна, соски на лацканах пиджака, а вместо головы у него старый дисковый телефон, черный, советский аппарат с оборванным проводом.

Он будет стоять у окна и смотреть на тебя. Если ты лежишь под столом и не шевелишься — он постоит минуту и уйдет. Но если он заметит, что ты смотришь… телефон на его шее зазвонит, и ты ОБЯЗАН будешь снять трубку с того аппарата, что стоит у нас на столе, если ты снимешь трубку — он предложит тебе повышение, никто не знает, что это значит, но те, кто соглашался исчезают.

Я пишу это, и у меня трясутся руки. Сегодня моя шестая ночь, и телефон на столе… он только что щелкнул, диск начал крутиться сам по себе, я его разгневал, береги себя кто ты небы…

Слова резко обрывались, последняя буква растянулась в длинную, неровную чернильную линию, уходящую за край страницы, словно ручку вырвали из рук писавшего, или самого писавшего утащили от стола.

Я сидел, вцепившись в края тетради так, что побелели костяшки. Фух, ладно, признаю, это было стрёмно.

— Что только люди не придумают…

Внезапно тишину разрезал резкий, оглушительный треск статики, я вздрогнул, едва не выронив журнал. Я повернул голову, звук шел от рации. Той самой сломанной рации без батареек, о которой писал Математик. Статика сменилась шипением, а затем сквозь помехи пробился тихий, искаженный женский голос:

— Алексей… — произнесла она мое имя, растягивая гласные. — Алексей, мне так холодно…

Мой взгляд метнулся к ящику стола, где, по словам предшественника, должен был лежать нож. Серьёзно? Этот прикол затянулся... Я уже хотел крикнуть, чтобы это прекращали, так как, видимо, шоу затянулось, но в тот момент мой голос оборвался. В помещении всё потяжелело, вокруг всё забилось... Нет, это моё тело дрожало, а изо рта пошла струйка крови. Что? Откуда?.. Тело уже не слушалось, и оно начало двигаться на инстинктах: выжить, и точка, так как давление начало сжигать грудную клетку.

Я метнулся к ящику стола.

Глава 2

Я рванул ручку выдвижного ящика на себя, он поддался с мерзким скрипом, едва не вылетев из пазов. Внутри, среди скрепок, засохших ручек и какого-то мусора, действительно лежал нож. Обычный канцелярский резак в желтом пластиковом корпусе, лезвие было выдвинуто на пару сантиметров, покрытое темными, засохшими пятнами.

— Почему ты молчишь, Леша? — голос из рации внезапно изменился, перейдя от жалобного нытья к угрожающему, металлическому скрежету. — Я иду к тебе.

Раздался звук, похожий на то, как кто-то скребет длинными ногтями по стеклу, прямо за окном каморки. Я схватил резак. Руки тряслись так сильно, что я едва не выронил его, закатал левый рукав куртки и свитера, кожа покрылась мурашками от холода.

— Давай, блять, давай! — прошипел я сквозь зубы.

Я прижал ржавое лезвие к предплечью и с силой рванул на себя, боль была острой. Тупое лезвие не столько резало, сколько рвало плоть, я зашипел, из глаз брызнули слезы, на коже раскрылась уродливая красная улыбка, из которой тут же толчками хлынула горячая, темная кровь. Я схватил рацию правой рукой, поднес ее прямо под рану.

Кап. Кап. Кап.

Три тяжелые капли упали прямо на пластиковую решетку динамика, мгновенно впитываясь в пыль. Динамик издал звук, похожий на сытое чавканье, голос мгновенно заткнулся, настала мертвая тишина, скрежет за окном тоже прекратился.

Я отшвырнул рацию на стол и тяжело осел в кресло, зажимая рану правой рукой. Кровь сочилась сквозь пальцы, капая на грязный линолеум, в аптечке, висящей на стене, нашелся бинт и полупустой флакон перекиси. Я кое-как залил рану, шипя от боли, и туго замотал руку.

Взгляд упал на электронные часы.

23:55

Пять минут до полуночи, начало смены. Правило номер один. «В 23:59 ты должен запереть дверь каморки на оба засова и опустить жалюзи на окне. Не выглядывай наружу до 06:00».

Я вскочил, забыв про пульсирующую боль в руке и бросился к двери, два массивных металлических засова я с лязгом задвинул верхний, затем нижний. Подергал ручку — держит намертво. Затем метнулся к окну, старые пластиковые жалюзи были покрыты слоем грязи. Я потянул за шнурок, и они с сухим треском опустились вниз, отрезая меня от внешнего мира. Каморка погрузилась в полумрак, освещаемая лишь тусклой настольной лампой и свечением мониторов.

00:00

Я сел в кресло, положив перед собой журнал, и уставился на экраны, девять камер. Половина показывала лишь снег помех, остальные демонстрировали унылые черно-белые пейзажи: бетонные заборы, закрытые ворота ангаров, пустые асфальтированные площадки. И по всем клише, время тянулось невыносимо медленно, каждая минута казалась часом, я же вслушивался в каждый шорох, ожидая шагов, стука в дверь или воя собаки. Понимания, что тут уже там просто не отделаться... Но ничего не происходило.

01:10

Мой взгляд прикипел к монитору с надписью «Камера №4 (Ангар Б)». Правило номер два: «Если ровно в 01:15 ты увидишь на ней высокую фигуру в рабочем комбинезоне…». Я положил палец на кнопку питания монитора.

01:13

Экран показывал закрытые металлические ворота Ангара Б. Никого.

01:14

Изображение мигнуло, по экрану пробежала полоса помех.

01:15

Фигура появилась из ниоткуда, просто материализовалась посреди асфальтовой площадки. Она стояла спиной к камере, на ней был грязный, заляпанный чем-то темным рабочий комбинезон. Но пропорции… Господи, они были абсолютно неправильными, фигура была метра два с половиной в высоту, неестественно худая. Руки висели плетьми, доставая почти до колен, я затаил дыхание.

«Немедленно выключи монитор на 10 минут. Не пытайся разглядеть ее лицо. Если фигура повернется до того, как ты нажмешь кнопку — доставай нож…»

Мой палец дрогнул на кнопке, я уже готов был нажать, как вдруг заметил одну деталь. Плечи фигуры начали медленно, очень медленно подниматься и опускаться, она дышала, и с каждым вдохом она начала поворачиваться.

Миллиметр за миллиметром, в мою сторону, в сторону камеры. КАКОГО ХРЕНА!!!! Я не могу пошевелится!!! Мой взгляд был прикован к экрану, я видел, как поворачивается ее голова. Засаленный капюшон комбинезона начал съезжать набок, открывая то, что было под ним. Там не было лица, там было сплошное месиво из…

Я с силой вдавил кнопку питания, экран погас с тихим щелчком, превратившись в черное зеркало. Я откинулся в кресле, хватая ртом воздух. Сердце билось где-то в горле. Что за магия такая... оно меня парализовало. Фух... Чёрт его дери. Я засек время на наручных часах, десять минут нужно просидеть в абсолютной тишине десять минут, не включая этот ебаный монитор.

Но тут, сквозь гул обогревателя, я услышал это:

Стук.

Стук.

Стук.

Он доносился не со стороны двери, и не от окна, а доносился из-под пола, прямо подо мной. Кто-то или что-то стучало костяшками пальцев по доскам снизу, и с каждым ударом звук становился всё громче.

«Так, это еще что за херня?» — пронеслось в голове.

Я замер, боясь даже дышать. Стук. Стук. Стук.

«Неужели не успел выключить монитор? — паника снова начала ледяными когтями скрестись в груди. — Хотя… если бы не успел, наверное, меня бы уже убили, или заставили порезать горло. Так что, в принципе, я еще жив, пока что».

Я опустил глаза на грязный линолеум между своими ботинками, звук шел именно оттуда, прямо из-под того места, где, по словам предыдущего охранника, находилась шаткая доска с тайником.

Тук. Тук.

Стук изменился, он стал более глухим, влажным, словно кто-то бил снизу не костяшками пальцев, а куском сырого мяса, или… головой без кожи. Я судорожно схватил журнал и начал лихорадочно листать страницы, пропуская уже прочитанные правила, выискивая хоть какое-то упоминание подпола. Глаза бегали по строчкам Математика, Планировщика, того нервного парня. Ничего, ни единого слова о том, что делать, если в твой пол стучат снизу. Внезапно мой взгляд зацепился за поля одной из страниц, там, почти у самого корешка, крошечными, едва различимыми буквами было нацарапано:

«Оно живет под нами, питается крошками нашего страха. Не открывай тайник ночью. Если оно просит — скажи, что ты пуст скажи, что тебе нечего ему дать».

Стук прекратился, ему на смену пришел другой звук.

Шурх… шурх…

Кто-то или что-то скреблось длинными когтями прямо по нижней стороне досок. Звук был таким громким в тесной каморке, что у меня заныли зубы, а затем сквозь тонкие щели в старом полу пробился шепот. Он не был похож на человеческий голос, описать эту суть тяжко, но если приводить примеры, это шелест сухих листьев, смешанный с шипением змеи и хрипом умирающего.

— От-т-ткрой… — прошелестело снизу. — Я знаю, что ты там… Я чую твою кровь.

Моя левая рука, замотанная бинтом, внезапно запульсировала тупой болью. Кровь, оно учуяло кровь, которую я пролил для рации.

— Покажи мне… — шепот становился настойчивее, щели между досками будто слегка расширились, и оттуда потянуло могильным холодом и запахом гниющей земли. — Один взгляд… Всего один…

Я вжался в спинку кресла, подтянув ноги к груди, как испуганный ребенок, пистолет во внутреннем кармане куртки казался сейчас абсолютно бесполезной игрушкой. Что сделает травмат твари, которая живет под землей и говорит голосом мертвеца?

— Я пуст, — выдавил я из себя дрожащим голосом, вспомнив надпись на полях. — Мне нечего тебе дать.

Скрежет на секунду затих.

— Лжец… — выдохнуло из-под пола. — Ты полон страха, он такой сладкий… Открой доску, Леша, я просто хочу лизнуть твои пальцы.

Меня едва не вырвало, я зажал рот рукой, стараясь не издавать ни звука. Я не буду ему отвечать, планировщик писал, что нельзя вступать в диалог с собакой, может, это правило работает и для этой твари?

ХРУСЬ.

Одна из досок под линолеумом угрожающе треснула, оно пыталось проломиться внутрь. Я бросил взгляд на часы на стене: 01:23.

Оставалось еще две минуты до того момента, как можно будет снова включить монитор Камеры №4. Две самые долгие минуты в моей жизни.

*ХРУСЬ. ТРЕСК.*

Линолеум у моих ног начал вздуваться. Что-то сильное и массивное давило на него снизу. Я видел, как на грязном покрытии проступает контур чего-то угловатого. Я схватил со стола тяжелый металлический дырокол и занес его над вздувшимся бугром, готовый бить насмерть, если эта дрянь прорвется.

01:24

Бугор на линолеуме стал еще больше, шепот превратился в утробное, голодное рычание.

— Идуууу…

01:25

Я с силой ударил по кнопке включения монитора, экран вспыхнул бледным светом. Камера №4. Ангар Б, Пусто. Фигуры в комбинезоне не было, только закрытые ворота и пустой асфальт. И в ту же секунду бугор на линолеуме опал. Доски со скрипом встали на место, утробное рычание оборвалось, сменившись звуком быстро удаляющегося шарканья где-то глубоко под землей, оно ушло.

Я выронил дырокол, он с грохотом упал на пол, но мне было плевать. Я сидел, обливаясь холодным потом, и тяжело дышал, руки тряслись так, что я не мог даже стереть пот со лба. Два испытания за полтора часа, а впереди еще вся ночь.

Я перевел взгляд на часы: 01:30. До обхода в 03:00 оставалось полтора часа. Полтора часа тишины в этой проклятой каморке, наедине с камерами, которые могут показать что угодно, и журналом, который видимо стал моей единственной Библией. Я пододвинул тетрадь к себе и открыл чистую страницу, взял ручку, сжал ее трясущимися пальцами и начал писать.

«Я — Охранник №4. Или №5. Я сбился со счета из-за страха. Если ты читаешь это, значит, я влип по самые гланды, дополнение к правилам. Если ты пролил кровь в каморке (даже для рации) — не стой на полу, забирайся с ногами на кресло или на стол. Кровь будит то, что живет под досками, оно попытается проломить пол, говори ему, что ты пуст. И молись, чтобы время вышло быстрее, чем треснут доски».

Закончив писать, я почувствовал легкое, истерическое облегчение... свет в каморке мигнул... вот же блять. Настольная лампа затрещала, а мониторы пошли рябью, воздух в помещении резко изменился. В нос ударил резкий, до боли знакомый запах озона, как перед сильнейшей грозой, а секунду спустя к нему примешался тошнотворный, сладковатый аромат гниющих яблок.

Правило №8. Вентиляция.

Я вскинул голову, из вентиляционной решетки над мониторами медленно, клубами, начал опускаться густой, зеленовато-желтый туман. Я нырнул под стол быстрее, чем Форрест Гамп бежал от хулиганов. Колени больно ударились о жесткий линолеум, но я даже не поморщился. Пальцы судорожно шарили в пыльной темноте, натыкаясь на какой-то мусор, скомканные бумажки, пока не нащупали ребристую резиновую поверхность.

Вот он!

Я выдернул старый советский противогаз на свет, он был покрыт слоем вековой грязи, резина местами потрескалась, а стекла окуляров были мутными. Но выбирать не приходилось, зеленовато-желтый туман уже стелился по столу, клубясь вокруг мониторов и медленно стекая на пол. Запах гнилых яблок стал настолько удушающим, что у меня заслезились глаза, а к горлу подкатил ком тошноты.

Девять. Восемь. Семь...

Я натянул маску на голову, резина больно дернула волосы, впилась в кожу, плотно облегая лицо, я затянул ремни на затылке так сильно, что едва не порвал их.

Вдох. Выдох.

Клапан с влажным хлюпаньем пропустил воздух, в нос ударил резкий, тошнотворный запах застарелой резины, чужого пота и засохшей слюны. Меня едва не вывернуло прямо внутрь маски, но я заставил себя сглотнуть желчь, это лучше, чем то, что сейчас заполняло каморку. Сквозь мутные стекла я видел, как туман полностью затопил помещение. Тусклый свет настольной лампы едва пробивался сквозь эту ядовитую взвесь, окрашивая всё в болезненный, радиоактивный оттенок.

Я сидел на полу, прижавшись спиной к ножке стола, и слушал свое собственное тяжелое, хриплое дыхание, отдающееся эхом в резиновой утробе противогаза.

«Не снимай его, пока запах полностью не выветрится… даже если услышишь, как кто-то скребется по стеклу противогаза СНАРУЖИ».

Я закрыл глаза, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце, просто переждать, просто сидеть и дышать. Через секунд десять, что-то начало происходить. Я не видел этого, я это почувствовал, воздух вокруг меня завихрился, сквозь толстую резину маски пробился могильный, пронизывающий до костей холод. А затем прямо перед моим лицом, в нескольких миллиметрах от правого окуляра, раздался звук.

Скррряб… Скррряб…

Звук ногтя, медленно, с нажимом скребущего по стеклу, я распахнул глаза. Туман клубился прямо перед маской, в этом зеленоватом мареве не было видно ни рук, ни лица — ничего. Только густая, ядовитая мгла, но звук был абсолютно реальным.

Скррряб… Скррряб…

Стекло противогаза слегка завибрировало под давлением чего-то невидимого.

— Снимииии… — прошелестел голос. Он звучал не снаружи. Он звучал прямо у меня в голове, сладкий, тягучий, как патока. — Тебе же душно, резина очень давит на кожу.

Мои руки сами потянулись к завязкам на затылке, пальцы вцепились в ремни. Мозг кричал, умолял не делать этого, но тело словно перестало мне подчиняться. Легкие горели, казалось, что фильтр забился, что я задыхаюсь в этой резиновой тюрьме, хотелось сорвать маску, вдохнуть полной грудью, плевать на всё!

Скррряб! — звук стал резче и агрессивнее. Невидимый коготь с силой царапнул по стеклу, оставив на мутной поверхности тонкую, светлую борозду.Боль в левой руке, там, где я порезал себя канцелярским ножом, внезапно вспыхнула с новой силой, это отрезвило меня. Я с силой ударил себя по рукам, отдергивая их от застежек противогаза. Сцепил пальцы в замок и зажал их между коленями, сжавшись в комок.

— Пошел нахуй паранормальное говно, — глухо, сквозь клапан, прорычал я. — Я не сниму.

Туман вокруг меня взбесился, он закружился водоворотом. По стеклам противогаза забарабанили десятки невидимых пальцев, стук, царапанье, глухие удары. Голоса в голове слились в оглушительный, визгливый хор, умоляющий, приказывающий, угрожающий. Они обещали мне мучительную смерть, обещали содрать с меня кожу живьем, если я не впущу их.

Я зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли красные круги, и начал мычать себе под нос какую-то попсовую песню, просто чтобы заглушить этот адский хор. Не знаю, сколько это продолжалось, может, пять минут, может, час, в этом месте время текло по своим, извращенным законам.

Постепенно стук по стеклу начал стихать, голоса перешли в обиженное бормотание, а затем растворились в гудении старого обогревателя. Я осторожно приоткрыл один глаз. Зеленый туман рассеивался. Он втягивался обратно в вентиляционную решетку, словно кто-то включил вытяжку на полную мощность,.каморка снова обретала свои привычные, убогие очертания.

Я подождал еще минут десять, пока воздух не стал абсолютно прозрачным, только тогда я дрожащими руками расстегнул ремни и стянул противогаз. Я бросил противогаз на стол, на правом стекле, прямо напротив моего глаза, красовалась глубокая, свежая царапина.

Я стер холодный пот со лба и бросил взгляд на часы.

02:45

Правило №3. «В 03:00 ты обязан выйти на территорию. Возьми фонарик, но НЕ ВКЛЮЧАЙ ЕГО. Иди вдоль забора до Ангара В и оставь возле ворот кусок сырого мяса».

Я должен выйти наружу, в эту непроглядную тьму, где бродят трехметровые твари с телефонами вместо голов, где светятся автоматы-людоеды и где ангары скрывают вещи, сводящие с ума. Я на чистом рефлексе, словно что-то загрузило в меня это, открыл мини-холодильник, стоящий под столом. Внутри, на пластиковой полке, лежал пластиковый контейнер, в нем — здоровенный кусок сырой, сочащейся сукровицей говядины.

Я достал контейнер, взял со стола тяжелый черный фонарик — холодный металл приятно лег в руку, хоть я и помнил, что включать его нельзя. Проверил, легко ли достается травмат из кармана.

02:55

Я подошел к двери и положил руку на верхний засов.

— Ну давай, — прошептал я сам себе, чувствуя, как дрожат колени. — Просто прогулка на свежем воздухе, ты пришёл аутласт на максимальной сложности.

02:58

Я взялся за засов и с громким лязгом отодвинул его, затем нижний.

03:00

Я повернул ручку, толкнул тяжелую дверь и шагнул в темноту. Холодный, сырой ветер тут же ударил в лицо, забираясь под куртку и заставляя поежиться. Дверь за моей спиной захлопнулась с глухим стуком, отрезая меня от единственного островка относительной безопасности. Абсолютная, непроглядная темень. Глаза, привыкшие к тусклому свету каморки, отказывались что-либо различать. Я стоял на крыльце, сжимая в одной руке тяжелый металлический фонарик, который нельзя включать, а в другой — пластиковый контейнер с куском сырого мяса, от которого несло бойней.

Паника снова начала поднимать свою уродливую голову, подкатывая к горлу тошнотой, фух, тихо.

«Стоп, — приказал я сам себе, до боли сжимая рукоять фонаря. — Ловим дзен, нужно быть спокойным».

Та тварь под полом не шутила, они чуют страх, они жрут его, как мы едим попкорн в кинотеатре. Страх — это маяк в этой кромешной тьме, страх — это не выход, это приглашение на ужин, где главным блюдом буду я. Я закрыл глаза и сделал глубокий вдох.

«Вспомни что-нибудь хорошее, вспомни нормальную жизнь. Аниме, которое смотрел на выходных, глупые ролики на Ютубе с котами, обзоры на шаурму. Что угодно, только не думай о том, что прячется в темноте».

Я представил перед глазами интерфейс Ютуба, красная кнопка и превьюшки. Это чуток помогло, дыхание немного выровнялось, пульс перестал отдаваться в висках кувалдой. Я открыл глаза, тьма стала чуть менее плотной — зрение начало адаптироваться, выхватывая неясные, серые силуэты заборов и циклопические громады ангаров.

Я шагнул с крыльца на разбитый асфальт, гравий хрустнул под ботинками, прозвучав в тишине оглушительно громко. Нужно идти вдоль забора до Ангара В. Я двинулся вперед, стараясь ступать как можно тише. Предательский ветер завывал в мотках колючей проволоки над головой, создавая звук, похожий на тихий, жалобный плач. Справа от меня высилась глухая стена Ангара А, я старался не смотреть в ту сторону, помня слова Планировщика о том, что скрывается внутри.

Метров через пятьдесят впереди замаячило бледное пятно, я прищурился.

Правило №7. Автомат с газировкой.

Он стоял прямо у стены ангара, и он светился. Это было ядовитое, неоново-розовое сияние, которое пульсировало как живое сердце. Вокруг автомата асфальт был чистым, ни пылинки, ни камешка, отключенный толстый черный провод змеился по земле, обрываясь обугленным концом.

«Не подходи к нему ближе чем на пять метров»

Я взял правее, прижимаясь к самому забору, стараясь держать дистанцию. Когда я поравнялся с ним, в лотке выдачи с громким стуком что-то упало. Я невольно скосил глаза, там, в освещенном неоном углублении, лежала пачка моих любимых сигарет, самых, редких, которые я мог позволить себе только по праздникам. Рядом с ней валялась хрустящая, новенькая пятитысячная купюра.

Мой мозг на секунду завис рука сама дернулась в ту сторону, просто взять, секундное же дело...

«Я нашел возле него оторванные фаланги пальцев...»

Я стиснул зубы так, что они скрипнули, и отвернулся. Боковым зрением я уловил движение. В отражении грязного стекла появилась моя фигура только она не шла мимо. Она стояла лицом ко мне, прижавшись к стеклу изнутри, и ее рот был растянут в такой широкой, неестественной улыбке, что кожа на щеках трескалась, обнажая окровавленные десны. Я ускорил шаг, почти срываясь на бег, пока неоновое свечение не осталось далеко позади.

«Ютуб Шорцы и Котики!», — твердил я про себя, чувствуя, как по спине струится холодный пот.

Наконец, впереди показались массивные, ржавые ворота Ангара В. Я подошел к ним вплотную, я опустился на корточки, открыл пластиковый контейнер и вывалил кусок сырого мяса прямо на грязный бетон перед створками. Оно шлепнулось с тошнотворным звуком. Я выпрямился и развернулся делая первый шаг. И тут же, прямо за моей спиной, буквально в полуметре, раздался звук.

Шарк... Шарк...

Тяжелые, волочащиеся шаги, кто-то или что-то стояло прямо позади меня.

«Если услышишь шаги за спиной — не оборачивайся. Просто скажи громко и четко...»

Волосы на затылке встали дыбом, инстинкт самосохранения орал благим матом: беги! Обернись и стреляй! Беги со всех ног! Я зажмурился, сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, и заставил свои связки работать.

— Обход завершен, — мой голос дрогнул, но я откашлялся и продолжил громче, почти крича в пустоту: — Территория чиста!

Шарк... Молодец...

Звук оборвался на полушаге, образуя тишину, я не стал проверять. Не оборачиваясь, я зашагал вперед. Быстрым, размашистым шагом.

«Иди обратно в будку быстрым шагом, но не беги. Они не любят, когда бегают».

Каждый шаг давался с трудом, ноги казались ватными, спина чесалась от фантомного ощущения чужих взглядо, мне казалось, что прямо сейчас костлявая рука опустится мне на плечо. Я шел, глядя только на бледный силуэт каморки вдали, молясь всем богам, чтобы этот путь поскорее закончился.

Десять метров. Пять.

Я взлетел на крыльцо, рванул на себя ручку двери, ввалился внутрь и с размаху захлопнул ее за собой, дрожащими руками задвинул оба засова. Только тогда я позволил себе сползти по двери на пол, я сидел в полумраке каморки, задыхаясь, словно пробежал марафон.

Обход завершен, и я даже жив... Я поднял глаза на настенные часы.

03:15

Впереди была еще половина ночи, и самое страшное время, по словам моих предшественников, только начиналось, я поднялся, подошел к столу и бросил взгляд на мониторы. На Камере №2 (Склад ГСМ) картинка изменилась. Вместо привычных бочек с топливом экран показывал длинный, выложенный грязной кафельной плиткой коридор с мигающим светом, а в самом конце этого коридора стояла старая инвалидная коляска.

Правило №6.«Не смотри на нее дольше пяти секунд. Если колесо начнет крутиться — закрой глаза и не открывай ровно минуту».

«Раз, — начал я отсчет про себя, не в силах оторвать взгляд от монитора. — Два…»

Свет в коридоре на экране мигнул особенно ярко, и в этот момент правое колесо коляски дернулось, а затем медленно, со скрипом, который я почему-то услышал даже сквозь выключенные динамики, начало вращаться.

«Три…»

Колесо закрутилось быстрее, из темноты за коляской начала вытягиваться длинная, неестественно тонкая тень. Я зажмурился, с силой, до боли в веках, зажмурился и накрыл лицо ладонями, вжимаясь в спинку кресла.

«Раз, два, три, четыре…» — я начал лихорадочно считать секунды, отбивая ритм ногой по полу, мне нужно просидеть так ровно шестьдесят секунд. Ни больше, ни меньше.

«Десять, одиннадцать, двенадцать…»

Температура в каморке резко упала, изо рта, наверное, уже шел пар, обогреватель под столом жалобно затрещал, захлебываясь ледяным воздухом.

«Двадцать, двадцать один…»

В нос ударила вонь больничной палаты, где кто-то долго и мучительно умирал. Запах хлорки, застоявшейся мочи, гниющей плоти и старых медикаментов, меня замутило.

«Тридцать, тридцать один… половина, держись, сука, держись!»

Скрип… Скрип…

Звук раздался прямо в каморке, скрип несмазанного колеса инвалидной коляски, едущей по линолеуму.

«Сорок, сорок один…»

Оно было здесь, оно переместилось из монитора прямо ко мне в будку, я чувствовал его присутствие всем телом. Что-то огромное, холодное и бесконечно злобное нависло надо мной. Сквозь закрытые веки я ощутил, как свет настольной лампы перекрыла массивная тень.

Скрип.

Коляска остановилась прямо напротив моего кресла, наши колени почти соприкасались, оттуда донеслось влажное, хриплое дыхание, сопровождаемое бульканьем слизи в легких.

«Пятьдесят… пятьдесят один… пятьдесят два…» — я мысленно орал, ногти впились в кожу лица, оставляя кровавые полумесяцы. Что-то ледяное и мокрое, похожее на пучок склизких щупалец или длинных, лишенных кожи пальцев, коснулось моего колена. Оно медленно поползло вверх, по бедру, оставляя за собой мокрый след.

«Пятьдесят семь… пятьдесят восемь…»

Пальцы твари подобрались к моему животу, оно принюхивалось, издавая чавкающие звуки.

«Пятьдесят девять… ШЕСТЬДЕСЯТ!»

Я резко, с криком распахнул глаза и отшатнулся назад, едва не опрокинув кресло, рука сама метнулась во внутренний карман за пистолетом.

Никого.

Каморка была пуста, запах хлорки и гнили мгновенно испарился, сменившись привычной вонью пыли, обогреватель снова загудел, нагнетая тепло, я тяжело дышал, сжимая в руке рукоять травмата, и дико озирался по сторонам. На линолеуме, прямо перед моим креслом, остались две влажные, темные полосы от колес. А на моих джинсах, там, где меня коснулась эта тварь, расплывалось слизистое пятно, прожигающее ткань, как слабая кислота.

Я перевел взгляд на монитор Камеры №2. Обычный склад ГСМ.

— Твою мать… — выдохнул я, убирая пистолет. Руки ходили ходуном.

Я посмотрел на часы.

03:58

Я даже не успел перевести дух, как цифры сменились на 03:59, а затем на 04:00. Время вышло, новый этап Ад начался, я сидел, не шевелясь, прислушиваясь к каждому шороху за стенами, правило №5.

04:05

Ничего.

04:12

Может, пронесет? Может, в эту ночь никто не придет? И тут раздался стук, СУКА!!!!!

Тук. Тук. Тук.

Три коротких, мягких удара в металлическую дверь. Мое сердце остановилось, а потом забилось, что в ушах зазвенело.

— Лешенька? — раздался из-за двери голос, с легкой хрипотцой, которую она приобрела после того, как переболела пневмонией в моем детстве. Это был голос моей мамы....которую я похоронил три года назад.

— Сынок, ты не спишь? — голос был полон такой искренней, щемящей заботы, что у меня на глаза навернулись слезы. — Открой, пожалуйста, на улице так холодно. Я принесла тебе ужин, ты же совсем ничего не ел перед сменой, твои любимые пирожки с мясом.

Я вцепился в подлокотники кресла, чтобы не сорваться с места, математик писал об этом, оно будет давить на жалость.

— Леша? — голос за дверью дрогнул, в нем появились нотки тревоги. — Почему ты молчишь? Тебе плохо? Открой дверь, сынок, я волнуюсь!

Я заставил себя встать, ноги были как чугунные, я сделал два шага к двери и остановился на расстоянии вытянутой руки, как учил Математик.

— Мама… — прошептал я, и тут же прикусил губу до крови, БЛЯТЬ! Нельзя с ней говорить! Нельзя поддаваться!

— Лешенька, ну пожалуйста! — за дверью послышались всхлипы. — Я же замерзну тут насмерть! Открой засов, это же я, твоя мама!

Я набрал в грудь побольше воздуха, глядя на ржавый металл двери, за которым стояло нечто, нацепившее голос самого дорогого мне человека.

— Два, — произнес я громко и четко.

Всхлипы за дверью мгновенно прекратились, наступила секундная пауза.

— Что ты несешь, сынок? — голос стал чуть холоднее, в нем проскользнуло раздражение. — Открой немедленно!

— Три. Пять. Семь, — я чеканил цифры, стараясь, чтобы голос не дрожал.

БУМ!

В дверь ударили с такой силой, что верхний засов жалобно лязгнул, а с косяка посыпалась штукатурка.

— ОТКРОЙ ДВЕРЬ, ВЗРОСЛЫЙ УБЛЮДОК! — голос мамы исказился, превратившись в визгливый, демонический рев. — Я ПЕРЕРЕЖУ ТЕБЕ ГОРЛО ТВОИМИ ЖЕ КИШКАМИ!

— Одиннадцать, тринадцать, семнадцать! — заорал я в ответ, перекрывая ее визг.

БУМ! БУМ! БУМ!

Удары сыпались один за другим, дверь ходила ходуном, петли скрипели, грозя вырваться, снаружи доносился утробный рык, смешанный со звуком ломающихся костей и рвущейся плоти — тварь меняла форму, не в силах больше удерживать человеческую иллюзию.

— Девятнадцать! Двадцать три! Двадцать девять! Тридцать один! — я орал простые числа, как заклинание, впиваясь ногтями в ладони до крови.

Металл двери начал прогибаться внутрь, на уровне моего лица появилась вмятина от чудовищного удара.

— Тридцать семь! Сорок один! Сорок три! Сорок семь!

Рев за дверью перешел в ультразвуковой визг, от которого лопнул плафон на настольной лампе, осыпав стол осколками.

— Пятьдесят три! Пятьдесят девять! Шестьдесят один! Шестьдесят семь!

Удары прекратились так же внезапно, как и начались, визг оборвался. Я стоял, тяжело дыша, покрытый холодным потом.

— Семьдесят один… — прошептал я последнее число.

Из-за двери донеслось глухое, злобное рычание, а затем — тяжелые, мокрые шаги, удаляющиеся прочь от каморки. Оно ушло... Я рухнул на колени прямо перед искореженной дверью, закрыл лицо руками и истерически рассмеялся. Смех быстро перешел в кашель, я поднялся, вытер слезы и посмотрел на часы.

04:25

Радоваться было рано, тот парень, чья запись оборвалась, писал про Начальника, я бросил взгляд на стол. Старый дисковый телефон, покрытый пылью, стоял на своем месте. Внезапно все девять мониторов на столе мигнули и одновременно погасли, каморка погрузилась в полумрак.

Температура снова начала стремительно падать, изо рта вырвалось облачко пара, а снаружи, на асфальте, раздались звуки.

Шлеп. Хруст. Шлеп. Хруст.

Звук мокрого мяса, шлепающего по земле, начальник вышел на обход.

Глава 3

Я рыбкой нырнул под стол и свернулся в клубок, подтянув колени к самому подбородку, и вжался спиной в ледяную стену, места было катастрофически мало. Пыль забивалась в нос, заставляя бороться с желанием чихнуть, а от холодного линолеума мгновенно застыли ноги, я закрыл глаза, зажал уши ладонями так сильно, что в голове зазвенело, и перестал дышать.

Шлеп. Хруст. Шлеп. Хруст.

Шаги приближались, и они были совершенно неторопливыми, как у хозяина, обходящего свои владения. С каждым его шагом температура в каморке падала еще на пару градусов, я чувствовал, как иней покрывает пластик системного блока рядом со мной.

Шаги затихли прямо за окном.

Он стоял там, я спинным мозгом ощущал его присутствие, оно и верно, гравитация вокруг будки исказилась. Все бы ничего, но человеческое любопытство — это проклятие, мой мозг, одурманенный страхом и адреналином, сыграл со мной злую шутку. Я чуть-чуть ослабил давление ладоней на уши и приоткрыл один глаз.

Мой взгляд упал на выключенный экран монитора, стоящего на краю стола. Черный глянцевый пластик работал как идеальное зеркало, и в этом зеркале отражалось окно.

Оно действительно было трехметровым, ему пришлось пригнуться, чтобы заглянуть в амбразуру каморки. На нем сидел безупречно скроенный деловой костюм, но даже в тусклом свете луны, пробивающемся сквозь щели жалюзи, я видел, что ткань — это не ткань. Это были лоскуты человеческой кожи, сшитые вместе грубыми черными нитками, на левом лацкане, прямо над кармашком, из которого торчал платочек из чьих-то светлых женских волос.

А вместо головы…

Массивный, черный советский дисковый телефон сидел прямо на широких плечах, врастая в окровавленную шею толстым витым проводом. Трубка покоилась на рычагах, как рога какого-то техногенного демона, диск номеронабирателя тускло поблескивал. Тварь стояла неподвижно, «глядя» в окно. Я затаил дыхание, молясь, чтобы он ушел, просто постоял и ушел. Но в этот момент телефонный диск на его шее с сухим треском провернулся сам по себе. Он всё заметил, он увидел мое отражение в мониторе.

Тварь медленно подняла огромную, обтянутую бледной кожей руку и постучала длинным, пожелтевшим ногтем по стеклу.

Тук. Тук.

И в ту же секунду тишину каморки разорвал пронзительный, оглушительный звон.

ДЗЗЗЗЗЗЗ-ДЗЗЗЗЗЗЗ!

Звонил телефон на столе, звук был таким резким, что я едва не вскрикнул, ударившись затылком о столешницу.

ДЗЗЗЗЗЗЗ-ДЗЗЗЗЗЗЗ!

Я зажмурился, вжимаясь в пол, кусая губы до вкуса железа, звук звонка становился громче, ввинчиваясь в мозг, заставляя глазные яблоки пульсировать от боли. А затем к звону примешался голос, он исходил не из динамика, он звучал прямо в моей голове.

— Алексей — голос был располагающим, успешного топ-менеджера, предлагающего сделку века. — Вы отлично справляетесь, ваши показатели стрессоустойчивости впечатляют. Компания готова предложить вам повышение.

— Пошел нахуй, — прохрипел я, не разжимая губ.

— Оклад увеличится втрое, — продолжал голос, игнорируя меня, звонок телефона на столе стал невыносимым, из носа потекла тонкая струйка крови. — Полный социальный пакет, вечная страховка. Вы станете частью чего-то большего, частью меня, Алексей.

На мониторе я видел, как рука твари потянулась к стеклу, пальцы с неестественным количеством фаланг начали медленно, словно сквозь масло, проходить прямо сквозь стекло, не разбивая его.

— Сними трубку, Алексей, и мы обсудим условия контракта.

Рука твари тянулась к столу, я понимал, что если его пальцы коснутся меня, я пополню коллекцию лоскутов на его пиджаке. Звонок разрывал барабанные перепонки, я больше не мог этого терпеть. Я резко выскользнул из-под стола, вскакивая на ноги. Рука твари, прошедшая сквозь окно, замерла в воздухе, всего в полуметре от меня.

Я схватил трубку телефона.

— Я увольняюсь, блять! — заорал я прямо в микрофон и со всей дури, наотмашь, ударил тяжелой эбонитовой трубкой по тянущейся ко мне руке. Раздался хруст ломающихся костей, тварь за окном издала звук, похожий на скрежет модема при подключении к интернету, только усиленный в тысячу раз. Рука резко отдернулась назад, выскользнув из каморки.

Я бросил трубку обратно на рычаги, мониторы мгновенно вспыхнули, обогреватель радостно загудел. За окном никого не было, только вмятина на жалюзи напоминала о том, что рука Начальника пыталась пробиться внутрь. Я рухнул в кресло, тяжело дыша, вытирая кровь с лица дрожащим рукавом.

Часы показывали: 04:55

Оставался час, но после всего дерьма, я знал, что этот час будет самым длинным в моей жизни, я придвинул к себе журнал, взял ручку и, оставляя на бумаге кровавые отпечатки пальцев, написал:

«Если Начальник звонит — пошли его нахуй и бей трубкой по рукам. Корпоративная этика здесь не работает».

Я откинулся на спинку скрипучего кресла, чувствуя себя так, словно за эту ночь постарел лет на сто, все мышцы ныли, как после жестокой драки, во рту стоял стойкий привкус меди и пыли, а левая рука, замотанная окровавленным бинтом, пульсировала тупой, изматывающей болью.

— Фух… — выдохнул я в пустоту каморки. — Просто пиздец.

Мозг отчаянно требовал разрядки, чего-то простого, яркого и абсолютно тупого. Хотелось включить Ютуб, посмотреть какой-нибудь мультик, аниме, нарезку с падающими котами — что угодно, лишь бы вытеснить из памяти образ трехметровой твари с телефоном вместо башки. Я полез в карман джинсов и достал свой сенсорный смартфон, нажал на кнопку блокировки.

Черный экран.

Я зажал кнопку питания, ничего, телефон помер смертью храбрых. Батарея, которая еще вечером показывала восемьдесят процентов, была выжжена в ноль, видимо, здешние аномалии жрут не только человеческий страх, но и электроэнергию.

— Сука, — я в сердцах швырнул бесполезный кусок пластика и стекла на стол.

Связи с внешним миром больше не было, даже иллюзорной. Я остался один на один с девятью мониторами, показывающими серый, зернистый ад, и часами, которые издевательски медленно перещелкнули на 05:05.

Я потер воспаленные глаза и уставился в экраны, на складах было тихо, никаких фигур в комбинезонах, никаких инвалидных колясок, просто пустые асфальтовые площадки и ржавые ворота.

Скряб… Скряб… Скряб…

Кто-то скребся в металлическую дверь каморки, не так, как стучала та тварь, притворявшаяся моей матерью. Это был звук когтей, затем раздалось тихое, жалобное поскуливание.

Я напрягся, вспоминая записи в журнале. Правило №9. Собака.

«Иногда по территории бегает огромный черный пес. Если он подбежит к каморке и начнет скулить — можешь кинуть ему кусок колбасы через приоткрытую форточку».

Я осторожно поднялся с кресла и на цыпочках подошел к окну, жалюзи были опущены, но сквозь вмятину, оставленную Начальником, образовалась небольшая щель. Я прильнул к ней глазом. В тусклом свете луны, пробивающемся сквозь тучи, я увидел ее. Собака была просто гигантской, размером с хорошего теленка, с густой, смоляной шерстью, которая, казалось, поглощала свет. Она сидела у двери, опустив массивную голову, и ритмично скребла когтями по металлу, издавая звуки, похожие на плач брошенного щенка.

«Хороший знак, — вспомнил я слова предшественника. — Значит, ничего крупного не вылезет».

Я метнулся к пакету, там была палка дешевой, крашеной салями, которую я брал себе на бутерброды. Я схватил колбасу, сорвал зубами пластиковую упаковку и вернулся к окну. Форточка представляла собой узкую щель в верхней части стеклопакета, я осторожно повернул ручку и приоткрыл ее ровно настолько, чтобы пролезла колбаса.

В нос тут же ударил запах псины, смешанный с ароматом мокрой земли и старой крови.

— На, жри, — прошептал я и высунул палку салями наружу, стараясь, чтобы мои пальцы не пересекли границу рамы.

Колбаса с глухим стуком упала на асфальт, чкуление прекратилось. Я услышал влажное чавканье и хруст — пес сожрал салями в один присест, прямо вместе с остатками пластиковой оболочки.

«Ну вот и всё, — с облегчением подумал я. — Сейчас уйдет».

Я снова прильнул к щели в жалюзи, чтобы убедиться, что тварь свалила, и обмер, собака никуда не ушла. Она сидела прямо под окном, но теперь она не смотрела на дверь, в прямо на меня.

«НО. Если собака подойдет к окну, сядет на задние лапы и посмотрит на тебя ЧЕЛОВЕЧЕСКИМИ глазами…»

Ее глаза… господи, это были не глаза животного, в них не было бессмысленной преданности или звериной ярости. Это были глаза глубокого старца, мутные, красноватые, полные бесконечной, тысячелетней тоски и пугающего, холодного интеллекта. Они смотрели прямо мне в душу, просвечивая ее насквозь. А затем пасть собаки приоткрылась, губы растянулись, обнажая ряд желтых, острых как бритва клыков.

— Твоя печень откажет через четыре года, Алексей, — произнес пес.

Собака не двигала челюстями, звук исходил откуда-то из ее огромной, вздымающейся груди.

— Цирроз, ты будешь блевать кровью в дешевой палате, умоляя медсестру вколоть тебе морфин, а она не придет.

Я отшатнулся от окна, как от огня, захлопнул форточку, повернул ручку до упора, упал на пол, зажал уши ладонями и начал судорожно, фальшиво мычать гимн — первое, что пришло в паникующую голову. Но голос собаки пробивался сквозь мои ладони.

— Твоя бывшая девушка, та, что бросила тебя год назад? Она выйдет замуж в следующем месяце. А через три года ее муж разобьется на трассе, она останется инвалидом, прикованным к кровати. Ты мог бы ее спасти, если бы позвонил ей завтра, но ты не позвонишь.

— Заткнись, заткнись, заткнись! — орал я, мотая головой из стороны в сторону.

— А твой отец….— голос стал через чур ласковым. — Ты ведь думаешь, что он умер от инфаркта? Нет, Леша. Он задохнулся, он проснулся в морге, когда санитар уже ушел. Он кричал и царапал крышку холодильника два часа, пока не кончился кислород, у него под ногтями осталась белая краска.

Слезы брызнули из моих глаз, я зарыдал в голос, не в силах больше сдерживать эту лавину отчаяния, каждое слово твари било точно в цель, разрывая душу на куски.

— Ответь мне, Алексей, — пророкотал пес. — Скажи мне хоть слово, попроси меня замолчать. Попроси меня уйти.

Я стиснул зубы так, что они заскрипели, и зажмурился, продолжая мычать сквозь рыдания, раскачиваясь на полу из стороны в сторону.

— Гордый, я бы на твоём месте впустил меня, я куда более гуманный чем всё что водится в этом месте, — хмыкнула собака. — Ну что ж, увидимся в следующую ночь. Если доживешь.

Раздался звук тяжелых шагов, когти цокали по асфальту всё тише и тише, пес уходил. Я пролежал на полу еще минут десять, боясь пошевелиться, боясь убрать руки от ушей, вголове стоял звенящий вакуум, слова твари эхом отдавались в черепной коробке. Наконец, я заставил себя разлепить веки и посмотреть на стену.

Красные цифры на электронных часах показывали: 05:59. Я затаил дыхание, глядя на мигающее двоеточие.

Щелк.

06:00

Смена окончена, в ту же секунду мониторы на столе моргнули и переключились в спящий режим, гудение обогревателя стихло. Воздух в каморке потерял свою ледяную плотность, он больше не пах ни озоном, ни кровью, ни хлоркой, только старой пылью и моим собственным потом. Я медленно поднялся на ноги и подошел к двери, неуверенно протянул руку к засовам.

С громким лязгом отодвинул нижний. Затем верхний, повернул ручку и толкнул дверь. В лицо ударил свежий, прохладный утренний воздух, небо на востоке уже окрасилось в бледно-розовые тона рассвета. Лес вдалеке выглядел обычным, зеленым массивом, а не черной стеной, скрывающей монстров. Территория складов была пуста, никаких гигантских собак, никаких неоновых автоматов, никаких фигур в комбинезонах. Просто ряды серых ангаров под утренним небом. Я вышел на крыльцо и вдохнул полной грудью, я выжил. Я, блять, пережил эту ночь!

Хотелось смеяться, кричать, бежать к своей машине и гнать отсюда так быстро, как только может моя старая развалюха. Я сделал шаг к парковке, где стоял мой автомобиль, и тут же замер. Сквозь утреннюю тишину, сквозь пение ранних птиц, я услышал это: Грохот, лязг металла, звук работающих двигателей экскаваторов. Территория была абсолютно пуста, но звуки были такими, словно вокруг кипела работа. Я слышал, как невидимый погрузчик сдает назад, издавая предупреждающий писк, слышал, как кто-то громко матерится, роняя тяжелый ящик.

«Утром тут нет ни машин, ни грузчиков, ни начальства. НО шум работы ты будешь слышать».

Слова Планировщика всплыли в памяти, окатив меня ледяной водой. Я медленно повернул голову, прямо рядом со мной, в воздухе, вспыхнул огонек зажигалки. Я не видел ни руки, ни лица — только пламя, которое прикурило невидимую сигарет, в воздухе поплыл сизый дымок дешевого табака.

— Ну здорово, новенький, — раздался хриплый, прокуренный голос прямо у моего правого уха. — С боевым крещением тебя, огоньку не найдется? А то моя барахлит.

Я замер, чувствуя, как по спине пробежал холодок, но это был не тот парализующий, животный ужас, который я испытывал ночью. Атмосфера неуловимо изменилась, воздух и аура стала другим. Я буквально кожей почувствовал, как кто-то подошел вплотную, это ощущалось так, словно в тесную курилку зашел старый, прокуренный, но добродушный мужик с завода. В нос ударил крепкий запах табака, машинного масла и пота.

«Если утром с тобой кто-то заговорит… отвечай. Говори с ним уважительно. Это Рабочие».

Я сглотнул вязкую слюну, стараясь унять дрожь в руках, и медленно кивнул пустоте.

— Здрасьте, — хрипло выдавил я. — Да, конечно.

Я полез в карман джинсов, нащупал там свою дешевую пластиковую зажигалку и щелкнул колесиком, огонек вспыхнул. Я протянул руку с зажигалкой в то место, откуда, как мне казалось, исходил голос. Невидимая рука мягко перехватила мое запястье, прикосновение было странным — сухим, мозолистым, но абсолютно ледяным, лишенным человеческого тепла. Огонек зажигалки дернулся, притягиваясь к невидимой сигарете, кончик табака в воздухе ярко затлел красным.

Запястье отпустили.

— Благодарствую, — выдохнул голос, выпуская в утренний воздух облако густого сизого дыма. — Меня Михалычем кличут, ты, я смотрю, парень не робкого десятка, ночку-то веселую пережил, а? Дверь вон как распидорасило.

Я нервно хохотнул, переводя взгляд на искореженный металл двери каморки.

— Да уж, весело — не то слово, — я немного расслабился. Этот Михалыч, кем бы он ни был, казался самым адекватным существом в радиусе ста километров, и тут мне в голову пришла безумная, но, возможно, спасительная мысль.

Я быстро метнулся к пакету и пошарил внутри.

— Слушайте, Михалыч… Пиво будете? — спросил я, доставая запотевшую литровую пластиковую бутылку нефильтрованного, которую брал с собой "на после смены", чтобы снять стресс. — А то я думаю, я сам уже не выпью, желудок скрутило, а добру портиться не хочется.

Повисла долгая пауза, только невидимые погрузчики где-то вдалеке продолжали пищать и лязгать. Дымок от сигареты замер в воздухе. Михалыч словно крепко задумался.

— Ну ни хера себе… — наконец с искренним изумлением протянул голос. — Такого мне еще никто не предлагал, все обычно ссутся, крестятся, да бежать пытаются. А тут — пиво…

Воздух передо мной слегка уплотнился.

— В принципе, почему бы и нет? — усмехнулся невидимый рабочий. — Давай. Раздам мужикам, пусть порадуются, а то в горле пересохло за вечность-то, а мы, глядишь, и словечко за тебя замолвим, где надо, чтоб Сиплый к тебе сегодня не лез.

Я протянул бутылку вперед, и тут же почувствовал, как ее вес исчез из моей руки, бутылка просто повисла в воздухе. Раздался треск откручиваемой пластиковой крышки, затем раздались жадные, булькающие глотки. Уровень пива в зависшей в воздухе бутылке начал стремительно падать.

— Ух, бля! Хорошечно! — крякнул Михалыч, утирая невидимые усы. — Уважил, студент, уважил. Ладно, бывай, нам работать надо, план горит. И это… — голос стал чуть тише и серьезнее. — Ты в Ангар Б сегодня не суйся, там инвентаризация, понял?

— Понял, — кивнул я. — Спасибо, Михалыч.

— Бывай, — бутылка с остатками пива плавно опустилась на асфальт рядом с крыльцом.

Шаги в рабочих ботинках — зазвучали по гравию, удаляясь в сторону складов, пока не растворились в общем гуле фантомной стройки. Я остался один и выдохнул, чувствуя, как напряжение немного отпускает. Диалог с призраком прошел лучше, чем я ожидал, может, здесь и правда можно выжить, если знать правила игры? Но расслабляться было рано. В голове пульсировали слова Планировщика: «Ты не сможешь отсюда уйти».

Я должен был это проверить. Я бросился к своей старенькой, припаркованной чуть поодаль от каморки, машина была покрыта слоем утренней росы. Я дернул ручку, запрыгнул на водительское сиденье, вставил ключ в замок зажигания. Мотор чихнул, кашлянул, но завелся.

— Давай, родная, вывози, — прошептал я, втыкая первую передачу.

Я ударил по газам, машина рванула с места, сминая колесами гравий, я выехал в открытые ворота, миновал ржавую табличку "Охраняемая территория" и выскочил на разбитую бетонку, ведущую к трассе. Я гнал так, стрелка спидометра перевалила за сотню, деревья по обочинам сливались в сплошную зеленую стену, я смотрел только вперед, на серую ленту дороги, уходящую за горизонт.

Десять минут. Двадцать. Полчаса.

По моим расчетам, я уже должен был выехать на федеральную трассу, но бетонка всё не кончалась. Лес вокруг становился только гуще, темнее, кроны деревьев смыкались над дорогой, образуя мрачный тоннель. В животе начал завязываться тугой, ледяной узел паники.

— Нет, нет, нет, — бормотал я, вдавливая педаль газа в пол. — Давай же! Выпусти меня!

Впереди показался поворот, я сбросил скорость, выкрутил руль. Машина взвизгнула покрышками, входя в дугу. Лес резко расступился, я вылетел на прямую. И ударил по тормозам так резко, что меня бросило грудью на руль. Машина пошла юзом, взметая облака пыли, и остановилась как вкопанная. Я сидел, вцепившись в руль побелевшими пальцами, и смотрел через лобовое стекло.

Прямо передо мной, в двадцати метрах, высились ржавые ворота. За ними — ряды серых, циклопических ангаров, а справа, у самого въезда, притулилась обшарпанная каморка сторожа с искореженной металлической дверью. На асфальте у крыльца сиротливо стояла недопитая пластиковая бутылка пива.

Я ехал по прямой полчаса, чтобы оказаться ровно в той же точке, откуда стартовал. Пространство здесь было закольцовано, планировщик не врал. Я был в ловушке, от безысходности я заглушил мотор. Мой взгляд упал вверх, утреннее солнце освещало этот проклятый склад, но оно не приносило ни тепла, ни надежды.

Я откинулся на спинку сиденья и истерически рассмеялся, смех перешел в глухие рыдания, я бил кулаками по рулю, пока не сбил костяшки в кровь. Деваться было некуда, моя смена — это неделя. Семь бесконечных ночей.

Я вытер лицо рукавом, вышел из машины и медленно, понурив голову, побрел обратно к каморке. Мой дом на ближайшие шесть дней. Я поднялся на крыльцо, перешагнул через порог, вдыхая запах пыли и подошел к столу, дневник лежал на том же месте, открытый на моей последней, написанной записи.

Я сел в скрипучее кресло, взглянул на электронные часы на стене.

07:15

У меня было еще шестнадцать часов до того момента, как солнце сядет, и наступит вторая ночь, шестнадцать часов, чтобы поспать, поесть, попытаться не сойти с ума и выучить все правила из этой чертовой тетради наизусть. Я придвинул журнал к себе, взял ручку и написал на чистом листе:

«День 1. Попытка побега провалилась, дорога возвращает обратно, но я завел друга среди Рабочих. Его зовут Михалыч, и он любит нефильтрованное, готовимся ко второй ночи».

После чаго я закинул немного еды в рот, и лег спать. Спал я отвратительно, кое-как удалось урвать часов восемь беспокойного, рваного сна прямо в скрипучем кресле, подложив под голову куртку. Мне снились бесконечные кафельные коридоры, инвалидные коляски, истекающие гноем, и звонящие дисковые телефоны, из трубок которых лилась густая черная кровь.

Проснулся я от того, что затекла шея, а во рту был такой привкус, будто туда насрала стая кошек.

Солнце стояло высоко, часы показывали 15:30. Я умылся ледяной водой из припасенной бутылки, сжевал сухой протеиновый батончик и снова придвинул к себе журнал. Нужно было зафиксировать всё, пока мозг не начал стирать самые жуткие детали, защищая психику. Я подробно расписал встречу с черным псом. «Это не просто монстр, — вывел я на бумаге. — Он читает тебя, как открытую книгу, знает прошлое, будущее, самые глубокие страхи. Знаете, на кого он похож? На какого-то ебанутого монаха Шаолиня или бессмертного культиватора из китайских новелл, который постиг Дао, но вместо просветления ебанулся и решил питаться человеческим отчаянием, не вступать в диалог. НИКОГДА».

Закончив писать, я потянулся, разминая затекшие мышцы, сидеть в каморке до ночи было невыносимо, фантомный шум работы на складах — гул моторов, маты, лязг металла — стоял фоном, к которому я уже начал привыкать.

«Раз уж я здесь застрял, надо изучить местность», — решил я.

Солнечный свет придавал ложную уверенность, я сжал в карман травмат, закинул в рот подушечку мятной жвачки, чтобы перебить мерзкий вкус во рту, и вышел наружу. Территория казалась огромной, ряды серых ангаров уходили вдаль, разделенные широкими асфальтовыми проездами. Я решил пройтись вдоль высокого бетонного забора с колючей проволокой, просто чтобы размять ноги и осмотреться при свете дня.

Я шел, ритмично жуя жвачку, пиная мелкие камешки, ветер то и дело гонял по асфальту пыль. Вроде ничего необычного, обычная промзона, если забыть о том, что ночью тут открывается филиал ада. И вдруг, сквозь фантомный гул погрузчиков, раздался звонкий, почти детский голосок:

— Эй, дылда! Что ты там такое вкусное жуешь?

Я вздрогнул и замер на месте, холодок пробежал по позвоночнику, но паники не было, это был день. Утро и день — время "Рабочих", Планировщик писал, что днем голоса не опасны. Я медленно повернулся, оглядывая пустой асфальт и стену забора никого.

— Эй? — позвал я в пустоту. — Кто здесь?

— Дылда, я тут, разуй глаза, слепошарый, — голос звучал откуда-то снизу.

Я опустил взгляд, и опешил, прямо на куче строительного мусора, прислонившись спиной к куску битого кирпича, сидело… нечто. Оно светилось, тусклым, болезненно-желтым светом, похожим на свет старой лампочки накаливания.

Это была… эээ… фея?

Только если эту фею пропустили через мясорубку Чернобыля и заставили работать на вредном производстве лет двадцать, ростом сантиметров пятнадцать. У нее были стрекозиные крылья, но одно из них было наполовину оторвано и висело на какой-то слизи, вместо милого платьица на ней были надеты крошечные, засаленные лоскуты брезента. Лицо напоминало сморщенное яблоко с огромными, черными, фасеточными глазами, как у мухи.

Существо закинуло ногу на ногу и смотрело на меня с нескрываемым нахальством, в крошечной ручке с острыми коготками она держала что-то похожее на самокрутку размером со спичку.

— Ну чего уставился, примат? — скрипучим голоском выдала "фея", затягиваясь своей микро-сигаретой и выпуская колечко зеленоватого дыма. — Я спрашиваю, че жуешь? Пахнет так, что у меня аж жвалы сводит, мята?

Я стоял с открытым ртом, чувствуя себя полным идиотом, огромный пес-пророк, тварь с телефоном вместо башки, а теперь курящая фея-мутант, моя кукушка уже собирала чемоданы.

— Жвачка Орбит… — тупо ответил я, перестав жевать. — Мятная.

— Орбит-хуёрбит, — сплюнула фея светящейся слюной прямо на асфальт, слюна зашипела, проедая в камне крошечную дырочку. — Дай сюда.

— Чего?

— Того! Дай пожевать, говорю! — она раздраженно взмахнула целым крылом. — У нас тут из сладостей только концентрат детских страхов, а от него изжога жуткая, давай делись, дылда.

Я потянулся к карману куртки, достал упаковку жвачки, выдавил одну белую подушечку на ладонь.

— И как я тебе ее дам? Она же размером с твою голову.

— Не учи ученого, — огрызнулась тварь.

Она вдруг оттолкнулась от кирпича и с жужжанием, похожим на звук неисправного дрона, взмыла в воздух. Из-за порванного крыла ее полет был кривым, дерганым. Она подлетела прямо к моему лицу, обдав меня воздухом, и приземлилась мне на ладонь. Ее коготки больно кольнули кожу, фея схватила подушечку жвачки обеими руками. Ее крошечная пасть вдруг распахнулась в стороны, как у хищного насекомого, обнажая ряды острых иголочек-зубов, и она запихнула всю подушечку целиком себе в рот.

Пасть захлопнулась, фея начала интенсивно работать челюстями, ее фасеточные глаза блаженно прикрылись.

— Оооо, бляяя… — простонала она. — Морозная свежесть… Кааайф.

Я стоял, боясь пошевелить рукой, на которой сидело это светящееся насекомое-переросток.

— Ты… ты кто вообще такая? — осторожно спросил я. — Тоже из "Рабочих"?

Фея открыла глаза и посмотрела на меня с явным презрением.

— Рабочие? Эти призрачные хуесосы с погрузчиками? Оскорбляешь, дылда. Я — Местная. Мы тут жили еще до того, как эти ублюдки построили свои ебаные ангары и начали таскать сюда всякую дрянь.

Она надула из жвачки крошечный розовый пузырь, который лопнул с громким щелчком, залепив ей половину лица. Она раздраженно стерла резинку когтистой лапкой.

— Раньше тут был нормальный лес, — проворчала она, усаживаясь прямо на мой большой палец. — Питались росой, пугали грибников, воровали блестяшки. А потом пришел ОН, Владелец. Закатал всё в бетон, построил склады, теперь мы жрем радиоактивную пыль и прячемся по щелям, чтобы нас не сожрали те, кто сидит в клетках.

Я нахмурился, вспоминая записи Планировщика про Ангар А.

— Ты знаешь, что внутри? — мой голос дрогнул.

— Знаю ли я? — фея истерически хохотнула, отчего ее свечение замигало. — Да я там была! Пыталась спиздить кусок сахара у одного из тех, с зашитыми ртами. Едва крыло не оторвали, мрази дымные. Там, дылда, пиздец, там складируют всё, что не вписывается в вашу скучную человеческую реальность. Эмоции, концепции, кошмары, всё это упаковывают, консервируют и… отправляют куда-то.

Она снова зачавкала жвачкой.

— Слушай, — я решил ковать железо, пока горячо, если она Местная, она может знать больше, чем все охранники вместе взятые. — А как отсюда выбраться? Должен же быть выход, дорога закольцована, я проверял.

Фея перестала жевать, она посмотрела на меня своими черными фасетками, и в ее взгляде промелькнуло что-то похожее на жалость.

— Выбраться? — она покачала головой. — Никак, ты подписал контракт, когда позвонил. Но это уже не важно, все решает неделя. Семь ночей, если выживешь — дорога сама тебя выпустит в 06:01 утра восьмого дня, если не выживешь… ну, станешь частью инвентаря, или кормом.

Она вздохнула, почесав брюшко.

— Но раз уж ты угостил меня этой божественной мятной херней, я дам тебе совет. Бесплатно.

Я затаил дыхание.

— Сегодня вторая ночь, — проскрипела фея, понизив голос. — Сегодня будет "Санитарный день".

— Что это значит?

— Это значит, что они будут чистить вентиляцию, у охранников есть правило про газ, помнишь, что это значит?

— Да. Нужно надевать противогаз.

— Забудь про противогаз, — отрезала фея. — Сегодня туман будет не зеленый, он будет красным. Противогаз от него не спасет, он разъедает резину за секунды, как только увидишь, что из решетки повалил красный дым — беги из каморки.

— Но… правило номер один! Не выходить до шести утра! — возразил я.

— Хочешь сдохнуть по правилам — сиди, — фыркнула фея. — Красный туман — это дезинфекция, он растворяет органику. Если останешься внутри — от тебя даже лужицы не останется, выбегай наружу. Да, там опасно, но снаружи у тебя есть шанс спрятаться или убежать, внутри каморки ты — труп.

Она с трудом поднялась на лапки, расправила целое крыло и с громким жужжанием взлетела с моей ладони.

— Бывай, дылда! Если доживешь до завтра, приноси еще жвачки. Желательно фруктовой!

Она вильнула в воздухе и стремительно улетела за кучу мусора, растворившись в солнечном свете. Я остался стоять посреди асфальтовой площадки, чувствуя, как внутри всё сжимается от ледяного предчувствия.

Моя вторая ночь обещала быть еще веселее первой.

Глава 4

Ночь ещё будет хуже, да к тому же, стоять бояться, до меня только сейчас дошел весь ужас ее слов. Откуда она знает про правила? Откуда она знает про зеленый туман и противогаз? Журнал писали такие же бедолаги-охранники, как и я. Он лежал запертый в каморке.

Если Местные знают правила значит, эти правила очень необычны. Это часть их больной экосистемы, сценарий, по которому нас тут гоняют, как лабораторных крыс по лабиринту. И кто-то (или что-то) внимательно следит за тем, как мы барахтаемся. Я сплюнул на асфальт, развернулся и быстрым шагом направился обратно к будке. Солнце уже начало клониться к западу, тени от ангаров удлинились, превращаясь в черные, тянущиеся ко мне пальцы, фантомный шум работы начал стихать, дневная смена «Рабочих» заканчивалась.

Зайдя в каморку, я плотно закрыл дверь, но засовы задвигать не стал, если ночью пойдет красный туман, каждая секунда будет на счету, тратить время на ржавые железки — непозволительная роскошь.

Я сел за стол и уставился на дневник.

«Красный туман — это дезинфекция. Он растворяет органику».

Я открыл чистую страницу и записал слова феи, если я сегодня сдохну снаружи, пусть следующий охранник хотя бы знает, почему я нарушил Первое Правило. Остаток вечера прошел в тошнотворном ожидании, я проверил пистолет — полный магазин резиновых пуль, смешно. Что они сделают? Оставят синяк на трехметровом ублюдке с телефоном? Я сунул в карман куртки запасную обойму, тяжелый фонарик и канцелярский нож с засохшей на нем моей же кровью. В другой карман полетела пачка сигарет и зажигалка.

23:50

Десять минут до начала смены. Я подошел к окну и опустил жалюзи, каморка погрузилась в полумрак. Это было чертовски страшно — сидеть в этой коробке, зная, что снаружи ходят монстры, и понимать, что дверь не заперта. Но страх свариться заживо в кислотном тумане был сильнее. Я сел в кресло, взгляд прикипел к вентиляционной решетке над мониторами.

00:00

Смена началась, мониторы показывали привычную серую картинку пустых складов. Первый час прошел без происшествий, никто не стучал в пол, никто не появлялся на Камере №4. Я сидел как на иголках, не сводя глаз с вентиляции.

01:45

Свет в каморке мигнул, мое сердце пропустило удар, я вцепился в подлокотники кресла, мониторы пошли рябью, обогреватель под столом издал звук, похожий на предсмертный хрип, и выключился. В нос ударил запах, свежей крови, смешанный с едким химическим ароматом хлорки и жженой пластмассы. Запах скотобойни, которую пытаются отмыть промышленным растворителем.

Я вскинул голову.

Из вентиляционной решетки с тихим шипением начал сочиться туман, насыщенного багрового цвета. Он не клубился, а стекал по стене, как густая кровь, оставляя на обоях шипящие, дымящиеся дорожки. Капля красного конденсата сорвалась с решетки и упала на край стола, пластик мгновенно пошел пузырями, раздалось громкое шипение, и в столешнице образовалась черная, дымящаяся дыра.

— Твою мать! — заорал я.

Я вскочил с кресла, едва не опрокинув его, туман уже заливал пол, разъедая старый линолеум, от едкого запаха мгновенно заслезились глаза, горло сдавило спазмом. Я бросился к двери и дернул ручку, заперто. Я дернул еще раз, навалившись всем телом, дверь не поддавалась, но асовы были открыты!

Сквозь шипение кислоты, разъедающей каморку, я услышал с той стороны двери тихий, издевательский смешок. Какая-то поскудв держала ручку снаружи! А Красный туман не ждал, он уже поднялся мне по щиколотки, я чувствовал, как джинсы начинают дымиться, а кожу на ногах покалывает от невыносимого жара.

— Открой, сука! — я изо всех сил ударил плечом в металл, бесполезно, как в бетонную стену. Туман поднимался всё выше, дышать становилось невозможно, каждый вдох обжигал легкие. Я оглянулся, окно. Я метнулся к окну, сорвал жалюзи, вмятина от руки Начальника ослабила стеклопакет. Я схватил со стола тяжелый дырокол и со всей дури, вкладывая в удар весь свой ужас и отчаяние, всадил его в стекло.

Стекло брызнуло осколками, я выбил остатки рамы локтем, не обращая внимания на порезы, запрыгнул на подоконник и рыбкой вынырнул наружу, в спасительную ночную прохладу. Я рухнул на асфальт, больно ободрав ладони и колени, перекатился в сторону, тяжело дыша.

Из разбитого окна каморки валил густой красный дым. Я видел, как края пластиковой рамы плавятся и стекают вниз черными каплями, если бы я остался там еще на минуту, от меня бы остались только кости, а может, и костей бы не осталось. Я лежал на холодном асфальте, жадно глотая свежий воздух.

И тут я осознал... твою мать, я снаружи, в два часа ночи. Я медленно поднялся на ноги, сжимая в руке пистолет, тьма вокруг казалась живой, осязаемой. Без света из каморки я был абсолютно слеп.

Хрусь.

Где-то справа, со стороны Ангара А, раздался звук ломающейся ветки или кости. Из темноты, метрах в тридцати от меня, начали загораться огни, один, два, пять, десять. И поверьте мне, это были не фонари, а глаза, бледно-желтые, светящиеся в темноте, они располагались на разной высоте, от полуметра до двух с половиной метров над землей, и все они смотрели на меня. Раздался звук, похожий на стрекотание гигантской саранчи, смешанный с влажным чавканьем.

«Снаружи у тебя есть шанс спрятаться», — сказала фея.

Я попятился, стараясь ступать бесшумно, глаза начали медленно, синхронно приближаться. Мне нужно было укрытие, срочно, каморка была заполнена кислотой, бежать к воротам — бессмысленно, дорога закольцована. Мой взгляд упал на темный силуэт Ангара Б, стоящего чуть левее. Ворота были закрыты, но рядом с ними, я помнил по обходу, стоял старый, ржавый мусорный контейнер.

Я развернулся и побежал, тихо, на носочках, стараясь слиться с темнотой. Стрекотание за спиной усилилось, перейдя в агрессивный треск, они поняли, что я двигаюсь, видимо на везении я добежал до контейнера. От него несло тухлятиной и машинным маслом. Я подтянулся на руках, перевалился через край и рухнул внутрь, прямо в мешки с каким-то мусором.

Я затаился на дне, зарывшись в мешки, сжимая пистолет обеими руками.

Шурх-шурх-шурх.

Множество ног заскребло по асфальту совсем рядом с контейнером, они искали меня, страшно было даже не это, а тот факт что меня упустили. Либо они слепые, либо... оно ориентируются на страх... Я тут же закрыл рот рукой, чтобы не выдать себя звуком дыхания.

Может повезет? Но куда там, прямо надо мной, край контейнера лязгнул, что-то тяжелое оперлось на него, в нос тут же ударил знакомый запах сырой земли и гниющего мяса. Сквозь щель между мешками я увидел, как над краем контейнера поднимается силуэт. На фоне звездного неба вырисовалась фигура в грязном, заляпанном рабочем комбинезоне.

Та самая фигура, которую я видел на мониторе в первую ночь, она медленно наклонила голову, заглядывая внутрь мусорного бака, капюшон сполз, и в тусклом свете луны я увидел то, что было у нее вместо лица.

Там не было лица в привычном понимании, не было ни глаз, ни носа, ни рта. Под засаленным капюшоном пульсировала и извивалась влажная, блестящая масса, это было похоже на клубок переплетенных, лишенных кожи человеческих пальцев, которые постоянно шевелились, сжимаясь и разжимаясь, словно слепые черви, ищущие пищу. Между этими фалангами то и дело открывались крошечные, безгубые рты, усеянные мелкими, как у акулы, зубами. Они беззвучно чавкали, выделяя густую желтоватую слизь, которая капала прямо на мешки с мусором в сантиметрах от моего лица.

«Пиздец, — билась в голове единственная связная мысль, перекрывая животный ужас. — Думай. Думай, блять!»

Тварь шумно втянула воздух тем местом, где у нормальных существ должно быть лицо, пальцы на ее «морде» зашевелились быстрее, потянувшись в мою сторону, она меня учуяла.

Длинная, неестественно худая рука в рукаве комбинезона медленно опустилась в контейнер, шаря по мешкам когти, больше похожие на ржавые гвозди, вспороли пластик прямо над моей грудью, на меня посыпались какие-то гнилые очистки. Ждать было нельзя, еще секунда, и эти когти вспорют мне живот.

Я вскинул пистолет, направив ствол прямо в центр этого шевелящегося клубка плоти, и нажал на спусковой крючок.

БАМ!

Этот неьлшой пуф, в замкнутом пространстве металлического контейнера прозвучал как взрыв гранаты, вспышка на долю секунды осветила кошмарную морду твари. Резиновая пуля, выпущенная в упор, с чавкающим звуком вошла прямо в массу пальцев и ртов. Тварь издала пронзительный, булькающий визг, ее отшвырнуло назад, капюшон слетел, и она, размахивая длинными руками, рухнула на асфальт. И было не понятно, от боли или от удивления, эта тварь упала. Я не стал ждать, пока она очухается, оттолкнувшись ногами от дна, я выпрыгнул из контейнера, перевалившись через край, и тяжело приземлился на землю.

Стрекотание вокруг мгновенно усилилось, желтые глаза, которые я видел раньше, теперь стремительно приближались со всех сторон. Их были десятки, мелкие, сгорбленные силуэты, передвигающиеся на четырех конечностях короткими, дергаными прыжками. Тварь в комбинезоне уже поднималась на ноги, слепо шаря руками в воздухе и издавая яростное шипение.

Куда бежать?! В каморке — кислота. В ангары — верная смерть.

Взгляд заметался по территории и выхватил единственное место, которое хоть как-то выделялось в этой кромешной тьме, метрах в пятидесяти от меня, прямо под стеной Ангара В, тускло пульсировал неоновым светом автомат с газировкой. Тот самый, к которому нельзя было подходить, альфа...

«Не подходи к нему ближе чем на пять метров», — гласило правило.

Но что, если эти твари тоже подчиняются этому правилу? Что, если автомат Альфа — это хищник покрупнее, куда мелкая сошка не сунется? Выбор между тем, чтобы быть разорванным на куски прямо сейчас, или рискнуть подойти к автомату-людоеду, был очевиден.

Я сорвался с места и побежал так, как не бегал никогда в жизни, легкие горели, во рту стоял вкус крови, но меня не остановили эти мелочи. Сзади раздавался топот множества когтистых лап и яростное стрекотание, они гнались за мной, одна из мелких тварей прыгнула, клацнув зубами в миллиметре от моей икры, но я успел вырваться вперед.

Неоновый свет автомата становился всё ярче, розовое, кислотное сияние заливало асфальт. Десять метров, восемь, пять.

Я пересек невидимую границу, очерченную розовым светом, и резко затормозил, едва не упав, развернулся, вскинув пистолет. Стая преследователей резко остановилась, словно наткнувшись на невидимую стену, это были уродливые, лысые создания, похожие на помесь гиены и человека, с гипертрофированными челюстями и теми самыми желтыми глазами. Они скалились, истекали слюной, царапали асфальт когтями, но не смели переступить границу света, исходящего от автомата тварь в комбинезоне тоже маячила где-то позади них, раскачиваясь из стороны в сторону.

Сработало, твою мать, это сработало! Я стоял в безопасной зоне от них, тяжело опираясь руками о колени, пытаясь восстановить дыхание, радость же была недолгой. За моей спиной раздался громкий гул компрессора, автомат ожил.

Я медленно обернулся, я стоял всего в двух метрах от него, слишком близко. В лотке выдачи с громким стуком упала баночка ледяной «Колы», моей любимой, а на стекле автомата, прямо напротив моего лица, начало проступать отражение. Я помнил правило, не смотреть в стекло. Я опустил взгляд в пол, уставившись на свои грязные кроссовки, но неоновый свет стал невыносимо ярким, пульсирующим в такт моему сердцебиению.

— Друг… — прошептал голос из динамика автомата, он был искажен помехами, но звучал до одури сладко. — Ты так устал, выпей.

Я зажмурился, делая шаг назад, к границе света, но там меня ждала стая голодных ублюдков, шаг вперед — и я в лапах автомата. Я оказался зажат между молотом и наковальней.

— Ну же, всего один глоток, — ласково уговаривал автомат. — Посмотри на меня, я приготовил для тебя кое-что особенное.

Стекло автомата издало странный звук, похожий на влажное хлюпанье, краем глаза, сквозь опущенные веки, я увидел, как свет искажается, что-то давило на стекло изнутри, очень большое. Я сунул руку в карман куртки, лихорадочно ища хоть что-то, что могло бы мне помочь. Фонарик. Нож. Зажигалка. Пальцы наткнулись на холодный металл тяжелый фонарик, который Математик запрещал включать во время обхода.

«Не включай его».

А что, если… я выхватил фонарик, автомат гудел всё громче, стекло начало выгибаться наружу, словно эластичная пленка, из-под которой проступали очертания огромного лица с неестественно широкой улыбкой. Твари за границей света радостно застрекотали, предвкушая зрелище. Я зажмурился, направил фонарь прямо на выгибающееся стекло автомата и нажал кнопку включения.

Щелчок.

Вместо обычного луча света из фонаря вырвался ослепительный, концентрированный сноп чистого, ультрафиолетового сияния, он ударил прямо в стекло автомата с такой силой, что раздался треск. Автомат взвыл, оглушительный, полный боли вопль заживо сжигаемого существа, стекло мгновенно покрылось сеткой трещин. Лицо, давившее изнутри, с шипением отпрянуло в глубину неоновых недр, розовый свет заморгал и погас. Автомат отключился, превратившись в обычный кусок ржавого железа.

Но вместе с ним исчезла и безопасная зона, тьма сомкнулась вокруг меня. И в этой тьме десятки желтых глаз радостно вспыхнули, они больше не были скованы чужой территорией. Стрекотание перешло в оглушительный рев, стая бросилась на меня.

Я взмахнул фонариком, полоснув ультрафиолетовым лучом по нападающим, твари, попавшие под свет, визжали, их кожа дымилась, и они отшатывались назад, слепо мотая головами, свет обжигал их, как кислота.

— Подходите, мрази! — заорал я, размахивая фонарем, как мечом, выжигая себе путь сквозь стаю. Я пробивался обратно к каморке, мой единственный ориентир, я бежал, поливая светом всё вокруг, слыша, как твари щелкают зубами в миллиметрах от моих ног. Тварь в комбинезоне попыталась преградить мне путь, но я всадил ей луч прямо в месиво из пальцев, заставив рухнуть на колени. Впереди показался силуэт будки, из разбитого окна больше не валил красный дым, дезинфекция закончилась.

Я взлетел на крыльцо, пнул искореженную дверь, которая чудом поддалась, и ввалился внутрь. Вонь стояла невыносимая, линолеум превратился в черную, липкую жижу, но дышать было можно. Я захлопнул дверь, навалился на нее спиной и задвинул засовы.

Снаружи в металл тут же ударили десятки когтистых лап, они скреблись, выли, пытались прорваться, но дверь, несмотря на все вмятины, держалась. Я сполз по металлу на пол, не обращая внимания на липкую жижу, и выключил фонарик, батарея была почти на нуле, стекло нагрелось так, что обжигало руку.

Часы на стене, чудом уцелевшие, показывали 03:15. Я пережил красный туман, но какой-то сумасшедшей ценой, раздраконив местную фауну. Я истерически рассмеялся, запрокинув голову.

— Теперь они меня не просто убьют, — прошептал я в темноту, слушая, как когти скрежещут по металлу двери. — Они меня сначала изнасилуют, потом убьют, а потом будут вечно пытать в одном из этих блядских ангаров.

Смех застрял в горле, сменившись сухим, болезненным кашлем, каморка выглядела так, словно здесь взорвалась химическая бомба. Настольная лампа расплавилась в бесформенную пластиковую лепешку, мониторы покрылись мутной пленкой, а от моего кресла остался лишь металлический каркас — поролон и обивку сожрал красный туман.

Тварям снаружи явно не понравилось, что их ужин сорвался с крючка, дверь содрогалась от ударов, но, с другой стороны... стрекотание звучало как-то неуверенно, может, им даже понравилось, что я кокнул этот ебаный автомат? Уничтожил доминирующего хищника на их территории. Хотя, зная законы этого места, автомат наверняка восстановится, или придут утренние «Рабочие» с фантомными сварочными аппаратами и починят его. С другой стороны, эти правила давали возможность тварям войти, лиш через Дверь. У маня тут дыра в окне, а они ломятся через дверь. В общем, всё было не просто плохо, всё было катастрофически хуево.

И самое главное — Первое Правило было нарушено безвозвратно. Я перевел взгляд на разбитое окно, жалюзи сорваны, рама оплавлена, стекло выбито, моя крепость больше не была герметичной. Ночной ветер свободно гулял по каморке, принося с собой вонь гниющей плоти от стаи, столпившейся снаружи. Я подполз к окну, стараясь не вляпаться в кислотные лужи на полу, и осторожно выглянул наружу.

Стая гиеноподобных ублюдков топталась возле крыльца, желтые глаза злобно пялились на меня. Но они не пытались запрыгнуть в окно, они держали дистанцию, словно невидимая линия по-прежнему отделяла их от будки. Внезапно стрекотание оборвалось, твари синхронно прижали уродливые уши к лысым черепам, заскулили, поджали хвосты и начали пятиться назад, растворяясь в темноте. Через секунду площадка перед каморкой опустела, я не успел обрадоваться, если мелкие хищники бегут, значит, пришло что-то покрупнее.

Часы показывали 03:40. В 04:00 должна прийти «мама» и начать ломать дверь, но сейчас было еще рано.

Воздух резко похолодел, из разбитого окна потянуло знакомым запахом — смесью хлорки, застоявшейся мочи и старых медикаментов.

Правило №6. Инвалидная коляска.

Но ведь я не смотрел в монитор! Мониторы вообще были расплавлены к чертям собачьим!

Скрип… Скрип… Скрип…

Звук несмазанного колеса раздался не внутри каморки, он доносился с улицы. Я вжался в стену под окном, сжимая в одной руке пистолет, а в другой — остывающий фонарик. В разбитый проем окна заглянула бледная, раздутая рука, кожа на ней была полупрозрачной, сквозь нее просвечивали черные вены, по которым пульсировала густая слизь, рука ухватилась за оплавленный край пластиковой рамы, раздалось влажное хрипение. Оно подтягивалось, хотело залезть внутрь.

— Ну давай, сука, лезь, — прошипел я, взводя курок пистолета. — Я сегодня щедрый.

Над подоконником показалась макушка, покрытая редкими седыми волосами, прилипшими к гноящимся язвам,.затем лоб, и глаза. Они были абсолютно белыми, без зрачков и радужки, из уголков глаз сочилась желтая жидкость. Тварь из коляски открыла беззубый рот, из которого вывалился распухший, черный язык.

— Боооольно….— булькающим шепотом произнесло оно, и вторая рука перевалилась через подоконник. Я не стал ждать, пока оно пролезет целиком, быстро вскочил, навел ствол прямо между этих слепых белых бельм и нажал на спуск.

БАМ! БАМ! БАМ!

Три выстрела подряд, резиновые пули с чавканьем вошли в рыхлую плоть. Тварь завизжала так тонко, что у меня заложило уши, ее пальцы разжались, и она с тяжелым, влажным стуком рухнула спиной на асфальт, увлекая за собой свою скрипучую коляску.

Я подскочил к окну и направил фонарик вниз. Тварь корчилась на земле, коляска перевернулась, колесо беспомощно крутилось в воздухе. Я нажал кнопку фонарика, молясь, чтобы остатков заряда хватило, ультрафиолетовый луч ударил по бьющемуся на асфальте телу. Монстр вспыхнул, как промасленная бумага, визг перешел в невыносимый ультразвук. Кожа лопалась, обнажая черные кости, слизь кипела и испарялась, через пять секунд от обитателя Камеры №2 осталась лишь кучка дымящегося серого пепла и оплавленный металлический каркас коляски.

Фонарик мигнул и окончательно погас. Батарея сдохла, я отбросил бесполезный кусок металла в угол и тяжело осел на пол.

03:55

Пять минут до прихода «мамы», дверь искорежена, окно разбито. Я вытер кровь с лица, перехватил пистолет поудобнее и уставился на дверь.

04:00

Тишина, я ждала ласкового голоса, но вместо этого со стороны Ангара А раздался звук, от которого у меня внутри всё оборвалось. Это был вибрирующий заводской гудок, разносящийся над всей территорией складов. И вслед за ним — медленный, протяжный скрежет раздвигающихся гигантских металлических ворот.

Ангар А открывался.

— Так… а это еще что за пиздец… — прошептал я, чувствуя, как волосы на голове встают дыбом, а по спине стекает ледяной пот.

Скрежет раздвигающихся металлических створок Ангара А был оглушительным, он резонировал в грудной клетке, заставляя вибрировать внутренности, этот звук не имел ничего общего с фантомным шумом «Рабочих», это было абсолютно реально.

Я подполз к разбитому окну, стараясь не высовываться, и осторожно выглянул наружу. Огромные ворота ангара, высотой с пятиэтажный дом, медленно расходились в стороны, оттуда не вырвался свет, наоборот, казалось, что из нутра склада наружу вывалилась абсолютная, концентрированная тьма, поглощающая даже бледный свет звезд. Температура на улице мгновенно упала на десяток градусов.

Из этой кромешной тьмы начали выплывать они, Планировщик называл их скатами. И он был чертовски точен, огромные, плоские существа, сотканные из густого, клубящегося черного дыма, бесшумно выскользнули из ангара. Их были десятки, они грациозно парили в воздухе на высоте нескольких метров, медленно взмахивая своими дымными «крыльями», у них не было ни глаз, ни пастей, но я физически ощущал их голод. Они искали эмоции, искали страх, боль и ужас.

Один из скатов, размером с микроавтобус, лениво развернулся в воздухе и поплыл прямо в сторону моей каморки. Мое сердце замерло, если эта тварь заберется в разбитое окно, мне конец. Пистолет против дыма бесполезен, фонарик сдох.

Что писал Планировщик?! «Если зайдешь к Хозяевам, иди только спиной вперед и читай стихи про зиму». Я не заходил к ним, они сами вышли ко мне! Но выбор был невелик. Я отшатнулся от окна, вжался спиной в противоположную стену, прямо под остатками вентиляционной решетки, и зажмурился.

Скат приблизился, я почувствовал это по резкому падению температуры в каморке и запаху жженого пластика, который принес с собой этот монстр, тень закрыла разбитый оконный проем.

— Буря мглою небо кроет… — зашептал я, стуча зубами от холода и животного ужаса. — Вихри снежные крутя…

В окно просунулось щупальце из черного дыма, оно начало медленно ощупывать пространство каморки, скользя по расплавленному столу, по обгорелым стенам.

— То, как зверь, она завоет… То заплачет, как дитя… — я чеканил слова Пушкина, стараясь, чтобы голос звучал монотонно, без эмоций, без страха, я должен стать пустым местом.

Дымное щупальце скользнуло по моему ботинку, от него исходил могильный холод, джинсы мгновенно покрылись инеем.

— Выпьем, добрая подружка… Бедной юности моей… — продолжал я бубнить, впиваясь ногтями в ладони, чтобы боль отвлекла от паники.

Скат задержался возле меня, щупальце поднялось выше, коснувшись моего колена, затем груди, оно принюхивалось.

— Выпьем с горя; где же кружка? Сердцу будет веселей…

Я представил себе снег, бесконечную, белую пустыню, даже замерзшее озеро. Щупальце замерло в миллиметре от моего лица, я чувствовал запах гари и гнили, одно неверное движение, один всхлип — и оно ворвется в мои легкие, выжигая разум.

Но стихи сработали.

Скат не нашел во мне еды, для него я стал просто куском замерзшего камня, дымное щупальце с тихим шипением втянулось обратно в основное тело монстра, тень от окна исчезла. Я приоткрыл один глаз. Скат плавно развернулся и поплыл прочь от будки, присоединяясь к остальной стае, которая кружила над территорией складов, словно патрулируя свои владения.

Я продолжал шептать стихи про зиму еще минут двадцать, пока тяжелый заводской гудок не раздался снова. Створки Ангара А начали медленно сходиться, скаты, как по команде, потянулись обратно во тьму, втягиваясь в щель между воротами.

БАМ.

Ворота захлопнулись, отрезая Хозяев от внешнего мира. Я обмяк, сползая по стене на пол, меня трясло так, что зубы выбивали барабанную дробь.

04:30

Время Начальника, я уставился на остатки стола, дисковый телефон, по которому он звонил, оплавился во время красного тумана, трубка приварилась к рычагам, диск номеронабирателя превратился в черную лужу пластика.

Он не сможет позвонить, но кто сказал что он не придёт, шаги за окном не заставили себя ждать.

Шлеп. Хруст. Шлеп. Хруст.

Трехметровая фигура в костюме остановилась прямо перед разбитым окном, ему даже не пришлось пригибаться — он просто заглянул внутрь.

Он посмотрел на погром в будке, на расплавленный стол на мертвый аппарат. Затем перевел «взгляд» на меня, сидящего в углу с пистолетом в руках.

Раздался тихий, трескучий звук.

Начальник… смеялся?

Он медленно поднял руку, и погрозил мне длинным, пожелтевшим ногтем, после чаго спокойно, развернулся и ушел во тьму.

06:00

Смена была окончена, я пережил вторую ночь, но у меня не осталось укрытия, каморка разрушена, окна нет, дверь держится на честном слове, стол расплавлен.

Видимо это конец.

Глава 5

Я сидел на полу, привалившись спиной к обгоревшей стене, и тупо смотрел на то, как утреннее солнце освещает разгромленную каморку. Дышать всё еще было тяжело из-за едкого запаха который остался в носу. Воздух рядом со мной внезапно уплотнился, запахло крепким табаком и перегаром, раздался знакомый хриплый голос, уже как родной:

— Ууууу, ну ни хера себе, как всё вокруг потрепало, — протянул Михалыч, явно осматривая масштаб разрушений. — Кто-то тебя предупредил о Красном тумане, да? Сама-то эта херня обычно без предупреждения бьет.

— Да, всё так, — устало выдохнул я, не поднимая головы. — Местная одна подсказала, светящаяся такая.

— А, эта мошка-переросток, — фыркнул невидимый рабочий. — Вредная тварь, но иногда полезная, а ты везунчик, студент. Наслушался я историй про этот туман... От прошлых сменщиков даже ботинок не оставалось, а ты вон, живой. Да еще и взял, и сломал этот блядский аппарат с газировкой!

Я словно физически почувствовал, как Михалыч уважительно покачал головой, в воздухе материализовалась сигарета и тут же вспыхнула, окутываясь сизым дымом.

— Молодец, — серьезно сказал он. — У каждого бы были такие яйца, как у тебя. Этот автомат у нас столько ребят попортил... Ладно, не дрейфь, вижу, хата твоя совсем плоха. Без окон, без дверей — это не дело, не переживай, сейчас позову товарищей, и починим всё как нужно, в лучшем виде сделаем.

— Почините? — я недоверчиво поднял глаза на пустоту. — Прямо сейчас?

— А то! Мы ж строители, ептыть! — хохотнул Михалыч. — Эй, Петрович! Серый! Тащите инструмент сюда, у нас тут спецзаказ!

То, что началось дальше, было похоже на сюрреалистичный сон. Я выполз из каморки на крыльцо и сел на ступеньки, наблюдая за процессом, территория оставалась абсолютно пустой, но вокруг будки закипела бурная деятельность. Воздух наполнился матом, звоном молотков, визгом болгарки и запахом свежей краски и сварки. Невидимые руки с громким лязгом выломали искореженную дверь, прямо из воздуха материализовалась новая — массивная, железная, с двумя толстыми засовами. Она сама собой встала в петли, послышался звук закручиваемых болтов.

Затем зазвенело стекло, расплавленная пластиковая рама вылетела наружу, а на ее место с чмоканьем монтажной пены встал новенький стеклопакет с плотными, чистыми жалюзи. Внутри каморки кто-то громко чертыхался, отдирая сгоревший линолеум, через десять минут пол был покрыт свежим покрытием. Вместо кучи оплавленного пластика, бывшей моим столом, появился крепкий деревянный стол, а на нем — пузатый монитор старого образца и новенький дисковый телефон, красный.

— Ну вот, принимай работу, хозяин! — раздался голос Михалыча, перекрывая шум. — Как новенькая, даже лучше. Обогреватель мы тебе тоже подшаманили, теперь греет, как в Ташкенте.

Я осторожно зашел внутрь, каморка действительно выглядела так, словно только что сошла с конвейера.

— Михалыч... я даже не знаю, как вас благодарить, — искренне сказал я, проводя рукой по гладкой поверхности нового стола.

— Пивом сочтемся, студент, — добродушно отозвался рабочий. — Ты главное живи, сегодня третья ночь.

Голос Михалыча внезапно потерял всю свою веселость, воздух рядом со мной стал ледяным.

— Третья ночь — сучья ночь, — тихо произнес он. — Экватор почти, сегодня они начнут проверять тебя на гниль.

— На гниль? Что это значит?

— Помнишь правило про обход в три часа? — спросил Михалыч.

— Да, кусок мяса у Ангара В.

— Забудь, сегодня мясо не сработает, они захотят свежатины. Когда пойдешь на обход не бери с собой фонарик, вообще. Оставь его здесь, если увидят у тебя в руках металл — решат, что ты вооружен, и разорвут. И не какая беготня на поможет. Иди с пустыми руками, так же заруби на носу: Если услышишь плач ребенка из Ангара Б — не оборачивайся, что бы ни случилось.

Раздался тяжелый вздох.

— Всё, бывай, нам пора траншею копать.

Шаги удалились, и каморка погрузилась в тишину. Я остался один в обновленной будке, на столе лежал мой потрепанный журнал. Я сел в новое, на удивление удобное кресло (Михалыч и его подогнал), и открыл тетрадь.

«День 2. Утро. Рабочие починили будку, они более чем реальны, и могут помогать, но третья ночь обещает быть адом: обход без фонарика и плач из Ангара Б. Возможно для каждого охранинка происходит что-то свое, хотя я не удивлюсь, если окажется, что всё это из-за моих приключений ночью».

Я закрыл журнал, взял что-то поесть, и что-то меня умарило... буквально, веки тяжалели, блять... что-то не так! Но тело уже не слушалось, оно положило голову на скрещенные руки прямо на стол и мгновенно провалился в тяжелый сон без сновидений.

Проснулся я от того, что по каморке гулял сквозняк, часы на стене — новые, с ярко-зелеными цифрами — показывали

23:45

Ебаный АД!!! Я даже сделать ничего не успел, подготовится, найти ту фею и задать ей вопросы. Это вообще ненормально и не честно... блядство. До начала третьей смены оставалось пятнадцать минут.

Я умылся остатками воды, похлопал себя по щекам, тело ныло, но разум был ясным. Я достал из кармана запасную обойму для травмата, проверил канцелярский нож, фонарик, как и велел Михалыч, я выложил из кармана и оставил на столе.

23:50

Я подошел к новой двери, с лязгом задвинул оба тяжелых засова, после опустил жалюзи. Как все быстро... ох не нравится мне это.

00:00

Тишина накрыла территорию складов, третья ночь вступила в свои прав, я уставился на единственный монитор, который Рабочие установили на столе. Он показывал картинку с Камеры №1 — общий вид на центральную аллею между ангарами. До часу ночи ничего не происходило, я сидел, вслушиваясь в гудение нового обогревателя, и ждал. Если бы какой-то нормальный чаловек зашёл сюда, и увидел меня такого, он бы навалил в штаны, от вида моего мертвого лица.

В 01:15 картинка на мониторе дернулась, по центральной аллее, прямо в сторону моей каморки, медленно шла фигура, это был не Начальник и не тварь в комбинезоне, это был человек. Абсолютно голый, худой до истощения мужчина, он шел пошатываясь, его руки безвольно висели вдоль тела. Самая страшная деталь была в его лице. Рот мужчины был зашит грубыми черными нитками, а вместо глаз зияли пустые, кровоточащие глазницы.

Он шел прямо к моей двери, и он не был один, за ним, метрах в десяти, из темноты вынырнули еще двое таких же, затем еще пятеро. Они вырвались из Ангара А. Хозяева упустили свой скот, или... специально выпустили его погулять.

«М-да уж…» — только и смог выдохнуть я, глядя в зеленый свет единственного монитора. Мозг отказывался принимать реальность происходящего, одно дело — читать сухие строчки Планировщика о том, что в Ангаре А держат голых, изувеченных людей, и совсем другое — видеть, как эта армия живых мертвецов медленно, неумолимо стягивается к твоей единственной защите.

Их были уже десятки, они шли спотыкаясь, натыкаясь друг на друга, слепо вытягивая вперед руки с обломанными ногтями. На их бледной коже в свете камеры виднелись язвы и следы от присосок. Зашитые рты не могли кричать, а босые ноги ступали по асфальту пугающе тихо. Филиал книги: У меня нет рта, но я должен кричать.Что делать? Правил на этот случай не было, никто из охранников не описывал побег «скота».

Первый из толпы подошел к окну каморки, он не видел меня своими пустыми глазницами, но он чуял. Его голова дернулась, ноздри расширились, втягивая воздух, медленно, как во сне, он поднял руку и прижал грязную, окровавленную ладонь к новому стеклопакету.

Шурх.

Затем подошел второй, они облепили каморку со всех сторон, монитор показывал только копошащуюся массу бледных тел. Стекло окна потемнело от десятков прижатых к нему лиц и рук, они начали скрестись, монотонно и без агрессии, но с отчаянной, животной настойчивостью. Они хотели внутрь.

Каморка слегка покачнулась под их коллективным весом, новая дверь скрипнула, но засовы Михалыча держали намертво.

«Тихо, — приказал я себе. — Просто сиди тихо, они слепые как кроты, поскребутся и уйдут».

Я зажал рот обеими руками, и тут, прорезая монотонный шорох десятков ладоней по стеклу и металлу, раздался звук, от которого у меня остановилось сердце.

ДЗЗЗЗЗЗЗЗЗ!

Зазвонил красный дисковый телефон, заботливо установленный Рабочими на моем столе. Толпа за окном мгновенно отреагировала, шорох превратился в бешеный стук. Они забили кулаками, головами, плечами по стенам будки, стеклопакет жалобно застонал, покрываясь сетью мелких трещин. Они очень серьезно реагировали на звук, и этот звук сводил их с ума.

ДЗЗЗЗЗЗЗЗЗ!

Кто звонит?! Начальник? Пошёл он нахуй! Я должен был заткнуть эту проклятую штуку, пока эти зомби не выдавили стекло. Я бросился к столу, сорвал красную трубку с рычагов и поднес ее к уху, готовый заорать матом.

Но из трубки донесся не бархатный голос Начальника, оттуда донеслось тяжелое, хриплое дыхание, и звук, похожий на то, как кто-то жует сырое мясо, чавкая и причмокивая.

— Открой им, впусти нас, хозяева идут...

— Поцелуй мой зад, — прошипел я и с силой впечатал трубку обратно.

Звонок прекратился, но толпа снаружи уже впала в неистовство, стекло начало угрожающе прогибаться внутрь. Я выхватил пистолет, понимая, что против такой массы резиновые пули — это как плевок в ураган, у меня оставалось секунд десять до того, как они ворвутся внутрь и разорвут меня на части.

Хотя, что это такое... Я посмотрел на камеры, температура за окном резко упала, стекло, облепленное телами, мгновенно покрылось толстым слоем инея. Безумный стук прекратился, толпа голых людей замерла, словно по команде.

Сквозь щели между их телами я увидел, как темноту прорезали гигантские, клубящиеся тени, хозяева вышли на жатву. Огромные дымные скаты, появились из воздуха, и бесшумно спикировали на толпу, это было похоже на то, как касатки врываются в стаю сельди.

Скат накрывал человека своими дымными крыльями, человек не кричал — зашитый рот не позволял, — но его тело выгибалось в неестественной дуге, кости трещали, кожа мгновенно чернела и иссыхала, превращаясь в мумию, он высасывал саму их суть, оставляя лишь пустые, сухие оболочки, которые с легким стуком падали на асфальт.

Хозяева работали быстро и методично, через пять минут всё было кончено. Десятки сухих, черных мумий усеяли землю вокруг моей каморки, скаты, насытившись, тяжело развернулись в воздухе и поплыли обратно в сторону Ангара А. Охота и жатва была окончена, ворота ангара с лязгом закрылись.

Я посмотрел на часы.

02:40

Двадцать минут до обхода, с пустыми руками, и меня видимо вдохновили, показали новый вид гостеприимства,а теперь мне нужно было выйти прямо туда, на эту усеянную трупами аллею, видимо это и есть свежатина.Я подошел к столу, выложил из карманов всё, травмат, запасную обойму, канцелярский нож, фонарик уже лежал там. Я остался абсолютно безоружным, только куртка, джинсы и кроссовки.

3:00

Я отодвинул засовы, толкнул дверь и шагнул в ледяную ночь, под ногами хрустнуло, я опустил взгляд — моя нога увязла в теле одной из мумий, территория вокруг будки была похожа на поле битвы после применения химического оружия. Я перешагнул через ближайший труп и зашагал в сторону Ангара В. Руки я держал на виду, слегка расставив в стороны, чтобы любой, кто прячется во мраке, видел — я пуст, просто кусок мяса на прогулке.

Тишина давила на уши, в это всегда пугает сильнее чем стрекотания стаи, и вой собаки, в момент я прошел половину пути. Слева от меня возвышалась глухая стена Ангара Б, того самого, где должна была проходить инвентаризация, как сказал Михалыч.

Новый звук прорезал тишину.

— Мамочка... мне больно... — всхлипывал детский голосок, звук доносился прямо из-за закрытых ворот Ангара Б. — Пожалуйста, вытащи меня отсюда... они режут меня...

Мое сердце сжалось, инстинкт, заложенный в каждого нормального человека, кричал: обернись! Помоги! Это же ребенок! Шаг замедлился, я почти остановился, плач стал громче, переходя в истеричный визг.

— Дядя! Дядя! Помоги!

Гандоны, бьёт по восприятию, так скоро и сухим камнем можно стать. Я стиснул зубы так, что заболели челюсти, уставился прямо перед собой и заставил свои ноги двигаться дальше. Звук позади меня изменился, плач резко оборвался. Раздался громкий, металлический лязг, кто-то с нечеловеческой силой ударил по воротам изнутри, а затем — звук открывающихся створок.

Шурх... Шурх...

Что-то огромное и мокрое выползало из Ангара Б мне в спину, я слышал, как оно волочит свое тело по асфальту, издавая звуки, похожие на чавканье гигантской пиявки.

Оно двигалось быстрее меня, в нос ударил тошнотворный запах гнили, медикаментов и ржавчины.

— Куда же ты уходишь? — прошипел голос прямо у меня над ухом, это был не голос ребенка, а хор из десятков голосов, слившихся в один вибрирующий гул. — Мы приготовили для тебя место.

Я чувствовал ледяное дыхание на своем затылке, что-то влажное и скользкое коснулось моего плеча. Я не вздрогнул, уже проходили... Я посмотрел вперед, на бледный силуэт Ангара В.

— Обход завершен, — хрипло, срываясь на кашель, произнес я в пустоту перед собой. — Территория чиста.

Давление на плечо исчезло, а чавкающий звук замер.

Я не стал проверять, я пошла с места и дошел до ворот Ангара В, постоял там секунду. Мяса у меня не было, я просто отбыл повинность. После развернулся на 180 градусов, глядя строго в землю перед собой, и пошел обратно. Краем глаза я уловил движение возле Ангара Б, огромная, бесформенная гора плоти втягивалась обратно в темноту склада, ворота с лязгом захлопнулись.

Я дошел до каморки, запер дверь и сполз по ней на пол.

03:15

Я просто прошел мимо смерти, и она меня не тронула. Я на четвереньках дополз до стола, подтянулся и рухнул в кресло, руки тряслись так, что ручка прыгала по бумаге, оставляя рваные, дерганые линии. Я записал всё, каждую секунду этого блядского обхода.

«День 3. Ночь. Голые люди из Ангара А — это корм, хозяева (скаты) прилетают и высасывают их досуха, не шуметь, звук телефона сводит людей с ума... Обход без фонарика работает, тварь из Ангара Б имитирует голоса детей. НЕ ОБОРАЧИВАТЬСЯ, даже если оно дышит тебе в шею, я был пуст, и оно меня не тронуло».

Я отбросил ручку, чувствуя, как по вискам струится холодный пот, в этот тихий момент сквозь гул обогревателя, я услышал это.

Скряб… Скряб…

Когти по новой металлической двери, а затем — тихое, протяжное, почти жалкое поскуливание, Философ вернулся.

Желудок скрутило ледяным узлом, в прошлый раз эта тварь своими пророчествами почти довела меня до истерики, она знала самые больные точки. Нужно было кинуть ему кусок колбасы через приоткрытую форточку. Проблема была в том, что колбасу я скормил ему. В пакете оставался только мой жалкий паек: надкусанный протеиновый батончик, пара плавленых сырков и пачка дешевых сосисок, которые я брал на черный день.

Я схватил сосиски, разорвал зубами целлофановую упаковку, подошел к окну, жалюзи были плотно закрыты. Я не собирался их поднимать, я нащупал ручку форточки, повернул ее и приоткрыл щель ровно на пару сантиметров, в нос тут же ударил густой, удушливый запах мокрой шерсти.

Скуление прекратилось, я услышал тяжелое, влажное дыхание прямо по ту сторону стекла. Я начал просовывать сосиски в щель по одной, они падали на асфальт с тихим шлепком. Раздалось громкое, жадное чавканье — пес заглатывал их целиком, даже не жуя.

Я скормил ему всю пачку, быстро захлопнул форточку и повернул ручку.

«Всё, уходи. Я заплатил дань», — мысленно взмолился я, отступая от окна на ватных ногах. Но шагов уходящего зверя не последовало, в место этого стеклопакет слегка завибрировал, пес положил на него свои массивные лапы.

— Дешевая свинина и соя, — раздался в моей голове низкий, рокочущий голос. — Прошлая салями была вкуснее, Алексей. Ты экономишь на гостях?

Я зажал уши руками и зажмурился, начал мычать, как и в прошлый раз, стараясь перекрыть этот голос.

— Не утруждай себя песнями, — усмехнулся пес, звук был похож на треск ломающихся костей. — Я не собираюсь сегодня рассказывать тебе о том, как сгниют твои близкие, ты уже достаточно напуган. Да и... твой страх сегодня пресный, в нем слишком много усталости.

Я продолжал мычать, мотая головой, не слушать и вступать в диалог.

— Ты ведь думаешь, что если выживешь все семь ночей, то просто уйдешь? — голос пса стал вкрадчивым, проникновенным, он обволакивал мой мозг липкой паутиной. — Вернешься в свою убогую квартирку, купишь пива на заработанные сто пятьдесят тысяч и забудешь всё это как страшный сон? О, мой наивный, глупый мальчик.

Я прикусил губу до крови, боль немного отрезвила, но голос твари было невозможно заглушить.

— Это место не отпускает тех, кто видел его изнанку, — продолжал Философ. — Даже если дорога выпустит тебя в восемь утра восьмого дня… ты заберешь нас с собой, в своей голове. Ты будешь просыпаться в холодном поту, слыша стук в пол, ты будешь бояться включать свет в темном коридоре. Ты начнешь видеть Начальника в толпе спешащих на работу клерков, и однажды, Алексей, ты сам найдешь красный телефон. Просто чтобы снова услышать этот звонок.

— Заткнись! — не выдержал я, слово вырвалось само собой, из-за такой простой правды. Я нарушил правило, я ответил ему, за окном повисла тяжелая, звенящая тишина, пёс даже перестал дышать.

— Ты ответил, — пророкотал голос, и в нем зазвучали нотки предвкушения. — Ты вступил со мной в диалог, а значит, по правилам этого места, я имею право попросить.

Стекло окна жалобно скрипнуло под невыносимым давлением.

— Впусти меня, Алексей.

— Пошел нахуй! — заорал я, пятясь к столу и судорожно шаря по столешнице в поисках пистолета, который я выложил перед обходом.

— Впусти меня, — голос стал громче, заполнив всю каморку. — Или я расскажу тебе, что случилось с другими, я расскажу тебе, почему Математик умолял меня.

Мои пальцы нащупали холодную рукоять травмата, я вскинул его, целясь в закрытые жалюзи, туда, где за стеклом возвышалась черная туша.

— Мне плевать на Математика! Убирайся!

— Он не умер, — ласково прошептал пес. — Он стал частью Ангара Б, его мозг подключили к…

БАМ!

Я выстрелил прямо в окно, резиновая пуля пробила пластик жалюзи и с треском ударила в стеклопакет, оставленный Рабочими, стекло не разлетелось, но по нему пошла густая белая паутина трещин. Снаружи раздался оглушительный, яростный рык, от которого затряслись стены каморки.

— ТЫ ПОЖАЛЕЕШЬ ОБ ЭТОМ, КУСОК МЯСА! — взревел Философ. — НИКТО НЕ СМЕЕТ ПОДНИМАТЬ НА МЕНЯ ЛАПУ! ДУМАЕШЬ ОГРЫЗАТЬСЯ!? Я БУДУ ЖДАТЬ ТЕБЯ НА СЕДЬМУЮ НОЧЬ!

Раздался звук удара — пес со всей дури саданул лапами по стене будки, оставив глубокие вмятины в металле, а затем тяжело спрыгнул на асфальт, когти зацокали по земле, стремительно удаляясь прочь. Я стоял, тяжело дыша, сжимая пистолет, видимо вот так выглядит самая большая ошибка в жизни. Я невольно посмотрел на часы.

03:45

Я вяло подошел к столу и рухнул в кресло, взгляд упал на монитор. На Камере №5 (Задний двор Ангара В) картинка изменилась.

Там, в сером свете камеры, стояла толпа людей, десятки фигур в старых, выцветших советских ватниках и робах. Они стояли плотными рядами, плечом к плечу, их лица были серыми, безжизненными. И все они, не моргая, смотрели прямо в объектив камеры.

Правило №11.

«Если монитор покажет, что на заднем дворе стоит толпа людей в старых советских робах, и все они смотрят прямо в камеру — немедленно закрой глаза руками. Они пытаются проникнуть в твой разум через экран».

У меня начала пульсировать тупая боль в висках, во рту появился резкий, тошнотворный вкус окислившейся меди, я бросил пистолет, зажмурился изо всех сил и плотно прижал ладони к глазам.

Боль в висках нарастала с каждой секундой, превращаясь из тупой пульсации в острые, раскаленные спицы, которые медленно вгоняли мне прямо в мозг, вкус меди во рту стал настолько невыносимым, что меня едва не вырвало. Я сжал челюсти, до боли впиваясь ногтями в кожу лица, и старался не дышать.

Я физически ощущал их присутствие, несмотря на плотно закрытые глаза и прижатые ладони, перед моим мысленным взором стояла эта серая толпа, десятки мертвых, пустых глаз сверлили меня насквозь.

Затем начался шепот, он копошился прямо под моей черепной коробкой, как стая могильных червей. Это был не один голос, а хор, бубнящий какие-то цифры, нормы выработки, сухие отчеты о проделанной работе и списки погибших на производстве.

— План перевыполнен на сто двадцать процентов… Смена окончена… Смертность в пределах допустимой погрешности… Тридцать тонн отчаяния отгружено… Смотри на нас… Открой глаза, товарищ… Вливайся в коллектив…

Давление в голове стало критическим, из носа потекла горячая струйка крови, щекоча губы и подбородок, я застонал сквозь стиснутые зубы. Мне казалось, что если я просижу так еще хоть минуту, мой череп просто лопнет, как переспелый арбуз, и эти серые люди в ватниках вылезут прямо из моей расколотой головы.

«Сиди… Сиди, блять! — приказывал я себе, раскачиваясь в кресле из стороны в сторону. — Жди гудка! Планировщик сказал — жди гудка!»

Шепот становился всё громче, превращаясь в индустриальный рев работающих станков, лязг металла и крики заживо раздавленных в шестеренках людей. Меня затапливало чужой болью, чужой безысходностью, чужой серой, бесконечной смертью, мои пальцы, прижатые к глазам, онемели от напряжения.

Я начал терять связь с реальностью, каморка, склад, правила — всё это отступало на задний план. Оставался только завод, бесконечный цех, где я должен стоять у станка до скончания времен, пока мои кости не сотрутся в пыль, нужно просто открыть глаза, просто посмотреть на своих товарищей…

Мои руки дрогнули, собираясь оторваться от лица.

ТУУУУУУУУУУУУУУ!

Тяжелый, вибрирующий, низкий заводской гудок, что открывал Ангар А, но сейчас он звучал иначе — как сигнал об окончании смены. Шепот в голове оборвался мгновенно, давление исчезло. Боль в висках отступила, оставив после себя лишь тупую, ноющую тяжесть.

Я с хрипом втянул в себя воздух и отнял руки от лица. Каморка была на месте, обогреватель гудел, на новом столе капала кровь из моего носа.

Я медленно, с опаской перевел взгляд на монитор. Камера №5 показывала пустой задний двор Ангара В. Я откинулся на спинку кресла, чувствуя себя абсолютно выжатым и выпотрошенным. Я стер кровь с лица дрожащей рукой и посмотрел на часы.

04:15

Я пережил ментальную атаку, но впереди было еще время Начальника. Я перевел взгляд на красный дисковый телефон.

04:30

Я напрягся, ожидая услышать звук шагов за окном. Шлеп. Хруст, но стояла тишина.

04:45. Никого. 05:00

Начальник не пришел, может, он обиделся, что я сломал его предыдущий телефон? Или то, что я выжил в Красном тумане и отбился от толпы мумий, заставило его пересмотреть свои планы на эту ночь? А может, он просто готовил для меня что-то особенное на следующие дни.

Остаток ночи прошел в парализующем, липком ожидании, я сидел, не сводя глаз с монитора и потрескавшегося окна. Я ждал гигантского подвоха, ждал, что дверь слетит с петель, или что пол снова проломится под ногами.

Но ничего не произошло, третья ночь, вывалив на меня весь свой арсенал кошмаров,. выдохлась.

05:59

Я смотрел на мигающие цифры, не смея моргнуть.

06:00

Смена окончена, экватор пройден. Монитор на столе тихо щелкнул и погас, гудение обогревателя прекратилось. Утренний свет, начал пробиваться сквозь жалюзи. Снаружи раздался знакомый звук работающих двигателей, лязг металла и далекие, неразборчивые маты.

Я медленно поднялся с кресла, ноги почти не держали, я подошел к двери, отодвинул засовы и вышел на крыльцо.

Воздух освежил, а трупы мумий у Ангара А исчезли, словно их никогда и не было, осколки разбитого мною окна растворились. Территория складов выглядела обычной, стерильно-чистой промзоной. Я достал из кармана мятую пачку сигарет, вытащил одну дрожащими пальцами и закурил. Дым обжег легкие, но это была приятная, отрезвляющая боль.

— Ну как ты тут, студент? — раздался рядом знакомый голос Михалыча, в воздухе материализовался огонек невидимой зажигалки.

— Живой, — хрипло ответил я, затягиваясь. — Пережил, ментальную атаку, голых зомби и говорящую собаку.

— Собаку? — голос Рабочего напрягся. — Философ приходил?

— Да, я ответил ему, не сдержался, а послал нахер.

Михалыч долго молчал, дымок от его невидимой сигареты нервно дергался в воздухе.

— Зря ты так, — наконец тихо произнес он. — Эта псина очень обидчивая и злопамятная, она не прощает оскорблений. Теперь он придет за тобой в седьмую ночь, не один.

Я усмехнулся, смех получился сухим и безрадостным.

— До седьмой ночи еще надо дожить, Михалыч.

— И то верно, — вздохнул Рабочий. — Ладно, иди отдыхай, сегодня мы тебя тревожить не будем, набирайся сил, четвертая ночь — это ночь тишины.

— Ночь тишины? — я нахмурился. — Что это значит?

— Сам узнаешь, — уклончиво ответил Михалыч. — Главное, запомни: что бы ни происходило, не издавай ни звука, вообще, даже не дыши громко.

С этими словами невидимый Рабочий тяжело зашагал прочь, растворяясь в утреннем гуле фантомной стройки. Я докурил, бросил бычок на асфальт и растер его ботинком.

Вернувшись в каморку, я открыл журнал.

«День 3. Утро. Экватор пройден, я пережил третью ночь, но нажил себе врага в лице Философа, Михалыч предупредил о "Ночи тишины". Нужно найти способ не издавать ни звука, иначе мне конец».

Я закрыл тетрадь, бросил рюкзак на пол, лег на него, свернувшись калачиком прямо на новом линолеуме, и отключился.

Глава 6

Сон не принес никакого облегчения я проснулся от того, что замерз — обогреватель, видимо, работал только в ночное время, подчиняясь извращенным правилам этого места. Тело ломило так, будто меня пропустили через мясорубку, а потом собрали обратно, перепутав половину деталей.

Часы показывали 14:20.

Я со стоном сел на полу, потирая лицо грязными руками, четвертый день, я потянулся к куртке, валяющейся на стуле, чтобы достать сигареты, и нащупал в кармане что-то твердое вытаскивая это на свет.

Лимонная карамелька, обычная дешманская сосательная конфета в желтом фантике, завалявшаяся там еще с прошлой жизни, когда я ходил на собеседования и нервно грыз сладкое. В голове тут же всплыли слова светящейся мухи-переростка: «Если доживешь до завтра, приноси еще жвачки, желательно фруктовой!»

Жвачки у меня не было, но лимонная конфета вполне могла сойти за валюту. Михалыч дал лишь туманный намек, а мне нужна была конкретика, если эта Местная знает правила, она может подсказать, как выжить. Я засунул конфету обратно в карман, взял пистолет и вышел из будки. Солнце палило нещадно, асфальт плавился, в Фантомная стройка гудела вовсю — лязг, маты, рев моторов, я направился к тому месту у бетонного забора, где вчера встретил фею.

Куча строительного мусора была на месте, битый кирпич, ржавая арматура, куски шифера, но светящейся твари нигде не было видно.

— Эй! — негромко позвал я, озираясь по сторонам. — Дылда пришел, эй, мелочь пузатая!

Никакой реакции, я подошел ближе и пнул носком ботинка кусок шифера.

— У меня есть фруктовая конфета! — сказал я чуть громче. — Лимонная!

Из-под груды ржавой арматуры раздалось недовольное жужжание, спустя секунду оттуда вылезла Местная. Она выглядела еще хуже — свечение стало совсем тусклым, брезентовые лохмотья перепачканы чем-то черным, а на фасеточных глазах виднелась пара царапин.

— Че орешь, примат? — проскрипела она, тяжело взбираясь на кусок кирпича. — У меня похмелье от концентрата страха, башка раскалывается. Давай сюда свою лимонную херню, пока я тебе глаза не выцарапала.

Я достал конфету, развернул желтый фантик и осторожно положил леденец на бетонный блок рядом с ней, конфета была размером с ее туловище. Фея тут же вцепилась в леденец когтистыми лапками, облизала его своим крошечным, раздвоенным язычком и блаженно зажмурилась.

— Оооо… кисленько… химозненько… — простонала она, прижимаясь щекой к липкой поверхности. — Ладно, дылда, ты слово сдержал, чего приперся? Опять правила нарушать собрался?

— Сегодня четвертая ночь, — сказал я, присаживаясь на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. — Рабочий сказал, что это «Ночь тишины». Сказал не издавать ни звука, что это значит? Кто придет?

Фея перестала лизать конфету, ее фасеточные глаза уставились на меня с нескрываемым мрачным интересом.

— Ночь тишины, значит… — она нервно дернула порванным крылом. — Херово твое дело, дылда, очень херово.

— Да здесь всё херово! Конкретнее можешь?

— Могу, — она оторвала кусочек леденца и закинула в пасть. — Сегодня ночью на территорию выпустят Слепого Слухача.

— Кого?

— Это не из Хозяев и не из Начальства. Это… скажем так, цепной пес этого места, только в отличие от Философа, с ним не поболтаешь. У него нет ни глаз, ни носа, ни рта, у него вообще нет лица. Только уши, огромные, блять, локаторы по всему телу, он слышит, всё, как кровь течет по твоим венам, как моргают твои веки.

По моей спине пробежал ледяной муравей.

— И что он делает?

— Он собирает звуки, — фея пожала плечами, словно говорила о чем-то обыденном. — Если он услышит тебя — он придет. И ломать дверь он не будет, ему это не нужно, просочится сквозь щели, как туман. Слухач обернется вокруг тебя и заберет твой голос, а потом — твои кости. Он ломает их так, чтобы они хрустели как можно громче, ему нравится этот звук.

Я сглотнул.

— Как мне от него спастись? Просто сидеть тихо?

Фея истерически расхохоталась.

— «Просто сидеть тихо»! Наивный кусок мяса! Ты живой и дышишь. У тебя бьется сердце, твой желудок переваривает пищу. Твои суставы скрипят, для Слухача ты звучишь как ебаный симфонический оркестр на максимальной громкости!

— И что мне делать?! — старая добрая паника снова начала брать верх. — Не дышать всю ночь?!

Фея замолчала, задумчиво ковыряя лимонную конфету когтем.

— Есть один способ, — наконец произнесла она, понизив голос до едва слышного скрипа. — Но тебе он не понравится, очень не понравится.

— Говори. Хуже, чем быть раздавленным в лепешку, уже не будет.

— Будет, — хмыкнула Местная. — Слушай внимательно, слухач реагирует на человеческие частоты, на ритм сердца, и дыхание. Тебе нужно сбить этот ритм, стать для него частью фонового шума.

— Как?

— Боль, — просто сказала фея. — Сильная, пульсирующая, непрерывная боль, когда тебе больно, твое сердце бьется хаотично, дыхание становится рваным, а организм выделяет столько адреналина, что твои вибрации меняются. Для Слухача ты станешь звучать как сломанный механизм, кусок ржавого железа на ветру. Он не обратит на тебя внимания.

Я уставился на нее, не веря своим ушам.

— Ты предлагаешь мне пытать самого себя?!

— Я предлагаю тебе выжить, дылда, — огрызнулась она. — Можешь просто сидеть на жопе ровно и ждать, пока он выдавит из тебя все соки. Но если хочешь дожить до утра — сделай так, чтобы тебе было больно, ПРОСТО ПИЗДЕЦ как больно. И главное — не ори, если ты закричишь от боли — он придет мгновенно, ты должен страдать молча.

Она обхватила леденец всеми лапками и потащила его в щель под арматурой.

— И еще кое-что, — добавила она, скрываясь в темноте. — В 03:00 обхода не будет, дверь не открывай. Но в 04:00… он постучит, он всегда стучит, чтобы проверить, ответит ли жертва, не вздумай шевелиться.

Светящееся брюшко скрылось во мраке мусорной кучи, я остался один под палящим солнцем. А в голове были одни мысли: Боль, непрерывная, сильная боль, без единого звука. Я вернулся в каморку, чувствуя себя приговоренным к казни, которому предложили самому выбрать способ экзекуции.

Я сел за стол, выложил перед собой канцелярский нож, посмотрел на свои руки, резать себя? Слишком велик риск задеть вену и истечь кровью до утра. Прижигать кожу зажигалкой? Боль острая, но быстро проходит, превращаясь в тупое жжение.

Нужно было что-то другое, что-то, что будет причинять хаотичную, дергающую боль на протяжении всей ночи. Мой взгляд упал на остатки разбитого вчера окна, рабочие вставили новый стеклопакет, но на полу, в углу, куда они смели мусор, валялось несколько длинных, острых как бритва осколков старого стекла.

Идея была настолько безумной и мазохистской, что меня едва не вырвало, но жить хотелось сильнее. Я подошел к углу, выбрал два самых длинных и тонких осколка, осторожно, чтобы не порезаться раньше времени, положил их на стол.

Затем я снял ботинки и снял носки. Я собирался положить эти осколки в свою обувь, под пятки, и стоять на них. Каждый раз, когда боль будет утихать, мне придется переносить вес тела, загоняя стекло глубже в плоть. Это обеспечит рваный ритм сердца, но мне придется терпеть это молча. Ох блять…

Остаток дня я провел, готовясь к пытке, я разорвал чистую футболку на бинты — они понадобятся мне утром, если я доживу. Я выпил всю воду, чтобы не хотелось пить ночью, после я сидел в кресле и смотрел, как солнце медленно садится за крыши ангаров, окрашивая небо в кроваво-красный цвет.

23:50

Я положил осколки стекла в ботинки, острием вверх.

23:55

Я задвинул засовы, и опустил жалюзи, выключил монитор, чтобы его гудение не отвлекало меня.

23:58

Я сунул в рот скомканный кусок ткани от порванной футболки и крепко сжал его зубами, мой кляп, чтобы не закричать.

23:59

Я встал с кресла и медленно, стараясь не дрожать, всунул босые ноги в ботинки, стекло тут же впилось в кожу, я зажмурился, из глаз брызнули слезы, челюсти сжались на тканевом кляпе с такой силой, что заныли зубы.

00:00

Я стоял посреди каморки, опираясь руками о стол, боль была адской. Осколки пробили кожу на пятках и впились в мясо, каждый удар сердца отдавался в ступнях пульсирующим огнем.

Я не дышал — я хрипел носом, стараясь делать это как можно тише. Первый час тянулся как вечность, я чувствовал, как кровь медленно заполняет ботинки, делая стельки скользкими, когда боль становилась привычной, я заставлял себя слегка перекатиться с носка на пятку.

Хрусь.

Стекло скрежетало по кости, я мычал в кляп, по щекам текли слезы, смешиваясь с потом.

02:15

Температура в каморке начала падать, обогреватель, словно почувствовав угрозу, сам собой отключился, перестав гудеть. Наступила абсолютная, мертвая, звенящая тишина. А затем я услышал его, звук не был похож на шаги, там явно кто-то тащит по асфальту огромный кусок брезента.

Шурх… Шурх…

Оно приближалось к каморке, я замер, перенеся вес на пятки, осколки вошли глубже. В глазах потемнело от боли, сердце колотилось как сумасшедшее, спотыкаясь и пропуская удары.

Шурх…

Звук остановился прямо за дверью, я слышал, как оно дышит, вернее, как оно втягивает в себя звуки, издавая при этом звук, похожий на работу вакуумного насоса, оно очень внимательно слушало. Я закрыл глаза, молясь всем богам, чтобы фея оказалась права, чтобы моя агония была не бесполезной и скрыла меня от этого монстра.

Внезапно дверь каморки слегка завибрировала, что-то мягкое и тяжелое прижалось к металлу. А затем тонкий, как леска, отросток протиснулся сквозь крошечную щель между дверью и косяком. Он был бледно-розовым, полупрозрачным, покрытым крошечными, пульсирующими мембранами.

Отросток заскользил по полу, ощупывая пространство, он искал звук и жизнь. Я стоял в метре от него, кровь в ботинках хлюпнула. Отросток мгновенно дернулся в мою сторону, он поднялся в воздух, извиваясь, как слепая змея, и завис в нескольких сантиметрах от моего колена.

Мембраны на нем бешено пульсировали. Он слушал меня, моё сбивчивое, паническое сердцебиение. Я сделал единственное, что мог, и с силой надавил пятками на стекло. Боль прошила тело насквозь, как удар тока, я чуть не выплюнул кляп, подавив животный крик. Мой пульс сорвался в бешеную, аритмичную пляску.

Отросток замер, он покрутился в воздухе, словно сбитый с толку, повисев так еще секунду, бледно-розовая нить резко втянулась обратно под дверь.

Шурх… Шурх…

Звук волочащегося брезента начал удаляться, но расслабляться было рано. Впереди было еще полночи, и контрольный стук в четыре утра. Я стоял в луже собственной крови, кусая кляп, и готовился к новым часам пытки.

Остаток времени до четырех утра слился в один бесконечный, пульсирующий кошмар. Я потерял счет минутам, мир сузился до размеров моей каморки, до запаха собственного кислого пота и железистой вони крови, пропитавшей носки и стельки ботинок. Мышцы ног сводило судорогой от неестественного напряжения, икры горели огнем, бедра дрожали крупной дрожью, которую я не мог контролировать.

Каждый раз, когда боль притуплялась, когда мозг пытался отгородиться от страданий и пульс начинал выравниваться, я заставлял себя переносить вес.

Хрусь.

Стекло впивалось в истерзанное мясо пяток, я мычал в пропитанный слюной кляп, слезы застилали глаза, превращая желтоватый свет уличных фонарей, пробивающийся сквозь щели жалюзи, в размытые пятна. Это была не просто физическая пытка, а битва с собственным телом, которое умоляло упасть, свернуться в позе эмбриона и закричать во весь голос.

Я смотрел на зеленые цифры электронных часов сквозь пелену слез.

03:50

Мои колени начали подгибаться. Я вцепился побелевшими пальцами в край стола, чтобы не рухнуть, дерево скрипнуло под моими ногтями — этот звук показался мне оглушительным, как выстрел. Я замер, перестав дышать, ожидая, что розовый отросток снова пролезет под дверь, но ничего не произошло.

03:59

Я приготовился, стиснул зубы на кляпе так, что заныли десны, напряг каждую мышцу в теле, превращаясь в статую, пронзенную болью: Тук. Тук. Деликатный стук костяшками пальцев по металлу двери оборвал тишину. Так стучит сосед, который зашел попросить соли. Я не шелохнулся. Тук-тук-тук. Удары стали чуть настойчивее. Затем из-за двери раздался звук моего собственного дыхания, который я издал, когда стекло впервые проткнуло мне кожу. Слухач воспроизводил мои же звуки, этот гандон дразнил меня.

«Леша…» — раздался мой собственный голос, все было идентично, даже тембр. — «Это я, впусти меня, пожалуйста, тут так страшно… я знаю что тебе больно, ты ведь скрывашь меня от себя. Как грубо и не культурно, господин Философ говорил о тебе, ты слишком умный, и точно доживш до 7 ночи. Но… Зачем? Скажи мне… зачем себя так мучать? Ты порезал себе ноги? Или используешь осколоки стекла в ступнях?»

Волосы на затылке встали дыбом, слышать свой собственный голос, умоляющий о помощи с той стороны запертой двери, было невыносимо жутко, особенно когда он все сука знает! Это тварь действительно всё знала, даже приём что я использую. Но почему-то не трогала… разум же, кричал, что это обман, но первобытный инстинкт требовал ответить, спросить, что происходит.

Я вдавил пятки в стекло, острая вспышка агонии выжгла из головы все мысли, кроме одной: молчать. Голос за дверью изменился, он стал ломаться, искажаться, переходя в истеричный, захлебывающийся крик, мой крик.

«БОЛЬНО! СУКА, КАК ЖЕ БОЛЬНО! ОТКРОЙТЕ ДВЕРЬ!»

Слухач синтезировал крик агонии, который я сдерживал всю эту ночь, он орал моим голосом так громко, что стекла в каморке завибрировали. Это была идеальная приманка, любой нормальный человек вздрогнул бы, зажал уши, издал бы хоть какой-то звук в ответ на этот кошмар. Я впился ногтями в столешницу и закрыл глаза, кровь стучала в висках.

Крик внезапно оборвался, наступила мертвая тишина, а затем дверь содрогнулась от чудовищного, сокрушительного удара.

БАААМ!

Металл выгнулся внутрь, петли жалобно заскрежетали, с потолка посыпалась штукатурка, я едва не выплюнул кляп от неожиданности, но в последнюю долю секунды успел сжать челюсти. Мое тело инстинктивно дернулось назад, и осколки с хрустом провернулись в мясе, я замычал, давясь собственными слезами и слюной.

БАААМ!

Дверь от второго удара держалась только на засовах Михалыча, но даже они начали гнуться. Слухач не пытался выломать дверь, ему нужно было меня напугать, выбить из меня любой звук. Я стоял, обливаясь потом, и ждал третьего удара. Но его не последовало, вместо этого раздался знакомый звук волочащегося брезента.

Шурх… Шурх…

Тварь уходила, она проверила меня, потратила свой арсенал звуков и физической силы, но я остался для нее лишь куском безмолвного, агонизирующего железа. Расслаблялся было рано. Я стоял в луже собственной крови еще два бесконечных часа, боль стала тупой и всеобъемлющей. Ноги к этому моменту онемели ниже колен. Я периодически терял сознание на доли секунды, проваливаясь в черную пустоту, и тут же выныривал из нее от очередного укола стекла, когда колени подгибались.

05:50

Свет на улице начал едва заметно сереть.

05:59

Я смотрел на часы, не веря, что этот ад когда-нибудь закончится.

06:00

Гудение обогревателя включилось с громким щелчком, монитор на столе ожил, залив каморку зеленым светом. Я выплюнул прокушенный, окровавленный кляп на стол.

— Аааааа… — хриплый, жалкий стон вырвался из моего изодранного горла. Я разжал пальцы, отпуская столешницу, и просто рухнул на пол.Удар об линолеум выбил из меня остатки дыхания. Я лежал на спине, тяжело, со свистом хватая воздух ртом, каждое движение отзывалось вспышкой боли в изувеченных ступнях. Дрожащими руками я потянулся к шнуркам, расшнуровал правый ботинок, стиснул зубы и стянул его с ноги.

Зрелище было тошнотворным, носок пропитался кровью насквозь, превратившись в багровую тряпку. Я стянул его, пятка представляла собой кровавое месиво, в центре раны торчал кусок окровавленного стекла. Я зажмурился, обхватил осколок пальцами и резко дернул.

Крик боли утонул в утреннем шуме фантомной стройки, который уже начал раздаваться снаружи. Осколок со звоном упал на пол. Из раны толчками пошла темная кровь.

Я проделал то же самое с левой ногой, затем я пополз, оставляя на линолеуме кровавые разводы, достал бинты, сделанные из футболки, бутылку с остатками воды и аптечку, в которой, слава богу, был перекись водорода.

Я поливал раны перекисью, шипя и матерясь сквозь зубы от обжигающей боли, пена пузырилась, вымывая грязь и мелкие осколки, затем я туго перебинтовал обе ступни. Только после этого я позволил себе откинуться на спину и закрыть глаза.

Но я заплатил за это высокую цену, я был покалечен, и едва мог стоять, не то что бегать, а впереди были еще три ночи. Я с трудом подтянулся на руках, сел в кресло и придвинул к себе журнал.

«День 4. Утро, слухач приходит на звук сердца и дыхания. Единственный способ выжить — причинять себе постоянную боль, чтобы сбить ритм, я стоял на битом стекле, мазахизм сработал. Я должен был отключится гораздо раньше, и потерять сознание от болевого шока, но, нет... это место не позволило. Но теперь я инвалид. Если в следующую ночь мне придется бежать — я труп».

После этого, я продолжил заниматься ногами, и нашёл старый добрый Йод, и я вылел его на ноги, йод обжег истерзанное мясо. Я зарычал, впиваясь зубами в собственный кулак, чтобы не сорвать голос, который и так уже превратился в хрип, боль была такой ослепительной, что перед глазами поплыли черные круги. Казалось, плоть шипит и плавится под грубой тканью самодельных бинтов.

— Блять... блять... блять... — монотонно скулил я, раскачиваясь в кресле и баюкая изувеченные ступни.

Оставалось только ждать, ждать «Рабочих», может, у этих призрачных строителей найдется хоть что-то, что поставит меня на ноги? Солнце медленно поднималось над ангарами. Фантомный гул стройки снаружи нарастал, я сидел с закрытыми глазами, прислушиваясь к каждому шороху, пока не уловил знакомый запах — смесь крепкого табака, машинного масла и перегара.

Воздух в каморке уплотнился.

— Ебать-копать... — раздался тяжелый, басистый голос, это был не Михалыч. Голос был гуще, грубее. — Ну и видок у тебя, паря, Михалыч говорил, ты пацан с яйцами, но чтоб настолько...

Прямо передо мной в воздухе вспыхнул огонек сигареты.

— Петрович? — прохрипел я, с трудом разлепляя веки.

— Он самый, — сигарета дернулась, выпуская облако густого дыма. — Пришел посмотреть на героя, который Слухача наебал, слыхали мы, как он тут дверь тебе гнул от злости. А ты, значит, на стекле стоял?

— Выбора не было, — я попытался пошевелить ногой и тут же зашипел от боли. — Но теперь я ходить не могу, если ночью придется бежать — мне пиздец.

Повисла пауза, я слышал только тяжелое, хрипловатое дыхание невидимого рабочего.

— Бежать тебе придется, это к бабке не ходи, — задумчиво произнес Петрович. — Пятая ночь — это время Охотника, он не будет в двери стучать, он тебя выкуривать станет, без ног ты тут и сгниешь.

Воздух рядом со мной пришел в движение, я почувствовал, как невидимые руки грубо, но уверенно легли на мои перебинтованные ступни.

— Эй, осторожнее! — вскрикнул я, пытаясь отдернуть ноги.

— Терпи, салага, — рявкнул Петрович. — Ща мы тебя подлатаем, у нас на стройке и не такое бывало, ваську вон вообще плитой переехало, так мы его за смену на ноги поставили. Правда, он потом всё равно в бетон упал, ну да хуй с ним.

Я почувствовал, как ледяные пальцы разматывают мои окровавленные бинты, холод, исходящий от Петровича, был замораживающим, он проникал прямо под кожу, притупляя адскую боль от йода.

— Так, ну тут всё в мясо, — констатировал невидимый рабочий, осматривая мои раны. — Обычная аптечка тут не поможет, тут нужна наша, пролетарская мазь.

Раздался звук откупориваемой жестяной банки, в нос ударил резкий, тошнотворный запах солидола, дегтя, спирта и чего-то сладковато-гнилостного.

— Что это? — с ужасом спросил я.

— Смазка из Ангара Г, — буднично ответил Петрович. — Ей механизмы мажут, чтоб не ржавели и не ломались, а ты сейчас — сломанный механизм, держись за стол, паря, будет жечь.

Невидимые руки зачерпнули что-то густое и холодное, и в следующую секунду эту массу втерли прямо в мои открытые раны. Я заорал так, что сорвал голос окончательно, это было хуже йода и перекиси. Это было похоже на то, как если бы мне в пятки вбили раскаленные гвозди, а потом пустили по ним электрический ток, моё тело выгнулось дугой, я вцепился в столешницу, отрывая ногти.

— Терпи, терпи! — рычал Петрович, продолжая втирать мазь с нечеловеческой силой. — Она плоть сращивает!

Боль достигла пика, а затем... внезапно начала спадать, жжение сменилось глубоким, пронизывающим холодом, который замораживал нервные окончания, я тяжело дышал, глядя на свои ноги. Черная, блестящая мазь покрывала мои ступни толстым слоем, прямо на моих глазах рваные края ран начали стягиваться. Кожа шипела, пузырилась, но срасталась, оставляя после себя грубые, темные рубцы, похожие на швы от сварки.

— Охуеть... — прошептал я, не веря своим глазам.

— А то! — гордо хмыкнул Петрович, невидимые руки обмотали мои ноги чистыми кусками ткани, которые он достал неизвестно откуда. — Всё, как на собаке заживет, чувствительность, конечно, будет хуевая, как будто в деревянных колодках ходишь, зато бегать сможешь, и прыгать.

Я осторожно опустил ноги на пол. Боли не было, было странное ощущение онемения, словно ступни обкололи новокаином, но они держали мой вес, я встал.

— Петрович... я твой должник, — искренне сказал я, глядя в пустоту.

— Отдашь, когда выберешься, — отмахнулся рабочий, огонек сигареты потух. — Слушай сюда, студент, пятая ночь: Охотник.

Воздух в каморке стал ощутимо холоднее.

— Это не животное и не монстр из тумана, оно человек. Вернее, то, что от него осталось, он был первым охранником на этом объекте, и он сошел с ума. Хозяева оставили его здесь как цепного пса, у него есть ружье, настоящее, блять, ружье, а не твоя пукалка с резинками.

Я напрягся, яеловек с огнестрелом — это гораздо понятнее, чем дымные скаты, но от этого не менее смертоносно.

— Он будет бродить по территории, — продолжал Петрович. — И он будет стрелять во всё, что движется, каморка тебя от пули не спасет — он просто прошьет дверь насквозь картечью, тебе придется выйти.

— Выйти?! Под пули?!

— Да. Потому что если ты останешься внутри — он бросит в окно коктейль Молотова, он любит жареное мясо. Твоя задача — играть с ним в прятки, прячься за ангарами, в тенях, в мусорных баках. И главное — следи за лазером.

— За каким лазером?

— У него на стволе красный целеуказатель, увидишь красную точку на стене или на земле — падай и не отсвечивай. И еще он любит насвистывать, старую такую песенку. Услышишь свист — беги в противоположную сторону.

Шаги Петровича зазвучали по линолеуму, направляясь к двери.

— Удачи, студент, ноги я тебе починил, а вот голову от пули не спасу, не подставляйся.

Дверь каморки хлопнула, и я снова остался один. Я посмотрел на свои перебинтованные, перемазанные черной дрянью ноги. Я мог ходить и мог бегать.

Игра в прятки с вооруженным психопатом, я подошел к столу, открыл дневник и записал всё, что сказал Петрович. Затем достал пистолет, резиновые пули против дробовика, отличный расклад. Я мрачно усмехнулся и начал готовиться к ночи.

Глава 7

Сон сморил меня быстро, черная мазь Петровича действовала как мощный транквилизатор, утягивая сознание в густую, без сновидений темноту. Я проснулся, когда солнце уже начало клониться к горизонту. Часы показывали

16:30

Я сел на краю кресла и осторожно опустил ноги на пол, чувствительность не вернулась — ступни казались чужими, словно к лодыжкам привязали два деревянных полена. Но когда я перенес на них вес и встал, боли не было, вообще. Только тупое давление, я сделал пару шагов по каморке, затем слегка подпрыгнул, держат. Чертова пролетарская магия работала.

«Бегать от стрелка… — мрачно подумал я, разминая затекшие плечи. — Это, конечно, сильно, сафари, блять, устроили».

Я пошарил вокруг мои запасы таяли на глазах, на самом дне, среди крошек от печенья и запасных батареек, я нащупал круглый шарик на пластиковой палочке. Чупа-чупс, клубничный, судя по розовой обертке, идеальная взятка. Я сунул травмат за пояс, накинул куртку и вышел наружу.

Вечерний воздух был прохладным, я направился к уже знакомой куче мусора у забора. Шаги давались легко, хотя походка стала немного дерганой из-за онемевших ступней.

— Эй, Местная! — позвал я, подходя к арматуре. — Вылезай! У меня для тебя подгон, фруктовый, как заказывала.

Из-под куска шифера раздалось недовольное шуршание, а затем показалось тусклое желтоватое свечение. Фея выползла на свет, потирая фасеточные глаза крошечными кулачками, выглядела она помятой, брезентовые лохмотья висели криво.

— Опять ты, дылда, — проскрипела она, зевая так широко, что обнажились ряды острых иголочек-зубов. — Я только-только прикорнула после того, как этот ваш Слепой Слухач всю ночь тут ползал, ну, че принес?

Я достал чупа-чупс, снял обертку и воткнул пластиковую палочку в трещину в бетонном блоке так, чтобы леденец оказался прямо перед ней. Фея замерла. Ее фасетки расширились, она медленно подошла к огромному для нее розовому шару, понюхала его, а затем лизнула.

— Матерь божья… — благоговейно прошептала она, обхватывая леденец всеми лапками. — Клубничная химия. Дылда, да ты просто святой!

Она начала остервенело лизать конфету, издавая неприличные чавкающие звуки.

— Рад, что понравилось, — хмыкнул я, присаживаясь рядом на корточки. — А теперь слушай, мне нужна информация. Рабочий сказал, что сегодня пятая ночь, где будет бывший охранник с дробовиком.

Фея оторвалась от леденца, слизнула розовую слюну с губ и серьезно посмотрела на меня.

— Охотник, значит, да, рабочий не пиздит. Это Паша, первый дурак, который тут работал, когда застройщик только всё это затеял. Паша не выдержал седьмой ночи, кукушка улетела в теплые края, хозяева выжгли из него всё человеческое, оставили только инстинкты и ненависть.

— Как от него спрятаться? Петрович сказал про лазер и свист, но мне нужно знать больше, у него есть слабости?

Фея задумчиво почесала брюшко, не отпуская леденец.

— Слабости? Он человек, дылда, вернее, был им. Он слеп как крот в темноте, поэтому и таскает этот лазерный прицел, если лазер упрется в тебя — ты труп, реакция у него звериная, но у него старая двустволка. Понимаешь?

— Двустволка, — кивнул я, и в голове начал вырисовываться план. — Два выстрела.

— Именно! — фея радостно щелкнула жвалами. — Два выстрела, а потом ему нужно время на перезарядку, секунды три-четыре, он это делает быстро, но это твое окно. Если он выстрелит дуплетом — у тебя будет шанс перебежать в другое укрытие или ну, не знаю, кинуть в него камнем.

Она снова приложилась к чупа-чупсу, но вдруг остановилась и хитро прищурилась.

— И еще одно, дылда, паша — охотник. А охотники любят приманки, он обожает звук бьющегося стекла. Это напоминает ему о том, как он ломал кости Местным, если бросишь бутылку или камень в окно ангара — он пойдет на звук. Он тупой, как пробка, мыслит только рефлексами.

— Понял, отвлекающие маневры и счет выстрелов.

— Да, но помни: он не устает. Он будет искать тебя всю ночь, до самого гудка, и не пытайся запереться в каморке. Он просто закинет туда «коктейль» и будет смотреть, как ты жаришься, выходи на улицу, территория большая, ангаров много. Другие не выйдут, боятся они Пашу… до дури.

Фея обняла чупа-чупс и с натугой потащила его в свою щель под арматурой.

— Бывай, дылда, если переживешь Пашу — я тебе даже зауважаю.

Она скрылась в темноте, оставив меня наедине с моими мыслями, я вернулся в каморку, время неумолимо ползло к полуночи. Я начал готовиться к сафари. Я собрал все пустые стеклянные бутылки, которые нашел в мусорном ведре, и распихал их по глубоким карманам куртки. Это мои приманки, травмат я проверил дважды, резина дробь не остановит, но если я смогу подобраться вплотную во время его перезарядки и выстрелить ему в лицо — это даст мне фору.

Я надел черную шапку, натянул ее на самые брови, лицо намазал сажей, которую наскреб с обгоревшей стены, чтобы не отсвечивать бледной кожей в темноте, куртку застегнул на все пуговицы.

23:50

Я стоял посреди каморки, глубоко дыша, страха не было, вернее, он был, но он трансформировался во что-то другое: в холодную, расчетливую злость, я пиздец как устал быть жертвой. Устал прятаться и трястись, сегодня я тоже буду играть в эту игру. Даже если сдохну, то хотябы красиво.

23:58

Я открыл засовы, дверь тихо скрипнула, выйдя на крыльцо я аккуратно прикрыл ее за собой, не запирая.

00:00

Смена началась. Я спустился с крыльца и сразу же юркнул в густую тень, отбрасываемую Ангаром А, присел на корточки, сливаясь со стеной, деревянные ноги не чувствовали холода бетона.

Минут десять ничего не происходило, а затем, со стороны дальних ворот, где дорога уходила в лес, раздался звук. Медленные, тяжелые шаги подкованных железом сапог: Цок. Цок. Цок.

И тихий, пронзительный свист, мелодия была старой, из какого-то советского мультика, но в этой кромешной тьме она звучала как хороший похоронный марш.

Фью-фью-фьюить…

Я вжался в стену, вдалеке, на сером асфальте центральной аллеи, появилась красная точка. Она нервно дергалась, скользя по стенам ангаров, по ржавым бочкам, по земле, лазерный прицел. Шаги приближались, из мрака вынырнул силуэт. Охотник был огромным, на нем был надет длинный, изодранный кожаный плащ, усеянный какими-то амулетами — костями, птичьими черепами, гильзами. Лица не было видно под широкими полями грязной шляпы, но я видел, как в темноте тускло поблескивают два ствола старой охотничьей двустволки 12-го калибра.

Паша остановился посреди аллеи, красная точка лазера метнулась к моей каморке. Он поднял руку, в ней была зажата стеклянная бутылка с торчащей из горлышка тряпкой. Щелкнула зажигалка, тряпка вспыхнула ярким, желтым пламенем.

Охотник размахнулся и швырнул коктейль Молотова прямо в новенькое окно моей будки. Стекло со звоном разлетелось, бутылка влетела внутрь, и через секунду каморка изнутри озарилась ревущим пламенем, огонь жадно набросился на стол, на кресло, на линолеум.

Если бы я остался там — я бы уже сгорел заживо. Паша стоял и смотрел на огонь, тихо посвистывая, красная точка лазера лениво скользила по земле вокруг горящей будки. Он ждал, когда я выскочу наружу с криками.

Я достал из кармана пустую пивную бутылку, крепко сжал ее за горлышко. Мне нужно было увести его подальше от каморки, в лабиринт между Ангарами В и Г, где было больше укрытий. Я размахнулся и швырнул бутылку высоко в воздух, целясь в металлическую стену Ангара Б, находившегося метрах в сорока от меня.

ДЗЫНЬ!

Стекло разлетелось вдребезги с оглушительным звоном. Свист мгновенно оборвался, силуэт Охотника дернулся. Красная точка лазера молниеносно метнулась в сторону звука, прорезав темноту. Паша вскинул ружье и, не раздумывая ни секунды, нажал на спуск.

БАХ!

Оглушительный выстрел разорвал тишин, сноп искр и дроби ударил в стену Ангара Б, оставив на металле глубокие вмятины. Я, пригнувшись к самой земле, бесшумно перебежал от Ангара А к мусорным контейнерам, деревянные ноги не издали ни звука.

Охотник медленно, хищной походкой двинулся в сторону Ангара Б, водя лазером из стороны в сторону, он искал свою добычу.

«Паркур, ееее, сила в паркуре, блять…» — истерично билась мысль в моей воспаленной голове, пока я на карачках, как гигантский уродливый краб, переползал от мусорных баков за штабель ржавых труб. Моя кукушка уже была того. Я вжался спиной в холодный металл труб, тяжело дыша через рот, красная точка лазера металась по стене Ангара Б метрах в тридцати от меня, паша искал цель.

Именно в этот момент, на грани жизни и смерти, когда любой нормальный человек молился бы или вспоминал маму, мой мозг решил заняться философией.

«Зачем им тут вообще человеческий охранник? — думал я, следя за красным лучом. — Фея сказала, сюда свозят страхи, кошмары, упаковывают их. В Ангаре А — сотни голых ублюдков, которых скаты доят каждую ночь. У них тут промышленное производство эмоций, нахера им я? Живой человек, которого они с первой же секунды пытаются убить?»

Ответ пришел сам собой, холодный и логичный, как выстрел в голову.

Качество.

Те, в Ангаре А — это скот. Их страх тупой, животный, монотонный, это дешевый фастфуд. А я — деликатес. Свободный человек, который борется, который надеется, который придумывает планы, обманывает монстров, терпит адскую боль, чтобы выжить. Мой страх, мое отчаяние, моя воля к жизни — это концентрат, элитный продукт. Каждая моя победа делает следующую дозу страха только острее, они не хотят убить меня сразу. Они хотят выжать меня досуха, наслаждаясь каждым моментом моего сопротивления.

«И почему, сука, я думаю о таком только когда нахожусь на волоске от смерти?» — мысленно усмехнулся я.

Свист возобновился. Фью-фью-фьюить…

Паша понял, что у Ангара Б никого нет. Бутылка была обманкой, красная точка лазера оторвалась от стены и начала медленно, методично сканировать пространство двора, двигаясь в мою сторону. Он шел обратно. Луч скользнул по мусорным бакам, за которыми я прятался минуту назад, затем пополз по асфальту к штабелю труб. Еще пара секунд, и красный свет упрется в мой ботинок.

Пора.

Я достал из кармана вторую бутылку — на этот раз тяжелую, из-под шампанского. Выглянул из-за труб, охотник был метрах в двадцати, огромный силуэт в кожаном плаще.

Я размахнулся и, вложив всю силу, метнул бутылку не в стену, а высоко вверх и в сторону, прямо на крышу соседнего Ангара В. Бутылка описала дугу и с грохотом обрушилась на рифленое железо крыши, звук покатился по ночному воздуху громыхающим эхом.

Охотник среагировал мгновенно, лазер взмыл вверх, ствол двустволки дернулся за ним: БАХ!

Второй выстрел, сноп картечи ударил в край крыши, высекая фонтан искр и ошметков металла, оба ствола пусты. У меня есть три, максимум четыре секунды.

— Погнали, блять! — выдохнул я.

Я сорвался с места, деревянные ноги ударили по асфальту, я выскочил из-за труб и рванул не от него, а по диагонали, пересекая открытое пространство двора, целясь в узкий проход между Ангаром В и Г. Краем глаза я видел, как силуэт в плаще дернулся, ружье переломилось пополам с громким металлическим клацем. Паша не суетился, его движения были отработанными до автоматизма, шелк-щелк — пустые гильзы вылетели на асфальт, рука метнулась к патронташу на груди.

Я летел вперед, размахивая руками, проход был всё ближе: Один. Патроны скользнули в патронники. Два. Ствол захлопнулся. Три. Охотник резко развернулся в мою сторону, красная точка лазера вынырнула из темноты и ударила мне прямо в спину, скользнув между лопаток. Я с разбегу рыбкой нырнул в спасительный мрак узкого прохода между ангарами, сдирая кожу на ладонях и коленях об асфальт.

БАХ!

Заряд картечи ударил в угол бетонной стены ровно в том месте, где секунду назад была моя голова, бетонная крошка брызнула мне за шиворот. Я перекатился, вскочил на ноги и побежал дальше по узкому, темному коридору между гигантскими зданиями.

— Один выстрел! — прошептал я себе под нос, на ходу доставая травмат.

Сзади раздался тяжелый топот, паша бежал за мной. Лазерный луч безумно плясал по стенам прохода позади меня, пытаясь нащупать цель. Проход заканчивался тупиком — высоким забором с колючей проволокой, я сам загнал себя в угол.

Я резко затормозил, подошвы скользнули по влажному бетону, развернулся. В дальнем конце коридора появился силуэт Охотника, красная точка метнулась ко мне и замерла прямо на моей груди, бежать некуда. Я вскинул травмат, целясь в темноту под полями его шляпы, туда, где должно было быть лицо. Паша вскинул двустволку.

И тут я сделал то, чего он точно не ожидал от загнанной жертвы, я не стал уклоняться и падать, я нажал на спусковой крючок и бросился прямо на него, навстречу красному лучу.

БАМ! БАМ! БАМ!

Я высадил три резиновые пули подряд, на бегу, почти не целясь, ориентируясь только на темный провал под полями его грязной шляпы. Первая пуля ушла в молоко, срикошетив от стены, вторая с глухим стуком ударила Охотника в плечо — его даже не качнуло.

Но третья попала точно в цель, голова Паши резко откинулась назад, шляпа слетела, обнажив то, что осталось от его лица — бледную, бугристую массу шрамов без носа и губ, с двумя черными провалами вместо глаз. Резиновая пуля, выпущенная с близкого расстояния, впечаталась прямо в эту изуродованную плоть. Его палец рефлекторно дернулся на спусковом крючке.

БАХ!

Я увидел вспышку пламени из ствола за долю секунды до того, как грохнул выстрел, инстинкт самосохранения, подстегнутый лошадиной дозой адреналина, заставил меня рухнуть на колени и проехаться по асфальту прямо под сноп летящего свинца. Картечь с оглушительным визгом пронеслась над моей головой, разорвав воздух, жар от выстрела опалил мне макушку, в ушах зазвенело так, что я на секунду потерял ориентацию.

Два выстрела, он пуст.

Я не стал тормозить, используя инерцию скольжения, я влетел прямо в его ноги, с силой ударив плечом под колени Охотника. Паша, дезориентированный попаданием в лицо и отдачей собственного выстрела, покачнулся. Его огромная туша, обвешанная костями и гильзами, с тяжелым матом рухнула назад, грохнувшись спиной на мокрый бетон, двустволка со звоном отлетела в сторону.

Я вскочил на ноги быстрее, чем успел осознать, что делаю, перепрыгнул через барахтающегося на земле Охотника, который уже тянулся слепыми руками к моему горлу. Его пальцы, похожие на стальные клещи, скользнули по моей куртке, едва не ухватив за ткань, но я вырвался. Я вылетел из тупикового прохода обратно на широкую аллею, тяжело дыша, левое колено горело огнем — я стесал его в кровь при падении, но мазь Петровича работала исправно.

Сзади, из мрака коридора, донесся яростный, нечеловеческий рев, паша поднимался, раздался лязг переламывающегося ружья. Он перезаряжался, и теперь он был зол. Я огляделся, каморка догорала, освещая площадку дрожащим оранжевым светом. Прятаться там было негде. Ангар А — логово Хозяев. Ангар Б — закрыт. Взгляд упал на ряд старых, проржавевших фургонов без колес, припаркованных возле Ангара Г. Я бросился к ним, нырнул под днище крайнего фургона и вжался в холодную, провонявшую мазутом землю.

Цок. Цок. Цок.

Тяжелые шаги вышли из прохода.

Фью-фью-фьюить…

Свист возобновился, но теперь он был быстрее, красная точка лазера вынырнула из темноты и начала бешено метаться по аллее, прочесывая каждый метр. Я лежал под фургоном, глядя на часы на запястье. Стекло циферблата треснуло во время падения, но цифры были видны.

01:45

Я играю с ним в кошки-мышки меньше двух часов, впереди еще больше четырех. У меня осталось две пустые бутылки для отвлечения и четыре резиновые пули в магазине. Красный луч скользнул по ржавому борту фургона, под которым я прятался, шаги Охотника медленно приближались.

Он не видел меня, но он знал, что я где-то здесь. Я осторожно, стараясь не издать ни звука, вытащил из кармана третью пустую бутылку, если он заглянет под фургон — я кину ее ему прямо в лицо и снова побегу.

— «Хер вы меня догоните, твари», — билась в голове безумная, истеричная мантра под ритм пульса. Красная точка лазера замерла прямо перед моим лицом, осветив грязный асфальт и лужицу мазута.

Сапоги Охотника остановились в полуметре от фургона, я видел его грязные, обмотанные какими-то тряпками голенища. Он принюхивался, или прислушивался, слепой ублюдок чувствовал, что я здесь. Медленно, с пугающей грацией для такой огромной туши, Паша начал приседать. Кожаный плащ зашуршал, стволы двустволки опустились вниз, красная точка лазера скользнула под днище фургона.

Сейчас он меня нащупает лучом. Я сжал горлышко пустой бутылки, замахнулся, лежа на спине, и изо всех сил швырнул ее не в него, а в сторону соседнего фургона, целясь в металлическую рессору.

КРЯК! ДЗЫНЬ!

Стекло с оглушительным треском разлетелось об ржавое железо метрах в пяти правее Охотника.Рефлексы Паши сработали быстрее мысли, он мгновенно выпрямился, ствол метнулся на звук.

БАХ!

Заряд картечи разорвал темноту, прошив борт соседнего фургона насквозь. Я выкатился из-под днища с другой стороны, вскочил на свои нечувствительные деревянные ноги и рванул прочь. Паша услышал шорох моей одежды и топот, он резко развернулся на 180 градусов, даже не целясь лазером, ориентируясь только на звук убегающей дичи.

БАХ!

Второй выстрел грянул мне в спину, я почувствовал тупой, мощный толчок в правое плечо, словно меня ударили бейсбольной битой. Сила удара швырнула меня вперед, я кубарем полетел по асфальту, обдирая локти и лицо.

— Сууука! — вырвался хриплый крик.

Я перекатился на спину, плечо горело наливаясь кипятком. Куртка была разорвана, а ткань стремительно намокала от крови, картечь зацепила меня по касательной, вырвав кусок мяса, но кость, кажется, была цела.

Лязг переламывающегося ружья, он перезаряжался. Я вскочил. Боль отрезвляла, сгоняя остатки паники, оставляя только чистый, первобытный инстинкт. Впереди маячила пожарная лестница, ведущая на крышу Ангара Г.

Я бросился к ней, зажимая кровоточащее плечо левой рукой, добежал, запрыгнул на нижнюю перекладину. Деревянные ступни скользили по ржавому металлу, но я подтягивался на руках, стиснув зубы от боли в простреленном плече. Внизу раздался топот, красный луч ударил в стену ангара, стремительно поднимаясь за мной.

Я перевалился через край крыши ровно в тот момент, когда грянул выстрел. Картечь с визгом отскочила от металлического бортика, осыпав меня снопом искр, я пополз по плоской, покрытой рубероидом крыше, уходя от края.

Внизу раздался яростный рев, паша понял, что добыча ушла наверх. Раздался лязг металла — Охотник полез по лестнице за мной, его огромный вес заставлял ржавую конструкцию стонать и скрипеть. Я поднялся на ноги, крыша Ангара Г была огромной, ровной площадкой, усеянной какими-то вентиляционными коробами и антеннами. В тусклом свете звезд я видел, что она тянется метров на сто, но бежать по прямой было самоубийством — как только он поднимется, я окажусь как на ладони.

Я метнулся к ближайшему вентиляционному коробу, массивному железному ящику размером с микроавтобус, и спрятался за ним. Достал травмат, три патрона... Скрип лестницы прекратился, раздался тяжелый стук сапог.

Фью-фью-фьюить…

Свист разнесся над складами. Ветер подхватил его, искажая и превращая в жуткое завывание, красный луч лазера начал методично разрезать темноту, скользя по вентиляционным коробам. Если он обойдет короб с моей стороны — мне конец, бежать больше некуда. Спрыгнуть с крыши ангара — значит переломать ноги окончательно.

Красный луч скользнул по углу моего укрытия, шаги приближались, я сунул руку в карман. Там оставалась последняя пустая бутылка, бросать ее на крыше было бессмысленно — звук не уведет его далеко. Мой взгляд упал на край крыши, метрах в десяти от меня, там, внизу, стоял мусорный контейнер, в котором я прятался от стаи.

Безумный план созрел за долю секунды, я дождался, когда шаги Охотника зазвучат совсем близко, прямо за углом короба. Я выскочил из укрытия с противоположной стороны и изо всех сил швырнул бутылку вниз, с крыши, целясь прямо в мусорный бак.

ГРОХОТ!

Бутылка попала точно в металлическую крышку контейнера, издав звук, похожий на взрыв петарды. Паша резко развернулся, лазер метнулся в сторону края крыши, откуда донесся звук. Он вскинул ружье, уверенный, что я спрыгнул вниз. А я, не теряя ни секунды, бросился прямо на него.

Он стоял ко мне полубоком, целясь вниз, я подлетел к нему почти вплотную, вскинул травмат и выстрелил ему прямо в колено. Резиновая пуля с хрустом ударила под коленную чашечку, нога подогнулась, и он рухнул на одно колено.

БАХ!

Его палец рефлекторно нажал на спуск, но ствол был опущен, и заряд картечи ушел в крышу, вырвав кусок рубероида в метре от моих ног. Я не стал ждать, пока он опомнится, я с размаху ударил его здоровой ногой прямо в изуродованное лицо, вкладывая в удар весь свой вес.

Паша опрокинулся на спину, выронив двустволку. Я пнул ружье ногой, отправляя его скользить по крыше в темноту, развернулся и побежал. Я бежал к противоположному краю крыши Ангара Г. Там, я помнил, был переходной мостик на крышу соседнего склада.

Сзади раздался нечеловеческий, булькающий рев, но когда я обернулся на бегу, кровь застыла в жилах. Паша не искал двустволку, он вытащил из-за пазухи огромный, зазубренный тесак, похожий на мачете мясника. Красный лазерный целеуказатель был закреплен у него на плече, продолжая светить вперед.

Он бросился за мной с неистовой скоростью, размахивая тесаком.

— Убери этот дрын, Паша! — заорал я в ночное небо, перепрыгивая через вентиляционные трубы, впереди показался узкий металлический мостик, перекинутый над бездной между ангарами. Я влетел на него, доски загрохотали под ногами, доски переходного мостика жалобно скрипели и прогибались под моим весом. Внизу зияла черная пропасть ущелья между ангарами — метров пятнадцать пустоты, на дне которой блестел мокрый асфальт.

Я бежал, задыхаясь, прижимая кровоточащее плечо, в моменте тяжелые шаги сотрясли мостик позади меня, красный луч лазера, закрепленного на его плече, скользнул по моей спине.

— Ррррааааа! — взревел Паша, и я услышал свист рассекающего воздух металла. Я инстинктивно пригнулся и бросился в сторону, впечатавшись здоровым плечом в хлипкие перила мостика. Огромный ржавый тесак со свистом пронесся в миллиметре от моего уха, обдав меня запахом тухлого мяса, и с хрустом вонзился в деревянный настил моста.

Удар пробил доску насквозь и застряло, Паша по инерции подался вперед, навалившись на рукоять тесака, пытаясь выдернуть его из дерева. Мостик под нами угрожающе заскрежетал, металлические тросы, на которых он держался, натянулись до предела.

Я лежал на досках, прямо под его ногами, у меня было два патрона в травмате. Я перекатился на спину, вскинул пистолет и всадил обе пули ему в живот, в упор.

БАМ! БАМ!

Резина отскочила от его кожаного плаща, увешанного костями, как от бронежилета. Паша даже не поморщился, с диким рыком он рванул рукоять на себя. Доска треснула, тесак высвободился. Охотник занес оружие для смертельного удара, красный лазер ослепил меня, ударив прямо в глаза.

Я не мог увернуться, и убежать, вместо того чтобы защищаться, я изо всех сил ударил обеими ногами — не в Пашу, а в проломленную им же доску мостика, прямо в то место, где крепился несущий трос. Дерево, уже ослабленное ударом мачете, не выдержало, доска проломилась окончательно, крепление троса с визгом вырвалось из пазов.

Мостик резко накренился. Паша, занесший тесак над головой, потерял равновесие, его огромная туша качнулась в сторону обрыва. Он взмахнул руками, пытаясь ухватиться за перила, но ржавые прутья просто отломились под его весом.

С булькающим воплем Охотник сорвался вниз. Я вцепился в оставшийся трос мертвой хваткой, повиснув над пропастью, внизу раздался глухой, влажный удар огромного тела об асфальт. И тишина. Я висел на тросе, тяжело дыша, чувствуя, как кровь из простреленного плеча стекает по руке, делая хватку скользкой.

— Сдохни, сука… — прохрипел я.

Я подтянулся, закинул ногу на уцелевшую часть мостика и с трудом перевалился на крышу Ангара В, этот рубероид и подполз к краю, чтобы посмотреть вниз. Паша лежал на асфальте в неестественной позе. Его шея была сломана под прямым углом, из-под шляпы натекла огромная черная лужа, лазер на его плече всё еще работал, упираясь красной точкой в стену ангара. Он не шевелился... я перевернулся на спину и уставился в звездное небо.

04:10

Кажется я его убил... Остаток ночи я провел на крыше Ангара В, я не стал спускаться, продолжая лежал там, зажимая рану на плече куском оторванного рукава, и смотрел, как звезды медленно бледнеют. Тварей на протяжении ночи не было, никто не пришел мстить за Пашу и не пытался достать меня на крыше. Хозяева точно наблюдали, но не вмешивались.

06:00

ТУУУУУУУУУУУУУУ!

Заводской гудок разорвал утреннюю тишину, смена окончена. Я с трудом поднялся на ноги иподошел к пожарной лестнице, где начала спуск вниз. Когда я оказался на асфальте, трупа Паши уже не было, исчез и тесак, и ружье. Осталась только огромная черная лужа крови и разломанный мостик наверху. Уборщики этого места работали оперативно.

Я доковылял до пепелища, которое еще вчера было моей каморкой. Будка выгорела дотла, остался только обугленный металлический каркас. Ни стола, ни кресла, ни мониторов. И моего журнала тоже не было, он сгорел вместе со всем остальным. Я опустился на закопченное крыльцо, достал из кармана мятую пачку сигарет, там оставалась одна. Я закурил, глядя на то, как утреннее солнце освещает территорию складов.

— Ну и дела, студент... — раздался тихий голос Михалыча. — Будку-то мы тебе новую поставим, это не проблема, но Пашу ты зря поколечил.

— Он пытался убить меня, — хрипло ответил я. — Это была самооборона.

— В этом месте нет самообороны, Леша, — вздохнул невидимый Рабочий. — Паша был цепным псом Хозяев, а когда убивают трогают пса... Хозяева спускают с поводка кое-что похуже.

Я затянулся дымом.

— Что может быть хуже вооруженного психопата?

— Шестая ночь, — голос Михалыча стал ледяным. — Ночь Зеркал, они придут за твоим отражением, и если они его заберут ты перестанешь существовать. Готовься, студент, я принесу тебе новую тетрадь. Тебе будет что в нее записать, если выживешь.

Глава 8

Я докурил последнюю сигарету, обжигая пальцы о фильтр, и отшвырнул бычок в лужу крови, оставшуюся от Охотника, михалыч как всегда не обманул. Стоило мне только отвернуться и отойти к ржавым бочкам, чтобы справить нужду, как за спиной раздался оглушительный грохот фантомной стройки. Маты, визг циркулярных пил, лязг кувалд о металл, рабочие взялись за дело с удвоенной яростью.

Через час на месте пепелища стояла новая будка, она отличалась от первого, никакого пластика и дерева. Это был цельнометаллический короб, сваренный из толстых листов корабельной стали, вместо окна — узкая смотровая щель с бронестеклом, дверь напоминала люк банковского хранилища, с тяжелым штурвалом-засовом посередине.

На приваренном к стене железном столике лежал новый монитор, моток серого армированного скотча и чистая общая тетрадь в дерматиновой обложке. Рядом стояла аптечка.

— Отражения, Леша, — прошелестел голос Петровича прямо над моим ухом, заставив меня вздрогнуть. — Сегодня они будут искать твое лицо, спрячь его.

Я остался один, первым делом я открыл аптечку, там оказались антибиотики, обезболивающее в ампулах и нормальные бинты. Я вколол себе дозу прямо в бедро, дождался, пока по телу разольется спасительное тепло, притупляющее пульсирующую боль в простреленном плече, и кое-как перебинтовал рану.

Затем я взял новую тетрадь и ручку, где записал всё что нужно, я захлопнул тетрадь, нужно было действовать. Я не пошел к Фее, во-первых, у меня больше не было сладостей, чтобы оплатить ее консультацию. Во-вторых, я и так понял суть: отражения. Я оглядел свой новый бункер, металлические стены были матовыми, покрытыми грубой серой грунтовкой — в них ничего не отражалось. Стол тоже.

Но оставались две проблемы, первая — бронестекло в смотровой щели. Ночью, когда внутри горит свет (или даже от света монитора), стекло превращается в идеальное черное зеркало. Вторая — сам монитор, пока он выключен, его пузатый кинескоп — это тоже зеркало.

Я схватил моток армированного скотча, оставленный Рабочими, они знали, что делают, я начал методично, полоса за полосой, заклеивать бронестекло изнутри. Я не оставил ни единой щелочки, своими действиями я ослепил себя, отрезав от внешнего мира, но это была единственная защита. Затем я подошел к монитору, заклеивать его было нельзя — мне нужно было следить за камерами. Правила Планировщика никто не отменял, даже если сам Планировщик уже сгнил в одном из ангаров.

Я нашел кусок картона от какой-то коробки, вырезал из него козырек и приклеил скотчем к верхней части монитора, чтобы он отбрасывал тень на экран, минимизируя блики.

19:00

Я сидел в железном ящике, чувствуя себя заживо погребенным, обезболивающее действовало, но вместе с болью оно притупляло и реакцию, в голове стоял вязкий туман. Я сходил в свою машину откуда достал последнюю обойму, против существ из зазеркалья они вряд ли помогут, но без него, я чувствовал себя совсем голым.

23:50

Я повернул тяжелый штурвал на двери, лязгнули стальные ригели, намертво запирая меня внутри.

23:55

Я выключил верхний свет в каморке, осталось только тусклое зеленоватое свечение монитора. Я сел в кресло, надвинул шапку на самые глаза и опустил голову, стараясь вообще не смотреть на экран прямо, ловя картинку только периферийным зрением.

00:00

Шестая ночь началась, первый час прошел в парализующем напряжении. Я ждал ударов в дверь, ждал, что металл начнет плавиться или промерзать, но ничего не происходило.

01:30

Картинка на мониторе (Камера №1, центральная аллея) вдруг мигнула и пошла рябью. Я напрягся, скашивая глаза на экран, по аллее кто-то шел.

Это был не монстр, а человек. Мужчина в грязной, порванной куртке, прихрамывающий на левую ногу, и держался рукой за правое плечо, на котором расплывалось темное пятно. Человек на экране поднял голову и посмотрел прямо в камеру — это был я.

Мой двойник стоял посреди аллеи и смотрел на меня сквозь объектив. Его губы растянулись в неестественной, широкой, абсолютно нечеловеческой улыбке. Затем он поднял руку и поманил меня пальцем.

Шшшшш…

Из динамика монитора раздался звук белого шума, сквозь который пробивался тихий, вкрадчивый шепот:

— Открой

Я вжался в кресло, отворачивая лицо в сторону.

— А вот это видел, — я показал средней палец. Двойник на экране перестал улыбаться, его лицо исказила гримаса ярости, он бросился к камере, и картинка исчезла, сменившись серым снегом помех.

Я тяжело задышал, опять это боль, снова будут играться с моим разумом, температура в бункере резко упала. Изо рта вырвался клуб пара, я услышал звук. Тихий, влажный звук капающей воды.

Кап. Кап. Кап.

Я опустил взгляд на металлический стол, из-за резкого перепада температур на холодной стали начал образовываться конденсат, мелкие капельки воды сливались воедино, образуя небольшую лужицу прямо передо мной. Вода… идеальное зеркало.

В гладкой, дрожащей поверхности лужицы я увидел движение. Там, в отражении, за моей спиной стояла высокая, сотканная из жидкого серебра, безликая фигура. У нее не было черт лица, только гладкая зеркальная маска, в которой отражался мой собственный искаженный затылок.

Серебряная фигура в лужице медленно подняла руки с длинными, тонкими пальцами и потянулась к моей шее. Я почувствовал, как в реальности, в пустом бункере, что-то ледяное и гладкое коснулось моей кожи под воротником куртки.

— Вот же говно! — вырвалось у меня вместе с облачком белого пара. Я не стал оборачиваться. Оборачиваться было нельзя — там никого нет, тварь существует только на границе отражения и реальности. Если я посмотрю назад, я дам ей форму. Вместо этого я с размаху, не жалея отбитой руки, ударил кулаком прямо по лужице конденсата на столе.

Вода брызнула во все стороны мелкими каплями, отражение разбилось на десятки искаженных осколков. Ледяная хватка на моей шее мгновенно исчезла, из динамика монитора (который всё еще показывал серый шум помех) вырвался пронзительный, металлический визг, от которого заложило уши. Тварь потеряла контакт. Я вскочил с кресла, тяжело дыша, сжимая в руке травмат, хотя понимал его абсолютную бесполезность.

— Ничего лучше не могло придумать… — прошипел я, вытирая мокрый стол рукавом куртки, чтобы лужа не собралась снова.

Но радоваться было рано, холод в бункере усиливался, стены из корабельной стали, еще недавно бывшие матовыми и сухими, начали стремительно покрываться испариной, капли воды сливались в ручейки, ручейки — в сплошную влажную пленку. Мой глухой железный ящик, превращался в одну сплошную зеркальную комнату.

В тусклом зеленом свете монитора я увидел, как на влажных стенах вокруг меня начинают проступать силуэты. Сначала смутные, размытые, но с каждой секундой они становились всё четче. Десятки серебряных, безликих фигур стояли вокруг меня в отражениях на стенах. Они беззвучно водили гладкими головами, их длинные ртутные пальцы царапали поверхность металла с той стороны, издавая мерзкий, скрежещущий звук.

— Ты… — зашептал хор голосов из динамика, голоса были разными: мужскими, женскими, детскими. Все они сливались в единый гипнотический гул. — Посмотри на нас, подари нам свое лицо. Мы так долго были никем…

Одна из фигур в отражении на стене прямо передо мной медленно подняла руку, и в этот же момент я почувствовал, как невидимые ледяные иглы впились в мой правый бок. Другая фигура потянулась к моему лицу — и холодные пальцы сдавили мне подбородок. Они просачивались сквозь влагу, их было слишком много.

Я бросился к стене, бить по ней было бесполезно — сталь не разобьешь. Нужно было убрать отражающую способность. Я схватил моток армированного скотча и начал судорожно лепить полосы прямо на влажный металл. Скотч скользил, отклеивался, не желая держаться на воде.

Серебряные пальцы на моем горле сжались сильнее, дышать стало тяжело.

— Хрен вам… — прохрипел я.

Я отбросил бесполезный скотч, взгляд заметался по каморке, аптечка. Я схватил пластиковую коробку, вытряхнул всё содержимое на стол, на дне лежал тюбик с мазью Вишневского и пузырек с зеленкой. Я зубами сорвал крышку с зеленки и плеснул изумрудную жидкость прямо на стену, туда, где стояла самая четкая фигура, затем выдавил мазь на ладонь и начал бешено размазывать эту липкую, вонючую дрянь по металлу.

Там, где металл покрывался грязными, матовыми разводами, серебряные силуэты с визгом растворялись, теряя связь с моей реальностью. Но стен было четыре, плюс потолок, плюс пол.

Хватка на моем теле усиливалась,.меня дергали за одежду, царапали кожу сквозь ткань. Я чувствовал, как меня пытаются разорвать на части невидимые руки. Зеленка кончилась. Мазь тоже.

Я упал на колени, левое, стесанное об асфальт, взорвалось болью. И эта боль дала мне идею. Я сорвал бинт с простреленного плеча, кровь, которая только-только начала сворачиваться, хлынула с новой силой.

Я зачерпнул собственную кровь здоровой рукой и начал мазать ею стены, я ползал по полу, оставляя кровавые отпечатки ладоней на влажном металле. Я размазывал сажу с лица, грязь с ботинок — всё, что могло сделать поверхность тусклой. Визг из динамика стоял невыносимый. Твари в зазеркалье бесновались, видя, как закрываются их окна в мой мир.

— Хотите меня, там получайте! — орал я, размазывая кровь по стальной двери.

Наконец, стены были покрыты хаотичным узором из зеленки, мази, крови и грязи, ни одного чистого участка, способного отразить свет. Хватка невидимых рук исчезла, температура в бункере начала медленно подниматься.

Я обессиленно привалился спиной к двери, тяжело дыша, руки были по локоть в крови, Я перевел взгляд на часы: 03:15

Я отбил атаку, но оставался еще один источник опасности: Монитор. До этого момента он показывал серый шум, и его свет был тусклым. Но после моего кровавого зрелища, экран мигнул и погас. А затем включился снова, залив каморку ярким, слепящим белым светом.

На экране появилось мое здоровое лицо., глаза были широко открыты, в них не было ни страха, ни усталости. Только холодная, расчетливая пустота. Это было Идеальное Отражение, Альфа этой стаи.

— Ты испортил комнату, Алексей, — произнесло Отражение моим голосом, но без единой эмоции, губы на экране двигались синхронно со словами. — *Но ты забыл про меня, давай уже покончим с этим, ты держался слишком долго, дальше чем другие. Философ не оставивит тебя в покое. Лучше уйти на своих условиях, чем сдохнуть, согласен?

Свет от монитора был таким ярким, что он пробивался сквозь зажмуренные веки, я чувствовал, как этот свет физически тянет меня к себе. Мои ноги, против моей воли, начали разгибаться, я поднимался с пола, как марионетка на ниточках.

— Отдай мне свое место, и я защищу твое тело.

Я сделал шаг к столу, моя рука потянулась к экрану. Если я коснусь его — мы поменяемся местами, я останусь по ту сторону стекла, в холодной пустоте, а эта тварь выйдет наружу в моем теле.

«Уничтожь зеркала», — приказал я себе.

Я из последних сил, преодолевая сопротивление собственных мышц, которые подчинялись гипнозу Отражения, выхватил из-за пояса травмат. Я не стал стрелять в экран — резиновая пуля просто отскочит от толстого стекла кинескопа. Я перехватил пистолет за ствол и со всего размаху, вкладывая в удар всю свою ярость, отчаяние и боль в простреленном плече, ударил тяжелой рукоятью прямо в центр экрана.

КРАК!

Стекло кинескопа не выдержало, оно с громким хлопком взорвалось внутрь себя, искры брызнули во все стороны, запахло горелой проводкой. Идеальное Отражение исказилось в гримасе невыносимой агонии:

— Зря ты так Леша… ты даже не представляешь, что будет дальше… учесть хуже смерти... - оно и исчезло во вспышке короткого замыкания, а свет погас.

Бункер погрузился в абсолютную, непроглядную, черную тьму. Я выронил пистолет и рухнул на пол, задыхаясь.. Монитор был уничтожен, я больше не мог видеть, что происходит снаружи, это фактически нарушило главное правило охранника — я перестал наблюдать за территорией.

Но мне было плевать, я свернулся калачиком на холодном, грязном полу, прижимая к груди кровоточащее плечо. В этой кромешной тьме не было отражений, и мне в ней было спокойнее чем при свете...

Остаток ночи я провел в полубреду, я слышал, как снаружи, по стальным стенам бункера, скребутся десятки когтей. Я слышал вой стаи, тяжелые шаги Начальника, гул автомата с газировкой. Они все пришли к моему убежищу, они знали, что я слеп, они пытались прорваться. Дверь содрогалась от ударов. Металл стонал, но сварные швы Рабочих держали намертво.

06:00

Я не видел часов, я понял, что смена окончена, только когда сквозь щели вокруг двери пробился тусклый серый свет утреннего солнца, а снаружи раздался спасительный гудок и маты фантомных строителей. С трудом я поднялся, цепляясь за стол. Нашарил в темноте штурвал двери и повернул его. Ригели со скрипом отошли. Я толкнул тяжелую дверь и вывалился на крыльцо, жмурясь от яркого света.

Я был похож на кусок сырого мяса, извалянный в грязи и зеленке. Плечо горело, деревянные ноги гудели. Я сел на ступеньки и посмотрел на территорию, она была пуста и безмятежна, а впереди был седьмой день, и седьмая ночь.

Финал.

«Как же я устал, правда…» — прошептал я в пустоту, глядя на свои дрожащие, перемазанные засохшей кровью, зеленкой и грязью руки. Сил не было, вообще. Казалось, что если я сейчас закрою глаза, то просто растворюсь в утреннем тумане, стану еще одним призраком этой проклятой промзоны. Каждая мышца в теле кричала от боли, простреленное плечо дергало, ног вообще не чувствал.

Я сидел на крыльце своего стального бункера, привалившись затылком к холодному металлу, и тупо смотрел на серый асфальт. Если верить правилам, завтра утром, в 06:01, дорога должна меня выпустить, но до этого «завтра» была еще Седьмая Ночь. Ночь, когда за мной придет Философ со своей свитой, а я даже не мог стоять ровно.

Воздух рядом со мной уплотнился, запахло дешевыми сигаретами без фильтра и крепким черным чаем.

— Видок у тебя, студент, краше в гроб кладут, — раздался тихий, почти сочувствующий голос Михалыча.

Я даже не повернул головы.

— Я больше не могу, Михалыч, — хрипло выдавил я. — Я пуст, тело сломано, монитор я разъебал, как я буду смотреть за территорией?

Раздался тяжелый вздох, невидимый рабочий сел рядом со мной на ступеньку — я почувствовал, как прогнулся металл.

— Монитор мы тебе новый поставим, это говно вопрос, и стекло в бронедвери заменим на нормальное, не отражающее. Мы, строители, свои косяки исправляем быстро, — Михалыч помолчал. — Но вот с остальным… тут ты прав, паря, ты выжат.

В воздухе материализовалась помятая алюминиевая фляжка и легла мне на колени.

— Пей, это не пиво, а спирт с настойкой из корней, что бабка Петровича еще в семидесятых делала, боль снимет, мозги прочистит.

Я дрожащими пальцами открутил крышку и сделал глоток, жидкость обожгла горло жидким огнем, прокатилась по пищеводу и взорвалась в желудке. Я закашлялся, из глаз брызнули слезы, но через секунду по телу действительно разлилось мощное, пульсирующее тепло. Боль в плече отступила на задний план, уступив место странной, звенящей ясности ума.

— Спасибо, — выдохнул я, возвращая фляжку в пустоту.

— Слушай сюда, студент, — голос Михалыча стал предельно серьезным, без привычных шуточек. — Седьмая ночь, егодня Хозяева откроют все ангары, вообще все.

Я поперхнулся воздухом.

— Все?

— Да, и Ангар А с голыми, и Ангар Б с инвентаризацией, и даже Ангар Д, куда мы сами боимся заглядывать. Вся эта пиздобратия вывалится на улицу, они будут искать тебя, но это полбеды.

Огонек невидимой сигареты нервно замерцал.

— Главная проблема — это Философ. Ты его оскорбил, ты в него стрелял, собака придет за тобой лично, и сломает твой разум.

— Пусть попробует, — огрызнулся я, чувствуя, как спирт придает мне ложной храбрости. — Я уже всё видел.

— Нихера ты не видел! — рявкнул Михалыч. — Он не будет пугать тебя монстрами, он будет бить в твое прошлое, он вытащит из твоей головы тех, кого ты не смог спасти, тех, перед кем ты виноват. И они будут просить тебя открыть дверь.

Я сглотнул, в голове тут же всплыло лицо матери, которая умерла в больнице, пока я учился в другом городе, я не успел попрощаться. Философ знал об этом, он говорил об этом в первую ночь.

— Что мне делать? — тихо спросил я.

— Не верить, — отрезал рабочий. — Что бы ты ни увидел в монитор, кто бы ни стучал в дверь, чьим бы голосом они ни молили — это не они. Если ты откроешь дверь — они сожрут твою душу, а тело оставят бродить вокруг ангаров.

Шаги Михалыча зазвучали по крыльцу, удаляясь к двери бункера.

— Иди спи, студент. Мы пока тут всё приберем. И...

Я поднял глаза на пустоту.

— Удачи тебе, если выживешь — с тебя ящик лучшего нефильтрованного.

— Договорились, Михалыч.

Я с трудом поднялся и зашел в бункер, внутри уже кипела невидимая работа. Осколки кинескопа исчезли, на столе стоял новенький, плоский ЖК-монитор, стены были очищены от моей крови и грязи, покрыты свежей, абсолютно матовой черной краской.

На столе лежала новая тетрадь.

Я рухнул в кресло, спирт Петровича действовал, давая короткую передышку от агонии, я взял ручку, и написала что мог... вообще все, может это кому-то пригодится. Я закрыл тетрадь, положил голову на руки и провалился в тяжелый, искусственный сон, вызванный спиртом.

Сон был глубоким, но не принес настоящего отдыха, я проснулся от того, что затекли руки, на которых я лежал. В бункере было темно и холодно, часы на стене показывали 17:45 До начала конца оставалось чуть больше шести часов.

Я медленно поднял голову, разминая шею, действие бабкиного спирта закончилось, и боль вернулась, хоть и не такая острая, как раньше. Тело гудело, напоминая о каждой ране, каждом ушибе и каждом порезе. Я пододвинул к себе мешок. Нужно было проверить, что у меня осталось. На самом дне, забившись в шов, лежал маленький, помятый бумажный пакетик. Обычный порционный сахар из какой-то дешевой забегаловки, где я пил кофе, наверное, еще в прошлой жизни... до всего этого дерьма, я даже уже не помню...

Я покрутил пакетик в пальцах.

Последний, кого я хотел навестить перед тем, как запереться в бункере навсегда, была Местная. Эта светящаяся, матерящаяся муха-мутант сделала для моего выживания не меньше, чем призрачные Рабочие. Она дала мне знания, а знания здесь — единственное настоящее оружие.

Я сунул пакетик сахара в карман, накинул куртку, стараясь не тревожить простреленное плечо, и вышел на улицу. Вечер опускался на промзону серым, тяжелым саваном, воздух был неподвижен, фантомная стройка уже стихла, словно Рабочие тоже готовились к грядущей буре и ушли пораньше.

Я доковылял до знакомой кучи строительного мусора у забора.

— Эй, мелочь! — негромко позвал я, голос всё еще хрипел. — Дылда пришел, вылезай.

Долгое время ответом мне была лишь тишина, я уже подумал, что она ушла прятаться перед Жатвой, но тут из-под куска ржавого шифера показалось слабое, болезненно-желтое свечение. Фея выползла наружу, она выглядела изможденной как и я, одно крыло безвольно волочилось по бетону, фасеточные глаза потускнели.

— Чего тебе опять надо, примат? — слабо проскрипела она, усаживаясь на край кирпича. — Я думала, ты сдох, Паша стрелял так, что у меня тут земля тряслась.

— Не дождешься, — усмехнулся я, присаживаясь перед ней на корточки. — Я пришел сказать спасибо.

Фея удивленно дернула усиками.

— Спасибо? Мне? Ты точно головой не поехал, дылда?

— Если бы не ты, я бы сварился в красном тумане во вторую ночь, или меня бы раздавил Слепой Слухач в четвертую, ты помогла мне выжить.

Я достал из кармана бумажный пакетик, надорвал уголок и аккуратно высыпал горку белых кристалликов прямо на бетон перед ней.

— Это сахар, настоящий, не та химия что я приносил.

Местная замерла, глядя на белую горку, затем она медленно протянула когтистую лапку, подцепила один кристаллик и отправила в пасть, её глаза на мгновение вспыхнули ярче.

— Чистая глюкоза... — прошептала она, и в ее скрипучем голосе послышалось что-то похожее на благоговение, она упала на колени перед горкой сахара и начала жадно слизывать его. Я смотрел на нее, чувствуя странную, неуместную в этом аду грусть.

Мы оба были заложниками этого места, я — охранником, она — существом. Слизав половину, фея остановилась, она подняла на меня свой немигающий взгляд.

— Седьмая ночь, дылда.

— Знаю, откроются все ангары.

— Ангары — это мясо, — отмахнулась она, вытирая мордочку. — Они тупые, будут бродить вокруг, искать тепло, твоя новая будка из стали, они ее не прогрызут. Самая большая проблема — это Псина.

— Философ... Михалыч сказал, он будет бить по мозгам, показывать мне тех, перед кем я виноват.

Фея кивнула, и ее свечение стало тревожно-оранжевым.

— Он не просто показывает, Леша. Он заставляет тебя верить, вытащит из тебя самую глубокую боль. Ты услышишь голоса своих мертвецов, увидишь их лица в мониторе. Они будут плакать, умолять. И знаешь, что самое страшное?

Я покачал головой.

— В какой-то момент ты подумаешь: "А вдруг это правда они? Вдруг это место держит их души, и я могу их спасти, если открою дверь?" — фея подалась вперед. — Это ложь! Это всегда ложь! Собака питается твоим чувством вины. Если ты пустишь слезу, если твое сердце дрогнет — он почувствует слабину и выломает дверь.

Она сгребла оставшийся сахар в кучку и прижала к груди.

— Не верь своим глазам, не верь своим ушам, и главное, дылда... не верь своим слезам, заморозь себя изнутри, стань пустым.

Она начала медленно пятиться в темноту под шифером.

— Прощай, Леша, если завтра в шесть ноль одна утра дорога тебя выпустит... не оборачивайся, просто жми на газ и забудь это место. А если нет, то буду рада тебя снова увидеть, как и все рабочие.

— Прощай, мелочь, — тихо ответил я. Даже не обращая внимания на послание слова, так как мое время уже не исходе, свечение от феи погасло.

Я поднялся, чувствуя, как деревянные ступни тяжело ступают по асфальту, и побрел обратно к своему стальному бункеру.

Где , сжал кулаки, осталось этому месту отдать только одно... мое соболезнование, и эмоции к близким. Я сел в железное кресло, глядя на пустой экран нового монитора, и думал. Думал о том, как оказался здесь, как жрал стекло, истекал кровью, стрелял в изуродованные лица и прятался в грязи.

«Я слишком много пережил, чтобы сдаться на последнем моменте», — эта мысль билась в висках ровным, чеканным ритмом.

Страх выгорел дотла, осталась только холодная, кристально чистая ярость. Если мне суждено сдохнуть в этой стальной коробке, я не буду скулить и плакать, я не буду молить о пощаде. Если эта ебаная говорящая псина или любая другая тварь прорвется внутрь, я буду драться. Я вырву им кадыки зубами, я выгрызу им яйца, я буду рвать их плоть голыми руками, пока мое сердце не остановится, если умирать — то с песней, хорошим матом, и кровью на губах.

Я проверил штурвал на двери, заперто намертво. Я проверил аптечку, пусто.

Я погладил холодный металл пустого травмата, оружия больше нет. Мое оружие теперь — это мой разум и моя ненависть. Я включил монитор, камеры работали идеально, показывая пустую, погруженную в вечерний мрак территорию. Я закрыл глаза, сделал глубокий вдох и приказал себе: «Никого чувства вины и эмпатии».

23:59

Я открыл глаза и уставился в монитор.

00:00

Вместо привычного гудка начала смены над промзоной взвыла сирена, это был пронзительный, вибрирующий вой, похожий на сигнал воздушной тревоги, от которого содрогнулись толстые стальные стены моего бункера.

На мониторе я увидел, как гигантские створки Ангара А медленно, со скрежетом поползли в стороны, оттуда хлынул бледный, копошащийся поток, сотни голых, изувеченных тел, слепых и зашитых, вывалились на асфальт, как опарыши из вспоротого трупа, они текли сплошной массой, заполняя центральную аллею.

Камера №2 показала Ангар Б, ворота с грохотом рухнули на землю, из темноты склада начали выползать бесформенные, пульсирующие горы плоти, склеенные из десятков человеческих тел, они чавкали, оставляя за собой широкие полосы слизи.

Открылся Ангар В, оттуда вырвалась стая тех самых гиен с человеческими лицами, с которыми я столкнулся во вторую ночь, их были десятки. Они с визгом и хохотом бросились в толпу голых людей, разрывая их на куски прямо на ходу.

Над всем этим хаосом в небе закружили гигантские дымные скаты — Хозяева. Они пикировали вниз, высасывая жизнь из тех, кому не посчастливилось оказаться на их пути. Территория превратилась в филиал ада, мясорубка из плоти, крови, дыма и безумия.

Но они не шли к моему бункеру, они были заняты друг другом, праздновали самую большую Жатву. Я сидел, вцепившись в подлокотники, и смотрел на эту бойню, не отрывая взгляда, сирена на секунду оборвалась, прерываемая только чавканьем и хрустом костей снаружи.

А затем свет в бункере замигал, монитор пошел рябью, ну вот и он...

Скряб… Скряб…

Тяжелые когти царапнули стальную дверь.

— Здравствуй, Алексей, — раздался в моей голове низкий, бархатный, вибрирующий голос Философа, прямо в моем мозгу, обволакивая мысли липким холодом. — Я обещал, что приду. Какая прекрасная ночь для того, чтобы подвести итоги, не правда ли?

Я улыбнулся, глядя прямо перед собой.

— Пошел нахуй, шавка, — тихо пробормотал я вслух.

Пес за дверью тихо, рокочуще рассмеялся.

— Какая бравада, какая ярость, ты думаешь, твоя злость тебя спасет? Злость — это эмоция, Леша, а там, где есть эмоции, есть трещины.

Изображение на мониторе исказилось, камеры отключились, вместо двора, заполненного монстрами, на экране появилась больничная палата. Тусклый свет люминесцентных ламп, писк кардиомонитора. На кровати, опутанная трубками, лежала иссохшая, бледная женщина.

— Ты помнишь этот день? — ласково прошептал Философ. — Ты был на учёбе, дописывал важный диплом, решил, что успеешь приехать завтра. Но завтра не наступило.

Женщина на экране медленно повернула голову, её глаза, впалые и полные слез, посмотрели прямо на меня сквозь экран.

— Леша... — ее голос, слабый и надломленный, раздался из динамика, это был ее настоящий голос, без искажений. — Сынок... почему ты не приехал? Мне было так страшно одной...

— Это не ты, — прохрипел я, впиваясь ногтями в ладони до крови. — Это морок, иллюзия.

— Она ждала тебя до последнеговздоха, — продолжал давить голос пса. — Она смотрела на дверь, а ты пил шампанское празднуя окончание учебы.

— Леша... — женщина на экране протянула дрожащую, исколотую капельницами руку к стеклу монитора. — Пожалуйста... открой дверь, пусти меня, мне так холодно в этой земле... я хочу обнять тебя.

В горле встал комок, глаза предательски защипало, иллюзия была слишком идеальной. Боль, которую я прятал глубоко внутри все эти годы, вырвалась наружу, разрывая грудную клетку.

— Всего один поворот штурвала, Леша, — шептал Философ. — И ты сможешь попросить у нее прощения, искупиш свою вину.

Моя рука, дрожа, сама собой потянулась к штурвалу на двери, пальцы коснулись холодного металла.

— Лешенька... — плакала мать на экране.

«Если ты пустишь слезу, если твое сердце дрогнет — он почувствует слабину и выломает дверь», — прозвучали в голове слова феи.

Я замер, посмотрел на свои пальцы, лежащие на штурвале, затем посмотрел на экран, вспоминая ВСЁ что было. Пошло оно все в зад... это не моя мать, а кусок гниющего мяса, который притворяется ею, чтобы сожрать меня, я резко отдернул руку от двери. Сжал кулак и изо всех сил ударил им по столу.

— МОЯ МАТЬ МЕРТВА! — заорал я во всё горло, срывая голос, глядя прямо в глаза иллюзии на экране. — ОНА МЕРТВА, А ТЫ — ЕБАНАЯ ПСИНА-МУТАНТ! ТЫ НЕ ПОЛУЧИШЬ МЕНЯ, СУКА!

Я плюнул прямо в экран монитора.

— ДАВАЙ! — орал я, брызгая слюной. — ЛОМАЙ ДВЕРЬ! ЗАХОДИ! Я ВЫРВУ ТВОЮ ЧЕРНУЮ ПАСТЬ И ЗАСУНУ ТЕБЕ В ЖОПУ! Я ТЕБЯ НА КУСКИ ПОРВУ!

Изображение матери на экране исказилось, ее лицо потекло, превращаясь в серую массу помех. Снаружи раздался оглушительный, яростный рев, от которого затряслись стены бункера. Философ понял, что его фокус не сработал.

БААААМ!

Чудовищный удар обрушился на стальную дверь, металл застонал, но выдержал.

БААААМ!

— ДАВАЙ, БОЛЬШОЙ МАЛЬЧИК! — хохотал я, чувствуя, как по щекам текут слезы ярости, а не горя, я стоял посреди каморки, расставив деревянные ноги, сжав кулаки, готовый к смерти. — ИДИ СЮДА!

Дверь выгнулась внутрь, сварные швы заскрежетали. Ночь только началась, и я собирался дорого продать свою жизнь.

Глава 9

БААААМ!

Третий удар был такой силы, что с потолка сорвался плафон и с дребезгом рухнул мне под ноги, погрузив бункер в полумрак, освещаемый только мерцающим снегом помех на мониторе. Толстенная корабельная сталь двери прогнулась внутрь пугающим пузырем, штурвал жалобно скрипнул, повернувшись на пару миллиметров.

Но мне было плевать, страх который выедал меня изнутри все эти шесть ночей — исчез. На его месте пылал чистый, первобытный пожар, я чувствовал себя живым как никогда. Каждая клетка моего истерзанного тела вибрировала от переизбытка адреналина.

— Ну же! — ревел я, перекрывая грохот снаружи. — Что, зубки обломал?!

Скряб… Скряб… ХРЯСЬ!

Когти Философа, способные, видимо, рвать броню, вгрызались в металл. Звук был невыносимым, от него ныли зубы и кровоточили десны, я образовавшуюся микроскопическую щель между косяком и выгнутой дверью пробился запах гнилой земли.

— Ты сгниешь здесь, кусок мяса! — прогрохотал голос пса, но теперь в нем не было бархатной вкрадчивости, только слепая, животная ярость. Он терял контроль, песе не смог сломать мой разум, и теперь пытался сломать мою клетку. — Я выпью твой костный мозг!

— Я его поперчу! — истерично расхохотался я, подходя вплотную к выгнутой двери, я ударил по ней кулаком изнутри. — Рабочие строили! На века, блять!

И это была правда, Петрович и Михалыч знали свое дело, сталь стонала, гнулась, но не рвалась. Философ бесновался. Он бил в дверь всем своим огромным весом, царапал стены, выл так, что у меня лопались капилляры в глазах. К его атакам присоединились и другие. Я слышал, как в стены бункера врезаются десятки тел — те самые «бройлеры» из Ангара А, которых пес, видимо, согнал в стаю, чтобы пробить мою защиту массой.

Бункер ходил ходуном, меня швыряло от стены к стене, я падал на деревянные, бесчувственные ступни, поднимался, стирал кровь с лица и снова смеялся. Я смеялся им в лицо, упиваясь их бессилием.

03:00

Атака не прекращалась ни на секунду, воздух внутри накалился, дышать стало тяжело из-за пыли и запаха горелой проводки от разбитого плафона. Я сидел на полу, привалившись к ножке стола, и просто слушал эту симфонию разрушения. Мой разум был чист, тллюзий больше не было, собака поняла, что фокусы с чувством вины на мне больше не работают.

04:30

Удары стали реже, стая снаружи выдыхалась, или, возможно, Хозяевам надоела эта возня, и они начали пожирать тех, кто толпился у моей двери, звуки рвущейся плоти и визг гиен смешались с рыком Философа, кажется кому-то было Бобо...

05:45

Хмммммп... Тишина, внезапная, оглушительная тишина обрушилась на промзону. Ни скрежета, ни воя, ни ударов, только мое собственное дыхание. Я с трудом поднял голову и посмотрел на наручные часы, стекло было разбито, но стрелки шли.

05:55

Пять минут.

Я заставил себя встать, деревянные ноги слушались с трудом, простреленное плечо онемело окончательно. Я подошел к двери, штурвал был погнут, ригели заклинило намертво.

— Эй, строители... — прохрипел я пересохшим горлом. — Если вы меня слышите... открывайте.

06:00

ТУУУУУУУУУУУУУУ!

Заводской гудок взревел, в ту же секунду погнутый штурвал на двери сам собой, с громким металлическим лязгом, провернулся. Ригели отстрелили назад. Тяжелая бронедверь со скрипом приоткрылась, впуская внутрь полоску серого, холодного утреннего света. Я толкнул ее плечом и вышел на крыльцо.

Территория складов была девственно чистой, ни трупов, ни крови, ни монстров. Ангары стояли закрытыми, как ни в чем не бывало, в антомная стройка молчала.

Хлоп. Хлоп. Хлоп.

Звук медленных, размеренных аплодисментов раздался откуда-то справа, со стороны пустой дороги на выход. Раньше я, наверное, подпрыгнул бы до небес или бросился бы обратно в спасительную темноту бункера. Но сейчас во мне не осталось ни капли страха, мои нервные окончания просто выгорели, оставив после себя лишь тупое, циничное безразличие.

Я медленно, со скрипом в шейных позвонках, повернул голову. Метрах в десяти от крыльца стоял мужчина, на нем был безукоризненно скроенный темно-серый костюм-тройка, который выглядел здесь, среди ржавчины и бетона, как бриллиант в куче навоза. На голове покоилась элегантная фетровая шляпа, скрывающая верхнюю часть лица в тени полей, а обеими руками в безупречно белых перчатках он опирался на трость с набалдашником в виде серебряного черепа.

— Неплохо, очень, очень неплохо, — произнес он, этот голос я узнал его мгновенно. Это был тот самый голос, кто нанял меня на эту чертову работу. — Первый выживший охранник за... впрочем, неважно за сколько лет.

Я сплюнул густую, вязкую слюну с привкусом крови прямо на асфальт и уставился на него своими воспаленными, красными глазами.

— Ты еще кто такой? — мой голос был похож на скрежет наждачки по металлу.

Мужчина чуть приподнял голову, под полями шляпы блеснула холодная, вежливая улыбка.

— Ты уже всё понял, Алексей, я твой наниматель, и, по совместительству, владелец данного помещения, можно сказать землевладельц, основатель данного предприятия, — он сделал изящный жест рукой в белой перчатке, обводя мою искореженную, залитую зеленкой и кровью каморку, а затем и всю территорию складов.

Я издал короткий, лающий смешок, от которого ребра отозвались острой болью.

— Ты владеешь каморкой охранника? Поздравляю с успешными инвестициями в недвижимость.

Улыбка нанимателя стала чуть шире, он ничуть не оскорбился. Скорее, мой сарказм его забавлял.

— Можно сказать и так, я наниматель, совладелец и владелец, лучший логист, доставщик людей, если угодно. Я тот, кто обеспечивает бесперебойную поставку сырья на это предприятие. И, признаюсь, ты оказался самым качественным материалом в моей практике. У тебя ведь накопилось много вопросов, не так ли? Можешь задавать, сегодня я отвечу на все.

Я привалился здоровым плечом к косяку бронедвери, чувствуя, как деревянные ступни гудят от усталости.

— И с чего такая невиданная щедрость? — прищурился я. — В контракте наврядли есть пункта про пресс-конференцию после смены.

— Считай это бонусом за перевыполнение плана, — мужчина сделал пару шагов вперед, и его дорогие кожаные туфли бесшумно ступили на грязный асфальт. — Видишь ли, Алексей, те существа, которых ты здесь встретил... Хозяева, Философ, даже этот несчастный Паша... они питаются эмоциями. Страхом, отчаянием и болью. Это их пища, валюта, самый лучший наркотик, обычно люди ломаются на вторую, максимум на третью ночь. Их страх становится пресным, монотонным, как дешевый фастфуд.

Он остановился в пяти шагах от меня и оперся на трость.

— Но ты сопротивлялся, так много боролся, и боже... как же ты все ненавидел. Твой страх был приправлен яростью, надеждой и неистовой жаждой жизни, ты выдал такой концентрат эмоций, что Хозяева складов будут пировать им месяцы. Ты обогатил это место, заслужил, так сказать, право на правду.

— Рад стараться, — процедил я сквозь зубы. — Значит, вы просто доите людей? Как коров на ферме?

— Грубое сравнение, но суть верна. Экономика террора, мы забираем то, что вы, люди, производите в избытке и совершенно бесплатно. Мы просто создали оптимальные условия для добычи.

Я обвел взглядом пустые ангары.

— А Рабочие? Михалыч, Петрович? Фея? Они кто такие? Тоже твои сотрудники года?

Наниматель тихо вздохнул, и в этом вздохе мне почудилась легкая, едва уловимая досада.

— О, это... издержки производства. Побочный эффект, видишь ли, когда место настолько пропитывается смертью и страданиями, оно начинает жить своей жизнью. Оно впитывает в себя остатки душ тех, кто умер здесь с незаконченными делами, или тех, кто был слишком упрям, чтобы просто исчезнуть. Строители, которые возводили первые ангары и погибли под завалами. Мелкие мутанты, питающиеся крохами энергии, они — паразиты на теле моего предприятия. Но они забавные, и иногда, как в твоем случае, они делают игру... непредсказуемой.

Он достал из внутреннего кармана пиджака золотой портсигар, щелкнул крышкой и вытащил тонкую сигарету.

— Еще вопросы, Алексей? Время идет, твоя машина ждет тебя за воротами.

Я посмотрел на свои руки, покрытые коркой засохшей грязи и крови, после на полу живые ступни.

— Что вы со мной сделаете? — тихо спросил я, поднимая на него взгляд. — Я же теперь всё знаю, я инвалид. Вы просто отпустите меня? Дадите сесть в машину и уехать?

Наниматель прикурил от золотой зажигалки, выпустил в утренний воздух струйку сизого, ароматного дыма и посмотрел на меня из-под полей шляпы. Его глаза, которые я наконец смог разглядеть, были абсолютно черными, без белков и радужки, просто две бездонные ямы.

— Отпустим? Конечно, контракт есть контракт. Ты отработал свои семь ночей, — он улыбнулся, и от этой улыбки по моей спине, несмотря на всё мое бесстрашие, пробежал ледяной холод. — Но видишь ли, Леша... ты думаешь, что выжил и победил, но посмотри на себя.

Он указал тростью на мои ноги.

— На тебе мазь мертвецов, твои ступни — это фантом, созданный призраками. Твое тело пропитано ядом этого места, разум искалечен так, что ты уже никогда не сможешь спать в темноте. Ты выйдешь за эти ворота, да, но часть тебя навсегда останется в Ангаре А. А часть этого места... навсегда уедет с тобой

.— Цитируешь Философа, — хрипло бросил я, кривя разбитые губы. — Эта говорящая псина скулила мне под дверью почти то же самое, пытаясь залезть в голову.

Наниматель ничуть не смутился, он лишь чуть склонил голову, и свет скользнул по идеальному изгибу его фетровой шляпы.

— Да, потому что он знает всё, что здесь происходит. Он такая же тварь, как и те, что ползали у твоих ног, но он умная тварь, самая древняя здесь. Он существует уже очень многие века, задолго до того, как мы залили всё это бетоном. Ты ведь уже понял, Алексей, что время здесь течет... иначе. Совсем по-другому, оно завязывается в узлы, гниет и ходит по кругу, философ — часть этого круговорота.

Я тяжело вздохнул, чувствуя, как в груди перекатывается тупая боль от каждого вдоха.

— Хмммм... И что я должен вынести из твоих философских речей? — я с вызовом посмотрел в его черные, пустые глаза. — Хочешь убедить меня, что я уже мертв внутри? Хочешь, чтобы я вышел за ворота, нашел ближайшую осину и надел петлю на шею, чтобы вам не пришлось марать руки?

— Оооооо, нет, нет, нет, нет, — он плавно, почти музыкально покачал головой, и в его голосе прозвучало неподдельное, леденящее душу веселье. — Что ты, Леша. Мы не разбрасываемся такими ценными кадрами, во-первых, я пришел сюда лично, чтобы передать тебе вот это.

Мужчина неспешно расстегнул пуговицу своего безупречного пиджака, залез во внутренний карман и извлек на свет плотный, пухлый бумажный конверт. Он протянул его мне рукой в белоснежной перчатке.

— Сто пятьдесят тысяч, как и было оговорено в контракте. Плюс пятьдесят тысяч — премия за перевыполнение плана и, скажем так, за доставленные неудобства.

Я смотрел на этот конверт несколько долгих секунд. Бумага казалась неестественно белой на фоне грязи, покрывавшей всё вокруг. Я медленно поднял здоровую руку и забрал деньги. Конверт был тяжелым, двести кусков. Раньше, неделю назад, эта сумма казалась мне спасением, ради нее я поперся в эту глушь. А сейчас я держал в руках резаную бумагу. Она не могла купить мне новые ноги, не могла стереть из памяти лицо Паши, которому я выстрелил в изуродованную морду, не могла заглушить вой стаи из Ангара А. Оно того просто не стоило, я сунул конверт во внутренний карман изодранной куртки, даже не проверив содержимое.

— Ну, а во-вторых... — Наниматель оперся обеими руками на набалдашник-череп своей трости и подался чуть вперед. — Я предлагаю это всем тем редким счастливчикам, кто когда-либо выживал. И ты не исключение, скорее, ты — мой главный кандидат.

— Что предлагаешь? — я прищурился.

— Новый контракт, Алексей, постоянное трудоустройство, — его черные глаза впились в мое лицо. — Видишь ли, всё это место... эта промзона... это лишь капля в море. Обыватели не должны видеть то, что здесь находится, мои офисы и филиалы расположены по всему миру. Россия, Китай, Канада, Бразилия, глухие леса Европы и пустоши Америки. Как ты уже знаешь на собственном опыте, мы собираем страхи. Но не только их. Мы добываем отчаяние, боль, первобытный ужас, кошмары, которые снятся детям, и безумие, которое сводит с ума стариков. Это гигантская, глобальная индустрия. И мне нужны люди, которые знают, как с этим работать, люди, которые не ломаются.

Я хмыкнул.

— Работать тут охранником на постоянной основе? — я издал хриплый, каркающий смешок, от которого во рту снова появился вкус железа. — Хороший анекдот, босс, оцениваю на твердую пятерочку, но я пас. Найдите себе другого смертника.

— Охранником? — мужчина в шляпе искренне, почти по-детски рассмеялся, обнажив идеально ровные, ослепительно белые зубы. — Ооооо, нет, Леша, ты меня не понял. Охранник — это, так скажем, просто материал для переработки, расходник. Сменный ресурс, батарейка, которую мы выжимаем досуха и выбрасываем. Вот, например, твоя замена уже едет по трассе, будет здесь через пару часов, эх... наивный паренек с долгами по кредитам.

Он сделал плавный шаг ближе, и я почувствовал, как температура воздуха вокруг него падает на несколько градусов.

— А вот твоя задача будет заключаться совершенно в другом. Фильтрование и спуск, сортировка продукта. Кто-то ведь должен контролировать всех этих тварей, когда они выходят из-под контроля. Кто-то должен нажимать на кнопки, открывать и закрывать шлюзы, следить за тем, чтобы механизмы в ангарах функционировали без сбоев. Мне нужен главный надсмотрщик, управляющий филиалом. Человек, который знает, как эти существа мыслят, потому что он сам их переиграл.

Я смотрел на него.

— Звучит как классический контракт с Сатаной, — процедил я, не отводя взгляда от его черных, бездонных глаз. — Продай душу, получи теплое кресло в аду.

Мужчина театрально приложил руку в белой перчатке к груди.

— Ой, ну ты мне откровенно льстишь, Алексей. Сатана? Демоны? Ангелы? — он пренебрежительно махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху. — Оставь эти сказки для воскресных школ, иэ не существует. Мироздание устроено куда сложнее и... прагматичнее. Есть вещи древнее, голоднее и куда хуже любых библейских страшилок, и поверь мне на слово... — пальцы в белой перчатке с такой силой сжали серебряный череп на трости, что металл тихо, жалобно скрипнул. — Лучше бы я был дьяволом, потому что то, чем я являюсь на самом деле... это кое-что похуже.

Он замолчал, давая своим словам повиснуть в холодном утреннем воздухе.

И именно в эту секунду, словно обдумывая его фразу, мой взгляд скользнул вниз, на грязный асфальт. Солнце только-только поднялось над горизонтом, отбрасывая длинные, резкие тени от ангаров и ржавых бочек. Я посмотрел на тень Нанимателя.

Она не принадлежала человеку в костюме-тройке, она вообще не принадлежала ничему человеческому.

Его тень была чудовищно, неестественно огромной, она не просто падала на асфальт — она ползла по нему, расширяясь и поглощая свет. Неестественная тень тянулась от его щегольских туфель всё дальше и дальше, пересекая двор, наползая на стену Ангара Г и устремляясь ввысь, к самой крыше.

Это было похоже на то, словно передо мной стояла не фигура ростом метр восемьдесят, а монолитная скала высотой метров в сто.

Края тени постоянно извивались, клубились, словно состояли из тысяч переплетенных щупалец или кипящей смолы. Внутри этого черного, непроницаемого пятна, искажающего перспективу, мне почудились очертания чего-то невообразимо массивного, многоглазого, ждущего своего часа в другой системе координат.

Я стоял, парализованный первобытным, космическим ужасом, который был в сотни раз сильнее всего, что я испытал за эти семь ночей. Я понял, что передо мной стоит не человек, костюм, шляпа, трость, бархатный голос — это всё была лишь маска. Крошечный, понятный человеческому глазу аватар, надетый на существо, чьи истинные размеры и форма не поддавались осмыслению.

— Так что скажешь, Алексей? — мягко спросил Наниматель, и его гигантская, клубящаяся тень на стене ангара слегка дрогнула. — Мы работаем?

Я криво улыбнулся.

— А у меня есть выбор? — мой голос прозвучал глухо.

Мужчина в шляпе развел руками, демонстрируя безупречную белизну своих перчаток. Трость повисла на сгибе локтя.

— Конечно, ты сейчас абсолютно свободен, Алексей. Наш контракт расторгнут минута в минуту. Все обязательства выполнены, я, как твой бывший работодатель, по законам этого... скажем так, рынка, пальцем тебя не трону. Я ничего не смогу тебе сделать.

Я прищурился, чувствуя, как пульсирует боль в висках. Слова звучали правильно, но интонация... в ней крылся капкан, огромный, ржавый медвежий капкан, присыпанный осенними листьями.

— А кто сможет? — медленно, разделяя каждое слово, спросил я.

В ответ он многозначительно улыбнулся. Эта улыбка не коснулась его черных, мертвых глаз. Она была лишь мышечным спазмом на идеальном лице аватара, за которым скрывалась тварь, отбрасывающая стометровую тень.

Я так и знал.

Этот... не знаю, местный Ктулху в костюме от Бриони, действительно меня не тронет. Ему это и не нужно, он просто откроет ворота и позволит мне уйти.

Но что будет дальше? Я посмотрел на свои ноги, обмотанные грязными тряпками, под которыми скрывалась черная пролетарская мазь, срастившая мое разорванное мясо. Я вспомнил холодные пальцы зеркальных тварей на своей шее. Я вспомнил запах шерсти Философа и вкус собственной крови.

Я помечен, я пропитан этим местом насквозь, я фосфоресцирую для всех тварей по ту сторону реальности, как ебаный маяк в кромешной тьме.

«Где они сейчас?» — подумал я о тех самых «редких счастливчиках», которые выживали до меня.

Ответ ударил по мозгам с безжалостной ясностью. Те, кто соглашался на новый контракт, сидели в таких же офисах по всему миру, нажимая на кнопки и скармливая людей монстрам. А те, кто отказывался...

Те, кто гордо забирал конверт с деньгами и уходил за ворота, думая, что всё закончилось. Где они? В психушках, пускающие слюни и кричащие от ужаса при виде выключенного телевизора? В петле на съемной квартире, потому что тени в углах начали шептаться их голосами? Или их разорвали на куски в первой же темной подворотне те самые «паразиты», которые увязались за ними с этой промзоны, потому что Наниматель заботливо «забыл» закрыть за ними дверь?

Выбора не было, вернее, он был: сдохнуть как загнанная дичь в реальном мире, сойдя с ума от паранойи, или стать охотником здесь. Стать тем, кто держит поводок.

Я перевел взгляд с его чудовищной тени на лицевой фасад.

— Значит, надсмотрщик, — я сплюнул еще раз, вытирая подбородок тыльной стороной ладони. — Кнопки нажимат, и шлюзы открывать.

— Именно, — Наниматель чуть склонил голову. — У тебя будет свой кабинет. Безопасный, с хорошим кофе и отличной зарплатой. Ты будешь решать, в какой ангар направить новую партию сырья. Ты будешь следить за тем, чтобы Философ не жрал лишнего, а Рабочие вовремя латали стены. Ты станешь.директором этого филиала Ада, как ты выразился.

Я сунул руку во внутренний карман, нащупал пухлый конверт с деньгами. Двести тысяч, жалкая подачка за мою душу.

— А если эта говорящая псина снова решит проверить меня на прочность? — я кивнул в сторону закрытых ворот, за которыми скрывался Философ. — У меня больше нет ни патронов, ни сил отбиваться от него арматурой.

Мужчина в шляпе тихо рассмеялся, и его гигантская тень на ангаре пошла рябью.

— О, об этом не беспокойся, как только ты подпишешь новый контракт, ты получишь соответствующие силы и полномочия. Философ умный мальчик, он знает, кто приносит ему еду. Он не кусает руку хозяина, а ты станешь для них именно таким: Рабочие будут только рады, работать под твоим управлением. Новый Сверх Альфа, Алекс.

Он поднял трость и протянул ее мне рукоятью вперед, серебряный череп тускло блеснул в лучах утреннего солнца.

— Возьми ее, Алексей, символ твоей новой должности. Как только ты коснешься ее, старый Леша, испуганный охранник с простреленным плечом, умрет. И родится кто-то новый, кто-то, кого эти недомерки и паразиты реальности, будут бояться больше, чем света.

Я смотрел на серебряный череп. Я был сломан, выпотрошен и пуст, возвращаться в обычный мир таким — значило просто отсрочить свою смерть. Я медленно поднял здоровую, перемазанную чужой и своей кровью руку.

— Кофе, говоришь, хороший? — хрипло спросил я.

— Лучший из тех, что ты когда-либо пробовал, — мягко ответил Наниматель.

Я сделал шаг вперёд и намертво вцепился пальцами в холодный металл серебряного черепа. Это был мой конец. В тот день я действительно умер.

Но, возможно, так было даже лучше.