12 душ и особняк на Фонтанке

Глава 1

— Мало того, что от графика отстаём, так ещё и пожрать по-человечески не дают, — проворчал Игорь с набитым ртом, умудряясь жевать и возмущаться одновременно. — Скоро стоя есть будем.

Обедали мы с Игорем и Костяном прямо на площадке, у реквизиторского стола, на котором лежала целая куча разного барахла от париков и шляп до дуэльных пистолетов. Мы расселись на деревянных ящиках из-под света, пристроив на коленях одноразовые пластиковые боксы: в одном суп, в другом второе.

Кафтаны мы поснимали и сидели в одних камзолах, потому что за пятно на кафтане костюмеры спустили бы с нас шкуру, а за камзол не так страшно — они уже старые. Вокруг стояли наши декорации: со стороны камеры они вполне сходили за восемнадцатый век, а с нашей стороны это была фанера на подпорках, некрашеная и исписанная маркером.

Я ел с аппетитом. Нас всё утро гоняли из дубля в дубль, и после такого утра мне было, в принципе, всё равно, отстаём мы от графика или обгоняем, лишь бы суп был горячий. А он был горячий, так что жаловаться мне было не на что. А вот Игорю было на что: у Игоря повод находился всегда.

— Кормят, и радуйся, — сказал я, не отрываясь от супа.

— Кормили бы хоть нормально, — буркнул Игорь и с тоской заглянул в свой бокс.

— А чем тебе не нормально? Суп горячий, гречка, котлета. Нормально кормят.

Игорь перевернул котлету пластиковой вилкой на другой бок и придирчиво осмотрел её и оттуда, но и так она осталась котлетой. Чуда не случилось.

— Опять котлета, — горестно сообщил он нам всем. — Второй день подряд одно и то же.

— Вчера с рисом была, сегодня с гречкой, — возразил я. — Разнообразие.

Костян свою котлету умял ещё в самом начале, пока мы с Игорем дули на суп, и теперь сидел над пустым боксом и с интересом поглядывал в чужие.

— Слушай, если тебе котлета не нравится, отдай мне, пока горячая, — сказал он Игорю самым задушевным голосом и уже нацелился вилкой.

— Сам съем. — Игорь поспешно прикрыл свой бокс ладонью. — И не мечтай.

Для человека, которому эта котлета второй день стояла поперёк горла, Игорь защищал её на удивление ревностно. Костян расстроился и тут же развернулся ко мне.

— Серёг, а ты чего котлету не ешь?

— Ем, — сказал я и на всякий случай закрыл бокс крышкой. — Сейчас доем суп и за неё примусь. Даже не надейся.

Костян хотел что-то сказать, но тут из-за декорации вырулил Вадик, в камзоле нараспашку и с телефоном в руке, и сразу взял курс на нас. В кадр его сегодня ещё не звали, и за утро он успел обойти всю площадку, со всеми поболтать и всем надоесть. Нас он, похоже, приберёг на самый конец, на сладкое.

— Вы чего так поздно едите? — спросил он. — Все давно уже закончили.

— Это ты с утра бездельничаешь, — ответил я. — А мы только из кадра вышли.

— А-а, — протянул Вадик, сунул телефон за пазуху и оглядел стол. — Ну и как вообще прошло? Звукач больше не косячил?

Ответа он ждать не стал, потому что заметил на столе пистолеты, и скука слетела с него в одну секунду.

— О, пистолеты уже принесли? — радостно воскликнул Вадик. — Дуэль сразу после обеда, что ли?

— Сразу после, — ответил я.

Вадик взял один пистолет, взвесил его на ладони, повертел, полюбовался, потом отставил ногу, расправил плечи и навёл ствол мне в грудь.

— Сударь! — объявил он с выражением. — Сергей Батькович! Я вас вызываю!

— Убери, — сказал я. — Никогда не направляй оружие на человека.

Сказал я это не из вредности. В армии мне это вбили раз и навсегда, и с тех пор, если на меня смотрит ствол, хоть настоящий, хоть игрушечный, я подбираюсь раньше, чем успеваю подумать. Но Вадика мои слова только развеселили: он захохотал, отставил ногу ещё дальше и покачал стволом у меня перед носом.

— Да он бутафорский! Чё тебе?

— Не бутафорский, а под холостые, — сказал я. — Хоть и пустой пока, а не направляй.

Вадик, похоже, только этого и ждал: увидел, что меня это задевает, и понял, что развлечение нашлось само, причём такое, которого хватит до самой дуэли.

— Застрелишь его — мне котлета достанется, — тут же вставил Костян, который про мою котлету, как выяснилось, ни на минуту не забывал.

Потом ему, видимо, стало обидно за историческую правду, и следующее он сказал Вадику уже без смеха:

— Ты сколько месяцев уже в историческом сериале снимаешься? Пора бы выучить: когда на дуэль вызывают, перчатку бросают, а не пистолетом в людей тычут.

— Откуда я знаю, что там надо? — Пистолет Вадик выпускать и не подумал. — Что в сценарии написали, то и говорю. А что не по моей роли, мне вообще плевать.

Всё это он выдал, размахивая пистолетом, и ствол у него гулял туда-сюда, по Костяну, по Игорю, по декорациям, но каждый раз возвращался ко мне. Игорю с Костяном было всё равно, а меня злило, и Вадик это прекрасно видел и только входил во вкус.

— Ну для саморазвития-то интересно, — сказал я. — Время-то какое: Екатерина, гвардия, дуэли. Мне вот нравится в таком сниматься: многое узнаёшь.

Говорить такое вслух при ребятах было немного неловко, звучало как-то по-школьному, но это была правда: я любил эти съёмки, со всеми их камзолами, париками и фанерой, любил давно и, чего уж там, всерьёз.

Костян поскрёб пластиковой вилкой по дну пустого бокса и вдруг замялся, чего за ним никогда не водилось.

— Я, это… даже читать начал, — сказал он. — Стыдно признаться, книжку уже прочитал.

Игорь от такой новости перестал жевать и уставился на Костяна, прикидывая, где тут подвох и над кем сейчас будут смеяться.

— А чего стыдного? — не понял я. — Правда же интересно.

— Я вам так скажу. — Костян, не дождавшись насмешек, сразу приободрился. — То, что нам в сценарии пишут, рядом не стоит с тем, что было. Да хоть эта дуэль. Тогда больше на шпагах дрались. А у нас пистолеты: на шпагах долго, а «бах» красиво.

— Бах! — тут же радостно подхватил Вадик и, разумеется, наставил ствол на меня.

— Вадик, — сказал я. — Задолбал! Убери его на хрен!

Вадик опустил пистолет и изобразил оскорблённую невинность, причём сыграл её, прямо скажем, на троечку. Станиславский не просто сказал бы «не верю», а выгнал бы с площадки навсегда.

— Так это понятно, — сказал Игорь Костяну. — Всё переделали под зрителя. Кого интересует, как оно было на самом деле?

Я отставил бокс из-под супа и посмотрел на нашу фанеру. С этой стороны, без света и без камеры, восемнадцатого века в ней не было вовсе, и мне вдруг подумалось, что ничего другого я про это время, по большому счёту, и не знаю. Кроме того, что в сценарии прочитал.

— А вообще здорово было бы оказаться в том времени, — сказал я. — Посмотреть своими глазами. Книжки книжками, а кто их писал? Такой же, как мы. Ну, покопался поглубже. А как было на самом деле, никто не знает. Вот бы окунуться в ту эпоху. Хоть ненадолго.

Сказал я это негромко, и почему-то никто не стал острить, хотя повод был отличный. Даже Вадик замер с опущенным пистолетом, и стало слышно, как где-то за декорацией гудит осветительный прибор.

— Да чёт так себе идея, — с большим сомнением сказал Игорь. — Попасть туда.

— А что? — не сдавался я. — Может, там всё совсем по-другому. Пожить там хоть пару дней, на своей шкуре всё попробовать. А то всё в сериалах да в сериалах.

— Смотря что ты на своей шкуре ощутишь, Серёга, — ответил Игорь. — Смотря кем ты там будешь. Графом пожить — это пожалуйста. Играем-то мы военных да дворян — вот все и думают, что окажутся дворянами или хотя бы купцами. А окажешься крепостным: с утра до ночи пашешь, а на выходных тебе пара десятков плетей от барина. За то, что не так на него посмотрел.

Спорить с этим утверждением было глупо, поэтому я лишь развёл руками. А Вадик сказал:

— Да там вообще засада полная была. Ни интернета, ни мобилы, ни компа. Горячей воды нет, света нет. Зуб заболел, и всё — рвать. А с аппендицитом сразу ласты склеишь.

— Ну что вы за люди? — не выдержал я. — Этот плетей боится, а этот без интернета пропадёт. Ребят, понятно, что туда никак не попасть. И что крепостным там не сахар, тоже понятно. Я ж просто помечтать.

Я махнул на них рукой и доел котлету. Вадик к тому времени уже извёлся: торчать на одном месте дольше пяти минут он не мог.

— Ну что, пошли! — объявил он. — Нас ждёт дуэль!

И снова навёл на меня ствол, уже даже не целясь, а так, по привычке.

— Да убери ты его! — я уже прикрикнул.

— Да он пустой же, ты сам сказал! — Вадик даже обиделся. — Чё ты шугаешься?

— Мне просто неприятно, — признался я.

— Ой! Неприятно ему! — Вадик вскинул руки, задрав пистолет над головой.

Костян заржал, Игорь махнул на нас рукой, а Вадик, довольный, что публика есть, решил доиграть сцену до конца.

— Да вы трус, Сергей Батькович! — произнёс Вадик и опустил ствол прямо мне в грудь. — Защищайтесь!

Большим пальцем он оттянул курок, тот сухо щёлкнул, указательным Вадик дёрнул спуск, и грохнуло так, что заложило уши. В грудь мне ударило тупо и сильно, вышибло воздух, и там, куда ударило, сразу стало горячо. И не осталось ничего, кроме этого жара в груди и звона в ушах.

*****

Грудь ещё жгло, и в ушах ещё стоял хлопок выстрела, но мне было уже не до того, потому что в рот хлынула вода. Ледяная, с песком, она пошла в горло и в нос, и я, конечно, сделал самое глупое, что можно сделать под водой: вдохнул. Грудь разорвало кашлем, а после кашля тянет ещё вдохнуть, и под водой снова вдыхаешь её же. Я хлебнул раз, другой и совсем перестал соображать.

Темнота стояла такая, что глаза хоть открывай, хоть нет — никакой разницы. Я рвался во все стороны сразу, руки натыкались то на мягкое, то на твёрдое, ноги путались, и с размаху я въехал виском в какой-то угол. В голове зазвенело, тело на секунду обмякло и, как оказалось, правильно сделало: его потянуло вверх. Я всплывал, пока затылок не упёрся во что-то мокрое и мягкое — обивку непонятной коробки, в которой я находился. Я перевернулся и лицом ощутил воздух.

Расстояние от воды до обивки было небольшим — на ладонь, не больше. Но этого пока хватало. Я начал жадно дышать, кашлять, отхаркивать воду и снова дышать, пока в груди не перестало драть. Потом отложило нос, и я почувствовал запах тины и мокрого сукна.

Снаружи бахали глухие удары по коробке, от каждого из них всё вокруг вздрагивало и скрипело, вода плескала в лицо, а пространство между ней и обивкой то расширялось, то сжималось так, что я едва успевал глотнуть воздуха. За стенкой храпели лошади. Откуда тут лошади, я не знал и даже думать об этом не стал — были дела поважнее.

Я полез рукой к груди, туда, куда пришёлся выстрел, и торопливо шарил по мокрой ткани, по ряду мелких пуговиц, ища дырку. Но дырки не было ни в груди, ни даже в одежде. И жечь перестало. Зато над виском, которым я только что приложился, набухала шишка, и голову ломило так, что подкатывала тошнота.

Всё это было очень странно: в меня стреляли, а раны не было. Но ещё более странным было то, что я оказался в этой заполненной водой коробке. Умирать мне по работе приходилось много раз, на сцене и в кадре, но ни разу после этого не надо было выплывать.

А может, сейчас как раз по сценарию и надо выплывать? Пуговицы на кафтане, которые я только что перебирал, были знакомые, так что, выходит, я всё ещё на площадке? Только без страховки и без света у нас в воду не лезут даже каскадёры. Точнее, особенно каскадёры: они-то знают, чем такое кончается.

Постарался взять себя в руки и понять, где нахожусь. Не понял, но зато осознал, что под ногами у меня человек. Я нырнул к нему, нашарил сукно и вялую руку с перстнем на пальце и затряс его за плечо. Он даже не дёрнулся. Я ухватил его за ворот и потянул вверх, к воздуху, но он не шёл, что-то держало его внизу.

Поднявшись, чтобы отдышаться, я отметил, что воздуха стало намного меньше. Ещё пара попыток вытащить этого мужика, и утонем мы тут оба. Вытаскивать его надо снаружи. Знать бы ещё, где оно, это снаружи.

Пошарил руками над головой и нашёл дверцу: рамку, ручку и стекло. Дверца смотрела вверх, значит, коробка, в которой я барахтался, лежала на боку. Машина перевернулась? Только почему за стенкой у машины храпят лошади? Карета, что ли? Но что я делаю в карете? Почему она в воде? И с чего вдруг такая темень? Вопросов было много, ответов — ни одного.

Я надавил на дверцу ладонями, но толкнуть как следует не получилось: под ногами был мужик и упереться в него я не мог. Тогда я ударил в стекло локтем. С третьего раза оно лопнуло и осыпало мне лицо мелкими осколками. Я быстро полез в окно. Голова и плечи прошли, а на поясе я застрял: кафтан сбился комом и зацепился за раму. Тут опять ударило, карету качнуло, и меня стащило обратно под воду.

Быстро сбросив кафтан, я со второй попытки вылез наружу, на мокрые доски. Снаружи было ненамного светлее, но хотя бы небо отличалось от реки. А река ревела так, что закладывало уши, неслась мимо тяжело и быстро, и надо мной чернел мост, закрывая полнеба.

А ещё истошно хрипели лошади и бились тут же, у кареты, одна стоя, другая, судя по плеску, то валясь в воду, то поднимаясь, и при каждом их рывке звякала упряжь, а карета подо мной вздрагивала. Стараясь не поскользнуться и не свалиться в реку, я схватился за ручку дверцы и дёрнул. Поддалась дверца с двух рывков, я сполз в проём, нырнул и полез на этот раз не к вороту, а к ногам мужика. И выяснил, что его держит: нога застряла между сиденьем и стенкой. Я выдернул её и принялся вытаскивать мужика из кареты.

Тянуть грузного мужика в мокрой одежде было непросто, но я таки справился, выволок его на доски и перевернул на спину. Лица в темноте было не разглядеть, только белое пятно. Дыхания, разумеется, не было. Пульс задеревеневшими пальцами я не нащупал, рванул на нём камзол и начал качать и дышать за него рот в рот, как учили в армии.

У мужика изо рта пошла вода, я повернул ему голову набок, дал стечь и качал дальше, пока не заломило плечи. Но толку не было: незнакомец не кашлянул и не дёрнулся ни разу. Где-то на четвёртом круге до меня дошло, что я уже ничего не жду, а просто делаю то, чему учили, потому что должен пытаться его спасти. Я сделал ещё один круг, для очистки совести, и только потом сел рядом.

Пока качал, мне было жарко. Теперь же меня резко бросило в озноб и затрясло так, что застучали зубы. А лошади всё дёргали карету, и её понемногу разворачивало течением. Оставаться здесь было опасно, да и мужика оставлять не стоило — утянет вместе с каретой и ищи его потом с водолазами.

Я осмотрелся, насколько мог. Берег был со стороны лошадей, и надо было как-то их обойти. Задача эта была не такой уж простой — та, что стояла, билась у самого колеса.

— Тихо, тихо, — сказал я ей, и голос прозвучал хрипло и как-то не так. — Успокойся. Свои.

Она, конечно, не поверила, но вроде притихла. Я взял мужика за ворот, сполз к краю и только встал на колесо, как лошадь меня лягнула. Копыта я не видел, просто получил под рёбра, да так, что меня сорвало с колеса и швырнуло в реку, а мужик съехал следом.

Течение подхватило нас сразу. Воздух из меня вышибло, вода опять лезла в горло, но ворот я так и не выпустил. Хотя по уму надо было — этот мёртвый груз тянул меня вниз. Нас немного протащило вдоль берега, я пару раз уходил под воду, а потом по лицу хлестнули ветки. Я вцепился в них свободной рукой и держался, пока ноги не нашли дно. А оно оказалось такое, что сожрало обе туфли. Сначала кафтан, теперь туфли.

До берега было рукой подать, только берег этот оказался глинистым откосом в кустах, и край его чернел на фоне неба выше, чем хотелось бы. Я выволок мужика из воды, подпихнул его под большой куст ивы, чтобы не снесло течением, и зачем-то сказал ему:

— Полежи здесь.

А потом я полез наверх на четвереньках. Пальцы уходили в глину по костяшки, колени скользили, дважды я съезжал почти до воды, но всё же я выбрался на берег. И сразу же меня вырвало речной водой, и голова пошла кругом.

Когда немного отпустило, я огляделся. Рядом была дорога, хотя назвать это недоразумение дорогой можно было лишь с большой натяжкой: две колеи, полные воды, и грязь между ними. Асфальтом тут и не пахло, обочиной со столбами тоже. Я дополз до края колеи, сел прямо в грязь и понял, что встать уже не смогу.

Отдышаться толком тоже не получалось: на каждом вдохе в боку отдавало так, что я всерьёз испугался за рёбра. Я прощупал их по одному, потом осторожно вдохнул поглубже. Ничего не хрустнуло, и вдох не резанул. Похоже, пришлось вскользь, и ничего не сломалось.

Огней вокруг не было. Я крутил головой, пока меня снова не замутило, но не нашёл ни одного. Ни зарева над городом, ни фар, ни окон, ни даже красного огонька на какой-нибудь вышке. Только темнота во все стороны и звёзды сверху. Звёзд этих было столько, сколько я за всю жизнь не видел, и это мне совсем не понравилось: такое небо бывает только там, где на много километров вокруг нет ни одного города. Я машинально полез по карманам за телефоном и не нашёл ни телефона, ни карманов.

Где я? Почему вокруг ни одной лампочки? Кто тот человек внизу и почему он лежал со мной в одной карете? Куда делась площадка, вагончики, машины, вся наша группа? Почему я живой, если в меня стреляли? Я перебирал эти вопросы по кругу, пока не сбился, и в итоге выругался вслух, длинно и грязно. Но легче мне от этого не стало.

Сколько я так просидел, не знаю, может, четверть часа. Потом издалека по дороге донеслись стук копыт, скрип колёс и голоса. Кто-то смеялся, кто-то тянул песню, сбивался и начинал заново. Ехали весело и в мою сторону. А ещё через минуту из-за кустов показались два огонька, жёлтых и неярких. Их несли двое пеших, а за ними из темноты выползала карета.

Встать получилось со второго раза. Я поднял руку и хотел крикнуть, но вышло только сипение. Плюнул на это дело и просто стал ждать.

Первыми меня заметили те, что шли. Передний поднял фонарь, увидел меня и отпрянул так, что второй налетел на него сзади, а лошади за ними шарахнулись, карета дёрнулась и встала. Кучер выругался.

— Господи Иисусе! — завопил передний, пятясь и мелко крестясь свободной рукой. — С нами крестная сила!

— Чего орёшь? — одёрнул его второй, подходя ближе. — Живой он. Живой человек, не видишь, что ли?

Я стоял перед ними мокрый, без туфель, без кафтана, с головы до ног в глине и, видимо, в крови, и прекрасно понимал первого. Я бы на его месте тоже перекрестился.

Потихоньку я их разглядел: долгополые суконные кафтаны, шляпы, первый, тот, что крестился, помоложе, с рыжей бородёнкой, а у второго борода во всё лицо. И фонари какие-то старинные, я таких у нашего реквизитора не видел.

«Массовка», — подумал я, и мне полегчало: это наши ходят с фонарями, ищут меня прямо в костюмах, в чём были между дублями. Полегчало, правда, ненадолго. С чего бы массовке меня искать? Это не её работа, на это есть группа и скорая. И почему массовка поёт? Человека подстрелили, человек пропал, а они идут и песни горланят. Ладно, с этим потом. Сначала надо было вытащить наверх того, кто лежал у воды под кустом.

— Там, — выдавил я сиплым, непослушным голосом. — Там внизу человек! Скорую вызовите!

— Чего звать? — переспросил бородатый.

— Скорую! Телефон у кого есть? Звоните!

Бородатый посмотрел на рыжего, рыжий на меня, и ни один не полез в карман. Зато распахнулась дверца кареты, и оттуда, кряхтя, выбрался толстяк в длинном сюртуке на меху, немолодой, с непокрытой головой. Он отобрал у рыжего фонарь, поднёс его к самому моему лицу и всмотрелся.

— Митенька? — неуверенно спросил он, а потом заорал так, что голос у него сорвался: — Господи помилуй! Митенька! Ты ли это?!

Я оглянулся. Сзади никакого Митеньки не было — только темнота.

— Какой я вам Митенька? — с непонятно откуда возникшей злостью просипел я. — Там внизу человек, у реки, понимаете? Звоните в скорую! Или вы что, все на площадку без телефонов пришли?

— Господь с тобой, Митенька. — Растерялся толстяк. — Какая площадка?

— Куда это он звонить велит? — шёпотом спросил рыжий у бородатого.

— А куда ж ещё можно звонить, в колокол, — так же шёпотом ответил тот.

— А зачем? — Искренне удивился рыжий.

— Да поди его разбери. — Вздохнул бородатый. — Он и раньше-то умом некрепок был, а тут ещё головой ударился. Вон, кровь на виске.

— А ну тихо, дурьи головы! — рявкнул толстяк.

— Хватит! — заорал я. — Ребята, выходите из образа, не смешно уже! Там человек лежит, а вы мне про колокола! Придурки!

На «придурках» голос сорвался, дорога качнулась и поехала у меня из-под ног, и не подхвати меня рыжий под локоть, я сел бы прямо в лужу. Орать дальше было нечем.

— Где человек-то лежит? — спросил толстяк.

Я показал вниз, на откос.

— Посиди-ка пока в карете, — сказал толстяк. — Мы проверим.

— Вы без меня его не найдёте, — ответил я. — Он под кустом, в темноте его не видно. Сейчас покажу.

К воде мы спускались все вместе: бородатый с одним фонарём впереди, за ним толстяк со вторым, а меня держал под локоть рыжий. Я больше съезжал, чем шёл, толстяк дважды чуть не сел в глину и оба раза помянул чью-то мать. В итоге спустились-таки, и я показал им, где лежит мужик.

Бородатый поднял фонарь над кустом, ахнул и упал на колени прямо в грязь.

— Барин! — закричал он. — Андрей Афанасьевич!

Толстяк оттолкнул его, подошёл к лежащему, наклонился и взял его за плечи.

— Андрей Афанасьевич, — растерянно произнёс он, и голос у него задрожал. — Да как же так?

Свет упал на лицо мужику из кареты, и я наконец его разглядел: немолодой, мокрые волосы прилипли к вискам, глаза полуоткрыты. Толстяк дотронулся до его лба, после чего медленно поднялся и перекрестился. Рыжий с бородатым перекрестились тоже.

— Что случилось, Митенька? — спросил толстяк, обернувшись ко мне. — Батюшка твой… Какое горе.

Какой, на хрен, батюшка? Этого человека я час назад впервые в жизни увидел. Точнее, нащупал под водой. Но толстяк почему-то думал, что это мой отец, а ещё все трое делали вид, что знают меня, и с чего-то вдруг называли Митенькой. Только спорить и доказывать, что я не Митенька, сил не было. Да ещё голова болела и кружилась так, что я уже начал мысленно готовиться упасть в обморок.

— Что ж это… Что ж стряслось-то, Митенька? — вновь взялся за меня толстяк. — Как же так?

— Не помню, — сказал я.

— Как не помнишь?

Я промолчал. Что я мог ему ответить? Что меня подстрелили на съёмках, а очнулся я под водой, в чужой карете с мужиком, которого они все считают моим отцом? Да после такого ответа пошлют не за лекарем, а сразу за попом. Оставалось использовать старое актёрское правило: забыл или не знаешь текст — молчи и слушай партнёра, он вытянет.

Толстяк не подвёл. Он посмотрел на меня, на реку, на карету, которая чернела на боку под мостом, и спросил уже тише, словно подсказывая:

— Спал, что ли, Митенька?

— Да, — ответил я. — Спал.

Версия меня устроила, ничего умнее я бы и сам не придумал. Тем более что я и сейчас не был уверен, что не сплю.

— Спал… — повторил толстяк и покачал головой.

А потом он наконец-то заметил, что меня трясёт, ахнул и принялся стаскивать с себя сюртук, приговаривая:

— Да что ж я стою-то… На-ка, держи-ка, Митенька. Застудишься.

Он накинул мне на плечи подбитый мехом сюртук и запахнул на груди. А бородатый подхватил меня под руку.

— Всё, барин, — сказал он. — Пойдёмте. В карету, в карету.

Наверх он втащил меня почти на себе и усадил в карету, в угол, где было сухо и душно. И пахло мехом, вином и чужими людьми. Подоткнул сюртук, сунул под ноги что-то шерстяное и осторожно поинтересовался:

— А Прохор-то где?

— Какой ещё Прохор? — спросил я.

— Кучер ваш, барин. Прошка.

Я молчал. Бородатый вздохнул и сказал сидевшему на козлах:

— Совсем плохи дела. Кучера своего не помнит.

Затем бородатый спустился к воде, и скоро от реки донеслось:

— Прохор! Прошка-а!

Кричали долго и на разные голоса. Фонари ходили вдоль берега, то сходились, то расходились, один ушёл далеко вниз по течению и пропал за кустами. Но никто не отзывался.

Немного погодя закричали по-другому:

— Держи её! Держи, говорю! Постромки режь, режь!

Снова заржали лошади, заплескала вода, кто-то выругался, кто-то охнул. Вскоре чуть поодаль, где откос был более пологим, вывели наверх лошадь. Мокрая, грязная, она шла боком, высоко задирая голову и припадая на заднюю ногу, а бородатый вёл её под уздцы и что-то ей тихо приговаривал. Следом вывели вторую. Обе встали на дороге, мокрые и дрожащие. Бородатый сунул поводья рыжему и опять полез вниз. И почти сразу же от реки раздался его крик:

— Шапка! Шапку к кустам прибило! Прошкина!

Потом бородатый поднялся на дорогу с шапкой в руке и сказал кучеру негромко:

— Утоп, значит, Прошка. Царствие небесное.

Толстяк поднялся к карете последним. Он тяжело дышал, был в одном камзоле, и в свете фонаря лицо у него было серое и мокрое.

— Батюшку твоего, Митенька, пока здесь оставим, — сказал он в дверцу. — Царствие ему небесное.

Он помолчал, потом ткнул пальцем в бородатого и обратился к нему:

— Сейчас поднимем Андрея Афанасьевича наверх, и ты при нём останешься. Фонарь при тебе. Чтоб ни волк, ни собака близко не подошли, слышишь? А лошадей за каретой поведём. Мы людей и повозку пришлём, как только доедем.

— Понял, барин, — ответил бородатый и перекрестился.

Рыжий сунул поводья кучеру, и они с бородатым полезли вниз, а толстяк светил им с дороги фонарём. В проём мне было видно, как они дважды съезжали по глине и вставали снова, но в итоге затащили наверх своего Андрея Афанасьевича и положили на обочину, подальше от колеи. Толстяк перекрестил его и вернулся к карете. Он забрался внутрь, сел рядом со мной и захлопнул дверцу. Сзади рыжий привязал лошадей, и кучер тронул. Карета качнулась, скрипнула и пошла, а я смотрел в окно, как на обочине остаётся один огонёк. Он становился всё меньше, потом мигнул за кустами и пропал.

— Ничего, Митенька, ничего, — сказал толстяк и положил руку мне на плечо. — Довезём, отогреем. Всё обойдётся.

Я промолчал.

Карету мерно качало на колеях, а я потихоньку отогревался. И как только отогрелся, пришла боль: заныл бок, куда пришлось копыто; загорелись ободранные пальцы; а голова гудела так, что каждое покачивание отдавалось в висках.

Потянуло в сон, но я держался и пытался сложить всё в одну кучу: воду, карету на боку, лошадей, фонари, кафтаны, «барина», мёртвого человека, которого толстяк называет моим отцом, людей, которые крестятся всерьёз и безо всякой камеры, и ни одной лампочки до самого горизонта. Кто все эти люди? И главное — почему они принимают меня за какого-то Митеньку? Ладно бы один обознался в темноте, но тут обознались все, и ни один не засомневался. Съёмки этого не объясняли. Массовка тем более. А вот бред объяснял многое. Может, я вообще сейчас нахожусь в коме и мне это всё кажется?

Мысль была дурацкая, но чем дольше я её крутил, тем больше она мне нравилась. Меня подстрелили на площадке, увезли на скорой, и я лежу где-нибудь в больнице с трубкой во рту, а мозг, пока за меня дышит аппарат, гоняет мне по кругу последнее, что видел: камзолы, кафтаны, весь наш екатерининский антураж, только по-настоящему, да ещё и роль мне выдал — какого-то Митеньку. Даже холод теперь объяснялся: в реанимации, говорят, держат прохладно, а лежишь там под одной простынёй. Всё сходилось. В принципе, даже логично. Другой версии мне сейчас было не нужно.

Толстяк рядом что-то говорил, тихо и долго, но я не прислушивался. Карету качало, мех грел, и меня понемногу затягивало в темноту, на этот раз тёплую. Ещё я успел подумать, что из комы иногда не возвращаются. А потом отключился.