11-ый цикл воина

Глава 1. ПОСЛЕДНИЙ ЦИКЛ.

- Клянусь, нас точно когда-нибудь поймают и мы сдохнем в помойной яме. - грубо выразился высокий тонкий мужчина, его духовный доспех гневно переливался теплым фиолетовым сиянием. Странно, что в этом мире доспех это не просто часть обмундирования, а действительно часть души, которая способна реагировать на малейшие её изменения.

- Испугался, маленький. - вытянув губы прошипела его напарница, хватая воина за плечо. Девушка была ранена: глубокая кровоточащая рана украшала её бок. Ей было тяжело стоять на месте самостоятельно, а мужчина будто бы боялся к ней прикоснуться, чтобы поддержать. - Плохой из тебя получился напарник. Глупый.

- Сама то. Пропустила обычного Вествуда. (такое тонкошее белое существо напоминающее кривую рысь или пантеру с очень длинными когтями, в своей массе безвредное, однако самки защищая свою кладку становились машинами убийцами)

- Я прикрывала твою задницу, идиот. - она подтянулась опираясь на плечо мужчины, и ухватилась второй рукой за склизкую от крови стену, цепляясь ногтями за мелкие трещины, чтобы окончательно не повалиться на пол.

- Ты слишком самоуверенная. - вздохнув мужчина покачал головой. - Не появись отряд во время она была тебя сожрала.

- Если погибать, то только в бою. - девушка криво усмехнулась. Она не испытывала ни чувства вины, ни сожаления. Наскоро сотканный доспех делал своё дело, скоро на месте раны останется тонкий рубец.

- Ваше сиятельство! - из темноты подземелья выскочил рослый коренастый мальчишка, он тяжело дышал и с головы до ног был измазан в чёрной кровавой слизи. - Наша работа тут закончена, осталось только вытащить лут. Вам требуется поддержка отряда?

- Заберите девчонку! - граф раздражённо выдохнул. Девушка внутренне сжалась чувствуя какую выволочку ей устроят на базе. Однако ей не удалось скрыть свою улыбку, от предвкушение буста собственной энергии, после того как этот разлом будет официально закрыт, это заметил подоспевший мальчишка как-то по странном переглянувшись с мужчиной.

- Ваше благородие! - неохотно пробормотал юнец, подхватывая девушку, которая рухнула в подставленные руки, заставив того покачнуться. - Надо уходить!

Он потащил её по проходу в совершенно противоположном направление от выхода. Туда, в глубь подземной крепости. Девушка попыталась зацепиться руками за скользкие стены, но руки не могли ухватиться за влажный камень, она только царапала до крови ладони. Парнишка внезапно став очень сильным, лишь крепче сжал её, до хруста проламывая духовный доспех.

— А вот это уже совсем невежливо, — выдохнула Женя, чувствуя, как по руке разливается тупая боль от треснувшей кости. — Мамочка не учила обращаться с дамами?

Парнишка даже не обернулся. Только дернул её сильнее, протаскивая по груде битых камней. Осколки впивались в спину, раздирая куртку в клочья. Хорошая куртка, между прочим. Драконья кожа, три цикла носила.

— Заткнись, — буркнул он. Голос сел, сорвался на петушиный фальцет. Мелкий еще, нервный. Таких вербовать легко, но держать — себе дороже. В решающий момент ссыкуют.

Женя позволила себе расслабиться. Тело обмякло, голова запрокинулась, волосы потащились по грязному полу. Она прикрыла глаза, оставляя только узкую щелочку, чтобы видеть дорогу. Коридор уходил вниз, в самое сердце разлома. Туда, где воздух становился густым, как старое масло, и каждый вдох оставлял во рту привкус гнилой сладости.

— Далеко собрался, красавчик? — спросила она лениво. — Или у тебя там гнездышко свито? Люблю сюрпризы.

— Рот закрой, сука.

— Ой, какие мы грубые. — Женя вздохнула, поудобнее устраивая голову на его плече. — А я ведь могла бы научить тебя кое-чему интересному. Вон какие плечи широкие. Наверное, и в другом месте не подкачал.

Парнишка сбился с шага. Всего на секунду, но Женя почувствовала, как дернулся его пульс под ее щекой. Ага, клюнуло. Молодой, глупый, на девок внимательный. Таким даже угрожать не надо — достаточно правильно улыбнуться.

— Тебя граф послал? — спросила она между делом, будто о погоде. — Или сам решил подзаработать? Скажешь правду — обещаю, умрешь быстро.

— Граф, — выплюнул парнишка. И тут же дернулся, поняв, что ляпнул лишнего.

— Ну надо же. А я думала, мы с ним почти подружились. — Женя хмыкнула. — В постели он был поинтереснее, чем в бою. Скажешь нет?

Парнишка промолчал, но уши его предательски покраснели даже в полумраке. Она усмехнулась. Старый как мир прием — переводить разговор в интимное русло, чтобы выбить противника из колеи. Особенно хорошо работало на тех, кто считал ее просто «бабой в отряде». Граф, видимо, забыл предупредить мальца, что баба эта прожила тысячу лет и за это время научилась не только мечом махать. Коридор расширился, переходя в круглый зал с высоким сводчатым потолком. Когда-то здесь, видимо, был храм или усыпальница. Теперь — логово. В центре зала зияла черная дыра провала, из которой тянуло сыростью и кислым запахом разложения.

— Красиво живете, — прокомментировала Женя. — Прямо пятизвездочный отель. Мини-бар есть? А то в горле пересохло.

Парнишка наконец остановился. Разжал руки, и Женя тяжело осела на пол, привалившись спиной к холодному камню. Перед глазами поплыли круги — кровь все еще текла из раны, и доспех еле справлялся.

— Сиди тихо, — буркнул парень и отошел к провалу. Достал из-за пазухи какой-то амулет, зашептал.

Женя прикрыла глаза и прислушалась к себе. Духовный доспех — жалкое подобие того, что было в прошлых циклах — пульсировал неровно, с перебоями. Треснутая кость ныла тупой болью. Но главное — энергия. Ее почти не осталось. Десятый цикл, мать его. Десятый раз начинать с нуля, собирать себя по кускам, продираться через чужие законы и чужие тела. В прошлый раз она была воином света, в позапрошлый — темным магом, еще раньше — безродной рабыней, выгрызшей себе свободу зубами. Каждый цикл — новая шкура, новая роль, новые люди, которых лучше не любить, потому что они все равно умрут. Она научилась не привязываться. Тысяча лет одиночества в толпе — хорошая школа.

— Эй, красавчик, — позвала она, не открывая глаз. — А графу-то что с меня надо? Я вроде ничего не крала. Ну, кроме пары чужих мужиков, но это по взаимному согласию.

Парнишка не ответил. Зато из провала донесся звук — чавкающий, влажный, будто огромное тело выползает из грязи. Женя открыла глаза. Из дыры лезла тварь. Большая. Метров пять в холке, покрытая хитиновыми пластинами, с десятком лап, каждая из которых заканчивалась лезвием. Морды как таковой не было — только жвала, раскрывающиеся веером, и в глубине — пульсирующий светящийся шар.

— Ого, — сказала Женя уважительно. — Это не Вествуд, это его прабабушка. И где ты такого зверя откопал?

— Не твое дело, — огрызнулся парнишка, пятясь к ней. — Граф сказал, ты сильная. Вот и посмотрим, насколько.

Тварь выбралась полностью и замерла, поводя жвалами. Светящийся шар внутри нее пульсировал в такт с сердцебиением Жени. Или ей казалось?

— Слушай, малец, — Женя попыталась подняться, но ноги не держали, пришлось опереться на стену. — Есть предложение. Ты меня отсюда вытаскиваешь, а я делаю вид, что ничего не было. И даже расскажу тебе пару секретов, как уложить в постель любую бабу в гильдии. Идет?

Парнишка побледнел, Женя видела, как сжались его кулаки, но упрямо мотнул головой.

— Граф сказал — если ты выживешь, он меня сам...

— Понимаю, — кивнула Женя. — Долг, честь, все дела. — Она вздохнула и с усилием выпрямилась. — Ладно. Тогда хотя бы отойди. Не хочу, чтобы тебя забрызгало.

Она шагнула навстречу твари. Внутри было пусто и холодно. Страха не было — страх умер циклов пять назад, вместе с последней надеждой когда-нибудь остановиться. Была только злость. Тупая, вязкая, как та смола, что сочилась из стен разлома.

— Ну давай, красавица, — прошептала она, глядя в пульсирующий шар. — Покажи, на что способна.

Тварь рванула. Уклоняться было некогда. Женя просто упала плашмя, чувствуя, как над головой проносятся лезвия-лапы, срезая пучки волос. Каменный пол под ней взорвался крошкой — удар твари пришелся в то место, где она только что стояла.

— А неповоротливая ты, мать, — выдохнула она, перекатываясь и вскакивая на четвереньки. — Есть шанс.

Шанса не было. Она знала это так же четко, как свое имя. Духовный доспех висел клочьями, энергии — на пару слабых ударов, рана в боку открылась снова, заливая штаны теплой липкой жидкостью. Против такой махины — даже не щенок против волкодава, а муравей против сапога. Но муравьи, как известно, кусаются. Тварь развернулась медленно, грузно. Женя заметила: задние лапы чуть короче передних, и на правой не хватает одного лезвия — старое повреждение, зарубцевавшееся хитином. Болевая точка.

— Иди сюда, девочка, — позвала она, переступая босыми ногами по острым камням (сапоги потерялись где-то по дороге, она только сейчас заметила). — Иди к тете Жене.

Тварь пошла. Второй удар она приняла на перекат, уходя в сторону и пропахивая боком по щебню. Третьего не было — вместо атаки тряхнула башкой, и жвала раскрылись, выплевывая струю кислоты. Женя дернулась, но слишком медленно. Кислота плеснула на плечо, прожигая куртку, кожу, мясо до кости. Запах паленого ударил в нос.

— Ах ты тва-а-арь, — зашипела она сквозь зубы, чувствуя, как сознание уплывает. Боль была дикая, выжигающая, но где-то глубоко внутри звякнуло — знакомое чувство, когда тело на грани, и время замедляется. Десятый цикл. Тысяча лет. Она умирала сотни раз. Горела, тонула, задыхалась, ее рубили мечами, рвали звери, жрали твари похуже этой. Каждая смерть — урок. Каждая боль — напоминание: ты еще жива, пока чувствуешь. Женя улыбнулась. Кровь текла по подбородку, и улыбка вышла красной, безумной.

— Давай еще, — прошептала она.

Тварь замешкалась. Всего на секунду, но Женя уловила этот момент — хищник не ожидает, что жертва будет улыбаться. В этом промежутке между ее безумием и его непониманием она рванула вперед. Прямо под брюхо, в слепую зону. Лапы смыкались вокруг, но она уже была внутри, вжавшись спиной в холодное хитиновое пузо, чувствуя, как под панцирем перекатываются внутренности. Рука сама нащупала стык пластин — там, где броня тоньше, где можно проткнуть. Она проткнула. Голыми пальцами, содрав кожу до кости, пробила хитин и вцепилась во что-то теплое, пульсирующее. Тварь взревела. Не звуком — вибрацией, прокатившейся по всему телу Жени, выбивая дух. Ее швырнуло в сторону, ударило о стену, припечатало так, что в глазах потемнело. Она сползла вниз, оставляя на камне кровавый след.

— Живучая... — выдохнула она, глядя, как тварь корчится в центре зала, пытаясь дотянуться лапами до собственного брюха. — Но я живучей.

Краем глаза заметила движение. Парнишка — там, у входа, белый как мел, сжимающий в руке амулет. Он что-то шепчет, быстро-быстро, и тварь, несмотря на боль, поворачивает к Жене.

— Ах ты ж мразь, — прохрипела она. — Сам управляешь? Суч..кха-ках-хка? - девушка подавилась, кровь стекала в горло затрудняя дыхание. Вот теперь страх пришел. Не за себя — за эту внезапную, глупую мысль, что она не успеет. Не успеет добраться до него, вырвать амулет, прекратить этот цирк. Но тело уже не слушалось. Тварь надвигалась медленно, смакуя. Парнишка ухмылялся, глядя, как она подползает к Жене.

— Граф сказал — ты сильная, — повторил он. — А я сильных не люблю. Особенно баб, которые строят из себя невесть что.

Женя посмотрела на него. В упор, сквозь пелену боли.

— Ты знаешь, что бывает с теми, кто связывается с бабами посильнее? — спросила она тихо. Голос сел, сорвался, но слова прозвучали четко.

Парнишка дернулся, не ожидая вопросов.

— Они умирают, — ответила она сама. — Медленно и очень больно.

И щелкнула пальцами. Энергии почти не осталось — крохи, пыль на дне духовного сосуда. Но на один удар хватило. Тот самый осколок, что она зажала в кулаке, когда вцепилась в тварь — кусочек хитина с остатками ее силы — рванул. Взрыв вышел слабый, но тварь вздрогнула, дернулась, и на секунду контроль парнишки ослаб. Секунда — это много, если тебе есть куда бежать. Женя не побежала. Она метнулась. В сторону, по стене, отталкиваясь ногами, хватаясь пальцами за выступы, летя над пропастью, где под ней разверзлась черная дыра провала. И нырнула вниз. Тьма сомкнулась, как вода. Холодная, липкая, густая. Падение длилось вечность и мгновение одновременно. А потом — удар. Она пришла в себя от тишины. Не той тишины, что бывает в лесу или в пустой комнате. Абсолютной, вакуумной, когда даже сердце бьется беззвучно. Женя лежала на чем-то мягком, пахнущем пылью и тленом, и смотрела в белый потолок. Белый? В разломе? Она села. Вокруг был не разлом. Комната — небольшая, уютная, с камином, в котором горел огонь. Книжные шкафы до потолка. Ковер на полу. И человек в кресле напротив.

— Долго же ты шла, — сказал он.

Женя узнала голос. Тот самый шепот, что звучал в соборе, когда она заключала сделку. Падший. Здесь он выглядел иначе. Не тень, не кошмар — обычный мужчина лет сорока, с усталыми глазами и сединой на висках. Одет в простой темный костюм, без всяких балахонов. Только пальцы слишком длинные, с черными ногтями.

— Где я? — спросила Женя. Голос звучал нормально, боли не было. Она опустила взгляд — тело целое, без единой царапины.

— В промежутке. Между жизнью и смертью. Между мирами. Называй как хочешь. — Падший пожал плечами. — Ты почти умерла. Опять. Я подумал, стоит поторопить события.

— Мило с твоей стороны. — Женя спустила ноги с кровати, встала. Тело слушалось идеально — такого не было с первого цикла. — И что дальше? Контракт в силе?

— В силе. Но ты нарушила условия.

— Я?

— Ты должна была найти моего врага. А вместо этого подставилась под удар мелкого шакала. — Падший покачал головой. — Граф. Он узнал, кто ты. Вернее, догадался. Такие, как ты, не умеют прятаться до конца.

Женя молчала, переваривая.

— Твоя команда в безопасности, — добавил Падший. — Я сдержал слово. Они выбрались. А вот ты...

— Что я?

— Ты должна умереть. По-настоящему. Чтобы начать сначала.

Она усмехнулась.

— Так убивай. Чего ждешь?

Падший поднялся. Подошел близко, вглядываясь в ее лицо. Глаза у него были странные — без зрачков, сплошная чернота.

— Ты не боишься, — сказал он. — Совсем. Я видел много душ, но таких... единицы. Ты действительно прожила тысячу лет?

— Десять раз по сто. С хвостиком.

— И чему научилась?

Женя задумалась. По-настоящему, впервые за долгое время.

— Что любить — больно. Что привязываться — глупо. Что все равно все сдохнут, а ты останешься. — Она помолчала. — Что мужчины — те же дети. Ими легко управлять, если знать, какие кнопки нажимать.

Падший улыбнулся. Впервые — человеческой, теплой улыбкой.

— А если я скажу, что в новом мире тебе встретится тот, кто не поддастся на твои кнопки? Тот, кто заставит тебя привязаться?

— Скажу, что ты врешь. Таких не бывает.

— Бывают. — Падший протянул руку, коснулся ее щеки. Ладонь была холодной, как лед. — Я знаю. Потому что сам когда-то был таким. А потом встретил ее. И потерял.

Женя отшатнулась.

— Не надо мне тут лирики. Говори, что делать.

— Убей его. Врага. В новом мире. А дальше... — Он развел руками. — Дальше посмотрим.

— И кто он?

— Узнаешь, когда придешь. — Падший щелкнул пальцами, и комната начала таять, расползаться дымом. — Прощай, Евгения. Увидимся в финале.

— Постой! — крикнула она. — Твой враг... он тоже из таких, как ты? Бессмертный?

Но ответа не было. Тьма сомкнулась, и Женя полетела вниз — в новую жизнь, в новое тело, в новую войну.

***

Она открыла глаза. Потолок был расписан драконами. Золотыми, с изумрудными глазами, парящими в облаках. Пахло ладаном и цветами. Шелковые простыни, мягкие подушки, тишина. Женя села. Тело было чужим. Легким, почти невесомым. Руки — тонкие, белые, с длинными ухоженными ногтями. Ни одного шрама, ни одной мозоли.

— Ваше высочество! — раздался испуганный возглас. — Ваше высочество, вам нельзя вставать! Лекарь сказал...

Женя повернула голову. У кровати стояла девушка в традиционном китайском платье, с круглым от ужаса лицом.

— Воды, — сказала Женя. Голос звучал выше, тоньше, чем привыкла.

Служанка метнулась к столику, налила из кувшина. Женя взяла чашку — пальцы дрожали, чашка покачнулась, расплескав половину на грудь. Слабая. Хрупкая. Беспомощная.

— Ваше высочество, позвольте позвать лекаря...

— Не надо лекаря. — Женя поставила чашку, спустила ноги с кровати. Пол оказался холодным, мраморным. — Мне нужно зеркало.

Служанка принесла бронзовое зеркало, дрожащими руками поднесла. Женя смотрела на себя долго. Молодое лицо, лет шестнадцать. Красивое, да. Тонкие черты, миндалевидные глаза, черные волосы до пояса. Тело — хрупкое, почти прозрачное. Ничего общего с той, кем она была минуту назад.

— Как меня зовут? — спросила она.

Служанка побелела.

— Ваше... ваше высочество шутит? Вы — принцесса Линь, дочь императора...

— Я помню, кто я. — Женя усмехнулась. — Я спросила, как меня зовут те, кому я нравлюсь.

Служанка густо покраснела.

— В-ваше высочество...

— Ладно, не мучайся. — Женя встала. Тело шатало, как пьяную, но она удержалась, схватившись за спинку кровати. — Где здесь можно потренироваться?

— П-потренироваться?

— Ну, мечом помахать. Побегать. Попрыгать.

Служанка смотрела на нее как на умалишенную.

— Ваше высочество, женщинам императорской крови запрещено... это неприлично...

— Ах да, — вспомнила Женя. — Китай. Император. Женщины на троне — фу таким быть.

Она подошла к окну, распахнула створки. Внизу, в саду, тренировались гвардейцы. Рубились на мечах, ставили блоки, двигались идеально отточенно. Мужчины. Сильные. Умелые. Женя посмотрела на свои тонкие пальцы.

— Ну здравствуй, одиннадцатый цикл, — прошептала она. — Начинаем с нуля.

И в этот момент на запястье, там, где должна быть чистая кожа, проступил тонкий черный шрам. Тот самый — от клинка Падшего. Женя провела по нему пальцем. Шрам не исчезал.

— Интересно, — сказала она вслух. — Очень интересно.

Служанка за ее спиной тихо всхлипнула.

Глава 2. ИМПЕРАТОРСКИЙ ГАДЮШНИК.

ЖЕНЯ

Знаете это чувство, когда просыпаешься, а тебя уже моют? Не ты пошёл умываться — тебя. Четыре пары рук ловко орудуют влажными полотенцами, пятая расчёсывает волосы, и всё это происходит, пока ты ещё толком не понял, где находишься и почему небо за окном такое дурацкое — золотое, с розовыми разводами, будто кто-то разлил варенье. Пахнет жасмином. Приторно, сладко, до головной боли.

— Сама, — выдохнула я.

Голос хриплый, но твёрдый. Я дёрнулась, пытаясь вырвать полотенце, — руки слушаются плохо. Мышцы ватные, непослушные. Чужие будто. И это бесит. Сильнее всего бесит именно это.

В седьмом цикле я начинала в теле дряхлой старухи, вышвырнутой умирать в канаву. Тогда я выжила. Отъелась, отлежалась, отвоевала себе ещё сорок лет. Тогда было легче — мне не надо было изображать принцессу.

Служанки дружно ахнули и отступили на шаг. Они переглянулись. Одна — та, что с кувшином — метнула быстрый взгляд на дверь. Я заметила. Докладывать побежала. Уже интересно. Из-за ширмы выплыла старшая фрейлина. Я не запомнила её имени вчера, сегодня и не пытаюсь. Эта женщина из тех, чьё лицо выражает вечное неодобрение всего живого. Высокий тугой воротник подпирает двойной подбородок, седые волосы уложены в конструкцию, напоминающую птичье гнездо, маленькие злые глазки смотрят так, будто я уже в чём-то провинилась. Серьги в ушах — тяжёлые, нефритовые — покачиваются при каждом шаге, и этот ритмичный стук действует мне на нервы.

— Так не принято, — произнесла она голосом, не терпящим возражений. — Принцесса не должна утруждать себя.

— Принцесса не должна утруждать себя мытьём? — я воззрилась на неё с искренним недоумением. — А как же гигиена?

Она не поняла слова «гигиена», но тон уловила. Наморщила лоб — морщины собрались гармошкой, и даже пудра не могла их скрыть.

— Ваше высочество вчера ударились головой во время падения. Может, позвать лекаря?

Ага. Лекаря, который подтвердит, что я спятила? Или лекаря, который поможет мне спятить окончательно? В прошлой жизни такие лекари стоили дёшево и работали быстро.

— Не надо.

Я откинулась на подушки, прикрыла глаза. Шёлк прохладный и скользкий, пахнет лавандой — подушки тоже чем-то пропитывали. Всё здесь пропитано, промаслено, продушено до тошноты. Я включила ментально сканирование. Это не сознательное усилие — рефлекс, въевшийся в кости за тысячу лет, просто отпускаю внимание и позволяю ему растекаться вокруг. Такой рефлекс в моих циклах назывался просто: "осязание душ". В бою спасало лучше, чем разные напичканные энергией амулеты. Информация хлынула потоком. Четыре служанки. Две вообще пустые — ни мыслей, ни чувств, только механическое выполнение работы. Такие идут по жизни как сомнамбулы, я их не осуждаю — в каждом мире полно таких. Третья слегка тревожится — у неё дома больна мать, она думает, успеет ли сбегать проведать после службы. Четвёртая... четвёртая с интересом наблюдает за мной. Не враждебно, скорее любопытно. Молоденькая, испуганная, но в глазах — искорка. Ли. А вот фрейлина. Она тёмная. Я чувствую каждой клеткой — тяжёлую, липкую энергию, с привкусом предательства. Такие продадут кого угодно за возможность подсидеть соседа. И она явно работает не на меня. Руки у неё сухие, костлявые, с длинными красными ногтями — я заметила, когда она поправляла воротник. Такие руки любят сжимать чужое горло. В переносном смысле — пока.

— Ладно, — выдохнула я. — Мойте. Но быстро.

Процедура заняла час. Час! Я сидела на резном табурете, сжимая зубы, считала про себя до тысячи. Меня тёрли мочалками, мазали маслами — сначала кунжутным, потом каким-то цветочным, от которого защипало в носу. Поливали духами — тяжёлыми, восточными, с нотками сандала и ещё чего-то приторно-сладкого, отчего у меня начало побаливать виски. Волосы расчёсывали гребнем из слоновой кости, вплетали нефритовые шпильки — одну, вторую, третью, пока моя голова не стала напоминать ёршик. Меня одевали в шесть слоёв шёлка. Шесть! Нижний — белый, почти прозрачный, скользкий, как змеиная кожа. Потом жёлтый, с вышитыми драконами. Потом зелёный, потом синий, потом снова белый, и верхний — золотой, тяжёлый, расшитый так густо, что казался бронежилетом. Я сидела как новая кукла и считала. Раз, два, три... на трёхсотом счёте сбилась и начала заново. Моё тело ныло от неподвижности, мышцы затекали, в висках пульсировала злоба. Я убивала богов. Я рубила головы тварям размером с дом. Я выживала там, где умирали армии. А теперь я сижу и жду, пока меня нарядят.

В третьей жизни я была рабыней в гареме — месяц, пока не сбежала. Там меня одевали точно так же. Тогда я поклялась, что больше никогда не позволю себя наряжать. Глупая клятва. Жизнь любит смеяться надо мной.

— Долго ещё? — процедила я сквозь зубы.

— Ваше высочество изволят торопиться? — фрейлина изобразила удивление, но в глазах у неё мелькнуло злорадство. — Но сегодня только завтрак с императором. Ничего важного.

Для неё ничего важного. А для меня — первая встреча с братцем, который уже точит нож. И если она думает, старая карга, что я не понимаю, чья она шестёрка, то она глубоко ошибается. Я посмотрела на Ли. Она стояла чуть поодаль, сжимая в руках гребень, и смотрела на меня с каким-то странным выражением. Не страх, не подобострастие — надежда. Будто она ждала, что я сделаю что-то, что изменит её жизнь. мЯ вгляделась в неё глубже и провалилась тёплое в воспоминание.

Первая жизнь. Мне было лет двенадцать, я стояла точно так же в углу чужого дома, сжимая в руках тряпку, и смотрела на хозяйку. Я тоже ждала. Ждала, что кто-то заметит, что я есть. Что я не просто мебель. Хозяйка была красивая, богатая, с такими же длинными ногтями, как у этой фрейлины. Она не заметила. Она била меня, когда у неё было плохое настроение, и кормила объедками, когда хорошее. Никто не заступился. Никто. А потом пришли чужие люди и убили всех. Я выжила, потому что спряталась в выгребной яме. Три дня я просидела в дерьме по горло, но я выжила. С тех пор я дала себе слово: если когда-нибудь у меня будет сила — я буду защищать таких, как та маленькая девочка, которой я была.

Я моргнула, прогоняя видение. В глазах защипало — то ли от духов, то ли от воспоминаний.

— Ли, — позвала я. — Останься. Остальные свободны.

Фрейлина открыла рот для возражений. Я посмотрела на неё. Янтарные глаза, только что тёплые и уставшие, стали холодными. Не как у змеи — как у смерти, которая заглянула в гости и решает, стоит ли остаться на чай. Фрейлина закрыла рот, поклонилась и вышла, уводя остальных. В комнате стало тихо. Только птицы за окном продолжали свой беззаботный концерт да благовония всё так же курились в углу. Я попыталась встать. Ноги подкосились сразу. Я рухнула бы на пол, если бы Ли не подхватила меня под локоть.

— Ваше высочество! — испуганно выдохнула она. — Вы больны? Позвать лекаря? Я мигом...

— Не надо лекаря.

Я вцепилась в её руку, чувствуя, как дрожат мои колени. Мышцы превратились в желе, перед глазами поплыли круги. На секунду мне показалось, что я сейчас грохнусь в обморок.

— Надо просто... постоять минуту. Тело у меня дурацкое, ватное совсем.

Я заставила себя выпрямиться, сжала зубы и сделала глубокий вдох. Воздух пах жасмином и страхом Ли — у неё тоже сердце колотилось как бешеное.

— Ваше высочество, вы... вы странно говорите, — пролепетала она.

— Я всегда так говорила. Просто ты не слушала.

Я сделала шаг, другой. Ноги держали чуть лучше, но всё равно мне казалось, что я иду по зыбучим пескам. Я добралась до окна, оперлась о подоконник. За стеклом раскинулся сад — зелёный, ухоженный, с фонтанами и статуями. Красиво. Как на картинке. И так же фальшиво.

— Рассказывай, — велела я.

— Что рассказывать?

— Всё. Про дворец. Про брата. Про эту старую каргу, которая только что вышла. Кто кому служит, кто кого боится.

Ли побелела так, что даже сквозь слой пудры стало видно, как по щекам разливается мертвенная бледность.

— Ваше высочество, меня убьют, если узнают...

— А если не расскажешь, — перебила я спокойно, — я убью тебя сама. И поверь, это будет гораздо менее приятно, чем то, что сделают с тобой другие.

Жёстко. Но иначе она не расколется. Слишком запугана. А мне нужна информация. Ли задрожала, заморгала часто-часто — видно, боролась со слезами. Потом заговорила. Сначала сбивчиво, потом всё смелее, и чем дольше она говорила, тем больше в ней просыпалось что-то человеческое — не просто запуганная мышь, а человек, который тоже хочет жить.

Фрейлина — госпожа Вэй, вдова какого-то мелкого чиновника — человек наследника Чжоо. Она докладывает ему обо всём, что происходит в моих покоях. Три служанки тоже его люди. Ли — нет, потому что она никто, дочь поварихи, её взяли из милости, ей никто не платит, живёт благодаря кухне, которая подкидывает ей остатки еды с шикарных обедов господ, а Чжоо даже не знает о её существовании. Чжоо ненавидит свою сестру с детства. Принцесса была любимицей императора, пока маленькой — он носил её на руках, дарил подарки, проводил со мной всё свободное время. А Чжоо, старший, наследник, вечно оставался в тени. Его не замечали. Его не хвалили. Он рос с одной мыслью: сестра украла его жизнь. Он не простил. И чем старше становился, тем сильнее росла в нём эта ненависть. Говорят, именно его люди подстроили падение с лошади, после которого принцесса Линь якобы ударилась головой.

— А на самом деле? — спросила я.

Ли замялась, оглянулась на дверь, понизила голос до шёпота.

— На самом деле... говорят, она умерла. Та, прежняя. А вы... вы другая.

Я усмехнулась. Умная девочка. Такие выживают, если повезёт.

— Дальше.

Во дворце все знают, что Чжоо собирает своих людей. В северных казармах, за императорским дворцом, у него отдельное крыло. Там двадцать человек личной гвардии, все преданы ему до смерти. Император болен — у него кашель, он худеет, плохо спит. Ходят слухи, что он не протянет долго. Когда он умрёт, Чжоо станет править.

— А садовник? — спросила я вдруг. — Старик, который у статуй возится? - помнила его душой той девушки, которая действительно умерла, когда я заняла её тело. Чувствую, что она вьётся где-то тут рядом, но сделать ничего не может. Ли удивилась.

— Варлам? Он странный. Его все боятся. Он здесь давно, ещё до вашего рождения. Император разговаривает с ним как с равным. Поговаривают, он колдун. А ещё говорят, что он когда-то спас императору жизнь. В бою. Он был воином, великим воином, а потом что-то случилось, и он ушёл в садовники.

Колдун и воин. Такие садовниками не становятся, только смерть разлучит их с воинской повинностью. Я задумалась. Интересно. Очень интересно. Я подошла к зеркалу. Бронза была отполирована до блеска, но давала мутноватое отражение. Я смотрела на себя — на чужое лицо, на тонкие черты, на миндалевидные глаза. И на седую прядь у виска, которая выбивалась из чёрных волос, торчала, не желая укладываться в причёску. Моя отметина. Хоть что-то моё в этом чужом теле.

— Оставь так, — велела я.

— Но ваше высочество, это неприлично, седые волосы у молодой девушки...

— Ли. — Я повернулась к ней. — Запомни на всю жизнь: то, что неприлично, обычно самое интересное. И если я захочу ходить с зелёной задницей, я буду ходить с зелёной задницей. А эти... — я кивнула в сторону двойной, — пусть давятся.

Ли смотрела на меня круглыми глазами, и в них впервые за весь разговор мелькнуло что-то похожее на улыбку.

***

Завтрак должен был состояться в малом тронном зале. Я шла медленно — платье не позволяло быстрее. Осязание душ ощупывало всё вокруг. Каждого встречного слугу, каждого стражника, каждую тень. Дворец жил своей жизнью. Где-то смеялись женщины, где-то спорили мужчины, где-то плакал ребёнок. Пахло едой, цветами и ещё чем-то неуловимым — запахом власти, старых интриг и застарелой крови, которую сколько ни оттирай с мрамора, а запах остаётся. У входа в зал я задержалась. Нарочно. Чтобы все на меня посмотрели. И они посмотрели. Зал был огромен — высоченные колонны, расписанные золотыми драконами, уходили в темноту под самым потолком. Сквозь цветные витражи лился солнечный свет, раскрашивая пол в красный, синий, зелёный. Вдоль стен стояли придворные — мужчины в парчовых халатах, женщины в многослойных шёлковых платьях, все похожие на разноцветных птиц в клетке. От них пахло духами, потом и нервным возбуждением. В центре — низкие столики с яствами. Пар поднимался над блюдами, пахло жареным мясом, пряностями, свежими лепёшками. У меня даже заурчало в животе — я вспомнила, что не ела со вчерашнего дня. Император сидел на небольшом возвышении. Мужчина лет шестидесяти, с глубокими морщинами у рта и глазами, которые видели слишком много, чтобы чему-то удивляться. Он пил вино маленькими глотками, и его рука чуть заметно дрожала — болезнь, о которой говорила Ли, уже давала о себе знать. Рядом с ним — наследник Чжоо.

Осязание работало на полную мощность. Информация хлынула лавиной — мне даже пришлось прикрыть глаза на секунду, чтобы не закружилась голова. Чжоо. Тридцать лет. Высокий, красивый, но красотой уже начинающей увядать — кожа нездоровая, желтоватая, под глазами мешки, губы обветренные. Вино, бессонные ночи, злость, которая разъедает изнутри. Его энергия тёмная, тяжёлая, липкая, с привкусом крови. Он убивал. Не раз. И убийства эти доставляли ему удовольствие. Я пробежала взглядом по придворным. Моё сканирование выхватывало лица, эмоции, скрытые мысли. Трое — явные люди Чжоо. Они смотрят на меня как на добычу. У одного рука нервно теребит край халата — он хочет, чтобы всё поскорее кончилось. Другой, наоборот, спокоен и холоден — профессионал. Ещё двое — нейтральные. Они просто хотят выжить. Им плевать, кто победит, лишь бы их не тронули. Остальные — пустые. Безликие марионетки, которые приходят, едят, улыбаются и уходят, не оставляя следа. И один старик в углу, у самой стены. Варлам. Я не знала, что это он, но я узнала бы его из тысячи. Его энергия чистая, светлая, глубокая — как родниковая вода после болотной жижи придворных. Он стоял, опираясь на посох, и смотрел прямо на меня. В его глазах — понимание. Такое, какое бывает только у тех, кто тоже видел смерть и не отвернулся.

— Дочь моя, — император указал мне на место подле себя. — Садись. Ты бледна.

Я шагнула вперёд. Шесть слоёв шёлка шелестели при каждом моём движении, и этот звук казался мне насмешкой. Я опустилась на подушку — мои ноги подогнулись с трудом, колени упёрлись в парчу, но я справилась, не показывая усилий.

— Бледность украшает благородных девиц, отец, — пропела я, стараясь, чтобы мой голос звучал легко и беззаботно. — Я слышала, в столице сейчас модно быть бледной, как луна. Я просто в тренде.

Чжоо фыркнул. Громко, презрительно, так что половина вина из его чаши расплескалась на скатерть, оставляя тёмные пятна.

— В тренде? — переспросил он, растягивая слова. — Ты нахваталась варварских словечек, сестра. Падение с лошади явно повлияло на твой рассудок.

Началось.

— А на твой рассудок ничего не влияло? — я склонила голову, разглядывая брата с неподдельным интересом. — Или он всегда таким был?

Тишина. Она упала на зал, как тяжёлое одеяло. Наложницы императора — женщины в ярких платьях, сидевшие по левую руку — перестали жевать. Одна так и замерла с куском утки на палочке у губ. Придворные застыли, кто с чашей, кто с веером. Даже слуги, разносящие блюда, остановились. Чжоо медленно, очень медленно, поставил чашу. Так, что стало слышно, как вино плещется о стенки. Его лицо пошло красными пятнами — сначала шея, потом щёки, потом лоб.

— Ты хочешь что-то сказать, сестра?

— Я? — я округлила глаза, изображая невинность. Я даже ресницами похлопала для убедительности. — Я просто спросила. Ты старший брат, я тебя уважаю. Очень. Прям трепещу.

Я повела плечом, и верхний слой шёлка чуть сполз, открывая ключицу. Чисто автоматически — я знала, как это действует на мужчин. Чжоо дёрнулся, но сдержался. Только желваки заходили на скулах.

— Хорошо, — процедил он. — Трепещи дальше.

Трепещу, трепещу. А когда придёт время, я тебе, красавчик, этот трепет в глотку затолкаю. Но не сейчас. Сейчас я слабая девушка, которая едва ложку держит. Я взяла ложку. Моя рука дрожала — тело всё ещё не слушалось, мышцы не держали вес даже такого лёгкого предмета. Суп — какой-то прозрачный бульон с плавающими в нём овощами — расплескался, оставляя на золотом шёлке безобразные мокрые пятна. Чжоо заметил. Усмехнулся. И эта усмешка была хуже любой угрозы.

— Трудно, сестра? Может, кормить тебя прикажешь, как младенца?

Спокойно. Тысяча лет. Я через такое проходила. Он просто дурак, который не знает, с кем связался.

— О, не утруждайся. — Я улыбнулась ангельски, вытирая подбородок салфеткой. — Я справлюсь. Ты лучше за собой следи. Вон, вино пролил.

Чжоо глянул на стол — сухо. Он дёрнулся, поняв, что я его разыграла. Придворные зашушукались, прикрывая рты веерами и рукавами. Кто-то даже хихикнул — и тут же закашлялся, пряча смех.

— Довольно, — император поднял руку. — Ешьте молча.

Дальше завтрак тянулся бесконечно. Я боролась с ложкой и проигрывала, оставляя на платье всё новые пятна. Внутри у меня копилась злость — на это тело, на брата, на дурацкий этикет. Но я держала лицо. Я улыбалась, кивала, делала вид, что наслаждаюсь едой. А сама сканировала. Каждого. Каждого, кто сидел в этом зале. К концу завтрака у меня сложилась примерная карта дворца: кто друг, кто враг, кто просто ждёт, кого можно купить, а кого придётся убить.

***

После завтрака я попросила разрешения погулять в саду. Император отпустил, бросив на меня долгий, внимательный взгляд. В этом взгляде было что-то... странное. Будто он тоже что-то понял. Сад оказался огромным. Дорожки, выложенные цветной плиткой, петляли между кустами, подстриженными так, что они напоминали зелёных зверей — драконов, тигров, каких-то птиц с длинными хвостами. Фонтаны журчали на все лады — где-то тонко, где-то басовито, и в этом журчании мне слышалась чужая речь, которую я пока не могла разобрать. Статуи стояли на каждом шагу. Драконы, воины, странные звери с человеческими лицами — камень был тёплым от солнца, но под пальцами я чувствовала холодок. Мёртвая энергия. Слабая, едва уловимая, но она была здесь. Я отослала служанок, приказав им ждать у входа. Они замялись, переглянулись, но спорить не посмели — видимо, слух о том, что принцесса странная, уже разнёсся по дворцу. Я пошла одна. Воздух был влажным, тёплым, пахло жасмином и ещё чем-то — сыростью, гнилью, древностью. Где-то в глубине сада кричали павлины — противно, на одной ноте. Солнце припекало, и сквозь многослойное платье уже проступал пот. Чужих глаз не было — то ли брат ещё не выставил слежку, то ли они прятались хорошо. Но энергия статуй звала меня, манила, обещала силу. За поворотом, у подножия огромного каменного воина, кто-то возился в земле. Я подошла ближе. Плитка под ногами сменилась утоптанной землёй, потом травой. Здесь сад был запущеннее — кусты росли как хотели, статуи покрылись мхом, пахло прелью и свободой. Старик. Лет семидесяти, но спина прямая, как у молодого. Одежда простая, рабочая, вся в земле. Руки узловатые, в шрамах — такие не от садовых грабель бывают. Он полол сорняки, стоя на коленях, и даже не обернулся на звук моих шагов. Я остановилась в паре метров, рассматривая его. Солнце пробивалось сквозь листву, рисуя на его спине золотые пятна. Пахло землёй, потом и ещё чем-то горьковатым — какими-то травами.

— Здравствуй, дедушка, — сказала я, присаживаясь на корточки рядом.

Шёлк моего дорогого платья лёг прямо в грязь. Я даже не поморщилась. Трава была мокрой после утренней росы, и холод тут же пробрался сквозь ткань, но это было даже приятно после духоты зала. Старик дёрнулся, поднял голову. Его глаза были цепкие, живые, совсем не старческие. Серые, как вода в пасмурный день, но с такой глубиной, что я на секунду забыла, как дышать. Такие глаза бывают у людей, которые много раз смотрели смерти в лицо и каждый раз говорили ей: «Не сегодня».

— Ваше высочество, — его голос низкий, спокойный, с хрипотцой. — Здесь грязно. Испачкаетесь.

— Уже. — Я кивнула на своё платье. — И плевать.

Этот старик был воином. Великим воином. Энергия в нём клубилась глубокая, старая, мощная — нерастраченная, просто спрятанная глубоко внутри. Он мог бы размазать по стенке любого из тех убийц, что подсылал мой брат. Но он не хотел. Он ждал чего-то. Или кого-то. И главное — он знал. Он знал о таких, как я. Он чувствовал.

— Руки покажи, — сказала я.

Он протянул. Медленно, будто давая мне время отступить. Я взяла его ладонь — тёплую, мозолистую, пахнущую землёй — и провела пальцем по шрамам на костяшках. Старые, глубокие, въевшиеся в кожу навсегда.

— Мечом работал. Долго. Правильно работал. Хват у тебя был, дед, что надо.

Он замер. Совсем. Даже дышать перестал на секунду. Он посмотрел на меня долгим, внимательным взглядом, и в его глазах мелькнуло что-то — удивление? узнавание?

— Вы не принцесса, — сказал он. Не вопрос — утверждение.

— Нет.

— Кто?

Я помолчала. Земля под коленями начала противно холодить, но я не двигалась, чувствовала, что этому можно верить. Не потому что он добрый — потому что он свой.

— Та, кто прожила десять жизней, — ответила я тихо. — И сейчас живу одиннадцатую. В теле твоей принцессы, которая умерла, когда упала с лошади. Или когда брат помог ей упасть — неважно.

Он смотрел на меня долго. Очень долго. Птицы заливались где-то в ветвях, ветер шевелил листву, пахло мокрой землёй и приближающимся дождём. Потом он кивнул. Будто ожидал именно этого.

— Я знал одну такую, — сказал он. — Давно. Мою жену.

— Расскажи.

Он усмехнулся, покачал головой. Потом отложил свою тяпку, сел поудобнее, опёршись спиной о статую.

— Служил я тогда в дальнем гарнизоне, на границе со степями. Там, где разломы часто открываются и твари прут как из ведра. Командир у нас была — женщина. Молодая, красивая, но глаза... глаза старые. Как у тебя сейчас. — Он посмотрел на меня, и в его глазах была такая глубокая печаль, что у меня защемило сердце. — Мы тогда не понимали. Думали — ведьма, колдунья. А она просто... жила долго. Очень долго. Спасала нас, дураков, от смерти. Прикрывала, учила, вытаскивала из таких передряг, где выжить было нельзя. А потом... потом мы полюбили друг друга. Пятнадцать лет прожили. Пятнадцать счастливых лет. А потом она ушла. Сказала, что её время кончилось. Что она должна начать сначала. Я не понял тогда. Сейчас понимаю.

— И ты здесь? — тихо спросила я. — Ждёшь?

— Жду, — кивнул он. — Уже десять лет. Знаю, что не дождусь. Но привык.

Он помолчал, потом продолжил:

— Тебе надо уходить. Здесь тебя убьют. Чжоо не остановится. Я его знаю — он рос на моих глазах. Он не прощает и не забывает. Чем дольше ты здесь, тем вернее смерть.

— Куда? — спросила я.

— В Российскую империю. Там другие порядки. Там женщины могут быть воинами. Там есть разломы, монстры, вольные иномирцы. Ты сможешь прокачать силу. Стать тем, кем должна быть.

— А здесь?

— Здесь ты задохнёшься в этом шёлке. — Он кивнул на моё платье. — Если раньше не перережут горло.

Я смотрела на него и чувствовала — впервые за долгое время — что-то тёплое внутри. Почти доверие. Почти родство.

— Научи меня, — сказала я. — Тому, что умеешь. Этому телу нужна сила.

Он усмехнулся. В его усмешке было что-то волчье, хищное — и в то же время отеческое.

— Приходи ночью к старой пагоде. Там, где статуи. Буду ждать.

***

Следующие две недели я жила двойной жизнью. Днём я изображала слабую, болезненную принцессу, которая едва ходит и постоянно роняет вещи. Это было унизительно — каждый раз, когда я «случайно» роняла чашку или спотыкалась на ровном месте, внутри у меня всё кипело. Но я заставляла себя улыбаться, извиняться, выглядеть жалкой. Служанки докладывали Чжоо, что его сестра ничтожна и безопасна. Фрейлина смотрела на меня с презрением, но я только улыбалась в ответ — той самой тёплой, глуповатой улыбкой, от которой враги расслабляются.

Во втором цикле я была шпионкой при дворе враждебного короля. Три года я изображала глупую танцовщицу, пока не собрала достаточно информации. Тогда я выжила. Тогда я победила. Сейчас будет то же самое.

Ночами я уходила к пагоде. Варлам ждал меня. Он учил меня заново владеть телом — ставить удары, дышать, двигаться. Это было унизительно — тысяча лет опыта, а я снова училась держать кулак. Мои мышцы болели, суставы хрустели, после каждой тренировки я падала без сил и лежала на холодной земле, глядя в звёздное небо. Но я вставала. Каждый раз я вставала.

— Не злись, — говорил Варлам, когда я в очередной раз срывалась от бессилия. — Тело как глина. Можно вылепить заново. Главное — не торопиться.

— Я тысячу лет не тороплюсь, — огрызалась я. — Сколько можно?

— Столько, сколько нужно.

Моё осязание постоянно докладывало окружающую обстановку. Днём — служанок, придворных, каждого входящего. Ночью — тени, кусты, возможную слежку. Слежка была. Люди Чжоо пасли меня даже у пагоды. Я чувствовала их — трое, потом пятеро, потом снова трое. Они менялись, но не уходили. Сидели в кустах, дышали, ждали.

— Скоро нападут, — сказал Варлам после одной из тренировок. — Готовься.

Я готовилась.

***

А потом случилось то, чего мы ждали. Ночь была тёмной — луна спряталась за тучи, хоть глаз выколи. Звёзды тоже куда-то подевались, небо затянуло плотной пеленой, и даже очертания статуй расплывались в черноте. Пахло дождём и сыростью, ветер шелестел в листве, и каждый шорох казался угрозой. Я только начала разминку, когда моё сканирование взвыло сигналом опасности. Так громко, будто внутри у меня зазвенел колокол. Пятеро. Профессионалы. Они идут со всех сторон.

— Варлам, — тихо сказала я.

— Вижу.

Он встал рядом. В руках у него появилась палка — простая, деревянная, но я знала, что такой палкой можно убивать не хуже, чем мечом. Я сама убивала. Не раз. Первые двое вышли из темноты. За ними — ещё трое. Все в чёрном, лица скрыты, в руках кривые ножи, поблёскивающие даже в полной темноте. Я заставляла осязание расширить границы, впитывая информацию, как губка. Но пока моей силы было не достаточно, надо прокачивать внутренние арки, чтобы мне вернулась былая боевая мощь. Пот лился по моей спине, сердце колотилось где-то в горле, но я заставляла себя оставаться спокойной. Первый — здоровяк, ростом под два метра, плечи как у быка. Сильный, но медленный. Бьёт напролом, не думая. Его слабое место — левое колено, старое ранение — при ходьбе он чуть прихрамывает. Второй — мелкий, юркий, как крыса. Дышит часто, нервно. Такой срывается первым, если надавить. В руке нож вертит — привычка нервная. Третий — лидер. Стоит чуть поодаль, наблюдает. Спокойный, холодный, смотрит оценивающе. Опасный. Очень опасный. Четвёртый и пятый — просто мясо. Наёмники, которых взяли для числа. У четвёртого выпирает живот — не следит за собой. Пятый слишком молод, лет двадцать, и явно в первый раз на таком деле — нервничает, облизывается.

— Принцесса Линь, — лидер шагнул вперёд. Голос спокойный, без эмоций. — Нас послали передать, что ваш интерес к военному делу не одобряют.

Я усмехнулась. В темноте это прозвучало жутковато — я и сама слышала.

— Передайте тому, кто послал, что я его мнение в гробу видала. В прямом смысле.

Лидер чуть приподнял бровь. Удивился. Не ожидал.

— Болтаешь много, — кивнул он своим. — Кончайте её.

Бой начался. Варлам встретил двоих — здоровяка и нервного. Палка в его руках засвистела, описывая круги, и через секунду здоровяк уже лежал на земле с разбитой головой. Удар пришёлся точно в висок — старый воин знал, куда бить. Нервный отскочил, попытался зайти сбоку, но Варлам не дал ему уйти — достал длинным выпадом, пробивая горло. Крыса захрипела, схватилась за шею и осела. Я осталась с тремя. Лидер и двое наёмников двинулись на меня. Я отступала, заставляя их растянуться. Пятый — молодой, нервный — не выдержал, бросился первым. Его нож полоснул воздух там, где только что была моя шея. Я ушла в сторону, подсекла ему ногу, и пока он падал, вогнала ему в глаз острую шпильку, которую всё это время носила в волосах. Мягко вошло — хрустнуло только. Четвёртый — тот, с животом — замер на секунду, увидев, как его напарник оседает. Этой секунды мне хватило. Я метнулась к нему, выхватила нож из его же руки и полоснула по горлу. Кровь брызнула тёплым, моё лицо залило — липко, противно, но я даже не моргнула. Остался лидер. Он стоял и смотрел на меня спокойно, без страха. Профессионал. Он убивал не раз. И сейчас оценивал свои шансы.

— Ты не принцесса, — сказал он.

— Догадливый.

— Жаль. Ты была бы мощной правительницей.

Он атаковал. Бой был коротким и жестоким. Лидер оказался силён — я еле уворачивалась, моё тело не слушалось, силы кончались. Я чувствовала, как дрожат мои мышцы, как сердце колотится где-то в ушах, как пот заливает глаза. Каждый его удар отдавался болью во всём моём теле. В какой-то момент он прижал меня к статуе, занёс нож... Холодное лезвие коснулось моего горла. Я смотрела в его глаза — тёмные, пустые, без жалости — и понимала: сейчас. Сейчас я умру. Опять. Нет. Только не так. Не в этом теле. Не сейчас. И в этот момент внутри меня что-то щёлкнуло. Словно распахнулась дверь, за которой всю жизнь кто-то ждал. На секунду — всего на секунду — надо мной возник призрачный силуэт. Высокая, жилистая женщина с двумя мечами, в кожаных доспехах, с диким оскалом на лице. Её волосы развевались на ветру, глаза горели золотом, и от неё пахло смертью. Она ударила вместе со мной. Она вложила в мой удар силу десяти жизней. Лидер отлетел к противоположной статуе, ударился головой о камень и затих. Его шея была сломана — я видела этот неестественный угол. Я упала на колени, хватая ртом воздух. Земля была холодной и мокрой, пахло кровью и сыростью. Мои руки дрожали, в глазах темнело. Варлам подошёл ко мне, посмотрел на меня странно. Очень странно. Будто он видел привидение.

— Что это было? — спросил он тихо.

— Не знаю, — прохрипела я. — Впервые...

— Та, что была над тобой... я её видел. В боях. В старых боях, давно. Такие не умирают. Они ждут.

Я смотрела на него и не понимала. Но сил спрашивать у меня не было. Он помог мне подняться. Один из наёмников — тот, с перерезанным горлом — ещё дышал. Он хрипел, пузырил кровью, смотрел мутнеющими глазами. Я подошла к нему, присела на корточки. Смотреть ему в лицо было противно — но надо.

— Где Чжоо держит своих людей? — спросила я. — Сколько их? Где искать?

Он хрипел, пытался что-то сказать. Кровь текла изо рта, заливала подбородок.

— В северных казармах... — выдавил он. — Отдельное крыло... двадцать человек... начальник Вэй... он всё знает...

— Хорошо. — Я кивнула. — Умри быстро.

Я добила его одним движением. Чисто, профессионально, без злобы.

Варлам смотрел на меня и молчал.

***

Через час я стояла перед дверями императора. Я не стала стучать. Я вошла без спроса — в разорванной одежде, в чужой крови, с перевязанным плечом, из которого всё ещё сочилась кровь. Мои ноги дрожали, в голове шумело, но я держалась. Надо было держаться. Покои императора были роскошны — резные ширмы, мягкие ковры, запах сандала. Горели свечи, бросая пляшущие тени на стены. Император сидел за столом, пил вино и смотрел на меня без удивления.

— Трое? — спросил он.

— Пятеро, — ответила я. — Все мертвы.

— Я знаю. Мне уже доложили.

Я подошла к столу, села в кресло напротив. Моё тело трясло, но я заставила себя сидеть ровно.

— Твой сын хочет меня убить. Помоги мне уйти.

Он молчал долго. Пил вино маленькими глотками, смотрел куда-то в стену. Потом налил два кубка, один подвинул мне.

— Ты не моя дочь, — сказал он.

— Нет.

— И кто же ты?

— Та, кто уйдёт и не вернётся, если ты мне поможешь.

Он усмехнулся. Устало, без злости.

— А если я не помогу?

— Тогда я останусь. И твой сын продолжит слать убийц. Вопрос времени, когда кто-то из них добьётся успеха. А если я умру здесь, кто будет следить, чтобы Чжоо не сел на трон слишком быстро?

Он напрягся. В его глазах мелькнуло что-то — не страх, но понимание. Я права, и он это знал.

— Я дам тебе документы, — сказал он наконец. — Золото. Проводника. Но ты должна уйти сегодня же.

— Документы на кого?

— На кого хочешь. Назовись сама.

Я задумалась на секунду. Перед глазами у меня мелькнула карта, которую показывал Варлам. Российская империя. Там никто не знает принцесс. Там можно начать заново.

— Евгения Романова, — сказала я. — Безродная гражданка Российской империи. - странно да, что выбрала быть безродной. Однако я привыкла начинать свой путь с нуля, быть частью светского мира, та ещё морока. Там следят за каждым твоим шагом, а после убирают не годных.

Он кивнул, достал свиток, начал писать. Перо скрипело по бумаге, свечи потрескивали, и в этой тишине было что-то почти торжественное. В этот момент дверь открылась. Вошёл Варлам. Император поднял голову, и в его глазах мелькнуло что-то странное — не страх, но глубокое уважение.

— Ты должен ей помочь, — сказал Варлам просто. — Ты помнишь свой долг.

— Помню, — тихо ответил император. — Я помню всё.

Я переводила взгляд с одного на другого и понимала: эти двое связаны чем-то давним, глубоким, о чём я не знаю. И мне не надо знать. Главное — результат.

— Документы будут готовы через час, — сказал император. — Я пришлю с надёжным человеком. А тебе, — он посмотрел на меня, — советую исчезнуть до рассвета.

— Я сама решу, как исчезать, — отрезала я. — Спасибо за помощь. Больше от меня ничего не надо.

Я встала. В глазах у меня потемнело, но я удержалась.

— Удачи тебе, — сказал император. — Кем бы ты ни была.

— И тебе, — ответила я. — Сын у тебя — ещё та удача.

И я вышла.

***

Ли ждала меня в покоях. Она сидела на циновке у двери, сжавшись в комок, и при моём появлении вздрогнула.

— Раздевайся, — приказала я.

Она побелела.

— Ваше высочество, я...

— Быстро.

Через минуту мы стояли друг напротив друга — я в простом платье служанки, пахнущем потом и дешёвыми благовониями, она в роскошном шёлке принцессы. Платье было ей велико, но ничего.

— Беги, — сказала я, протягивая ей кошель с золотом. — Не сегодня. Через пару дней. Купишь документы, уедешь подальше. И не оглядывайся.

— Но ваше высочество...

— Я не высочество. — Я взяла её за плечи, встряхнула. — Я та, кто даёт тебе шанс. Воспользуйся. Живи. Поняла?

Она смотрела на меня с таким выражением, будто видела бога. Её глаза наполнились слезами, губы задрожали.

— Спасибо, — прошептала она.

— Беги. — Я отпустила её. — И живи.

***

Варлам ждал меня у чёрного хода. Ночь ещё не кончилась, но небо на востоке начало светлеть — скоро рассвет. Воздух пах сыростью и свободой. Где-то вдалеке лаяли собаки. В руках он держал поводья старой, неказистой кобылы. Худая, лохматая, с облезлым хвостом — но глаза умные, спокойные. Такая не подведёт.

— Лучшая привлечёт внимание, — пояснил он. — А эта довезёт.

Я вскочила в седло легко, будто век только этим и занималась. Моё тело слушалось чуть лучше, чем две недели назад — тренировки даром не прошли. Он протянул мне узелок.

— Травы. От ран, отравы, усталости. Заваривать кипятком и пить. И это...

Он достал небольшой нефритовый амулет на кожаном шнурке. Тёплый, пульсирующий слабой энергией. Я взяла его — и по моим пальцам пробежало знакомое покалывание.

— От моей жены. Она велела отдать тому, кто тоже ищет.

Я надела амулет. Камень лёг мне на грудь, согревая кожу.

— Спасибо, Варлам.

— Иди, — он махнул рукой. — И не оглядывайся.

— Ты говорил, что такие, как мы, не должны быть одни, — сказала я. — Я вернусь. Когда стану сильной. И мы ещё поговорим.

Он усмехнулся. В его усмешке была грусть и надежда.

— Буду ждать.

Я ударила пятками лошадь. Кобыла фыркнула и пошла — сначала шагом, потом рысью. Ворота были открыты — император позаботился. Я скакала в туман, и холодный утренний воздух бил мне в лицо, развевал мои волосы, холодил щёки. Где-то позади оставался дворец, брат, фрейлина, служанки. Где-то позади оставалась Ли в дурацком шёлковом платье. Впереди была дорога. Длинная, пыльная, неизвестная. Я сжала в руке тёплый амулет и улыбнулась.

Главное — жить.

***

Чжоо узнал о моём побеге через час. Он сидел в своих покоях, пил вино и ждал вестей о моей смерти. Вместо этого прибежал перепуганный слуга.

— Господин! Принцесса... она ушла! Император помог ей! У неё документы, золото, проводник...

Он встал. Медленно, очень медленно. Его лицо пошло пятнами.

— Что?!

— Господин, она уже за воротами, мы не успели...

Он швырнул чашу об стену. Вино брызнуло красным, оставляя на шёлковых обоях тёмные пятна.

— Догнать! — заорал он. — Найти! Убить!

— Господин, но император...

Дверь открылась. Вошёл император. Тихий, спокойный, с усталыми глазами. Он посмотрел на сына, на осколки чаши, на перепуганного слугу. Тот сообразил быстро и поспешил ретироваться. Император отпустил свою ауру, которую привык сдерживать при чужих. Она расползалась чёрным туманом заполняя все покои. Император обладал телекинезом. Поэтому сейчас мужчина наблюдал как его неверный сын болтается у потолка, сдавлено кряхтя, держится за шею, которую сейчас сжимают невидимые руки.

— Ты никто, — сказал император тихо. — Пока я жив. Запомни это, сын.

И вышел, не оглядываясь на своего отпрыска. Чжоо остался один. В разбитой комнате, с разбитой гордостью. Он сидел посреди залитого вином пола и, пытаясь отдышаться, смотрел на закрытую дверь. В его груди поселился холодок. Странный, липкий страх перед сестрой, которая убивает голыми руками и улыбается. Он не знал тогда, что это только начало.

***

А где-то далеко, на пыльной дороге, я скакала на север на старой лохматой кобыле. В моей руке был тёплый нефритовый амулет, и впервые за долгое время я не чувствовала себя одной. Ветер свистел в ушах, пахло полем и свободой, и где-то впереди ждала Российская империя — страна, где женщины могут быть воинами. Я улыбнулась.

— Ну здравствуй, новая жизнь, — сказала я вслух. — Надеюсь, ты будешь интересной.

Кобыла фыркнула, будто соглашаясь. И мы поскакали дальше — навстречу неизвестности.