1066. Точка невозврата

Глава 1

Ночь вползала в Гастингс медленно, как туман с моря. За тонкими стенами старого дома, где Артём снимал квартиру, глухо грохотали набегающие волны — тяжёлые, вязкие удары воды о гальку, за которыми следовал тихий, долго тянущийся шорох откатывающейся пены. Где‑то в щелях чердака ветер подвывал старым кирпичам, и весь дом жил своим ночным дыханием, скрипами, еле слышными шорохами соседей, ритмичным шёпотом моря, который здесь, в Гастингсе, никогда не умолкал.

Эта ночь, с 12 на 13 октября 2018 года, тянулась гуще и тяжелее обычного. На прикроватной тумбочке зелёные цифры будильника показывали 02:17, но Артём уже не помнил, сколько раз переворачивался с боку на бок. Одеяло путалось в ногах, простыня сбивалась комом под поясницей. Воздух казался спёртым, хотя окно было приоткрыто, и оттуда тянуло прохладой и сырым, солёным запахом моря, смешанным с лёгким ароматом старой древесины.

Он лежал на спине, уставившись в темноту над собой, где расплывчато белела неровная штукатурка потолка. Сон не приходил — или, точнее, приходил и ускользал. Мысли, вместо того чтобы стихнуть, кружились по привычным орбитам: строки кода, дедлайны, письма от начальства, завтрашние раскопки на холме, схемы слоёв грунта. Они сменялись, словно фигуры в старом „Тетрисе“, пока вдруг, почти неуловимо, мир не подплыл к нему ближе, потяжелел и провалился в темноту. Сначала ему показалось, что одеяло стало непомерно тяжёлым, будто на него положили железный лист. Потом в ушах зашумело, словно издалека доносился звон мечей, а воздух наполнился запахом раскалённого металла.

…Жар ударил в лицо первым. Не летний солнечный, а иной — густой, тяжёлый, пахнущий потом, мокрой шерстью и металлом. Артём резко вдохнул и ощутил, как грудь туго сдавило. Что‑то тяжело и неумолимо давило на плечи, ключицу, грудь. С каждым вдохом металл чуть поскрипывал, словно живой.

Артём опустил взгляд и увидел на себе кольчугу. Настоящую, не музейную: звенья были неровные, местами чуть вытянутые, местами почерневшие, с заусенцами. Она висела на нём плотным, шероховатым ковром, упираясь нижним краем в бёдра. На ногах — шерстяные чулки и потёртые кожаные башмаки с завязками, в которые уже успел въесться запах земли и крови.

Правая рука была вытянута вперёд, и пальцы судорожно сжимали рукоять меча. Незнакомый меч, с простой перекрёстной гардой, чуть истёртым кожаным шнуром на рукояти и тяжёлым, неповоротливым клинком. Он тянул руку вниз, словно хотел вырваться и вонзиться в землю. Ладонь горела от непривычной тяжести, мышцы под кожей дрожали, и это дрожание переходило в руку, плечо, в грудь.

В голове вспыхнула обрывочная мысль: „Гастингс… 1066‑й?“ Но откуда он это знал?

Перед ним, всего в паре шагов, стоял воин в чёрном походном плаще. На нём были заметны следы долгого ношения: по нижнему краю виднелись брызги засохшей грязи, на плечах — следы дождя. Местами ткань потускнела и кое-где была аккуратно заштопана. Плащ слегка раздувал ветер, обнажая кольчугу и тёмный, почти чёрный щит с гербом - золотой рисунок, частично стёртый, похожий на вытянутого зверя со скалящейся пастью.

Шлем воина был коническим, с наносником, отбрасывающим резкую тень на лицо. Из-под шлема глядели холодные и слишком внимательные глаза.

Это были не глаза актёра исторической реконструкции. В этом взгляде было то, чего Артём никогда не видел вживую: спокойная, привычная готовность убивать. В нём не было ярости, только сосредоточенность человека, который много раз делал именно это - смотрел в глаза врагу за секунду до удара.

Меч в руке норманна казался продолжением его тела. Клинок узкий, чуть длиннее, чем у Артёма, с легчайшим изгибом и идеальной, выверенной линией. Не простой воин, вельможа - эта мысль вспыхнула сама собой. Герб, плащ, манера стоять, уверенность в позе - всё выдавало человека, привыкшего командовать и побеждать.

Артём попытался отступить, но ноги едва держали его. Он почувствовал, как под ногами вперемешку с чем-то более плотным хлюпнула разжиженная грязь. В воздухе висел тяжёлый запах крови. К нему примешивался вонючий дым, будто где‑то одновременно горели сырые ветви, шерсть и тряпки. Где‑то вдали, за пределами его зрения, звучали рваные, хриплые и отрывистые крики, временами срывающиеся на визг и рёв.

Но всё это словно отодвинулось и расфокусировалось. Был только он, его тяжёлый меч и норманн в чёрном плаще.

Мышцы рук ныли, пальцы немели. Артём попытался перехватить меч поудобнее, но тот казался короче, чем нужно, и тяжелее, чем должен быть. Как будто кто‑то поменял оружие в последнюю секунду.

Мир вдруг сузился до блеска стали. Норманн не спеша сделал шаг вперёд, как будто проверяя, выдержит ли противник один только этот шаг. Спину Артёма обожгло потом. Кольца кольчуги, нагретые телом, прилипали к ткани, натирали шею. Левое плечо ныло и теперь каждый вдох отзывался болью.

«Нет…» — Артём хотел отступить, поднять щит, но щита не было. Только меч. А рука дрожала.

Удар был резким, почти без замаха. Сталь норманна ворвалась сбоку, словно из ниоткуда. Артём с трудом подставил клинок. Удар по металлу был таким оглушительным, что его виски взорвались болью. Завибрировали до локтей руки и онемели кисти.

Норманн был ближе, чем казалось. Он навалился всем корпусом, продавливая меч Артёма вниз. В этой расчётливо-грубой манере движения было что‑то пугающе знакомое: так бьёт человек, у которого за спиной сотни поединков. Лицо его оставалось спокойным, даже равнодушным. Только глаза сузились, прицеливаясь.

— Ты… не должен быть здесь, — произнёс он.

Голос прозвучал глухо, как через толщу воды, но каждое слово остро откликнулось в сознании Артёма остро. Это не был укор. Не презрение. Это был приговор, сухая констатация факта: «Ты не должен быть здесь».

Эти слова отозвались в памяти - будто он уже слышал их, но не здесь и не сейчас. Где? В снах? В забытых воспоминаниях?

Внутри Артёма что‑то болезненно сжалось: будто в груди, под ребрами, открылась старая, давно забытая рана. В сознание ворвалось чувство вины — острое, обжигающее, за что‑то ужасно важное, несделанное. Он ещё не понимал, за что именно, но тяжесть этого «ты не должен» будто пробила дыру в нём, и через эту дыру в него рванулись страх, стыд, отчаяние.

Он попытался что‑то крикнуть, но язык словно прирос к нёбу. Меч в руках чужого тела, а именно это чувствовал Артём, стал больше похож на железный лом. Норманн шагнул ещё ближе, и на мгновение расстояние между ними максимально сократилось. Артём почувствовал запах смеси кожи, пота, конского пота, железа и чего‑то едва уловимого, дорогого, непривычного, похожего на тонкий аромат какого‑то масла, которым смягчают кожу ремней.

Следующий удар он увидеть не успел. Был только холодный всплеск света по кромке стали. Меч норманна легко обвёл его клинок, соскочил по нему вниз, как по направляющей, и ушёл в сторону, где не было защиты.

Удар в грудь был таким, будто на Артёма с высоты упал автомобиль. Воздух вылетел из лёгких, мир на секунду стал белым. Сталь вошла чуть слева от центра груди, пробив кольчугу с омерзительным хрустом разлетающихся колец. Звук был коротким, но в нём было что‑то окончательное и неоспоримое.

Боль не пришла сразу. Сначала было только удивление: Артём увидел, как рукоять чужого меча приблизилась, как кольчуга на груди втянулась внутрь, будто её потянули изнутри за невидимую нитку. Потом пришёл жар — не огненный, а какой‑то плотный. Он ощутил тёплый, железистый привкус крови во рту. Грудь наполнилась тяжестью, словно внутрь залили расплавленный свинец. Ноги подломились. Мир качнулся, и земля вдруг стала слишком далёкой.

С каждым ударом сердца боль расползалась шире, глубже, прожигая не только тело, но и что‑то внутри, бесформенное, но невероятно важное. Там, в этом «внутри», вспыхнула и тут же провалилась мысль: «Я не успел». Не успел: что? Кого‑то предупредить? Кого‑то спасти? Сделать что‑то, от чего зависело гораздо больше, чем его собственная жизнь?

Артём начал захлёбываться воздухом, который уже не хотел слушаться. Где‑то далеко, за стальным лезвием, разрезавшим его грудь, продолжала бушевать битва: кричали люди, ржали кони, падали стрелы. Но для него всё это превратилось в невнятный шум.

И вдруг, словно сквозь дым, за плечом норманна он увидел её.

Она стояла чуть в стороне, будто между ним и размытым горизонтом. Молодая, невысокая, в простой, но аккуратной одежде: светлая туника, сверху — тёмная, почти чёрная накидка, обшитая по краю грубой нитью. Тёмно‑русые волосы были убраны в косу, но несколько прядей вырвались и прилипли к вискам. На щеках, возможно, от пота или слёз, виднелись грязные полосы. Лицо бледное, но не от страха, а от какой‑то сосредоточенной решимости.

Её светлые, почти прозрачные глаза с лёгкой печалью во взгляде встретились с его глазами. В этом взгляде не было удивления, как будто она уже знала, что увидит его именно так, именно в этот момент. Никакого крика, никакой истерики: только немой вопрос и… ожидание? Мольба? Надежда?

Её лицо показалось ему странно знакомым — словно он его уже где-то видел, но не мог вспомнить, когда и при каких обстоятельствах

Он вдруг понял: это она. Та самая. Та, кого он должен был спасти. Эта мысль не была логической, её нельзя было обосновать: она вспыхнула как откровение, не оставляя места сомнениям.

«Подожди…» — хотел он сказать. Хотел предупредить, попросить прощения, объяснить, почему не успел, сказать хоть что‑то.

Губы приоткрылись, но из горла вырвался только слабый, хриплый выдох. Внутри груди булькнуло и по подбородку потекло что‑то тёплое. Мир перед глазами начал распадаться на тёмные, багровые, чёрные пятна. Норманн отдёрнул меч, рывком вырвав его из груди, и эта новая вспышка боли пробила ему сознание насквозь.

Артём, чувствуя, как ноги окончательно подкосились, из последних сил потянул руку к девушке. Пальцы, ещё недавно сжимавшие рукоять меча, теперь не слушались. Рука двигалась в густом, липком воздухе, будто сквозь смолу. Он видел, как её взгляд дрогнул, как она сделала к нему крошечный шаг, но мир между ними начал рушиться.

Воздух стал густым, почти осязаемым. Чёрный плащ норманна, грязь, кровь, поле, на котором происходила битва, начали расплываться в серовато‑чёрное месиво. Звук исчез, словно кто‑то выключил его разом; остался только глухой гул — низкий, ровный, похожий на далёкое землетрясение.

Артём почувствовал, как его потянуло вниз. Это было не падение в привычном смысле. Скорее, его медленно втягивало в какую‑то глубину, лишённую света и температуры. Холод разлился по телу не снаружи, а изнутри, откуда‑то из центра груди, где только что побывал клинок. Казалось, что чёрная пустота цепляется за него, за края его сознания, уговаривая, нашёптывая: «Пора, всё кончено…».

Он отчаянно тянулся рукой к девушке, но её образ уже начинал размываться, как рисунок на стекле под дождём. Её лицо уходило прочь, а его тянуло вниз. Между ними нарастала всё более плотная тьма.

— Нет… — выдохнул он, сам не расслышав своего голоса.

И в тот самый момент, когда тьма почти сомкнулась и мир окончательно исчез, где‑то внутри, в самой глубине, мелькнул странный, резкий толчок. Как будто его дёрнули обратно за невидимую нить.

Глава 2

Крик вырвался из груди одновременно с воздухом. Артём рывком сел на кровати, хватаясь ладонью за грудь - туда, куда только что вошёл меч. Сердце колотилось так, словно пыталось вырваться наружу. Футболка прилипла к телу, вся мокрая от пота, который уже начинал остывать, липко и мерзко холодя кожу.

Он сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле, будто он действительно кричал не во сне. Тело отказывалось верить, что это был только сон. В груди жгло, как будто там и правда осталась рана, а под пальцами ощущалась только влажная ткань футболки, ровная кожа и бешеные удары сердца. Никакой крови, пробитой кольчуги. Тем не менее ощущения фантомной боли были такими отчётливыми, будто сталь всё ещё торчала в груди.

Артём согнулся пополам, уткнувшись лбом в колени, и попытался дышать медленнее. Воздух входил в лёгкие рывками, каждый вдох отдавался эхом в ребрах. В висках стучало. По спине медленно ползали ледяные мурашки.

Он поднял голову и огляделся. В комнате было темно. Зелёные цифры будильника на тумбочке показывали 03:19. Слабый свет с улицы, прорвавшись сквозь неплотно задвинутые шторы, вычерчивал на потолке серые, размытые полосы.

Стопка книг у кровати, где сверху лежал потрёпанный путеводитель по Гастингсу и окрестностям; на стене — календарь с репродукцией Байёского гобелена, подаренный коллегами по раскопу; на подоконнике — кружка с недопитым кофе и пачка заметок, зажатых под декоративным камнем с пляжа.

Силуэты мебели — комод у стены, кресло с накинутым худи, стул, на котором лежали джинсы, — расплывались, словно их только что выдернули из другого мира и поставили сюда. Обои с мелким, почти невидимым рисунком казались слишком ровными и хрупкими после рваных полотен грязи и крови. Всё на своих местах. Всё его, настоящее.

Но было какое-то странное ощущение, что всё чужое. Даже знакомый скрип старого паркета соседа сверху, когда тот перевернулся на другой бок, прозвучал как нечто из другой реальности.

И тут до Артёма дошло. К этой реальности, как тень, добавилась другая картинка: чёрный плащ норманна, поблёкший герб на щите, влажный блеск грязи под ногами. Лицо воина, суровое, сосредоточенное, и глаза, которые смотрели на него сквозь шлем так, словно видели насквозь. И ещё — другое лицо, женское, светлое. Глаза, в которых была не только печаль, но и ожидание.

Артём сжал пальцы в кулак, всё ещё придерживая грудь. Места, куда во сне вошёл меч, будто бы ныли. Он повторно провёл по груди ладонью — раз, другой, третий — проверяя, не осталось ли там чего-нибудь странного. Кожа была тёплой, влажной от пота, но целой.

— Чёрт… — выдохнул он по-русски и сразу услышал, как чуждо звучит голос в тишине комнаты.

Он откинулся назад, выпрямился, прислонившись лопатками к изголовью кровати. Деревянная спинка упиралась в позвоночник по-домашнему шершаво. Но ощущение было такое, словно он сел к стене окопа после тяжёлого боя.

Образы сна не спешили растворяться, как обычно это бывает с ночными кошмарами. Наоборот — чем больше он пытался отодвинуть их, тем отчётливее они становились. Сталь меча, звук удара, горячая тяжесть кольчуги, дым, запах крови — всё это не расплывалось, не исчезало, а словно документальное видео в хорошем качестве застыло в памяти.

Лицо норманна всплыло перед ним почти чувственно: резкая линия носа, лёгкая складка у рта, узкий шрам, тянувшийся от правой брови к виску. Это было лицо, которое невозможно было придумать. Оно было слишком конкретное, с мелкими, живыми деталями. И эти слова: «Ты не должен быть здесь».

Не укор, не злость. Суд.

А потом — девушка. Её лицо напоминало ему кого‑то, но кого конкретно, он вспомнить не мог. И её взгляд, чистый и печальный. Он вдруг понял, что может почти точно описать форму её бровей, изгиб губ, даже тон кожи — чуть светлее, чем у многих англичан, с лёгкой, еле заметной веснушчатой россыпью по носу. Во сне он этого не осознавал, но сейчас память вытягивала детали одну за другой, как будто он видел её не во сне, а несколько минут назад — живую, настоящую, под серым небом древней Англии.

В груди снова шевельнулось то самое чувство — «я не успел». Оно было настолько сильным, что ему вдруг стало тесно в собственной коже. Казалось, что где‑то там, в том мире, куда он только что заглянул, она продолжала стоять среди крови и дыма, и ждать чего‑то от него, а он — здесь, в тесной комнате съёмной квартиры, среди дурацких книг и старой мебели, бессильно сжимал простыню.

Он провёл ладонью по лицу, чувствуя под пальцами проявляющуюся щетину, липкую от пота кожу, чуть опухшие веки. Вдохнул глубже, заставляя себя вернуться хотя бы к минимальной рациональности.

«Сон, — сказал он себе. — Это просто сон».

Артём попытался вспомнить, были ли раньше сны, оставлявшие такой след. Нет. Это было впервые. Он на секунду прикрыл глаза, прислушиваясь к телу. Сердце постепенно замедлялось. Вдохи становились менее судорожными. Боль в груди постепенно тускнела, превращаясь из острой раны в смутное воспоминание — как след от ушиба, который чувствуешь, только если специально на него надавить. С улицы донёсся рык проехавшей по набережной машины; где‑то в соседней квартире громко кашлянули.

По мере отступления паники приходило другое — осознание: этот сон не был «просто кошмаром». Слишком много в нём было не общего, условного, а конкретного, частного. Так не снится абстрактный страх, так вспоминают детали того, что было пережито.

Артём попытался ухватиться за рациональное объяснение: переутомление. Переработал. Вчера вечером, перед сном, он изучал схему расположения норманнских лучников на холме — вот и меч в его сне ударил именно с той стороны, откуда по хроникам вели обстрел.

«Насмотрелся хроники, вот мозг и поехал, — устало подумал он. — Ну да, норманн в чёрном плаще, девушка в дыму войны, меч в груди… Классика тревожного подсознания. Ничего особенного. Бывает».

Артём посмотрел на будильник. 03:22. Прошло всего три минуты, но ему казалось, что он уже час сидит в этой темноте, пытаясь собрать себя по кусочкам. До утра ещё далеко. Можно бы попытаться уснуть снова, но сама мысль о том, что он опять может оказаться в той грязи, в том взгляде, в той смерти, вызывала отвращение и страх.

Он вытянул руку и включил настольную лампу. Она давала тёплый свет, но он не мог согреть ту ледяную точку внутри, где ещё жил образ меча. Обои стали менее враждебными, книги — более настоящими, чем война XI века. На репродукции Байёского гобелена, где норманнские всадники давили копьями англосаксов, нити казались совсем безобидными, почти детскими.

Однако ощущения не отпускали. Он по‑прежнему чувствовал фантомную тяжесть кольчуги на плечах - будто тело ещё не успело «понять», что её давно нет. Зудела кожа на пальцах. Ощущения были такими, будто только что держал рукоять меча. В груди — тупая, но навязчивая боль, как память о прошедшем ударе.

«Слишком подробно, — думал он, медленно, почти нарочно фиксируя каждую деталь. — Слишком… реалистично. Даже речь. Я же слышал их. Я… понимал их».

Артём вспомнил, как в его сне норманн произнёс фразу, причём произнёс не на современном английском. Всё в нём — интонация, звук согласных, растяжение гласных — выдавало иной язык, где-то грубее, местами - мягче. И всё же он понял смысл без перевода. И девушка… Её молчание тоже как будто было наполнено каким‑то содержанием.

Он вдруг поймал себя на странной, ледяной мысли: а если это был не просто сон? Не вид этой ночи, а — воспоминание? Чьё‑то чужое. Или его собственное — только не из этой жизни. Или — какое‑то… предчувствие?

Артём тихо почти зло хмыкнул.

— Ну да, конечно, — пробормотал он по‑русски. — Реинкарнации, предвидения, прошлые жизни. Артём, ты, похоже, действительно переработал.

Он выдохнул и заставил себя перевести взгляд на календарь, висящий на стене рядом с кроватью. В жёлтом свете лампы чётко читалась дата: 13 October 2018, saturday. Под датой — схематический рисунок холмов и маленьких шлемов со щитами: дизайнеры календаря решили обыграть тему битвы при Гастингсе. Вчера он машинально обвёл этот день ручкой — напоминание о выезде на раскоп.

«Тринадцатое, — почти вслух отметился в голове голос. — Ночь с двенадцатого на тринадцатое. Завтра — четырнадцатое. День битвы. Ну да, мозг решил устроить премьеру за сутки до годовщины».

Артём перевёл взгляд на репродукцию Байёского гобелена, где мелкими нитями были нарисованы сцены сражения. На одном фрагменте норманн с развевающимся плащом поднимал меч над поверженным англосаксом. На другом — англосаксы, сомкнув щиты в плотную стену.

«Ты не должен быть здесь», — вновь всплыло в памяти.

Слова, сказанные воином XI века, внезапно оказались слишком уместными и в его небольшой, съёмной квартире XXI века. Он внезапно почувствовал себя будто не на своём месте — и здесь тоже. Русский парень с оксфордским дипломом и головой, забитой чужой историей, живущий в старом английском доме у моря, тратящий выходные на то, чтобы копаться в земле в поисках чужих костей и ржавого железа.

Он поёжился, хотя в комнате было не холодно.

«Слишком детальный сон, — упрямо повторил он про себя. — Словно… запись. Репортаж. Почти последовательная сцена. С чего бы?»

Внутренний голос — тот самый, который иногда шептал ему подсказки во время сложных задач, — осторожно, неохотно подал голос и сейчас: а если это… не просто сон? А если — сигнал? Предвестие?

Артём оттолкнул эту мысль так резко, как отбрасывают от себя раскалённый предмет.

— Хватит, — тихо сказал он вслух. — Переработал. Всё. Вчерашний вечер с книгами по Гастингсу, приправленный кофе. Плюс фантазия, плюс стресс. Мозг сошёл слегка с ума, устроил тебе пятизвёздочный хоррор.

Однако даже эта рационализация не помогала до конца. Где‑то глубоко под ней, как под ледяной коркой, шевелилось другое ощущение: что всё не случайно. Что эта ночь — не просто побочный эффект чтения и усталости. Что норманн в чёрном плаще, девушка с печальными глазами и его собственная смерть мечом — не случайный набор картинок, а часть чего‑то, чего он пока не может понять.

Он выдохнул, потянулся к тумбочке и нащупал телефон. Экран холодный, гладкий. На светящейся панели — всё просто: время, дата, несколько непрочитанных уведомлений из рабочего чата. Мир цифровых задач, багов и фиксов был здесь, под пальцами, и это немного успокаивало.

Погасив экран, он снова лег на бок, подтянув колени к груди. Одеяло почти не грело, но он машинально укутался в него плотнее, как в защитную оболочку. Закрыл глаза.

Глядя на полоску света под дверью, Артём думал о том, что завтра всё это покажется ему глупостью. Что он будет вспоминать эту ночь с лёгкой иронией: ну приснилась же ерунда, бывает.

Но глубоко, в самой сердцевине, едва слышный шёпот продолжал упрямо повторять свою тихую, чуждую логике фразу: это не просто игра подсознания. Это — начало.

«Начало чего? — только подумал он, как пришла другая мысль, — Ладно, доживём до утра. Сегодня раскоп. Там нормальные, адекватные люди. И там уже станет ясно, действительно ли у меня съехала крыша».

Море за окном продолжало мерно дышать. Ветер дёрнул раму, и старая створка едва слышно скрипнула. В этом звуке было что‑то убаюкивающее, знакомое. Потихоньку мышцы отпускало, сердце входило в более ровный ритм, глаза начали тяжелеть снова — но на этот раз не с падением в белый ужас, а с тягучей усталостью человека, который слишком много чувств пережил за один сон.

Глава 3

Утро наступало будто ленясь, с заметным запозданием, словно кто‑то, стоящий за окном, придерживал рассвет за край серого английского неба и не спешил его отпускать. В комнате ещё висела густая тень, зелёные цифры электронного будильника светились особенно ярко. Тот самый зелёный, чуть ядовитый оттенок, который поначалу создавал жильцу неудобства, но к которому он потом привык. Часы показывали 08:12.

В воздухе уже был запах кофе - застоявшийся, впитавшийся в стены и в пожелтевшие занавески, которые хозяйка квартиры упрямо называла «винтажными». Настоящий кофе он ещё не сварил, но дом помнил всё: утренние ритуалы жильцов, их маленькие привычки. В этих запахах было что‑то утешающее и раздражающее одновременно. Утро вроде бы обычное, субботнее, а всё внутри казалось чужим, будто он смотрел на собственную жизнь со стороны, через мутное стекло.

Артём какое‑то время лежал на спине, не двигаясь, наблюдая, как зелёные цифры медленно перелистывают минуты. В сознании ещё держались обрывки страшного сна, но и они постепенно размывались. И только чувство тесноты и ощущение, что его кто‑то зовёт.

Вдруг неожиданно будильник проснулся и начал подавать пронзительные прерывистые сигналы. Артём потянулся к тумбочке и машинально ударил по пластиковой кнопке. Движения были механическими, отработанными: выключить, перевести взгляд на зелёные цифры, вдохнуть, выдохнуть, проверить, цел ли мир вокруг. Но сегодня каждая мелочь давалась с небольшим усилием, как после долгой болезни. Внутри оставалась тягучая тяжесть сна.

Он медленно сел на кровати, чувствуя, как спина неприятно ноет под лопатками и в пояснице. Ноет не по‑стариковски, не той тупой болью, что обещает скорую зависимость от обезболивающих, а знакомой тянущей усталостью, от которой хрустят суставы, когда выпрямляешься. Он сразу вспомнил вчерашний вечер: они с ребятами из общества местной археологии таскали ящики со снаряжением к арендованному фургону - лопаты, совки, трамбовки, рулетки, пластиковые короба для находок, свёрнутые тенты, металлические штыри с флажками для разметки.

Холодный воздух склада, запах резины и масла, глухой стук дерева о металл - всё это ещё жило в теле. И спина ныла не от сна, а от этого вчерашнего, немного безумного энтузиазма: всё подготовить, ничего не забыть, чтобы завтра не метаться по магазинам в поисках очередного потерянного совка.

Он шевельнул пальцами ног и опустил ступни на пол, на привычный холод. Линолеум был старый, с потёртостями, местами чуть вздутый на стыках, где когда‑то давно что‑то пролили. Хозяйка квартиры уверяла, что это «прекрасная имитация деревенского пола», хотя его взгляд программиста и археолога подсказывал: дёшево, шершаво, но крепко. Он почувствовал, как к ступням прилипает невидимая пыль, как холод от линолеума поднимается вверх по ногам. Это простое физическое ощущение окончательно вытащило его из осколков сна.

Артём встал, медленно выпрямился, надел слегка полинявшую футболку и чёрные домашние штаны и направился к платяному шкафу, одновременно щурясь от тусклого света за окном. Зеркальные створки шкафа дрогнули, зазвенели стёкла. В отражении возник человек, которого он вроде бы знал, но сегодня смотрел на него как на персонажа из чужой биографии.

Высокий, чуть больше метра восьмидесяти, никто не сказал бы «богатырь», но и «худой программист» к нему не подходило. Плечи, которые когда‑то его университетский тренер по фехтованию называл «хорошей базой», всё ещё держали форму, хотя до настоящей спортивной нагрузки ему уже давно как до Луны. Не широкие, как у бодибилдера, но плотные, со спрятанной в них силой, привыкшей к длинной работе, а не к коротким рывкам.

Руки - жилистые, с проступающими под кожей сухожилиями. На правой ладони - мозоли от черенка лопаты, которой он копал траншеи в грунте. Руки человека, который много времени проводит за клавиатурой, но регулярно вспоминает, что мир существует не только в виде кода и пикселей.

Он чуть наклонился к зеркалу, вглядываясь в лицо. Серо‑зелёные глаза с тёмным ободком радужки смотрели настороженно, будто прислушивались к чему‑то за своей спиной. Под глазами - лёгкие тени от недосыпа, но без той безнадёжной усталости, которая бывает у людей, живущих исключительно в режиме ««офис — дом». Тёмные брови, немного сведённые к переносице, придавали ему привычно сосредоточенный вид.

Тёмно‑русые волосы торчали в разные стороны, чуть длиннее, чем того требовали стандартные представления о «респектабельном сотруднике крупной компании».

Артём попытался улыбнуться своему отражению - получилось криво. Уголки губ дрогнули, но глаза не поддержали. В голову, как назло, снова полезли обрывки сна. Он поморщился, стряхивая наваждение.

Отражение лишь скептически прищурилось.

Открыв дверь шкафа, он на автомате потянулся к джинсам, но, вспомнив, что ещё не пил кофе, а переодеться в археологический «прикид» можно и позже, оставил себя пока в домашних штанах. В голове всплыла мысль: «Надо бы когда‑нибудь купить нормальный халат, как у всех взрослых людей», - и так же быстро исчезла. Ему казалось странным иметь «домашний халат», словно это был атрибут чужой культуры, в которой по утрам прислуга приносит газету.

Кухня в съёмной квартире была маленькой, но упрямо считала себя полноценной. Узкий проход между столом и плитой заставлял, проходя, слегка поворачивать корпус; окно выходило в крошечный внутренний двор, где сосед снизу держал пару облезлых цветочных горшков и старый велосипед без колёс. Окно сейчас светилось всё тем же тусклым серым светом, обещая холодный, ветреный день.

Он шагнул на выщербленный кафель, почувствовав, как от пола тянется ещё один слой холода, и открыл шкафчик над раковиной. Там, на верхней полке, стояла его гордость - стеклянная банка с зерновым кофе, купленным не в супермаркете, а в маленькой лавке, торгующей эксклюзивными сортами кофе со всего мира. Внизу, среди прочей посуды, обосновалась любимая тёмно‑синяя керамическая кружка с почти стёршейся надписью «Oxford Computer Science». Подарок от однокурсника, который уверял, что без подобного приложения диплом не считается настоящим.

Растворимый кофе Артём считал профанацией, быстрым суррогатом для тех, кто никогда не стоял по утрам с кружкой настоящего, свежесваренного. Его утро начиналось медленно, с перемалывания зёрен в старой ручной кофемолке, которую ему подарила хозяйка дома узнав о его кофейном пристрастии.

Он засыпал зёрна в мельницу и начал крутить ручку. Кофемолка начала скрипеть, как британские деревянные лестницы, и этим скрипом будто соединяла его с эпохой, когда люди ещё умели ждать, пока закипит вода в чайнике. Движения повторялись изо дня в день, как маленький утренний ритуал перед чем‑то важным. Жернова мололи туго, от пальцев к плечу поднималось знакомое усилие. Аромат свежемолотого кофе быстро заполнял тесное пространство кухни, перебивая даже запах старых труб и сырости под раковиной.

Пока вода в электрочайнике шумела и гудела, он прислонился спиной к столешнице и позволил мыслям разбежаться. Сначала они, как всегда, попытались ухватиться за очередь неотложных задач: баг в модуле биллинга, который вчера утром они так и не довели до конца, странная ошибка с часовыми поясами для пользователей в Канаде, комментарий руководителя проекта, что «надо бы больше думать о масштабируемости решений». В будний день эти мысли завели бы его сразу к ноутбуку, но сегодня… сегодня у них был ограниченный срок жизни.

«Сегодня выходной» - напомнил он себе и начал заливать молотый кофе в турке почти кипятком. Потом поставил её на плиту, убавил огонь и начал ждать, пока коричневая пенка начнёт медленно подниматься, а запах станет более густым и маслянистым. Он не признавал кухонь с автоматическими кофемашинами, которые, по его мнению, выдавали одинаковый, слишком пластмассовый на вкус напиток.

В эти минуты Артём вспомнил, как в Москве, ещё подростком, стоял так же утром на кухне родительской квартиры, глядя в окно на сырой двор и пытаясь разобраться, чего же он хочет от жизни на самом деле. Тогда, в пятнадцать, он уже читал про археологов - не из школьного учебника, а из книжек, где люди в пыльных шляпах расчищали кисточками древние черепки. Его тянуло не к компьютерам, а к земле, к тому, что было спрятано под ней.

Турка чуть дрогнула, пена поползла вверх. Он вовремя снял её с огня, выждал несколько секунд и снова поставил греться. Второй подъём - и кофе готов. Он налил его в кружку, вдохнул - и только тогда позволил себе немного расслабиться. Тёплая керамика обжигала пальцы, а запах кофе начал прочищать не только нос, но и мозг.

С кружкой он вернулся в комнату и привычно сел на край кровати, поджав под себя одну ногу. Он сделал первый глоток - обжёгся, поморщился и потёр лоб. Мозг, наконец, начал включаться по‑настоящему.

Взгляд зацепился за лежащую на тумбочке небольшую брошюру с видом с восточного холма и надписью: «Гастингс, старый город и набережная». Он прочитал её не один раз. Город‑перекрёсток. Рыбацкое прошлое. Место сражения, изменившего историю острова.

Гастингс стал для него чем‑то вроде точки сборки, перекрёстком разных жизней. От русских корней, начинающихся с московских панельных дворов и родительской двушки, до Оксфорда, с его вековыми зданиями. Он попал туда по упрямству родителей и собственному уму, но втайне воспринимал это как долгую командировку в чужой мир.

— Образование – это главное, — говорила ему мать, ещё когда он заполнял первый пакет документов. - Археологов, Тёма, никто не ждёт. Они сами не знают, что с собой делать. Ты будешь человеком с профессией.

Отец не говорил почти ничего, только молча приносил ему книги по алгоритмам, по дискретной математике, по истории компьютеров. Но когда Артём однажды нашёл в их кладовке коробку с пожелтевшими археологическими журналами 70‑х годов, отец удивлённо поднял брови, а потом, помолчав, сказал:

— Когда‑то хотел ездить в экспедиции. Не сложилось. Вот у тебя не должно быть так.

«Не должно» превратилось в Оксфорд. В серые здания колледжа, в библиотеки с запахом старых книг, в нескончаемые строки кода и обсуждения на кухнях студенческих общаг про то, какой язык программирования «победит всех».

Там, в Оксфорде, он впервые по‑настоящему услышал, как звучит его английский со стороны - с русским акцентом, который он упорно выправлял, но так и не убрал до конца. Этот акцент до сих пор выдавал в нём «человека не отсюда», хоть он и жил в Англии уже почти восемь лет.

Там же, неожиданно для себя, Артём открыл новое увлечение — записался в секцию фехтования на мечах. Тренировки стали для него своеобразным ритуалом: звон клинков, чёткие движения, необходимость мгновенно реагировать на действия противника — всё это учило его концентрации и дисциплине, а ещё дарило странное ощущение связи с прошлым, будто через эти упражнения он прикасался к многовековой традиции рыцарства.

Работа программистом в крупной компании в Брайтоне, куда он устроился почти сразу после выпускного, приносила стабильность, что было особенно важно его родителям. Ежемесячная зарплата, страховка, оплачиваемый отпуск, конференции, корпоративные обеды, даже какие‑то бонусы акциями. Стабильность, надёжность, предсказуемость.

Но за всей этой аккуратной структурой скрывалась пустота, которую он не всегда решался признать. Он умел писать код, исправлять баги, оптимизировать запросы к базе данных. Умел, но не чувствовал, что делает что‑то по‑настоящему важное. Какой‑то новый микросервис, ещё одна фича в приложении для бронирования, ещё один отчёт. Всё это было нужно бизнесу, инвесторам, пользователям. Но истории - нет. История от этого не менялась.

В детстве его тянуло к земле. Летом, проводя каникулы у бабушки в деревне, он мог часами копаться в огороде, выкапывая из мягкой земли какие‑то камешки, осколки бутылок, ржавые гвозди. Тогда ему казалось, что под каждым слоем земли спрятан чей‑то мир, что любой кусочек ржавого железа - это след от чьей‑то жизни. Родители улыбались, но быстро переключали его на «более полезные занятия»: кружок информатики, олимпиадные задачи по математике, английский язык.

Когда пришло время выбирать университет, он робко произнёс вслух слово «археология», но встретил непонимающий взгляд матери и тихий, твёрдый голос отца:

— Тёма, мир меняется. Людям нужны те, кто умеет работать с информацией. Археологи копают землю и ищут прошлое. А ты можешь помочь строить будущее.

Он тогда промолчал. Внутри что‑то сжалось, но он был слишком молод, чтобы спорить всерьёз, и слишком хорошо воспитан, чтобы бунтовать по‑настоящему. Он выбрал компьютерные науки. Но в библиотеке заказывал книги не только по программированию, но и по истории, по археологии Британии. Вечером, когда соседи по комнате залипали в игры или шли пить, он уходил в интернет‑архивы, читал статьи о раскопках римских вилл, о курганах в Скандинавии, о кремационных погребениях.

Когда после Оксфорда появилась возможность работать не в Лондоне, а в Брайтоне, а жить - в Гастингсе, он не сомневался ни секунды. Объявление он увидел случайно, пролистывая в интернете вакансии с гибким графиком. Крошечная строчка под условиями: «Офис в Брайтоне, возможен переезд на южное побережье». Его не интересовали тогда ни пабовские тусовки в Брайтоне, ни близость к Лондону. Его зацепило слово «Гастингс» в примечании о возможных вариантах проживания.

Гастингс. Место битвы, о которой он читал десятки книг и статей, видел массу изображений и реконструкций. Место, где 14 октября 1066 года сошлись англосаксы и норманны, где щиты и кольчуги блестели в октябрьском солнце, а рога Вильгельма звучали над холмами. Место, которое один раз уже изменило историю острова, определило язык, законы, культуру.

Он тогда рассмеялся сам себе: «Нормальные люди едут туда ради моря и дешёвой аренды, а я - ради холма, на котором тысячу лет назад всё решили мечи». Но в глубине души понимал: ему нужен был этот шанс. Возможность жить рядом с историей, даже если официально он будет работать с чужим кодом.

Сейчас, сидя с кружкой кофе на краю кровати, он мысленно возвращался к этому выбору, как к ключевому развороту своего маршрута. Если бы он тогда выбрал Лондон, сейчас, вероятно, сидел бы в опенспейсе где‑нибудь в Сити, пил бы кофе из бумажного стаканчика и считал бы процентные ставки. Но он выбрал Гастингс. И теперь по выходным становился совсем другим человеком.

По будням он был программистом: человек в чистой рубашке, с ноутбуком, с идеей «это можно оптимизировать», с привычкой думать в терминах версий, релизов, дедлайнов. Он обсуждал с коллегами архитектуру микросервисов, смеялся над мемами про JavaScript и спорил о том, насколько реально заменить часть их бэкенда функциональными языками.

По выходным - он превращался в человека с лопатой и кисточкой в руках. В члена местного общества археологии, который подчиняется другим дедлайнам: погоде, сезону, срокам аренды земли. В человека, который знает, как держать штык‑лопату, чтобы не повредить потенциальный культурный слой, как пользоваться магнитометром, как аккуратно снять дёрн, чтобы потом можно было вернуть его на место, как будто ничего не копали.

— У тебя две жизни, — однажды пошутил Марк, его коллега из офиса, когда увидел фотографии с раскопок. — Дневная - цифровая, и выходная — … как ты там говорил… «покрытая глиной и запахом сырой почвы».

Он и правда перечитал всё, что мог найти о битве при Гастингсе. Официальные исследования, популярные книги, реконструкции любителей. Он знал наизусть схемы построений: как выстроились англосаксы на вершине Сенлак‑Хилл, образовав плотную стену щитов, как располагались подразделения норманнов - бретонцы слева, фламандцы справа, нормандцы в центре. Он представлял себе кольчуги, сшитые из тысяч металлических колец, тяжёлые, но дающие шанс выжить; конусообразные шлемы с наносниками; овальные щиты, с изображениями крестов и стилизованных зверей.

В его воображении стены щитов англосаксов были почти живыми существами. Он видел, как они стоят, напрягая каждую мышцу, как бьются о них стрелы, как дрожит дерево, как над всем этим шумом и криком низко, тревожно и тянуще звучат рога Вильгельма. Иногда, стоя на холмах около поля битвы, он почти слышал этот звук. Или ему казалось.

Его цель была проста и упряма, как гвоздь, забитый в старую балку: оставить след. Неважно, в какой сфере - в мире программ, где его имя могло бы быть внизу какого‑нибудь популярного «open‑source проекта», или в мире древней земли, костей, артефактов, где его фамилия могла бы оказаться в статье о новом открытии. Ему хотелось, чтобы, когда‑нибудь кто‑то, открыв книгу или репозиторий, сказал: «А, вот это он делал». Чтобы его жизнь была не просто чередой неплохо выполненных задач, но чем‑то, что чуть‑чуть сдвинуло общую картину мира.

Он мечтал - втайне, стыдливо, как о чём‑то слишком дерзком, - о находке, которая изменила бы представление о битве при Гастингсе. Не обязательно гигантской. Может быть, новый тип оружия на этом поле, не описанный в источниках. Или необычное расположение массового захоронения, которое опровергло бы нынешние реконструкции. Может быть, перстень с надписью, которая дала бы новое имя, новую историю.

Он понимал, что шанс на такое открытие - почти призрачный. Большая часть официальной территории битвы давно исследована профессионалами, а то, что оставалось, могло хранить в себе не сенсации, а лишь мелочи: обломки керамики, подковы, случайные предметы из более поздних веков. Но ведь и самые большие открытия иногда начинались с мелочей. Ему достаточно было верить, что возможность существует. Эта вера и вытаскивала его на ветер и дождь каждую субботу.

В офисе, на кофе‑паузах, когда команда выстраивалась у кофемашины, споря о том, какая комбинация кнопок даёт «правильный» латте, он мысленно блуждал по холмам Сенлак‑Хилл. Коллеги обсуждали стартапы и инвесторов, очередной громкий выход компании на биржу, очередной провал. Они говорили о «выходе» как о главной цели - продать компанию, заработать, уйти на пенсию в тридцать пять и «наконец‑то заняться тем, что нравится». Когда Марк как‑то спросил его, что бы он делал, если бы у него внезапно оказалось столько денег, что можно было не работать, он ответил, не задумываясь:

— Копал бы.

— Что, в саду у себя? Морковку?

— Землю, - усмехнулся он. — Историю. Археологию.

Марк тогда покачал головой, как будто перед ним признался в чём‑то совершенно непонятном инопланетянин.

— Ты странный, Тима.

— Я знаю.

Сон, который мучил его сегодня ночью, странно тесно сплетался с этими мыслями. В нём он не стоял на холме - он лежал под ним. Чувствовал, как над ним ходят тяжелые шаги, как дрожит пласт земли, как над головой глухо звучат удары - будто мечей о щиты. В темноте он не видел ничего, только ощущал давление почвы со всех сторон, хриплое дыхание рядом - то ли живого, то ли уже давно умершего. И кто‑то шептал ему на ухо слова, похожие на древний английский, в котором он мог уловить только отдельные знакомые корни. В этом шёпоте не было угрозы, скорее просьба. «Вынь меня». Или ему так хотелось думать.

Он сделал ещё глоток кофе, уже не обжигаясь, и попытался рационально разобрать свои ощущения. Профессиональная привычка программиста - складывать даже сны в логические цепочки. Слишком много исторического материла перед сном, усталость плюс поздняя еда - вот и результат. Не более того.

— Просто мозг перемешал всё, что смог, — пробормотал он по‑русски. — Археологию, работу, тревоги. И выдал ночной билд, полный багов.

Он слегка усмехнулся собственному сравнению, но улыбка вышла нервной. Где‑то под этим рациональным объяснением всё равно шевелилось другое чувство - как будто его что‑то ждёт. Не ужас, не паника, а странное, тягучее предвкушение, перемешанное с тревогой.

У двери стояли рабочие кроссовки, покрытые застывшей глиной от прошлых выходных. Над ними - крючок с курткой цвета мокрого асфальта, в которую он ещё с вечера положил шариковую ручку, шоколадный батончик и потрёпанную газовую зажигалку. На спинке стоящего рядом стула висела толстовка с логотипом компании - тёплая, но уже пропахшая не офисом, а табачным дымом соседей и сыростью квартирки.

Он оглядел всё это и почувствовал некое странное удовлетворение от того, как его жизнь распалась на два комплекта одежды, два набора запахов, два мира. В одном мире - ноутбук, чистые рубашки, магнитные пропуска к турникетам, презентации на стенах переговорных. В другом - лопаты с тёмной землёй на лезвиях, пластиковые вёдра, в которые складывают снятый слой дерна, металлические штыри с яркими ленточками, которыми размечают квадраты будущего раскопа.

Он посмотрел на часы - зелёные цифры показывали уже 08:49. Пора было переставать философствовать и начинать вести себя как человек, который не хочет опоздать к началу.

Он вернулся к шкафу, достал из нижнего ящика старые, уже бесповоротно замазанные землёй джинсы и тёплые носки.

Пока он застёгивал ремень на джинсах, телефон на тумбочке начал вибрировать: пришло какое-то сообщение.

Он вернулся к кровати, подхватил с тумбочки смартфон, по привычке проверил уведомления. Ничего срочного - пара сообщений в чате от ребят из России, которые ещё не переключились на местное время и иногда писали ему глубокими английскими ночами, когда он уже спал; какое-то предложение от магазина с туристическим снаряжением; напоминание о дедлайне по проекту. Пришедшее сообщение было последним.

Он провёл пальцем по экрану.

Отправитель — Майкл Хадсон, его коллега по проекту и фактический руководитель раскопок, человек среднего роста, всегда улыбающийся, но при этом обладающий удивительной способностью смотреть так, будто видит тебя насквозь; настоящий археолог до кончиков грязных ногтей, как любил представляться сам.

Сообщение было коротким, без смайлов и лишних слов:

«Артём, на месте раскопок в секторе С4-С5 странная магнитная аномалия. Магнитометр сходит с ума. Приезжай, это может быть что-то серьёзное. Короче, жду и хочу, чтобы ты посмотрел сам, со своим «математическим мозгом». Увидимся на поле битвы, М.»

Он перечитал сообщение ещё раз, задержав взгляд на словах «сходит с ума». У Майка был свой, слегка чудаковатый, но точный язык описаний. Если он говорит, что прибор «сходит с ума», значит, на экране не просто какие-то мелкие колебания от зарытого в земле гвоздя.

Сердце чуть ускорило ритм. Это могло означать что угодно: от банального куска ржавого железа до… Нет, лучше не загадывать. Но внутри уже разгоралось знакомое чувство — как в детстве, когда находил в огороде осколок какой-нибудь посуды и понимал: под этим местом скрыто что-то ещё.

Он взял куртку, рюкзак, по привычке проверил, выключил ли плиту, свет, закрыл ли окно - эта его склонность к повторным проверкам иногда раздражала его самого, но он давно смирился, считая это меньшим злом, чем внезапно вспомнить в автобусе, что, возможно, оставил дома что-то включённым. Перед тем как выйти, он ещё раз окинул взглядом комнату - маленькую, слегка захламлённую, но, по-своему, уже ставшую домом.

Пока он проверял, не забыл ли что-то важное, его взгляд снова упал на экран. Письмо Майкла всё ещё было открыто. Он задержался на последней строке.

«… на поле битвы», — перед глазами, как он ни старался оттолкнуть этот образ, вспыхнуло: зелёный склон, серое небо и тот самый момент, когда клинок входит в грудь.

Он глубоко вдохнул, медленно выдохнул, словно пытался выдуть из себя остатки этого сна, и с нажимом погасил экран.

На улице ветер сразу же вцепился ему в лицо, облепил куртку мелкими каплями влаги, которые ещё не стали дождём, но уже были не просто туманом. Пахло мокрой листвой и морем, отдалённо - чем‑то железным, с ржавчиной. Он вдохнул глубже, почувствовал, как лёгкие заполняются этим специфическим коктейлем прибрежной осени, и невольно улыбнулся.

Он повернул на улицу, ведущую к остановке, откуда должен был уехать к месту раскопок. Шагая по шершавому асфальту, местами усыпанному мокрыми, сплющенными до состояния каши листьями, он ловил себя на том, что мысли снова возвращаются к битве 1066 года. К тому, как англосаксы выстроили свой лагерь на вершине холма, как стояли шатры, как у костров шли разговоры накануне сражения.

Иногда он представлял, как среди них оказался бы и он - не в доспехах, а просто наблюдателем, свидетелем. С его нынешним знанием истории, с пониманием тактики, с тем особым чувством человека из будущего, который знает, чем всё кончится, но ничего не может изменить. В книжках про попаданцев, которые он прочитал ещё в университете, они всегда начинали вмешиваться, менять ход событий, спасать королей, подсказывать «правильные» решения. Он же, если честно, не был уверен, что сумел бы сделать хоть что-то. Разве что задать пару лишних вопросов и, возможно, чуть иначе посмотреть в глаза тем, кто завтра погибнет.

Эти мысли странным образом успокаивали. На их фоне его нынешние заботы - баги, отчёты, сроки релизов - казались почти смешными. А тревога от сна превращалась в лёгкий, едва уловимый шорох где-то на краю сознания, как ветер в высокой траве.

Сегодняшний день — всего лишь очередная суббота. Всего лишь ещё один выезд на раскопки. Всего лишь ещё одна попытка выцарапать у земли хотя бы маленький осколок прошлого. Но где-то глубоко внутри, под слоями рациональности и привычек, под «так же как всегда», он уже чувствовал: что-то изменится. Необязательно громко, не обязательно сразу. Просто где-то в толще земли, под его ногами, уже лежит ответ на вопрос, которого он ещё даже не успел толком сформулировать.

И чем дальше он уходил от своей съёмной квартиры в старом доме, от зелёных цифр будильника, от календаря с кружком вокруг 13 октября, тем отчётливее ощущал: прошлое, о котором он столько читал, уже начинает двигаться ему навстречу.

Глава 4

Автобус выехал из центра и потянулся в сторону холмов. Лоскутки частного сектора сменились редкими домами, заправкой, группой магазинчиков. Потом начались длинные изгибы дороги, по бокам — зелёные поля, кустарник, кое где желтеющие кроны деревьев. Влага в воздухе стала почти ощутимой, будто её можно было потрогать.

Артём смотрел в окно и, не пытаясь отогнать воспоминания, сравнивал: вот этот холм, заросший вереском и кустами, во сне был голым, иссечённым копытами и ногами, с тёмными разводами от костров. Вместо аккуратной асфальтированной дороги — вязкая, разбитая колея, колеса телег вязнут в глине. Там, где сейчас тянется невзрачная живая изгородь, стояла линия щитов — выпуклые, деревянные, с краской, уже потускневшей от дождя и солнца. Ветер тот же, только звуки другие.

В реальности был слышен ровный, глухой шум двигателя, шорох шин по мокрому асфальту и даже — через приоткрытую форточку — далёкий крик чайки. В его сне прежнюю тишину разорвали бы глухие удары, крики на древнеанглийском, на котором он почти не говорил, но откуда-то понимал общий смысл. И где-то в этом хаосе — фигура норманна в чёрном плаще, будто нарочно выбивающегося из привычной реконструкторской картинки.

Он поймал себя на том, что сжимает ручку сиденья до боли в пальцах. Медленно разжал, выдохнул, постарался сосредоточиться на настоящем.

«Ты едешь на обычные раскопки, — сказал он себе. — Обычные. С кофейными кружками и тупыми шутками про древние кости. С магнитометром, который, возможно, шалит. Вот и всё».

Но слова Майкла всё равно крутились в голове: «стрелка магнитометра сходит с ума» и «может быть что-то серьёзное».

Дорога приподнялась вверх, автобус начал карабкаться на пологий склон. Вдалеке, между облаками, наконец показалась более светлая полоска — над морем, где горизонт всегда казался чуть выгоревшим. Осенний Гастингс в это время выглядел одновременно потёртым и уютным: как старый, но добротный свитер, который впервые за сезон достали из шкафа.

Автобус довёз его до остановки, откуда до лагеря оставалось ещё несколько минут пешком. Он сошёл, кивнул на прощание водителю и сразу почувствовал, как ветер на холме сильнее, чем внизу. Он пах морем, сырым кустарником и чем-то металлическим, холодным — возможно, от его представлений о будущем «серьёзном» объекте.

Дорожка к лагерю шла вдоль зарослей тёрна и низких, уже облетавших кустов. Под ногами чуть пружинила влажная трава, где-то по краю тропы хлюпала грязь. Кроссовки быстро покрылись брызгами. Он втянул воздух поглубже и на секунду прикрыл глаза.

Как только он подошёл ближе, до него донёсся привычный гул голосов, перемешанный с редким смехом. И — запах: сырая земля.

— О, наш человек! — раздалось из-под навеса справа.

Первым его заметил Том — долговязый англичанин лет тридцати, с торчащими во все стороны тёмными волосами и вечной пятидневной щетиной. Он стоял, держа в руках кружку, и явно уже успел вылить в себя принесённого в термосе горячего кофе. Через пару секунд добавил:

— Арти, ты как всегда вовремя. Сейчас прям момент для драматического входа.

— Я старался, — откликнулся Артём. — Где Майкл?

Ответить за Тома успела другая фигура, высунувшаяся из фургона. Невысокая, коротко стриженная девушка в куртке цвета мокрого асфальта, с торчащей из-под шапки медной прядью. Это была Лили — та самая, что на прошлых раскопках спорила с ним до хрипоты о датировке одного фрагмента керамики.

— Там, — она махнула рукой в сторону холма, где над невысокой линией кустов уже можно было заметить цепочку оранжевых флажков. — Как одержимый с этим своим магнитометром бегает. Похоже, у него новый любимчик.

— И поверь, это точно не кусок трактора, — хмыкнул Том.

— Никто не трогал участок? — Артём поймал их взгляд, уже настраиваясь на рабочий лад.

— Мы ж не совсем варвары, — обиделась Лили, но в глазах её мелькнуло азартное нетерпение. — Разметили, как он сказал, и ждём тебя, о великий шаман лопаты и кисточки.

Том прыснул в кружку, брызнув кофе на рукав.

— Ладно, — Артём отмахнулся, но почувствовал, как внутри поднимается волна адреналина. — Пойду посмотрю на показания его «нового любимчика».

Он направился вверх по склону, туда, где над вереском и редкими кустами виднелся небольшой лесок из сигнальных флажков. Земля под ногами стала ровнее, трава — реже, местами проглядывал оголённый влажный суглинок. Ветер усилился, зацепившись за чуть приподнятый участок.

И там, среди оранжевых отметок и натянутых шнуров, он увидел Майкла.

Тот стоял, слегка расставив ноги, с магнитометром в руках — прибор выглядел как странный гибрид металлической лыжи и тонкой штанги с дисплеем. Майкл, высокий, широкоплечий, в старом зелёном анораке и вязаной шапке с помпоном, напоминал одновременно ребёнка с новой игрушкой и полевого командира. На лице — характерный прищур, знакомый всем, кто хотя бы неделю с ним работал.

— Артём! — крикнул он, не дожидаясь, пока тот подойдёт вплотную. — Глянь на это безумие.

Голос был хрипловатым от раннего подъёма и ветра, но в нём ясно слышалось возбуждение.

Подойдя ближе, Артём увидел и остальных. Чуть дальше, у края размеченного квадрата, возились двое волонтёров — молодая пара, парень и девушка, оба в ярких непромокаемых куртках и нелепо чистых резиновых сапогах. На их лицах читалось то самое состояние, которое он помнил у себя в первый сезон: смеси робкой важности и детской радости от того, что им доверили «по-настоящему копать».

Ещё левее, на складном стуле, сидела Кэрол — седая женщина с мягкими, но внимательными глазами, в старом коричневом пальто. Она никогда не лезла первой к находкам, но помнила, кажется, каждую ямку, выкопанную на этих холмах за последние двадцать лет.

В воздухе чувствовалось напряжение, но не тревожное — скорее собранное, сдержанное нетерпение. Разговоры, которыми обычно был наполнен утренний лагерь, здесь как будто сами собой стихли. Даже Том и Лили, подошедшие следом, инстинктивно понизили голос.

— Ну давай, удиви, — пробормотал Артём, кивая на магнитометр.

Майкл повернул к нему дисплей.

На экране, заляпанном мелкими брызгами грязи, была выведена линия — знакомый, обычно вялый график колебаний, отражающий изменение магнитного поля в почве. Но сейчас на этой линии торчала вверх резкая, почти вертикальная свеча — такой целеустремлённый всплеск, что от него казалось, должно быть слышно жужжание.

— Я прошёлся тут минут сорок назад, — Майкл, не отрывая глаз от экрана, говорил быстро, как будто боялся, что график исчезнет, если он замолчит. — Сначала подумал, что опять какой-то современный мусор: арматура, проводка, ещё Господь знает, что. Но вот смотри. — Он ткнул пальцем в цифры. — Глубина — около полуметра. Не размазанный фон, не куча мелкого хлама. Это что-то цельное. И оно… — он замялся, подбирая слово, — странное. Слишком чёткое, слишком… аккуратное.

— Ты уверен, что это не, я не знаю, кусок трактора, как Том сказал? — осторожно уточнил Артём.

— Если это трактор, он очень дисциплинированный трактор, — вмешалась Лили. — И очень компактный.

Майкл хмыкнул, не оценив шутку.

— Я обошёл кругом, сделал замеры с разных сторон — продолжил он. — Стрелка… ну ты видишь. Это не типичный шум. Это не свалка. Это что-то одно. И… — он бросил на Артёма быстрый взгляд, в котором сквозило одновременно и сомнение, и надежда, — в этом месте у нас по планам шёл только переходный слой. Я проверял. Мы не ожидали ничего железного. Вообще.

Артём наклонился чуть ближе, вглядываясь в график, словно тот мог внезапно превратиться в привычный, ленивый рельеф. Но всплеск не исчезал. Форма «пика» явно отличалась от обычных случайных выбросов.

Стало чуть холоднее. Ветер, будто подыгрывая моменту, усилился, заставив флажки лихорадочно затрепетать.

— Я вижу, что вы даже успели разметить участок — спросил он, выпрямляясь.

— Да, — Майкл кивнул в сторону. — Дальше я велел всем остановиться. — Он испытующе посмотрел на Артёма. — Я хочу, чтобы ты дал этому какое-то объяснение, пусть даже мистическое.

— Я? — Артём даже не сразу понял смысл сказанного.

— Да.

На лице Майкла появился тот самый прищур настоящего фанатика археологии, в котором иногда проскальзывала почти детская вера в «правильных людей для правильных находок».

— Ты знаешь, я не особенно влюблён в мистику, но… — он пожал плечами. — Иногда чувствуешь, кому лучше доверить первый контакт. Ты аккуратный, терпеливый и, — он чуть скривился, — не лезешь как ворона к каждой блестяшке. Вдруг это знак?

Он хотел сказать это шутливо, но в голосе всё равно прозвенела серьёзность. Лили фыркнула.

— О, начинается. Сейчас Майкл достанет бубен и устроит ритуальный танец вокруг квадрата…

— Заткнись, Лили, — мягко, без злобы, но твёрдо оборвал её Майкл. — Не мешай моменту.

Артём почувствовал, как к лицу приливает кровь. Часть его радовалась этому доверию — признанию, пусть в полушутливой форме. Другая часть протестовала: слишком много внимания, слишком большая ответственность. Если это окажется куском какой-нибудь старой трубы, все эти пафосные приготовления будут выглядеть смешно.

«Но, если это не труба…» — шепнул внутренний голос.

— Ладно, — он кивнул, чуть глубже вдохнув холодный воздух. — Давай не будем гадать и сделаем это как по инструкции. Так и быть, выемку артефакта и комментарии, если это действительно будет он, беру на себя.

Майкл тут же начал отдавать распоряжения всем участникам раскопа, и все дружно принялись за работу…

Артём присел на край выкопанного шурфа размерами два на два метра и глубиной около полуметра. Земля была влажной и отдавала от себя запахом сырости и чего-то прелого.

Он снял перчатки — так привычнее чувствовать инструмент в руках. Взял в одну руку маленький совочек, в другую — мастерок – универсальный инструмент археолога. На секунду задержался, опустив взгляд вниз, как будто собирался нырнуть в воду с ещё неизвестной глубиной.

— Если что, я буду рядом, — негромко сказал Майкл, устраиваясь чуть сбоку, но так, чтобы видеть всё, что происходит. В его голосе было больше поддержки, чем командования.

— Ну да, — пробормотал Артём. — Если что, предупрежу, когда дойду до лавкрафтовских существ.

— Если там «лавкрафтовские существа», — вмешался Том, — то я официально выхожу из волонтёров. Меня не нанимали на это.

Лёгкий смех прокатился по небольшому полукругу наблюдавших. Разрядка была кстати. Напряжение спало на полтона, но не исчезло: каждый из них явно понимал, что сейчас может произойти что-то… отличное от их прежних будней.

Он начал работать.

Сначала — мастерком и совочком, маленькими порциями снимая верхний слой, тщательно укладывая его сбоку. Земля липла к пальцам, холодная, тяжёлая, но в этом ощущении для него всегда было что-то медитативное.

Шум вокруг постепенно стих. Кто-то шевелился, переговаривался шёпотом, но в целом создавалось впечатление, что весь холм затаил дыхание. Даже ветер, кажется, чуть утих, превратившись в ровный, еле слышный фон.

Он работал медленно. Каждое движение — выверенное, будто снимал не землю, а слой краски с хрупкого старинного полотна. Мастерок мягко скользил по глинистой массе, отбрасывая в стороны маленькие комочки. Мышцы рук действовали автоматически, но в голове мелкие мысли перемешались с крупными.

«Если это всего лишь железка, — подумал Артём, — я всё равно запомню это утро. Сообщение от Майкла, Лили с её шуточками, Том, смеющийся в кружку… Но если это что-то… другое?»

Внутри неприятно дёрнулось, когда он поймал себя на слове «другое». Сон снова всплыл — как всплывает из мутной глубины тёмный предмет. Норманн в чёрном плаще, его острый взгляд из-под шлема, тёмный блеск металла. Глухой гул битвы вокруг. И странное ощущение, что все эти люди — не просто персонажи из книги, а живые и дышащие.

«Соберись», — приказал он себе.

Край мастерка вдруг дрогнул, встретив сопротивление: чуть более плотную, нежели до этого, поверхность.

Он замер.

— Что-то есть? — едва слышно спросил Майкл.

— Похоже на это, — так же тихо ответил Артём. — Передай-ка мне кисточки.

Он сменил угол, осторожно смахивая влажную землю с того места, где почувствовал странную твердость. Сначала показалось, что это просто более уплотнённый комок глины, но с каждым движением на ладони росла уверенность: нет, там что-то другое.

Кисточка заскользила по поверхности, издавая едва уловимый шуршащий звук, — движения оставались выверенными, почти ритуальными. Он слегка приподнял корпус, меняя угол обзора, и в этот миг взгляд зацепился за нечто неуловимое: крошечный, едва пробивающийся сквозь толщу влажного суглинка отблеск. Он не был похож ни на землю, ни на камень — нечто иное. Словно там, в глубине, затаилась частичка тусклого металла, терпеливо ждущая, когда её обнаружат.

Артём перешёл на ещё более деликатный режим. Каждый смахнутый грамм грунта увеличивал эту крошечную «частичку», и вот уже стал виден фрагмент чего-то круглого, слегка выпуклого. Металл был не блестящий, не так, как отполированная сталь или латунь, а скорее матовый, с лёгким сероватым, почти синеватым оттенком. На нём кое где проступали тёмные пятна — возможно, коррозия, но выглядевшая как-то… не так, как обычно.

— Покажи… — прошептала Лили, но тут же сама осеклась, заметив, как сжались пальцы Майкла, держащие ремень магнитометра.

Артём проглотил комок в горле, который там неожиданно образовался. Он положил кисточку, взял другую — помягче, покороче, для тонкой работы. Работать пришлось уже почти на коленях, наклонившись так низко, что влажный запах земли наполнил нос целиком, вытеснив все остальные запахи.

Руки двигались сами. Небольшими, круговыми движениями он освобождал контур предмета. С каждым сантиметром становилось яснее: это диск. Почти правильной формы, около десяти сантиметров в диаметре, чуть толще в центре, тоньше к краям. Никаких явных креплений от ремешка, петли или ручки. Просто… круг.

— Чёрт… — выдохнул Том. — Это что вообще?

— Тсс, — Кэрол подняла палец, и все снова притихли.

Влажный грунт цеплялся за щетинки, но отлипал, обнажая поверхность диска. И тогда Артём увидел, что это не просто гладкий металл. Поверхность была покрыта резьбой, тонкой, чёткой, как будто её сделали не грубым ножом, а чем-то точным, острым, возможно, даже лазером.

Сначала линии показались ему хаотичными, но постепенно начал проступать рисунок. Кольцевые пояски, между которыми, словно по спирали, тянулись знаки. Не латиница или кириллица, не арабская и даже не древнеегипетская письменность. Угловатые, с плавными завитками линии с неожиданными пересечениями. Будто руны, но… нет, они были ему не знакомы.

— Похоже на руны? — едва слышно спросил Майкл, не выдержав молчания.

— Не совсем, — медленно ответил Артём, не отрывая взгляда. — То есть… да, есть что-то от рунических форм, но последовательность… — он покачал головой. — Я таких не видел.

Он почти закончил освобождать диск от земли. Предмет лежал в небольшом углублении, как будто его специально вдавили в мягкий грунт, а потом просто засыпали сверху. По краю было видно — под ним больше ничего нет. Это не часть какого-то более крупного механизма, не фрагмент чего-то, а отдельный, самостоятельный объект.

Вокруг воцарилась такая тишина, что он слышал, как кто-то из волонтёров нервно сглотнул. Ветер шелестел в сухих стеблях невысокой травы над холмом особенно мягко, будто боялся нарушить чьё-то многовековое молчание.

Внутри у Артёма снова дёрнулось и на этот раз сильнее. Сон накрыл его почти физически: запах пота и крови, тяжесть кольчуги на плечах, грохот щитов, и тот самый норманн в чёрном плаще, который в его ночном видении держал в руке что-то круглое, чуть поблёскивающее… Или это его мозг уже сам достраивал детали?

«Просто находка. Просто артефакт», — твёрдо сказал он себе мысленно.

Но мысли всё равно бились, как рыбы о стенки аквариума.

— Можешь доставать, — тихо сказал Майкл. — Осторожно, конечно… мы уже начали фиксировать.

Артём несколько секунд просто смотрел на диск, который лежал в земле, словно глаз, глядящий на него из другого времени. Холод частично пробрался через колени, и он почувствовал, как под курткой по спине пробежали мурашки.

«Просто находка», — повторил он мысленно.

Он протянул руку. Пальцы, чуть влажные от земли, коснулись края диска.

Металл был неожиданно холодным. Не в том обычном смысле, как бывают холодными предметы, пролежавшие в сыром грунте; этот холод был… какой-то плотный, глубинный, почти живой. Казалось, что внутри диска скрыт кусочек зимнего воздуха, запертый там и не согретый веками.

Он осторожно поддел край пальцами, чуть пошевелил. Диск послушно сдвинулся, выскальзывая из липких объятий земли, и лёг ему на ладонь. Тяжесть была ощутимой, но не чрезмерной — примерно, как у металлического наградного медальона. Но ощущение чужеродности усилилось.

Артём медленно выпрямился, не отрывая взгляда от предмета, и только потом заметил, как все вокруг инстинктивно наклонились вперёд, словно невидимой ниткой были притянуты к его руке.

— Ну? — не выдержал Том, но тут же получил от Лили локтем под рёбра.

Он разжал ладонь, позволяя всем увидеть диск целиком.

Поверхность выглядела так, будто её только что изготовили: ни обычного налёта, ни грубых пятен коррозии. Лишь в углублениях между знаками скопилась тёмная, почти чёрная влага. Руны — если их можно было так назвать — опоясывали диск по кругу, образуя странный, завораживающий орнамент. Некоторые знаки повторялись, но не в том порядке, который хотелось бы подчинить какому-то знакомому расположению знаков.

— Я не понимаю, — выдохнула Кэрол. — Это… — она замолчала, явно подбирая между «современное» и «древнее».

— Это точно не монета, — констатировал Майкл, хотя в этом и так уже никто не сомневался. — И не обычный медальон. Дырок для подвеса нет. Никаких явных креплений.

— И это не то, что у нас должно было быть в этом слое, — не удержалась Лили.

Артём почти не слышал их. Для него сейчас остались только он и диск. Остальные голоса превратились в глухой фон. Он чувствовал, как к пальцам медленно подбирается тот же, странный внутренний холод, будто диск сопротивлялся самому факту того, что его трогают.

«Это просто находка, просто артефакт», — упрямо повторял он про себя.

Он попытался оттолкнуть от себя ночное видение — норманна, его плащ, блеск стали. Но как назло, в памяти всплыла именно та доля секунды из сна, когда фигура в чёрном на мгновение задержала взгляд на нём. В этом взгляде было что-то… оценивающее. Как будто он — не случайный наблюдатель, а часть какого-то странного, неведомого ему плана.

Больно дёрнуло где-то под рёбрами, и он едва заметно вздрогнул.

— Ты в порядке? — шёпотом спросила Лили, оказавшись неожиданно ближе.

— Да, — он сглотнул, заставляя голос звучать ровно. — Всё нормально.

«Просто артефакт».

Он внимательнее всмотрелся в знаки. Возможно, там спряталось что-то знакомое; какой-то элемент неведомой ему буквы, фрагмент рун, которые он когда-то видел в научных книгах.

Он медленно, стараясь не дрожать, повернул диск в руке. Металл под пальцами оставался одинаково холодным, как будто температура его вообще не менялась от прикосновения. Знаки, идущие по кругу, словно медленно двигались вместе с предметом, переплетаясь в странный орнамент. Один, второй, третий. Некоторые линии напоминали классические северные руны, но тут же ломались, уходили под непривычным углом, срастались с другими.

Он поймал себя на странном чувстве: как будто его взгляд, скользя по этим знакам, попадает в невидимую воронку. Хотелось разжать пальцы и отдёрнуть руку, но какая-то часть его, напротив, тянулась ближе, жадно вглядываясь в загадочные символы.

— Может, это вообще современная подделка? — несмело выдал один из молодых волонтёров. — Знаете, типа всяких неоязыческих штук?

— Подделка, закопанная на полметра в нетронутый грунт, — скептически отозвался Майкл. — С таким магнитным профилем? Не думаю.

— Мы всё равно проверим, — спокойно добавила Кэрол, словно ставя точку в зарождающейся дискуссии. — Но сначала пусть Артём закончит… — она сделала короткую паузу, всматриваясь в его лицо. — Ты действительно в порядке, мальчик?

Он коротко кивнул, не отрывая взгляда от диска.

Сначала он подумал, что показалось. Солнце всё ещё пряталось за плотным слоем облаков, свет был ровный, рассеянный. И всё же ему на миг почудилось, что что-то изменилось в самом цвете металла. Словно под тусклой поверхностью пробежала едва заметная волна света.

Он моргнул.

Знаки.

Руны — те самые, которые он только что тщетно пытался привести к знакомым очертаниям, — начали едва-едва светиться. Не ярко. Скорее, как если бы где-то под поверхностью диска загорелась мягкая подсветка. Свет был не белым и не жёлтым — странным, чуть зеленоватым, словно смешанным с цветом сырой травы и влажной земли.

— Вы это видите? — глухо спросил он, но не сразу понял, обратился ли к кому-то конкретному или просто выплеснул вопрос наружу.

Рядом кто-то резко втянул воздух.

— Господи… — почти беззвучно сказала Кэрол.

— Это что, чёрт возьми, такое? — выдохнул Том, уже полностью забыв про свои шутки.

Лили не ответила. Артём краем глаза заметил, как она побледнела, приоткрыв рот, словно ей внезапно стало трудно дышать.

Руны начали светиться всё отчётливее, но не ослепляли; казалось, что диск действительно «проснулся» после долгого, слишком долгого сна в земле. Свет не отбрасывал заметных бликов на лица, не бил по глазам; он был больше внутренним, направленным не вовне, а внутрь, но не в диск, а в Артёма.

Мир вокруг съёжился, сузился до холодного металла на его ладони и этих странных, чужих знаков, которые медленно, но неумолимо оживали. Шум ветра исчез. Голоса растворились. Осталось только ровное, нарастающее гулкое биение его собственного сердца, и ощущение, что вместе с ним где-то совсем рядом, но в другой реальности, бьётся ещё одно.

Он вдруг отчётливо и ясно понял, что только что перешёл невидимую грань. Всё, что было до этого — баги, созвоны, ночной сон о бое с норманном, колонны цифр на мониторе, даже эти раскопки с аномальными показаниями магнитометра — осталось по одну сторону линии. А по другую… по другую выплывала какая-то иная реальность.

Диск слегка дрогнул у него в ладони, словно сам металл на долю секунды потерял твёрдость, став живой, пружинящей тканью, а потом вновь застыл. Свет в рунах, отреагировав, стал чуть ярче.

— Майкл… — хрипло позвал Артём, не узнавая собственного голоса.

— Я здесь, — коротко ответил тот, и в этом «здесь» прозвучало сразу всё: растущая паника, восторг, страх быть свидетелем того, что он всю жизнь искал в книгах, но не рассчитывал увидеть в действительности.

Артём медленно поднял взгляд от своей ладони на лица окружающих.

На всех было потрясение, только в разных дозировках. У Тома — широко распахнутые глаза и вечно приоткрытый рот, но сейчас без тени улыбки. У Лили — сжатые губы, в которых боролись испуг и болезненное любопытство. У Кэрол — смесь страха и… узнавания? Как будто она в глубине души уже видела нечто похожее, только давно и в других обстоятельствах.

Он хотел сказать ещё что-то рациональное и осторожное, вроде: «Наверно, это какая-то реакция на…» — но слова застряли в горле. Потому что в тот же самый миг, когда он попытался заговорить, руны на диске вспыхнули ещё ярче и мягкий, но очень отчётливый свет полосой скользнул по его коже, поднимаясь от ладони вверх по запястью.

Холод, который всё это время жил в металле, вдруг хлынул по нервам, как ледяная вода. И вместе с ним в голову ворвалось нечто — не образ, не звук, а… направление. Тяга. Чувство, что где-то там, за гранью видимого, что-то зовёт его. Не голосом, не словами, а как зовут магнитные линии стрелку компаса.

«Просто находка», — от отчаяния Артём попытался ухватиться за привычную мысль, но она рассыпалась, как сухая глина в его собственных пальцах.

Руны продолжали светиться. Диск продолжал лежать у него в руке. А где-то очень далеко, или, может быть, очень близко, два времени — его, XXI век, и то другое, пахнущее дымом, железом и мокрой шерстью, — начали медленно, но необратимо сдвигаться навстречу друг другу.

Глава 5

Артём машинально сжал пальцы, чувствуя под подушечками знакомую шероховатость коррозии, и в тот же миг внутри всё сжалось — не от боли, от дурного предчувствия, которое накатывает, когда видишь, что эксперимент пошёл не так, а стоп-кнопка где-то далеко.

— Так, стоп, — молнией пролетела мысль. - Хватит, хватит уже…

Инстинкт сработал быстрее мысли. Артём дёрнул кистью, пытаясь просто выпустить диск из руки, как бросают раскалённый металлический предмет. Пальцы послушно разжались, сухожилия под кожей протестующе натянулись, но диск… не упал.

Ощущение было дико неправильным. А затем ладонь, уже раскрытая, вдруг снова сомкнулась. Как если бы мышцы решили, что у них своё мнение на этот счёт.

Он снова попытался выронить диск. На этот раз осознанно, медленно разжимая пальцы, наблюдая за каждым миллиметром движения. Большой палец послушно отступил, указательный расслабился, но металл словно прилип к коже, как намокшая бумажка к стеклу. Между ними не было ни зазора, ни малейшего люфта.

Своей холодностью металл словно впился в линию жизни у основания пальцев.

— Майкл, ты это видишь? — Артём крикнул, но сам не услышал собственного голоса.

Ответа не последовало.

Вместо этого руны на диске начали светиться так, как будто тот, кто управлял этим светом, рванул ползунок по шкале яркости вверх.

Артём не выдержал и вскинул другую руку, пытаясь заслониться. Пальцы бросились к запястью, чтобы содрать, сорвать, отцепить эту чёртову штуковину. Но стоило ему ухватить край диска, как пробежавший по коже холод превратился в очень ощутимый разряд. Не как резкий щипок, от которого дёргается вся рука, а как удар тупым предметом, пронизывающий толчок, вызывающий мгновенное, резкое и крайне неприятное ощущение.

И в этот момент сияние диска словно взорвалось.

Мир в одно мгновение залило белым. Не тем мутным молочным светом, какой бывает в тумане, а чистым, резким, до боли в глазах. Словно кто-то у него под носом одновременно включил десяток сварок.

Он не успел зажмуриться — веки рефлекторно сомкнулись сами.

В ту же секунду исчезло всё. Не ушло с поля зрения. А именно растворилось, как если бы кто-то одним неловким движением снёс весь слой текстур в компьютерной игре. Не стало серо-голубой осенней ваты неба над головой, силуэта Майкла, стоящих рядом Тима и Лили, знакомого квадрата раскопа. Не стало даже земли под ногами.

Остался только свет.

И это невыносимое ощущение — будто сама опора под телом выдернулась, а он ещё не успел упасть.

Артём рванулся, но движения не получилось. Голова не повернулась, пальцы не слушались, и даже как будто остановилось дыхание. Тело как будто подчинялось какой-то странной логике. Вместо ожидаемого падения в темноту он ощутил, что проваливается… в белое.

Сначала лёгкое головокружение — как в лифте, который слишком резко пошёл вниз. Желудок на долю секунды подвис, грудная клетка внутри будто сжалась. Потом к этому добавилась странная пустота в ногах и руках. Не то чтобы он не чувствовал конечностей — он просто перестал понимать, где они заканчиваются. Локти? Колени? Пальцы ног? Всё это растворилось в ощущении невесомости.

«Так не бывает», — промелькнуло где-то на краю сознания, тем самым рациональным обрывком, который всегда упрямо ищет объяснение, даже когда его окружают откровенно нерациональные вещи.

Где-то очень далеко, будто через несколько стен из ваты, послышался глухой гул. Сначала тихий, почти неслышный — как звук далёкой трассы, которую слышишь ночью, если приоткрыть окно. Потом он начал нарастать, уплотняться. Это был тупой, ровный, неестественный звук, как будто где-то рядом включили гигантскую трансформаторную будку, а у тебя закладывает уши.

В какой-то момент Артёму показалось, что гул проходит не только сквозь голову, но и сквозь время. Смешанное, странное чувство — как если бы все часы, которыми он когда-либо пользовался, от механических «Ракет» деда до смартфона, решили одновременно тикнуть. Не разом, а проходя сквозь него: прошлые, будущие, те, что ещё не придумал ни один инженер.

Он попытался вдохнуть глубже, чтобы хоть как-то сбить нарастающую панику, но вдоха не случилось. Воздух вроде бы был, он ощущал, как грудная клетка хочет расшириться, но всё застревало где-то посередине, между намерением и действием.

Мгновение растянулось.

Если бы его спросили потом, сколько это длилось — секунду, две, минуту — он бы не смог ответить. Время в этой белой пустоте потеряло привычные маркеры. Не было смены картинки, не было движения, за которое можно было зацепиться. Были только свет, гул и ощущение собственного тела, сорвавшегося с крючка гравитации.

И вдруг — как щёлкнул выключатель.

Гул оборвался.

Свет не потух медленно, как лампа накаливания. Он выключился, как экран ноутбука, который кто-то без предупреждения обесточил. Мир на миг стал чёрным.

А потом исчез полностью.

***

Сначала вернулось ощущение тяжести.

Грудная клетка будто плюхнулась обратно в гравитацию. Плечи ощутимо потянуло вниз, как если бы кто-то кинул на них рюкзак с ноутбуком и десятком увесистых учебников. Воздух резко ворвался в лёгкие — так, что в горле на миг запершило.

Сквозь закрытые веки пробивался дневной свет, а вслед за ним Артём услышал звук — далёкий, как эхо в туннеле. Потом вернулось обоняние: он почувствовал лёгкий аромат сырой травы, земли и чего-то прелого, знакомого по осени в Гастингс Кантри Парк.

Потом пришли запахи сильнее и конкретнее: влажная почва, будто недавно прошёл дождь; сухая, чуть сладкая нота опавшей листвы; лёгкий намёк на далёкий, еле уловимый дым.

Артём попытался открыть глаза, но веки будто налились свинцом.

«Сон. Перегорел. Переработал».

Он всё-таки заставил глаза приоткрыться.

Небо встретило его серо-синим пятном. Не расфокусированным, как бывает, если вдруг одеть очки с большими диоптриями. Тень какого-то стебля замаячила перед лицом и шевельнулась от ветра.

Он моргнул ещё раз. Мир понемногу начал проясняться.

Первым рефлексом было убедиться, что он в своём теле. Артём инстинктивно перебрал пальцами, сжал и разжал кулаки, потом поднял руки и потрогал лицо.

«Вроде всё на месте, всё работает. Уже хорошо».

Он повёл взглядом вправо. Где-то там, по логике, должен был быть край раскопа со ступенчатой стенкой, аккуратно подрезанной лопатами и его мастерком.

Пусто.

Там было поле. Поле, заросшее высокой, почти по колено, травой. Клоки жухлой листвы торчали среди тёмно-зелёной травы, местами перебитой коричневыми стеблями, как если бы тут недавно проходили животные.

Он перевёл взгляд левее, ожидая увидеть знакомую белую полоску фургона с логотипом компании-спонсора.

Ничего. Ни белого, ни даже какого-то пятна, которое можно было бы с натяжкой принять за машину.

Только справа, метрах в тридцати, начиналась тёмная кромка леса. Невысокие, но плотные деревья, перемешанные с кустарником, поднимались стеной, будто кто-то нарисовал их одной густой линией. Не разреженная полоска зарослей, а настоящая лесная стена, без характерных «просветов» тропинки, где местные любили выгуливать собак.

Артём резко поднялся и сел — голова тут же ответила звоном. Сердце бухнуло в грудную клетку, будто решило проверить её на прочность, и заскочило в горло.

Короткий приступ тошноты быстро отступил, но на смену ему пришла тревога.

Он перевёл взгляд на ладонь правой руки.

Диск лежал рядом в паре сантиметров. Никаких вспышек, никакого свечения.

Он осторожно коснулся диска подушечками пальцев. Всё тот же холодный, мёртвый металл. Те же непонятные руны. В них не осталось ни намёка на недавно бушевавший свет — как будто всё виденное им только что было плодом воображения. Чуть шершавый, чуть прохладный. Никаких подёргиваний мышц, никаких «прилипаний». Обычный, по всем тактильным ощущениям, металлический предмет.

Только одно ощущение не вязалось с понятием «обычного»: то, которое шло не от пальцев, а изнутри.

Он поймал себя на том, что ладонь невольно хочется сжать в кулак и спрятать диск, как ребёнок прячет найденный «клад» в песочнице. Не как археолог, а как человек, который держит в руках что-то, что может перевернуть его жизнь, и не уверен, рад он этому или нет.

Тишина вокруг будто подчёркивала странность происходящего.

Не было даже шума проезжающих машин, который в Гастингсе слышен почти всегда. Не слышалось и голосов — ни визга детей, ни неразборчивого говора туристов, ни редких выкриков местных, гуляющих по парку.

Был только ветер, который слабо шевелил верхушки травы, и негромкие, но чёткие голоса птиц. Резкое и чистое щебетанье, без привычного для городских птиц «акцента».

Где-то коротко и нервно прокричала сорока и тут же всё стихло. И даже ветки в лесной полосе справа шуршали как-то не так, без характерного треска, похожего на тот, когда по кустам пробирается собака.

— Так, — снова сказал Артём в пустоту, заставляя себя говорить просто потому, что слова — это хоть какая-то точка опоры. — Ладно.

Голос прозвучал глухо, но ровно, без искажений. Гортань работала, связки тоже. Внутренний кошмар с «криком без звука» остался там, в белой пустоте.

Он сделал глубокий вдох. Слишком глубокий, с надрывом, но зато ощутил, как воздух холодком разошёлся по лёгким. Землёй запахло сильнее. Травой — гуще. Сквозь эти запахи Артём уловил совсем слабый след дыма —не выхлопа от машин, а сухого, деревянного. Хотя, может, он просто придумал это, подбирая любые объяснения тому, чего объяснить не мог.

— Где все? — вслух спросил он, хотя понимал, что отвечать некому. — Где раскоп? Майкл? Фургон?

Вопросы повисли в воздухе.

Артём осторожно потряс головой, проверяя, не начнёт ли мир кувыркаться. В висках ещё слегка звенело, но вокруг всё оставалось на своих местах. Небо — сверху. Трава — снизу. Лес справа. А правая рука всё ещё сжимала диск.

Инстинкт археолога возмутился первым. Часть мозга, привыкшая всё классифицировать и раскладывать по коробкам с подписями, судорожно пыталась подобрать надпись на воображаемой бирке: «Бронза? Раннее Средневековье? Фальсификация? Постановка для туристов?».

«Да ну, какая постановка, — тут же ответил внутренний рационалист, — кто будет ради дешёвого эффекта монтировать тебе галлюцинации и временную слепоту?».

Он сел удобнее, подогнул под себя ноги, чувствуя, как влажная, но не промёрзшая земля упруго поддаётся. Под пальцами ломались с лёгким хрустом травинки. Ветер раз в несколько секунд пробегал по полю, пережимая его волнами, и каждое такое движение отзывалось где-то внутри него странным эхом.

— Так. — Артём откашлялся, как перед ответом на сложный вопрос на семинаре. — Рациональное объяснение.

Он поднял руку с диском до уровня глаз. Металл, казалось, насмешливо поблёскивал.

«Вариант один, — начал он привычным внутренним голосом, которым обычно проговаривал рабочие гипотезы, отстранённо и без эмоций. — Тепловой удар, перегрузка, обморок, глюки. Упал, ударился, всё остальное — игра разогретого мозга».

Он посмотрел на свои колени. Джинсы были чуть влажные от земли, но целые. Никаких следов удара, никакой грязи, залепившей одну сторону, как бывает, когда реально падаешь. Голова, да, болела, но не так, как после удара, а скорее, как после долгого сидения за монитором в душной комнате.

«Вариант два. — Он чуть скривился, потому что уже сам слышал, как звучит это всё. — Какой-то газ, утечка, что-то с техникой… массированное воздействие на нервную систему. Галлюцинации? Но это было слишком… физически. Слишком телесно. Я почувствовал невесомость. Гул. Отсутствие звука. И…»

Он невольно сжал пальцы на диске.

Внутри шевельнулось другое объяснение. То, которое он по-хорошему должен был отбросить первым, но которое упрямо лезло наверх.

«Вариант три, — подумал он, и у него похолодели ладони, хотя ветер дул лишь вполсилы. — Это было не просто световое шоу».

Он аккуратно выдохнул, заметив, как лёгкий пар растворился в воздухе.

— Нет, — сказал он себе уже вслух. — Мы не будем сейчас играть в попаданцев.

Слово, знакомое по читаемым в студенческие годы романам, звучало здесь особенно нелепо. Как фанфик, внезапно вклинившийся в строгий отчёт по раскопкам.

Но чем дольше он оглядывался вокруг, тем меньше находил зацепок за привычный XXI век.

— Бред, — выдохнул Артём, но голос дрогнул. — Полный бред.

С одной стороны сознания начал нашёптывать страх: «Что-то совершенно, чёрт побери, ненормальное происходит. И ты в этом один».

Неверие ответило ему с другой: «Да перестань. Ты рациональный взрослый мужик, программист и археолог-любитель, а не школьник, который прочитал три фэнтези-цикла и ждёт портала в шкафу».

И всё же, где-то между этими двумя голосами шевелилось ещё одно чувство.

Истинное, старое как мир, которое впервые в полной мере просыпается, когда археолог видит в земле не случайный камень, а чётко очерченное лезвие ножа, прослоенную глиной стенку древнего жилища, кости, лежащие не хаотично, а по чьей-то древней логике.

Профессиональное любопытство.

Оно тянуло вперёд, к ответам, хотя бы к намёкам. К любым признакам того, что мир всё ещё подчиняется каким-то законам, а не просто сошёл с ума.

Левой рукой он машинально хлопнул по карманам куртки. Телефон был на месте, как утром.

Он достал смартфон, бросил быстрый взгляд на экран и нажал кнопку сбоку.

Вопреки всему экран не засветился.

— Да ну, — он нажал на кнопку ещё раз, сильнее. Экран оставался чёрным. Ни вибрации, ни логотипа. Словно батарея умерла окончательно, хотя он помнил, что утром было больше семидесяти процентов заряда, а на раскопах он не трогал телефон от слова совсем.

Тонкая, неприятная волна прошла по спине. Как будто невидимая ладонь только что аккуратно выдернула ещё одну ниточку, привязывавшую его к нормальной реальности.

Проверять дальше, вытащив батарею, не имело смысла – смартфон был неразборный. Что-то внутри подсказало ему, что всё равно ничего не получится. И что все дальнейшие попытки реанимировать гаджет будут только загонять его глубже в панику.

— Ладно, — Артём спрятал телефон обратно. — Сначала место. Потом остальное.

Он взглянул на диск ещё раз. Тот лежал всё так же спокойно. Никакого свечения, никаких трюков. Аккуратно, почти бережно, как дорогую, но опасную безделушку, Артём затолкал его в правый внутренний карман куртки, туда, где обычно носил паспорт в поездках. Не в коробочку, не в пакет — ничего подходящего при себе всё равно не было, — а просто поближе к телу.

И только в этот момент поймал себя на странной мысли: он прячет диск не как «рабочий объект раскопа», который по всем правилам должен бы немедленно отправиться в общий фонд команды, а как личный, страшный трофей.

Трофей чего — сознание пока боялось сформулировать.

Артём медленно поднялся на ноги. Сначала на одно колено, с опорой на левую руку, потом выпрямился, чуть покачнувшись.

Мир послушно остался на месте. Голова закружилась, но не сильно. Он сделал осторожный шаг вперёд. Под подошвами шевельнулась трава, упруго прогнувшись, но не проваливаясь, как на раскопах, где земля намного рыхлее.

Ещё шаг.

Каждый следующий метр движения ощущался странно. Словно с каждым шагом где-то в глубине сознания отваливалось по маленькому осколку привычной картины мира. Она становилась менее реальной.

Он остановился и обернулся, словно ожидая увидеть позади знакомый шурф — как будто он просто ушёл чуть дальше по полю.

Но за спиной было то же самое: трава, лёгкие переливы рельефа, лесная полоса справа. Никаких следов того, что рядом совсем недавно работали археологи: ни колеи от колёс, ни вытоптанной земли, ни аккуратного квадрата шурфа.

— Чёрт.

Его «рациональное объяснение» с каждым вздохом становилось всё более жалким.

Артём сглотнул. Язык во рту стал сухим.

«Если это… прошлое… — мысль была настолько дикой, что он сам чуть не рассмеялся вслух, но смех тут же утонул в горле. — Если это не просто какой-то странный провал сознания… То значит… где-то там…».

Воображение тут же нарисовало: холмы, утыканные штандартами, шеренги людей в кольчугах, щиты, сомкнутые в стену, крики, звон железа.

Битва при Гастингсе.

Место, где он последние месяцы копался в тишине и относительном комфорте, когда самым громким звуком были шутки Майкла про волонтёров и щёлканье фотоаппаратов туристов, около десяти веков назад было ареной резни.

А сейчас…

Он сжал зубы, пытаясь оттолкнуть эту волну фантазий.

— Проверить. — Он почти физически сформулировал себе это слово, как команду. — Найти хоть что-то.

Поле казалось бесконечным, но он понимал, что это обман: в Гастингс Кантри Парк каждая линия холмов, каждый перелесок имеют свою логику, если знать карту.

Он прикинул направление. В привычной реальности, если от их раскопа двигаться к югу, через пару сотен метров начиналась тропа, ведущая к обрыву, откуда открывался вид на море. К северу — больше леса и, дальше, дорога. В какой-то момент из-за кромки деревьев должен был показаться хотя бы один из домиков на краю города.

Сейчас он не был уверен, где север, где юг. Солнце пряталось за равномерной серой пеленой облаков. Ни теней, ни чётких ориентиров.

«Компас, — запоздало вспомнил он. — В телефоне же…».

Он не стал вновь доставать бесполезный уже прямоугольник пластика со стеклом. Вместо этого просто выбрал направление, где лес казался чуть менее плотным, и двинулся туда.

Каждый новый шаг был как тест на прочность сознания.

С одной стороны, всё вокруг оставалось до боли материальным. С другой — отсутствие хоть одного знакомого звука и контура делало всё происходящее похожим на чужой сон, в который его не спрашивая втянули.

Артём поймал себя на том, что периодически смотрит на свои руки, на кроссовки, на джинсы — чтобы убедиться, что, хотя бы он сам остаётся из «своего» времени. Логотип на кроссовке — тот же. Молния на куртке — та же. Пятно от кофе на манжете — никуда не делось.

И всё равно, с каждым шагом в голове всё более отчётливо всплывало: привычный XXI век начинает отступать, рассыпаться, как старый код, который ты переписываешь, строка за строкой, затирая прежнюю версию.

Ему вдруг стало смешно от нелепой аналогии, и он коротко хмыкнул.

— Конечно, — пробормотал он. — Перенос в прошлое — и я всё равно думаю метафорами про рефакторинг.

Смех прозвучал резко, неровно и тут же стих, растворившись в ветре.

Он запустил руку в карман, где лежал диск, и кончиками пальцев коснулся холодного металла.

Не как проверки — скорее, как жеста, который должен был подтвердить: да, всё это не придумалось. Предмет есть. Он реален. Он здесь. И, возможно, именно он во всём виноват.

— Ну что, — тихо сказал он, обращаясь уже прямо к диску, — ты доволен?

В ответ — только лёгкое шуршание травы, да где-то вдалеке короткий, резкий выкрик птицы, совсем не похожий на привычные городские звуки.

Он остановился ещё раз, глубже втянул воздух, прислушался к себе.

Страх никуда не делся. Неверие тоже. Но к ним вплотную примешалось нечто новое — то, ради чего люди годами торчат в раскопах под дождём, спят в продуваемых палатках, едут за тридевять земель ради шанса увидеть в земле чужие, давно исчезнувшие миры.

Ощущение, что он стоит на пороге самой большой загадки в своей жизни.

И от того, сможет ли он удержаться на ногах — физически и психологически, — зависело не только то, вернётся ли он когда-нибудь к своему ноутбуку и съёмной квартире, но и то, поймёт ли он вообще, что с ним произошло.

Он ещё раз посмотрел вперёд — на поле, лес, серое, тяжёлое небо.

— Ладно, — сказал он уже твёрже. — Идём.

Глава 6

И вдруг Артём услышал звук. Он прокатился откуда-то издалека глухой, тяжёлой волной.

Поначалу он решил, что это ветер так странно гуляет по оврагам: осенний Гастингс умел выть и гудеть, когда порыв врезался в крутой склон и шёл по верху, как по гребню волны. Но через несколько секунд понял — не ветер. Совсем не ветер.

Гул был… голосовым. Низкий, гортанный, словно под землёй говорили десятки людей сразу, и звук просачивался наружу, вибрируя в воздухе. В нём не было привычного туристического шума — никаких восклицаний с протянутым «о-о-о», никаких визгов детей, щёлканья затворов, английского с примесью всего Европейского союза. Только грубый говор, как будто кто-то мешал в огромном котле камешки и сухие ветки.

Артём остановился.

Трава на узкой тропке шуршала под его кроссовками. Влажные стебли, цепляясь за джинсы, холодили голые щиколотки там, где штанина чуть задралась.

Гул доносился с севера, со стороны пологого подъёма, за которым дальше тянулся прибрежный хребет. Обычное место для прогулок: собаки, бегуны, парочки, редкие одиночки с термосами.

Сейчас там, наверху, явно происходило что-то, чего в обычный выходной день быть не должно.

Артём вскинул голову.

— Реконструкторы, что ли…

С каждым шагом гул становился не только отчётливее, но и что-то ещё менялось в пространстве. Мелкий ветерок, который минуту назад играл подолом его куртки, почти стих. Зато усилился другой шум — ровный и размеренный.

Артём услышал топот. Не беговой, не лёгкий, как у школьников на экскурсии, а тяжёлый, вязкий, со звоном и скрипом чего—то металлического. Так могла бы шагать толпа людей, облаченных по полной в железо.

Его рациональная часть сразу попыталась привести правдоподобную версию: крупная группа реконструкторов. Ну да. В Гастингсе же ежегодно устраивают масштабные мероприятия, а в этот раз, может, переносят на другую территорию… Устроили полевую репетицию. Новая локация.

Прекрасно. Всё объяснимо.

От этой мысли Артём даже фыркнул: кто бы ещё неделю назад сказал ему, что он будет стоять посреди Гастингс Кантри Парк и пугаться исторических реконструкторов, он бы только плечами пожал.

Пригорок был невысокий, но под конец подъёма икры чуть затекли, а дыхание участилось. Влажная глина под тонким слоем травы иногда скользила под подошвой. Последние пару шагов он шёл медленнее, чем нужно было бы. Слушал.

Теперь голоса разбирались чётче. Речь была грубой, с рычащими «р», с гортанными взрывными звуками, словно говорящие небрежно швыряли слова вперёд, не заботясь о мягкости. Там проскальзывало что-то похожее на знакомые английские корни, но сплошь и рядом — совершенно иное. «Ð» и «þ» как на одном из мероприятий по староанглийскому, где спикер раз за разом рисовал эти странные буквы, объясняя, как их произносить.

Тогда это казалось далёкой, музейной условностью.

Сейчас — стало не по себе.

Артём машинально провёл по холодному воздуху губами, шепча почти беззвучно:

— Hwæt… — слово отозвалось где-то в гортани, слишком свободно, как будто его язык помнил звуки лучше, чем сам мозг.

Он замер, по-настоящему испугавшись не шума и не голосов, а именно собственных губ, которые без усилий воспроизводили древнюю, вымершую речь.

Пару секунд он стоял, уставившись в траву под собой, потом выдохнул, выпрямился и всё-таки поднялся на вершину холмика.

Картина, которую он увидел, не укладывалась в аккуратное слово «реконструкция».

Сперва бросилось в глаза движение — цепочка фигур, идущих чуть ниже по склону слева направо. Они шли не парадным строем, а вытянутой колонной, кое-где сбившись в небольшие кучки и переговаривались.

Люди были в кольчугах и с копьями.

Он стоял и смотрел, чувствуя, как в груди что-то проваливается.

Кольчуги не были тем ровным, серым блеском, к которому он привык по фестивальным фоткам. Железные колечки были намного темнее, местами казались почти чёрными от налёта и грязи. Под ними угадывались шерстяные, вытертые до ворсистой матовости туники, некоторые с заплатами. Цвета — не яркие, «реконструкторские», а приглушённые: выцветший красный, вываренный зелёный, грязно—коричневый. Как если бы ткань давно повидала и дождь, и землю, и чужую кровь.

Люди двигались тяжело. Плечи под кольчугами чуть опускались и подрагивали, когда они перехватывали ремни щитов или поправляли свои копья. Пара воинов тащила на ремне потрёпанный мешок, который явно тянул вниз, заставляя одного из них понуриться.

Где-то на краю поля свет полосой прошёл по ряду наконечников копий и сразу ушёл, словно кто-то стёр его пальцем.

Умбоны щитов, наконечники копий и кольца кольчуг не сверкали, они были исцарапаны. Не так, как реквизит, который тёрли наждачкой «для реализма», а как металл, который не один раз бился о другой металл, таскался по земле, подвергался броскам, ударам, падениям.

Артём неосознанно сдвинулся на шаг вперёд.

В некоторых местах круглых деревянных и явно тяжёлых щитов потемнели и рассохлись доски, и сквозь тонкую щель виднелся свет. Краска на лицевой стороне местами облупилась и поверхность чернела крупными пятнами.

Одному из воинов пришлось поудобнее перехватить свой щит и тот жалобно скрипнул кожаным ремнём.

На фоне этой картины наблюдательный взгляд Артёма не обнаружил ни одного яркого баннера с логотипом фестиваля. Никаких аккуратных современно скроенных дизайнерских «скандинавских» плащей. Никаких смешливых девчонок в богемных платьях, делающих селфи на фоне «воинов». Не было и зрителей, камер, штативов, мужиков с зеркалками на пузах и девушек с телефончиками на селфи-палках.

Не было и лёгких шатров, под которыми в перерывах обычно сидели переговаривающиеся организаторы, разливающие из термосов чай. Поле на склоне было пустым. Лишь эта цепочка вооружённых людей — и всё.

Где-то справа в траве каркнула ворона, будто комментируя происходящее неуместно современным голосом.

— Ладно… — хрипло выдохнул он, чувствуя, как горло пересыхает. — Ладно. Новая, ультрареалистичная… чёрт, да… постановка. Нерекламированная. Закрытое мероприятие. Майкл как раз говорил, что они с какими-то ребятами из Лондона хотят сделать эксперимент… Средневековое погружение. Без зрителей. Только участники.

Мысль выглядела бы вполне приличной, если бы не одно «но»: он всё ещё не видел ни одной детали XXI века.

Ни рюкзаков у кого-то у ног. Ни пластиковых бутылок с водой. Ни фонариков, ни блеска часов, ни проводов раций, ни даже несчастной сигареты, зажатой в зубах какого-нибудь «особо аутентичного» реконструктора.

Словно кто-то вырезал ножницами пласт реальности за пределами присутствующих людей.

И тут до него наконец дошло, что именно в этом гуле не так. Он начал понимать не отдельные слова, а общее содержание речи.

Он прислушался, выцепляя из общего гула отдельные фразы:

— «…sceal…» — грубое «ш» вперемешку с «с».

— «…þegn…» — знакомое из текстов слово, означавшее дружинника, слугу, воина знати.

— «…hlaford…» — господин, лорд.

Звучал не современный английский, от слова совсем. Эти гортанные голоса произносили на староанглийском.

Мозг почти рефлекторно начал дергаться, вспоминая книгу: «Beowulf», параллельные тексты, где одна колонка — древний вариант, другая — современный перевод. Мероприятия, где он с другими такими же энтузиастами пытались вслух читать строки, хохоча над собственным акцентом.

Тогда староанглийский был игрой. Сейчас — исходной, необработанной тканью расстилающегося перед ним мира.

И самое худшее было не в том, что он узнавал отдельные слова. Постепенно, сквозь нарастающий страх, пробивалось другое осознание: он понимает фразы.

Сознание цепляло смысл не как иностранный язык, а как… слегка странный диалект. Не каждый глагол, не каждое прилагательное, но он ловил общий ход мысли, интонации, ругань.

Один из воинов, широкоплечий, с рыжеватыми волосами, торчащими из-под железного шлема, раздражённо рявкнул, пнув сапогом кочку:

— «Þis is swiðe lang weġ, ic eom forsliten…»

И где—то внутри, помимо страха, тихо, без спроса сложился смысл: «Дорога слишком длинная, я вымотался вусмерть».

Артём сглотнул.

— Какого… — прошептал он, но голос прозвучал странно глухо.

Сердце, которое и так билось неровно, вдруг ударило сильнее и… застыло, будто кто-то резко сжал его в кулаке.

Каждый шаг воинов был слишком реален, слишком тяжёлым, слишком человеческим. Не театральная походка людей, знающих, что на них смотрят и снимают. Это была походка тех, кто устал, кто сутки шёл по грязи, таща на плечах оружие и доспехи. Они спотыкались, ругались, оттягивали пальцами вороты кольчуг, почесывали шею, нервно потряхивали рукой кисть, затёкшую от копий и мечей.

Один из них остановился на мгновение, перехватил щит, дёрнул плечом, так что на спине глухо брякнули кольца кольчуги. Вздохнул. Настоящий, измученный вздох человека, которому ещё идти и идти.

Где-то посередине цепочки два воина заспорили, один дернулся вперёд, другой схватил его за рукав, они обменялись несколькими резкими словами — опять на этом грубом, рваном наречии, — потом старший из них коротко, почти без слов рыкнул, и первый, фыркнув, умолк.

Ни одного сдержанного, традиционного «о, сэр, вы наступили мне на меч». Всё было слишком живым.

— Майкл! — вырвалось из Артёма.

Имя выстрелило неожиданно громко. Он сам от этого вздрогнул.

Голоса внизу мгновенно смолкли, как если бы их кто-то разом выключил. Остался только далекий гул моря и собственное, сбивчивое дыхание.

Десятки голов повернулись в его сторону. Всё разнообразие усталых, раздражённых, настороженных и скучающих взглядов в один момент оказалось направлено в одну точку, туда, где на вершине небольшого пригорка стоял странно одетый человек в джинсах и тёмной куртке.

Щиты чуть повернулись вместе с владельцами, лёгкий скрип дерева о ремни прошёл по ряду. Кто-то успел сжать копьё крепче, кто-то, наоборот, чуть опустил наконечник вниз, словно незнакомец мог представлять какую-то опасность.

На несколько секунд повисла очень плотная пауза. Потом от группы воинов отделился один.

Он был чуть выше остальных и, возможно, за счёт этого казался ещё более сутулым под тяжестью железа. На нём была длинная кольчуга до середины бедра и поверх — короткий, местами прожжённый плащ, закреплённый на правом плече бронзовой фибулой. Шлем сидел низко, почти на бровях, носовая пластина закрывала переносицу, и тень от неё падала на глаза.

Он шагнул вперёд, подняв копьё вертикально, не в боевой, а скорее в предупредительной позе.

Шёл он осторожно, как охотник к незнакомому животному, которое может оказаться и опасным, и беззащитным.

Земля под ногами мягко чавкала. Его сапоги были покрыты коркой засохшей коричневой грязи, а на щеке темнел свежий, небрежный след, словно он только что тыльной стороной ладони стёр пот и размазал грязную полосу по лицу. С каждым таким вязким шагом окружающая реальность обретала все более четкие и суровые очертания.

Среди воинов кто-то громко спросил:

— «Hwæt is þæt…?»

«Что это?..»

Артём вдруг понял, что стоит не шелохнувшись. Мозг лихорадочно перебирал варианты, как компьютер, включивший сразу сотню фоновых процессов.

Розыгрыш. Масштабная постановка. Научный эксперимент — их запихнули в какую-то сложную VR—симуляцию, а он не помнит момента входа. Психоз. Галлюцинация. Он лежит где-нибудь в кустах, у него инсульт, а мозг дорисовывает бред.

«Идиот, — сухо мелькнуло в мозгу. — При психозе ты не будешь так системно анализировать… Хотя, чёрт его знает, ты же не психиатр…».

Но ни одна из версий не выдерживала самого простого — удара деталями.

Ветер, который подхватывал края плащей и приносил с собой запах не только влажной земли, но и — он почувствовал это отчётливо — кислый, человеческий, потный дух людей, долго не снимавших тяжёлую, плотную одежду. Запах залоснившейся шерсти, металла, нагретого телом. Даже слабую ноту древесного дыма, осевшего в волосах и тканях.

Солнечный луч, прорвался сквозь облака и лёг полосой на шлемы ряда. Металл не засверкал, как алюминий реквизита, — он чуть ожил, поймал свет неровно, с мелкими царапинами, с вмятинами, с потёртостями, где рука годами бралась за одно и то же место.

«Откуда у розыгрыша столько вложенного труда и материальности? — с какой-то дурацкой ясностью подумал Артём. – Но у меня ощущение, что я не смотрю со стороны, а нахожусь внутри. У зрителя всегда есть выход. Мне его сейчас не показывают».

Воин уже был достаточно близко, чтобы различить черты его лица.

Крупный, чуть загнутый нос, короткая рыжеватая борода, в которой застрял сухой кусочек травинки. На скуле виднелся бледный шрам, уходящий к виску. Губы плотные, сжатые, но без прямой злобы — скорее напряжённые и настороженные.

Он остановился в трёх метрах от Артёма, перехватил копьё поудобнее, опустив его теперь диагонально: наконечник не был направлен прямо в грудь, но малейшее движение — и положение можно было изменить.

Железные кольца на его груди едва слышно позвякивали, пока он переводил вес с ноги на ногу, приглядываясь. Из-под шлема на Артёма смотрели удивлённые глаза.

Сначала эти глаза прошлись по лицу Артёма. Потом медленно, настороженно, скользнули вниз: куртка, молнии, карманы, джинсы. И, наконец, упёрлись в кроссовки.

Воин чуть наклонил голову, шея под кольчугой натужно дёрнулась. Он будто не верил, что видит что-то настолько… неправильное. Никаких обмоток, никаких ремней, никаких шнурков, затянутых крест-накрест поверх толстых шерстяных носков. Только серый гладкий верх, тёмная подошва, облепленная вязкой глиной, и какой-то непонятный рисунок сбоку, уже наполовину скрытый грязью.

Молчание растянулось. Поле, казалось, прислушивалось вместе с ним. Где-то сзади заржала лошадь, коротко и нервно, звякнули уздечки. Над головой с глухим карканьем пролетела ворона.

Воин медленно поднял взгляд. Губы его чуть разошлись, как будто он собирался присвистнуть, но передумал. Потом, щурясь, выдохнул и наконец заговорил:

— Hwæt… eart þu?

Слова прозвучали низко, с лёгким хрипом, но внятно.

Артём от неожиданности почти ответил автоматически: смысл вопроса врезался в сознание быстрее, чем разум успел испугаться.

«Кто ты?»

Губы сами чуть дрогнули, будто собирались дать ответ. И это его добило.

Никогда ещё Артём не ощущал настолько физически, с почти телесной осязаемостью, что он — лишний в происходящем. Чужой. Не зритель за ограждением музея, не участник фестиваля, который может в любой момент снять кольчугу и пойти за кофе, а что-то вроде сорвавшегося с витрины манекена в отделе, оказавшегося посреди чужого рынка.

Он дёрнулся, отступил на шаг, чувствуя под пяткой влажную, чуть скользкую землю, и вдруг резким, почти срывающимся голосом опять выкрикнул:

— Майкл!

Второй раз имя прозвучало совсем иначе. Никакого ответа опять не прозвучало.

Никакого, даже сомнительного или где-то сбоку смешка. Только едва уловимое шевеление в строю: пару человек переглянулись, кто-то фыркнул, кто-то поджал губы.

Воин перед ним чуть повёл головой, будто прислушиваясь к странному имени, которое ничего ему не говорило.

— Micel…? — переспросил он, неловко воспроизводя чужой звук. — Is þæt þīn hlaford?

Смысл щёлкнул в сознании сам собой: «Твой господин?»

— Нет… — выдохнул Артём по-русски, потом опомнился, попытался выдавить хоть что-то более понятное. — No… not… hlaford. Friend. Freond.

Старое слово всплыло так же легко, как кусок дерева в воде.

Глаза воина чуть сузились. Он пару секунд внимательно всматривался в Артёма, потом едва заметно качнул головой, словно отмечая про себя, что понимает.

От этого факта Артёму почему-то стало ещё страшнее.

— Þu spricst… ūre gereord, — медленно начал воин, будто проверяя, действительно ли слова сейчас прозвучали именно так, как он их слышит.

«Ты говоришь... нашим языком», — перевёл мозг.

Если бы происходящее оставалось непонятным набором звуков — можно было бы ещё надеяться на сон. На абсурдную, но всё же отстранённую картинку. Но когда фразы явно переносили смысл…

— Little… — он заставил свою гортань осторожно изогнуться, подбирая старые, заброшенные в дальний ящик фонемы. — Ic… lytle sprecan.

«Немного... Я... немного говорю» — звучало коряво, с современным акцентом, но воин его понял. Уголок его рта слишком быстро дёрнулся в сторону, почти скрытая улыбка мелькнула и погасла.

Боковым зрением Артём успел заметить, как у задних в цепочке кто-то вскинул брови, услышав чужака, пытающегося говорить на их языке.

В этот момент для него окончательно рухнула грань «наблюдатель — происходящее».

Он не стоял на безопасной смотровой площадке над реконструкторским полем. Он не держал в руках билет и не мог отвернуться, пройти к машине, его не ждали вечером друзья в пабе с обсуждением удачных сцен.

Он стоял посреди пространства, где маленький неверный жест мог вызвать в ответ не «эй, чувак, аккуратнее», а копьё в живот.

Чужая эпоха не просто развернулась вокруг него фоном — она чуть наклонилась вперёд, интересуясь им.

И он вдруг с пугающей ясностью понял: это никакой не XXI век. Только небо — низкое, тяжёлое, в котором свинцовые облака висели приплюснуто, как мокрые простыни. Только неровное поле с кочками, поросшее жёсткой осенней травой, кое-где сбитой до земли сапогами. Только люди в шерсти и металле, пахнущие потом и дымом.

И он — в джинсах, кроссовках, тёмной куртке с пластиковыми молниями и логотипом фирмы, которую здесь никто бы не сумел даже прочитать.

Фигура воина медленно надвигалась, заполняя собой всё поле зрения. Осенний ветер, до этого странно стихший, вдруг снова шевельнул траву, тронул края плаща воина, взъерошил волосы на затылке у Артёма.

Он впервые в жизни с такой остротой почувствовал себя точкой во времени. Маленькой, совершенно незначительной отметиной, случайно выскочившей в чужом месте на чужой линии.

И от того, какой сейчас он сделает шаг — вперёд, назад, вбок — зависело гораздо больше, чем просто то, доберётся ли он сегодня домой до ноутбука и съёмной квартиры в старом английском доме.

Глава 7

— Hwæt… eart þu? – повторил воин и не дожидаясь ответа рявкнул — Sprece, mann… Ne bēo dumb swelce fōl!

«Кто ты? Говори, человек. Не будь нем, как жеребёнок».

Где‑то в районе живота Артём почувствовал невидимый, но осязаемый страх. Он был липким, как холодный пот под курткой. В горле сразу пересохло.

Артём попытался представить, как бы он ответил «нормально» — по‑русски или хотя бы по‑английски. «Я…я турист, программист, археолог, меня только что…»

Но как только он попытался облечь эти фразы в старые слова, они тут же стали путаться, ломаться и обрастать дурацкими окончаниями.

— Ic… nænig… — начал Артём, захлёбываясь. — Ic… ne spio… ne þegn…

Он слышал, как уродливо звучит собственный голос. Слышал, как спотыкается на «spio» вместо «spēa», как запутался в «þegn», которое выскочило слишком поздно и не к месту.

Воин нахмурился.

— Hwaet segst þu? — его брови поползли вверх, в голосе появилось раздражённое неверие. — Nænig hwæt?

«Что ты сказал? Никакой кто?»

Артём сглотнул.

— Ic… — язык не слушался. Он вдруг понял, что слышит свой же акцент, как когда давно в Лондоне пытался заказать кофе слишком быстро и споткнулся на простом «double espresso». Только сейчас всё было хуже. Гораздо хуже. — Ic cymest… fram…

И тут же понял, что и это неправильно. Не та форма. Не тот порядок слов.

Воин прищурился ещё сильнее.

— Fram hwǣr? — спросил он, уже зло. — Fram Norþmen? Fram Willelmes folc? Sprece gerislice!

«Откуда? От норманнов? Из людей Вильгельма? Говори, как следует!»

Слово «Willelmes» ударило по сознанию Артёма и там разом взлетели все флажки, вспыхнув красным: Вильгельм. Норманны. Битва.

«Стоп. Стоп. Стоп, — пролетело в сознании. — Он говорит о Вильгельме. Значит… значит, это уже… почти… завтрашний день?»

Мозг, как и язык, заклинило.

Воин, похоже, принял его молчание за упрямство или хитрость. Он чуть повернул и приподнял копьё, направив его в лицо Артёму

— Þu leasst, — рыкнул он. — Þu sprece swelce druncen wīf.

«Ты врёшь. Ты говоришь, как пьяная баба».

Артём в панике попытался собрать хотя бы одну нормальную фразу. Что‑нибудь простое.

— Ic… eom… — он вдохнул, чувствуя, как холодный воздух режет горло. — Ic eom… fremde… man… of… feorran land…

На уровне теоретических знаний предложение даже было близко к осмысленному. Но звучало оно так, словно его сложил из чужих кубиков ребёнок, впервые увидев буквы: «Я есть... чужой... человек... из... далёкой земли».

Воин скривился.

— Fremde, — повторил он, медленно, будто пробуя слово на вкус. — Feorran land.

Он бросил короткий взгляд на кроссовки, затем снова поднял глаза, и в них уже было не только недоверие, но и холодный расчёт.

— Wel, fremde, — голос его стал ниже, тяжелее. — Hwaes mann eart þu þá gȳt? Hwaet hlaford hæfst þu?

«Ладно, чужак. Чей ты всё же человек? Какого господина имеешь?»

Артём открыл рот, но успел только вдохнуть.

Как объяснить этому человеку, что у него нет «господина»? Что максимум, чем он может похвастаться, — это то, что на прошлой неделе продал стартапу кусок кода, который сам считал кривым, а вчера поругался по почте с админом из Манчестера из‑за тупой миграции базы? Как объяснить тому, кто меряет мир через «чей ты», что он — человек эпохи фриланса и съёмных квартир, подписок и распродаж на «Амазоне»?

— Ic… næbbe hlaford, — выдавил он наконец. Каждое слово далось с боем. — Ic eom… sylf…

И снова запнулся. В голове всплыл кусок словосочетания из какой‑то статьи — «sylfweald», самовластный, что‑то такое. Но оно увязло, не захотело вылезать целиком.

— Sylf? — воин хмыкнул. В его хмыканье было и удивление, и раздражение. — Ne is nænig man sylf her. Æghwylc hæfð hlaford. Būtan heargum werum on wege.

«Никто тут не сам по себе. У каждого есть господин. Кроме проклятых людей на дороге».

Последние слова он произнёс особенно жёстко. В них звенела готовность назвать его разбойником, шпионом, кем угодно, лишь бы не тратить на него лишнее время.

Артём отчаянно замотал головой.

— Ne… ne rōf, — сказал он, наугад хватая знакомые корни. — Ne synn… ne stelen…

Он пытался выложить перед воином всё сразу: «Я не враг, не преступник, не вор». Но слух тут же подсунул ему кривизну: «rōf» не то, «synn» вдобавок не так, как надо, а «stelen» вообще откуда‑то из немецкого влезло.

Воин медленно выдохнул.

Сначала в его глазах мелькнуло что‑то вроде замешательства: странное существо перед ним вроде бы понимало речь, но говорило так, как говорят либо сумасшедшие, либо особо хитрые. Потом замешательство сменилось привычным, обволакивающим раздражением человека, который уже устал сегодня от непонятных людей и вопросов.

— Dōn, — сказал он наконец, коротко.

И так резко шагнул вперёд, что Артём инстинктивно отшатнулся.

Могучая рука, временно отпустив центральную рукоять щита и оставив его висеть на ремне, рванулась к нему, и свободной кистью вцепилась в локоть. Пальцы, сжатые поверх куртки, были как клещи — грубые, твёрдые, натруженные. Через ткань сразу же почувствовалась недюжинная сила.

— Gang, — рявкнул воин, таща его вперёд. — Nelle ic þīn glyppende. Gā!

«Шагай. Не хочу тащить тебя силой, иди сам. Вперёд!»

Он толкнул его, не слишком грубо, но так, что колено тут же предательски подвернулось. Под кроссовкой чавкнула грязь, нога поехала, и Артём еле удержался на ногах, махнув руками.

Жёсткий край древесины щита ткнулся Артёму в плечо.

— Hēr! — донёсся откуда‑то сзади ещё один голос. — Hwaet is þæt, Ælfrēd?

«Эй! Что там у тебя, Эльфред?» - разрезал воздух командный окрик сбоку воина.

Тот повёл плечами, грубо развернул Артёма так, чтобы тот шёл чуть впереди, словно живой щит. Свободной рукой он поднял копьё чуть выше, держа его не наготове, а скорее на виду, чтобы все видели: «у меня всё под контролем».

— Ic hæbbe fremde mann, — ответил воин кричавшему. — Hē sprece uncūð, hē hæfð uncūð hȳd — ond hē hæfð nānne hlaford.

«У меня чужой человек. Говорит странно, одет странно и лорда у него нет».

И, немного подумав, продолжил, уже чуть тише, но так, чтобы всё равно слышали окружающие:

— Lǣd hine tō Ealdorman. Sēo eorðe is full spyona.

«Отведём его к элдормену. Земля перед битвой полна шпионов».

Перед глазами Артёма вспыхнула иллюстрация из книги по истории, которую он когда‑то читал в библиотеке Гастингса. Зелёный склон Senlac Hill, шеренги бородатых англосаксов со щитами, за спинами — знамёна. Внизу — плотная масса норманнов, кони, копья, кресты на знамёнах. И она тут же сформировалась в мысль: «Завтра битва при Гастингсе. А сегодня я здесь».

Но времени переварить это не было. Эльфред повёл его вперёд, будто уже принял решение и разговоры о «чужих землях» считать пустой тратой дыхания.

Трава под ногами была жёсткой и шершавой. Мокрые стебли хлестали по кроссовкам и поднимавшимся над ними штанинам.

— Ælfrēd! — крик повторился ближе. — Hwaet drægst þu þar?

Эльфред всё же оглянулся, дёрнув Артёма за локоть, будто напоминая: «не дёргайся, ты под моей рукой».

К ним приближались ещё трое.

Первый — широкоплечий, с рыжей бородой, заплетённой в две небрежные косички. На нём тоже была кольчуга, но поверх — выцветший, грязно‑зелёный плащ, перехваченный ремнём. На ремне — нож в простых ножнах, кожаный мешочек, какой‑то завязанный шнурком свёрток. Щит он нёс на спине, словно это был не защитный инструмент, а просто часть тела.

Рядом шёл парень помоложе, лет двадцати по современным меркам. Щёки гладкие, глаза слишком живые. Из‑под шлема вихрями торчали светлые волосы. Он не сводил с Артёма внимательного, почти восторженного взгляда, как смотрят на диковинного зверя.

Третий был старше обоих, с морщинами в углах глаз и мрачным, уставшим лицом. Со стороны казалось, что он уже устал удивляться чему‑либо в жизни.

— Hwaet is þis ungeþēode? — рыжебородый, подойдя ближе, с интересом уставился на кроссовки. — Hē hæfð swā smōthe sceos swelce wīfmanna on hēahġefeohte.

«Что это за диковина? У него такие гладкие туфли, словно у женщины на празднике».

Воин помоложе расхохотался.

— Hē mōt hrædlice renne, — заметил он, всё ещё таращась. — Næs hæle cyninges?

«Зато, небось, быстро бегает. Не посланец ли короля?»

Эльфред фыркнул.

— Ne cyninges, — отрезал он. — Hē ne dēð swā. Hē sprece swelce mūð his full oðer lēode. Næs Englisca, næs Norþmann.

«Не королевский. Он так не ведёт себя. Говорит так, словно он из другого народа. Не англичанин, не норманн».

Старший, тот, что с усталым лицом, окинул Артёма взглядом с головы до ног. Взгляд был внимательный, сначала придирчивый, потом — прищуренный, оценивающий.

— Walisc? — спросил он наконец. — Bret?

«Валлиец? Бритт?»

— Ne, — Эльфред качнул головой, - Þā wyrrestan.

«Нет, хуже».

Бровь старшего чуть дёрнулась. Они коротко переглянулись. Воины, которые уже много раз обсуждали подобных «безлордных» и пришли к одному и тому же выводу.

Артём чувствовал, как внутри нарастает паника, как постепенно в груди крепнет какое‑то звериное, инстинктивное «нет».

Нет — виселице. Нет — допросу, где его будут силой заставлять говорить на языке, который он пока отказывается признавать своим. Нет — тому, чтобы его жизнь закончилась здесь, на странном поле, о котором он до недавнего времени знал только по книгам.

Он проглотил слюну и почувствовал, как саднит горло. И даже окружающий воздух вдруг показался ему слишком влажным и тяжёлым.

Пока они шли, Артём на автомате вглядывался по сторонам. Но глаза видели только пологий холм, покрытый кочками и жёсткой травой, редкие кусты, вытянутые ветром в одну сторону, да серое, тяжелое небо. Вдалеке угадывались силуэты шатров, дым от костров, пятна людей и лошадей.

— We lǣdat hine tō Ealdorman, — повторил старший, словно подводя итог. — Hē sceal rǣdan, hwæt tō dōnne.

«Ведём его к элдормену. Он решит, что с ним делать».

Слово «виселица» никто не произнёс вслух, но оно повисло над ними и без того.

Эльфред снова толкнул Артёма. На этот раз сильнее, почти грубо.

— Gang, ic sægde, — процедил он. — Dræg ne þīn fōt swelce þū wǣre eald mōdor.

«Идти, я сказал. Не волоки ноги, как старая бабка».

Где‑то внутри поднялось слабое, почти жалкое возмущение: «Я вообще‑то ничего им не сделал». Оно тут же утонуло под более мощной волной — тупой, жгучей мысли: «Меня сейчас ведут на суд. Суд в XI веке. Со всеми последствиями».

— Stop, — вырвалось у него по‑английски. Почти автоматически, как ругательство. — Wait. Please…

Он спохватился, понял, что переключился не туда, но было поздно.

Воины замерли.

— Hwæt? — рыжий нахмурился. — Hū sprecst þu nū?

«Что? Как ты теперь заговорил?»

Эльфред резко дёрнул его снова, развернув к себе.

— Þū hæfst twīfealde tunge, mann, — медленно сказал он, глядя прямо в глаза. — Swā slīce nān gōd mann.

«У тебя язык двоякий, человек. Так не говорит ни один хороший человек».

От этого взгляда стало по‑настоящему холодно.

Где‑то в стороне, в глубине колонны, раздался громкий оклик:

— Ælfrēd!

Голос был выше и резче, чем у этих четверых. В нём звучало властвование по привычке.

Все одновременно обернулись. Даже старший.

Рука Эльфреда, державшая локоть Артёма, на мгновение ослабла. Все их взгляды были повёрнуты в сторону кричавшего.

Инстинкт самосохранения, до того притихший, как прижатый к земле зверёк, вдруг вскочил на лапы. В голове не было ни отдельной мысли, ни внятного плана. Был только резкий, почти физический толчок — «беги».

Артём не успел даже обдумать это. Тело сработало само. Он рванул.

Одним движением вывернул локоть из ослабевшей хватки, будто кто‑то со стороны ловко подсказал, под каким углом надо дернуться. Под ногой чавкнула грязь, но кроссовка, лёгкая и цепкая, ухватилась за землю.

Мир на секунду сузился до одной линии — прямо перед ним, где трава была чуть ниже, земля — ровнее.

Он сорвался вперёд, даже не разбирая дороги.

— Hē flēot! — заревел кто‑то позади, и тут же другой зарычал, как как раненый пёс.

Артём не оглядывался.

Ветер ударил ему в лицо Глаза защипало. Трава хлестала по голеням. Под подошвами чавкала глина, но кроссовки держали — во всяком случае лучше, чем любые кожаные башмаки на гладкой подошве, скользящей по мокрой земле.

Время от времени одна нога промахивалась, съезжала с кочки, но он ловил равновесие руками, как на спортивной тренировке, и снова рвался вперёд.

Позади он услышал тяжёлый, ломающий ритм топот. Преследователи выстраивались в догоняющий строй. Их кольчуги звенели при каждом шаге. Металл бил по металлу, железные кольца скреблись друг о друга, как цепи. В этом звоне было что‑то успокаивающее и пугающее одновременно: он понимал, что с таким грузом они не смогут бежать так быстро, как он. Но если догонят — этим же грузом его и свалят.

— Hald hine! — донёсся злой крик Эльфреда. — Ne lǣtaþ þone hund fram!

«Держать его! Не отпускать эту собаку!»

Слово «hund» кольнуло. Они видели в нём не человека, не возможного союзника, а того, кого бьют, и кто служит.

Он чуть прибавил, сам не веря, что вообще ещё способен ускориться. В груди что‑то щёлкнуло, дыхание превратилось в рваный, хриплый шум. Рот пересох, слюна в нём стала густой, вязкой.

Впереди, наконец, показалась тёмная линия леса.

Он не был таким, как ухоженные участки заповедника с аккуратно подрубленными кустами. Это было сырое, местами наглухо сплетённое переплетение веток, влажных стволов и темноты между ними.

«Лишь бы корни не подвели», — успел подумать он, перескакивая через очередную кочку.

Земля стала мягче. Под ногами захлюпала, но теперь уже не глина поля, а влажный лесной перегной, пружинистый, пахнущий гнилью и сырой листвой. В лицо пахнуло холодом.

Первые деревья приняли его, как шеренга немых стражей. Стволы — скользкие от мха, с неровной, местами потрескавшейся корой. Ветки хлестали по рукам, по лицу, оставляя на коже тонкие, жгучие царапины.

Сзади ударил какой‑то особенно громкий звук — словно кто‑то поскользнулся и рухнул всем весом, не успев сгруппироваться. Воздух разрезало грубое, яростное ругательство. Кто‑то другой захохотал, тут же задыхаясь от собственного бега.

Кольчуги звенели всё дальше и дальше. Их ритм сбился, превратился в разрозненный грохот: один остался позади, другой, возможно, свернул, третий, может, упал.

Артём обхватил руками голову, инстинктивно пригибаясь, чтобы не влететь лбом в очередную ветку. Лёгкие горели уже сплошным огнём. В висках стучало. Он не знал, куда бежит. Только бы дальше от поля. Дальше от этих людей в кольчугах. Дальше от ледяных глаз Эльфреда.

Нога соскользнула с какой‑то подгнившей коряги. Он полетел вперёд, успев только вскинуть руки, чтобы не впечататься лицом в сырой мох.

Жёсткий удар о землю выбил из него воздух. В нос тут же ударил запах влажной листвы, земли и слабого, сладковатого гниения.

Он лежал, широко раскинув руки, как выброшенная на берег рыба, и жадно хватал ртом воздух. В ушах ещё звенело, как от слишком громкой музыки в наушниках.

Позади — тишина. Только сейчас Артём понял, что погоня прекратилась и теперь он слышит только шум леса: шелест листьев на кронах деревьев, тонкий писк какой‑то птицы, отдалённый треск ветки, подломившейся под весом какого-то мелкого животного.

Звука кольчуг больше не было.

Он поднял голову, вглядываясь между стволами. Серые полосы деревьев становились гуще, уходили дальше, растворяясь в влажной полутьме. Где‑то слева пробивалась полоска более светлого, равномерного света.

Но людей не было. Никого.

Он прислушался.

Где‑то далеко, очень далеко, послышался отчаянный, сорванный крик. Слов нельзя было разобрать, только гнев и досада. Потом ещё один. Потом — ничего.

Он понял, что оторвался.

Его трясло.

Руки дрожали так, что он с трудом смог подтянуть их к себе, осторожно перевернуться на бок. Куртка была измазана грязью, листья липли к синтетике. Джинсы, и так мокрые снизу, теперь были испачканы до колена. На ладонях виднелись красные полосы. Болело всё. Колени — от ударов о невидимые корни. Бока — от бесконечных рывков дыхания. Шея — от напряжения.

Но под всем этим больным, дрожащим телом, странным образом, медленно поднималось другое неотвратимое и тяжёлое чувство.

Артём сел, прислонился спиной к ближайшему стволу и уставился в никуда, пытаясь поймать хоть какой‑то кусок реальности.

Дерево за спиной было прохладным. Кора под лопатками чуть продавливала куртку, цеплялась за ткань. Сквозь влажный воздух лёгкая сырость потянулась к его спине, как будто лес сам пытался его охладить.

Он медленно поднял руку и посмотрел на неё. Пальцы дрожали, ладонь покрывали грязь и царапины.

«Кто я? Откуда? Кто мой лорд?» — эхом прокатились в голове слова воина.

Он закрыл глаза. Образы всплывали рваными кусками.

Съёмная квартира с кривыми окнами, через щели в рамах которых зимой тянуло холодом. Облезлая, потрескавшаяся краска на подоконнике. Электрический обогреватель, работающий на пределе, но всё равно не справляющийся. Пустая кружка из‑под чая с надписью «I ♥ Hastings», стоящая на столе рядом с ноутбуком. Свет монитора с курсорами и строками кода. Рассыпанный по столу хлам — флешки, старые билеты на поезд, карта Кантри Парка с жирными следами от пальцев.

До боли знакомая, уютная грязь XXI века.

Потом — сегодняшнее утро. Мокрая тропинка, по которой он шёл к раскопкам. Ветер, несущий с моря солёный запах, вперемешку с гниющими листьями. Шуршание ведра с инструментами: кельмы, кисточки, рулетка, уровень, парочка пластиковых пакетов для находок. Обрывок разговора коллег-археологов.

Потом провал.

Провал, после которого он оказался здесь, в мокрой траве, под тяжёлым небом, лицом к лицу с человеком в кольчуге.

Он открыл глаза.

Лес вокруг был настоящий. Слишком настоящий. Никакой пиксельной зернистости, никакой театральной искусственности реконструкции. Каждый лист блестел отдельно, на каждом висели мелкие капли влаги. Где‑то над головой лениво шевелились ветки. Из‑под ног, испуганно треща по кустам, метнулась какая‑то мелкая птица. Всё дышало, двигалось, а главное, было настоящим.

И в этом живом, влажном пространстве он — единственный, кто помнит ноутбук и вайфай, Гугл и лампочку с тёплым белым светом под потолком.

Мысль, сначала робкая, как капля, постепенно росла, тяжелела.

«Я действительно в прошлом».

Он проговорил мысль вслух — по‑русски. Голос прозвучал глухо и надломленно.

— Я… в прошлом.

Слова повисли в воздухе, никем не услышанные, кроме его самого и, возможно, нескольких мокрых листьев на ближайшей ветке.

— В прошлом, — повторил он, уже чуть ровнее. — На…

Язык споткнулся.

«На поле при Гастингсе» — вспомнил бы он, если бы сейчас сидел с кружкой чая в руках и пересказывал другу исторические байки. Но это было не «поле при». Это было «до». До битвы. До того, как всё то, что он видел на картинках, стало прошлым.

— Накануне… — выдохнул он наконец.

И от того, как обыденно прозвучали эти слова, стало особенно страшно.

Он поднял взгляд.

Где‑то там, за стеной деревьев, которой он только что воспользовался, как щитом, ждали люди в шерсти и железе. Ждали команд, боевых кличей, барабанного стука сердца перед столкновением. Ждали завтрашнего дня, как чего‑то огромного и страшного, но в то же время понятного.

А он сидел здесь и, прижавшись спиной к мокрому стволу, впервые в жизни осознавал с такой чёткостью, что под ним треснула такая привычная и ровная линия времени. И его занесло не в фантастический роман, не в красивую реконструкцию, а в сырое, пахнущее прелыми листьями прошлое, где при встрече с человеком без «лорда» сразу хватаются за оружие.

Он глубоко вдохнул, медленно выдохнул, пытаясь хоть немного вернуть контроль происходящего.

Сердце ещё стучало слишком быстро, но уже не рвалось из груди. Тело всё ещё дрожало, но дрожь постепенно переходила в озноб.

«Ладно, — отчуждённо подумал он. — Ты жив. Пока жив. Они не знают, где ты. Значит, у тебя есть… какой‑то маленький кусочек времени».

Думать наперёд, дальше этого крошечного кусочка, было страшно.

Но другого выхода не было.

Глава 8

Он потянулся к карману, нащупал знакомый гладкий прямоугольник и почти физически почувствовал, как в груди вспыхивает крошечная, почти детская надежда.

Смартфон.

Последняя ниточка к его миру, к привычной реальности, где можно просто открыть Telegram и написать: «Кажется, я вляпался», и получить в ответ что‑нибудь вроде: «Ты опять на раскопе уснул, что ли?». Или хотя бы погуглить «что делать, если ты внезапно оказался в XI веке, не шутка».

Пальцы сами нашли кнопку включения. Щёлк.

Он всмотрелся в тёмный экран.

«Блин, я же уже пытался его включать».

Почти уткнулся в него носом. Ничего. Ни тусклого серого ореола, ни слабого вспыхивания матрицы. Мёртвый чёрный прямоугольник, в котором отражалось только его бледное, перекошенное лицо и кусок веток над головой.

Он подождал ещё секунду. Ещё. Выжал кнопку дольше. Попробовал вторую. В голове мелькнуло: может, он просто глючит, как иногда на холоде?

Смартфон молчал. Ни вибрации, ни еле слышного щелчка, когда батарея на последнем издыхании подаёт хоть какой‑то намёк на заряд. Тишина.

— Да ладно тебе, — хрипло выдохнул Артём, сам не заметив, что сказал это вслух. — Давай, родной, не подводи…

Никакого «родного» не произошло.

Он подцепил ногтем мягкий пластиковый чехол, дёрнул. Чехол соскочил, будто мокрая шкура. Холодное стекло и чуть тёплый металл корпуса. Или ему показалось? Небольшая, почти незаметная царапина, которую он поставил ещё на кухне съёмной квартиры, когда телефон соскользнул со стола на плитку. Всё такое знакомое. И всё равно — как реквизит из другой жизни.

«Варианты, — машинально пробежал он по строкам в голове. — Разрядился. Сгорел при вспышке. Не ловит сеть, но должен же хотя бы включиться.

Батарея? Он же помнил, что, когда прочитал сообщение от Майкла перед выездом на раскопы, было около семидесяти процентов. Захотелось почти истерично рассмеяться: конечно, молодец, что видел заряд - тебе теперь легче?

Артём поднёс телефон к уху, будто оттуда мог доноситься хотя бы слабый треск. Сжал в ладони, словно мог передать ему свою собственную энергию. Потряс. Никакого толку.

Чёрный экран упрямо оставался чёрным. Настолько чёрным, что даже отражение стало как-то бледнее.

Артём медленно выдохнул и, чтобы не швырнуть смартфон в кусты от бессилия, опустил его на колени. Несколько секунд он просто сидел, уставившись на этот прямоугольник. В голове внутри него начали шаркать медленные и вязкие мысли.

«Разрядился? Возможно. Если вспышку считать каким‑то электромагнитным выбросом, он мог сжечь всё к чертям. Как в фильмах, где после ядерного взрыва машины глохнут. Элементная база…».

Он поймал себя на том, что специально уходит в технические термины, как на работе, когда надо отодвинуть тревогу: чем больше слов, тем меньше чувства. Но ответа от этого не прибавлялось.

«И даже если просто сел - где ты его тут зарядишь, гений? В дупло дуба воткнёшь?»

От этой мысли его почему‑то накрыло особенно сильно. Наплыв паники был не сразу, он подкрадывался, как прилив, когда сначала кажется, что вода просто слегка поднялась, а через минуту понимаешь, что тебе уже по колено.

Телефон в руке внезапно стал не спасательным кругом, а мёртвым грузом. Как кусок того же XI века, только наоборот - не органичный, чужеродный. И абсолютно бесполезный.

Он сглотнул, чувствуя, как дрожит кадык, и с явным усилием поднял взгляд от чёрного стекла на собственные пальцы. На ногтях - тонкая чёрная полоска земли. Он живой. Телефон — нет.

«Окей. считаем, что его больше нет. Всё. Хватит. Отрежь. Не помог — свободен».

Он медленно сунул смартфон обратно в карман, хороня, если не навсегда, то надолго. Пальцы на секунду задержались, но он заставил себя отпустить гаджет.

Если это инвентаризация, значит, надо честно признать: то, что не работает, — не считается ресурсом.

Рука, уже по инерции, снова пошарила в глубине кармана. Ногти царапнули что‑то пластиковое, гладкое, но более лёгкое. Он вытащил это на свет и даже немного удивился — настолько банальным показался предмет в его пальцах.

Шариковая ручка. Синяя, прозрачный корпус, внутри — стержень, на колпачке остатки зубных следов, потому что он, как дурак, всё время её грыз на планёрках. Клипса чуть треснула - знак того, как однажды он пытался закрепить ручку на слишком толстой обложке блокнота.

В XXI веке это самая тривиальная вещь — раздают на конференциях, валяется под креслом в офисе, лежит в ящике кухни, под батареей и вообще везде. Он никогда не задумывался, насколько это странный, даже в каком‑то смысле волшебный предмет с точки зрения любого другого времени.

В XI веке что‑то быстро написать, без чернильницы, без пера, без подготовки — уже почти колдовство.

— Ну, привет, магический посох двадцать первого века, — пробормотал он, поднося ручку к щеке.

Пластик холодил кожу, слегка скрипя под подушечкой пальца. Никакой особой магии, просто стержень, паста, шарик. Но в данной реальности это действительно было что‑то… лишнее. Здесь никто не производил подобного. И не произведёт ещё очень долго.

«Ладно. Это — ресурс. Можно писать. Можно рисовать. Можно оставлять отметки. Можно, чёрт возьми, нацарапать себе на руке: „Ты не сходишь с ума. Это не сон“».

Он машинально щёлкнул колпачком, прислушался к знакомому, утешающему щелчку, словно в этом тихом звуке было что‑то от старой жизни. Засунул ручку обратно, осторожно, как что‑то важное, а не дешёвый сувенир из магазина канцтоваров.

Третий предмет проявил себя сам. Лёгкое, хрустящее шуршание. На фоне влажного леса звук был особенно режущим, инородным. Как если бы кто‑то начал шуршать в средневековой харчевне пластиковой упаковкой от чипсов.

Он пошевелился, и звук повторился. Артём наклонился, залез в тот же карман и нащупал знакомый продолговатый прямоугольник, чуть липкий от влажности воздуха.

Шоколадный батончик.

«О, ну всё, вот теперь точно магия», — едва не вырвалось у него.

Он вынул его и несколько секунд просто смотрел на яркую обёртку с логотипом, который видел миллионы раз в кино, в рекламе, в руках друзей на раскопе, в автомате возле офиса. Рыжевато‑коричневый фон, сочная картинка. В этом лесу вся эта глянцевая, пластиковая яркость смотрелась как инородное тело. Как неоновая вывеска в храме.

Пальцы сами погладили уголок, проверяя, не размок ли шоколад под обёрткой. Плотный, сухой. Значит, пока жив.

Сколько там калорий? Двести пятьдесят? Триста? Он никогда не запоминал, считал это лишним, пока не начал иногда бегать по утрам для разгрузки головы. Потом стал обращать внимание на цифры на упаковках. Сейчас это вдруг стало жизненно важным.

«Еда. Быстрое топливо. Сахар, жир, химия. То, что они здесь даже не могут вообразить. Один батончик. Всего один. Не перекус к кофе, а рюкзак энергии, который придётся тратить очень аккуратно».

Он поймал в себе желание распечатать и мгновенно, большими кусками, как всегда, вдавить в рот, ощутить, как сладость ударяет в кровь. Но вовремя остановился. Глоток слюны стал болезненным.

«Нет. Пока не при смерти — не трогаем. Это — аварийный запас. На крайний случай. Когда уже реально будет конец».

Тем не менее он не стал прятать батончик обратно в самый дальний угол. Вместо этого засунул его во внутренний карман куртки, ближе к телу — там хоть чуть‑чуть теплее и суше.

Рука скользнула ниже и нащупала ещё одну знакомую форму — холодную, металлическую, с рифлёным колесиком. На этот раз он даже усмехнулся — коротко, глухо, почти безрадостно.

Газовая зажигалка.

Обычная, пластиковая, с прозрачным корпусом, через который виден остаток бледно‑голубой жидкости. Её он купил в киоске у вокзала просто потому, что старую потерял, а иногда любил устраивать себе маленькие костры во внутреннем дворике, поджаривая зефир, как в американских фильмах. У него даже и сигарет не было, но зажигалка всё равно болталась по карманам.

Теперь же этот крошечный предмет превратился почти в артефакт.

Он щёлкнул колесиком, проверяя полезность артефакта. Камень чиркнул, вспыхнуло крошечное, яркое пламя, подрагивающее от ветра. Настолько привычный жест, что мозг на секунду расслабился. Огонь. Управляемый. В ладони. Не надо высекать искру кресалом, не надо ждать, пока разгорится трут. Просто щёлк — и ты бог огня.

Он тут же отпустил кнопку, пламя исчезло, оставив лёгкое пятно темноты в глазах.

«Примерно половина. Хватит не так чтобы надолго. Но зажечь пару-тройку костров — можно. А это уже очень много. Без огня ты в этом времени…»

Он даже не стал додумывать.

Когда он раньше ходил волонтёром с археологами под Гастингсом, они как‑то вечером обсуждали, сколько времени и сил тратили люди на добычу огня. Тогда всё ушло в фон, у него было тёплое термобельё, газовая горелка и куртка с мембраной. Сейчас каждая их фраза всплыла в памяти почти дословно.

«Всё, что у тебя есть — это одежда, которой они позавидуют, потому что она сухая и тёплая. И вот это. Ручка. Шоколад. Зажигалка. Телефон-труп».

Он ещё раз проверил зажигалку, словно боялся, что та исчезнет, как и всё остальное, и прижал к себе, к ладони. Потом вернул в карман, ближе к входу, чтобы можно было вытащить в любой момент.

И остался ещё один предмет.

Тот самый, о котором он сознательно старался не думать, пока перебирал остальное. Как будто, если отложить его на потом, то и проблема, которую он несёт, тоже сдвинется на потом.

Но от этого никак не уклониться.

Он опустил руку в левый карман куртки - тот, который застёгивался на кнопку. Ногти коснулись металла. Холод был особенный — не такой, как от алюминиевого корпуса смартфона, более густой, более тяжёлый, будто от него тянуло вглубь.

Диск.

Он вытащил его медленно, почти с уважением, и на секунду даже задержал дыхание.

Кругляш бронзы — по крайней мере, очень похожей на бронзу. На поверхности — те самые руны, которые он сначала принял… — какая разница за что он их принял — а потом… потом уже не успел ничего подумать.

Руны были спокойными. Холодными. Мёртвыми. Не светились, не пульсировали, не шевелились. Просто были.

Но в памяти всё ещё жило ощущение: как они вспыхнули. Как пошёл из них свет. Как воздух над раскопом задрожал, потемнел, защёлкал, как будто кто‑то одновременно переключал каналы реальности. И как в следующий момент земля под ногами ушла.

Он провёл пальцем по одной из рун. Линии были чёткими, острыми, хотя металл явно старый. Для археологов, которые стояли тогда рядом с ним, это была бы находка века. Для него самого — стал ключом. Или дверью. Или пинком под зад.

— Ну что, пропуск во временной тоннель, — выдохнул он, оказывается, уже вполне разговаривая с вещами. — Это всё из‑за тебя, да?

Ответа, разумеется, не последовало.

Артём перевернул диск, вгляделся в обратную сторону. Там — те же знаки, но чуть иным узором. В центре — крошечное отверстие, словно кто‑то когда‑то носил его на шнурке. Теперь никакого шнурка не было. Только сам диск и его руны.

«Вероятнее всего, это — единственная реальная зацепка. Всё остальное — просто вещи. А это — механизм. Триггер. Ключ. Если вообще есть шанс вернуться, он завязан на нём».

Мысль, казалось бы, логичная, не принесла облегчения. Наоборот, от неё стало только хуже. Потому что вместе с ней пришла другая: он вообще не понимал, что тогда произошло.

Была вспышка. Вскрик кого‑то из ребят. Лицо руководителя, искажённое не то восторгом, не то испугом. И чувство падения.

Сейчас — тишина. Никакого щелчка. Никакого звука. Никакого намёка, что диск «включён» или «выключен». Он просто лежал на его ладони.

«Ну? — подумал он с какой‑то почти детской злостью. — Включайся. Ещё раз. Давай. Вернёмся, допишем отчёт, я буду неделями шутить над этим как над дурным сном, и…»

Снизу от диска поднимался только холод.

Он сжал его сильнее, почти до боли. Ничего. Провёл ногтем по одной из рун. Ничего. Попробовал шепнуть вслух какие‑то бессмысленные слова, которые вдруг всплыли в голове из псевдоскандинавских компьютерных игр, которые когда‑то проходил ночами. От этого стало даже стыдно, настолько жалко и глупо он себя почувствовал.

«Ты понятия не имеешь, как это работает. И даже не уверен, что это вообще „работает“. Может, это был случайный всплеск. Может, это одноразовая штука, как сигнальная ракета: выстрелил — и всё. Осталась только гильза».

Он ощутил, как в груди начинает подниматься ещё одна волна — не первая уже, но от этого не менее страшная. Она шла снизу, откуда‑то из солнечного сплетения, поднималась к горлу, стискивая мышцы, заставляя пальцы неметь. В голове звенело пустотой.

«Если пути назад может не быть…»

Фраза вспыхнула как надпись на чёрном фоне. Без «если». Без «может». Просто: «Пути назад нет».

Он уткнулся затылком в ствол дерева, чувствуя, как кора впивается в кожу головы. На секунду закрыл глаза. И тут же ощутил, как мир начинает плыть. Как будто он сидит на стуле с одной ногой, и та нога вдруг отламывается.

Хотелось заорать. Громко. По‑детски, как в первый раз в лагере, когда его забыли на остановке. Хотелось просто признать вслух: «Я не справлюсь. Я не умею так жить. Я же вообще‑то просто программист из съёмной квартиры в старом английском доме, где вечно дует из окон, и мой максимум в приключении — это дедлайн в понедельник».

Губы дрогнули. В глазах защипало. Где‑то на границе сознания мелькнуло: «Если сейчас дашь себе сорваться, дальше будет только хуже».

Он вдохнул. Раз. Два. Начал считал дыхание, как когда сидел в своей тесной кухне, глядя на облезлые обои и слушая, как сосед сверху вечно орёт на кого‑то в телефоне.

«Вдох на четыре. Задержка на две. Выдох на шесть».

Он повторил. Ещё раз. Горлу чуть полегчало.

«Ладно. Допустим, пути назад нет. Или он неизвестен. Это больно. Это ужасно. Это несправедливо. Но это факт до тех пор, пока не докажешь обратное. А пока — ты тут. И тебе нужно не умереть через час».

Он открыл глаза. Лес по‑прежнему был вокруг. Мокрый, тяжёлый, реальный.

Телефон мёртв. Ручка жива. Шоколад жив. Зажигалка жива. Диск - загадка.

Инвентаризация продолжалась.

Он перевёл взгляд на себя самого. Тёмная куртка с потерявшими цвет манжетами. Откинутый капюшон. Под курткой — толстовка с логотипом какой‑то конференции по backend‑разработке, которую он носил уже третий год. Джинсы, по колено сырые и грязные. Кроссовки, рассчитанные на город и редкие походы, но не на грязь XI века.

Он чуть отвернул штанину, посмотрел на носок кроссовки, размазанный грязью. Сверху казалось, что это всё — просто прогулка в парке после дождя.

Он сжал диск в ладони ещё сильнее, так, что по коже пробежала тупая боль, а потом аккуратно, почти нежно, спрятал его обратно в карман. Застегнул кнопку, проверил ещё раз. Потерять это - означало окончательно перекрыть себе малейший шанс на возвращение.

«Потом ты будешь разбираться, что это за руны, вспомнишь все статьи про руны, которые читал из любопытства. Может, получится сопоставить формы, конструкции, ритмы. Но не сейчас».

Сейчас нужно было выжить. ВЫЖИТЬ. Очень простое, очень базовое слово.

Он вытянул ноги, чувствуя, как затекли мышцы, и откинул голову назад. Над ним между ветками просвечивало мутное небо, низкое, серое, пролившее за день уже немало воды. В Гастингсе осенью часто дул с моря мокрый, липкий ветер, забивавшийся под куртку, промачивавший джинсы. Здесь ветер тоже был, но иной — лесной, пахнущий сырой землёй и листвой.

«Битва при Гастингсе, четырнадцатое октября, — автоматически начал вспоминать мозг, как будто вспоминая шпаргалку перед экзаменом. — Погода - по хроникам и реконструкциям - сырая, облачная, ночью, возможно, был дождь. Местность — холмы, господствующая высота, на которой встанут англосаксы. Лагерь Гарольда - вдоль гребня холма. Стена из щитов, между ними — копья. Норманны снизу…»

Он поймал себя на том, что говорил уже шёпотом, но не остановился. Эти фразы, когда‑то прочитанные им из интереса, теперь вдруг превратились в инструкцию. В странную, отчасти бесполезную, но всё‑таки инструкцию по выживанию.

Он вспоминал лекции археологов, с которыми ходил по этим же местам, только в другой реальности. Как они показывали на схеме, где примерно стояли войска. Как спорили между собой о том, как именно тянулась линия валов. Как смеялись, обсуждая, кто из реконструкторов снова напялит слишком яркий плащ, «как будто он вообще не в теме».

Теперь эти споры вдруг приобрели пугающую плотность. Где‑то там, на склоне, уже готовились к битве люди в железных кольчугах. Настоящие. Не реконструкторы с фестиваля выходного дня, а те самые, которые потом войдут в учебники.

«Ты годами читал про них, писал, спорил в комментах, сводил с ума редактора исторического подкаста, потому что присылал ему различные правки. Ты ездил на раскопы сюда, потому что тебе казалось, что так ты ближе к прошлому. Ты думал, что это твоя страсть. Хобби. А оказалось…».

От этой мысли стало странно тепло и страшно одновременно. Как будто кто‑то наверху долго, годами, потихоньку подводил его к этому моменту — через любимые книги, через ночи в браузере с открытым «Battle of Hastings. Sources», через пачку статей в «Archaeological Journal».

«Но теория — одно, — выдохнул он, — а реальность, в которой за одно слово тебя могут повесить как шпиона, — совсем другое».

Если там, за лесом, его сейчас поймают — кто он для них? Человек в странной одежде, с непонятными предметами, говорящий с акцентом и с ошибками, даже если он будет стараться вспоминать древнеанглийские формы. Подозрительный тип. Самый лёгкий ярлык - шпион. Посланник врага. Колдун.

Он живо представил себе грубые руки, запах пота и железа, ремни, стянутые вокруг его запястий. Вопросы, которые он не до конца понимает. И как ему не удастся толком объяснить ни кто он, ни откуда.

«Ладно. Стоп. Опять не туда. Инвентаризация - это не только список вещей в карманах. Это список того, что у тебя в голове».

Артём глубоко вдохнул, оторвался от дерева и, чувствуя лёгкую дрожь в ногах, всё‑таки поднялся. Мир качнулся, но устоял. Подошвы чуть скользнули по мокрым корням. Он упёрся ладонью в ствол, сверяясь с собственным телом: руки слушаются, ноги тоже, голова хоть и гудит, но работает.

«Ты - программист. И всю жизнь, по сути, занимаешься анализом. Разбивкой больших, страшных задач на мелкие, прожёвываемые. Декомпозиция. Сейчас у тебя самая большая и самая страшная задача. Начни с малого».

Он огляделся, уже не как перепуганный попаданец, а как человек, который начал искать варианты.

«Тебе нужно стать „своим“ среди тех, кто сейчас готовится к битве, - сформулировал он, чуть ли не вслух. — Не другом, не героем, не пророком. Просто человеком, которого не убьют, увидев в первый раз. Которому готовы дать кусок хлеба в обмен на что‑то понятное».

В обмен на что? В XXI веке он продавал свой мозг. В этом веке мозг, умеющий писать код, ценности не имел. Но у него есть знание истории. И тройка рабочих, но странных вещей в карманах.

Он внутренне усмехнулся: звучит как завязка банального романа про попаданца, который выторговывает себе хлеб и крышу над головой знаниями о будущем. Только он слишком хорошо знал, как это часто делается наивно и наскоро.

«Ты сам читал всё это дерьмо. И ржал над тем, как какой‑нибудь Вася Пупкин из офиса „обучает“ князя из XII века строить паровой двигатель за две недели. Теперь ты понимаешь, что реальность сопротивляется намного сильнее, чем это описывают в книгах».

В голове родилась странная фраза: «У каждого попаданца своя инвентаризация». Он бы с удовольствием обсудил это с кем-нибудь за пивом, разложив по пунктам, чем авторы снабжают своих героев: кто рюкзаком, кто набором сверхспособностей, кто целым складом из будущего. У него - только вот это.

«Зато честно». Значит, никаких чудесных технологий и электрических лампочек. Во всяком случае, пока.

Значит, сначала - язык. Поведение. Одежда. Вещи. Всё, что делает его слишком заметным, надо спрятать. Вещи, наоборот, использовать осторожно и только когда это критически важно.

Он провёл ладонью по куртке, оценивая. Для средневекового глаза это будет странная, почти чудовищная одежда: длинная, непромокаемая, без украшений. Сойдёт ли за «плащ‑накидку»? Вряд ли.

Толстовка под курткой… Ладно, её не видно. Но этот логотип на всю грудь будет виден сквозь кольчугу, и кто-нибудь обязательно докопается. Синие джинсы - да, ткань другая, но в глазах человека без привычки различать твил и холст, это просто какая‑то плотная синяя шерсть или льняное полотно. Главное - не привлекать внимания лишний раз.

Телефон, диск, зажигалку - глубже. Ручку — туда же. Шоколад - на крайний случай. Ничего не светить.

«Хорошо, с вещами разобрался. Теперь - знания».

Он просто стоял, прислонившись к дереву и, как на экзамене, вызывал из памяти одну за другой статьи, книги, картинки из интернета.

Как жили англосаксы накануне битвы. Что ели. Как организовывали лагерь. Какие слова использовали в обращении к старшим. Какие приказы мог отдавать военачальник, стоящий на гребне холма. Как выглядели их щиты. Какие у них были штандарты.

Если он сейчас выйдет к ним и уверенно скажет: «Ic eom…» — кто? Паломник? Человек из дальних краёв? - это, возможно, произведёт другое впечатление, чем просто невнятное мычание.

«Ты хотел прожить историю. Вот, пожалуйста, она перед тобой. Теперь твоя задача - не умереть романтическим героем в первой же главе, а дотянуть хотя бы до…»

Он не стал мысленно ставить себе срок. Дотянуть хотя бы до следующего утра.

Сквозь куртку он нащупал спрятанный в кармане диск и на секунду сжал его.

«Ты у меня ещё будешь работать, слышишь? Но позже. Очень позже. Сначала… сначала я должен встроиться сюда. Стать частью этой истории. Не чуждым артефактом, а чем‑то вроде… ну хотя бы камешка на её обочине».

Он выдохнул, чуть встряхнул плечами, будто сбрасывая с них прилипшую панику, и вслушался в лес.

Он тихо хмыкнул. И на этот раз это уже был не нервный всхлип, а кое‑что, отдалённо похожее на нормальный смех.

— Ладно, Артём, — сказал он себе уже почти будничным тоном. — Прекрати играть в „выбери пункт меню“. Всё, что ты можешь - это идти вперёд. Делай коммит в эту реальность.

Ему нравилась эта метафора: сделать коммит — значит, зафиксировать изменения. Принять, что отката не будет, пока кто‑то другой не залезет в историю. Сейчас такой «другой» где‑то далеко. Если вообще существует.

Он оттолкнулся от дерева, ещё раз проверил карманы, как перед выходом из дома - ключи, кошелёк, телефон, только теперь вместо ключей — диск, вместо кошелька — шоколад, зажигалка и ручка. Сделал пару шагов по влажной земле, прислушиваясь к тому, как скрипят кроссовки.

И только потом, уже осторожно выбирая, куда ставить ногу, двинулся к тому месту, где по его представлениям, открывался путь к холму, лагерю и тем, кто станет его новой, вынужденной стаей.

Глава 9

Вдруг нога за что-то зацепилась. Между двумя изогнутыми корнями наполовину скрытое под мокрыми листьями и прошлогодней хвоей лежало что-то тёмное и вытянутое. Сначала Артём решил, что это просто коряга.

А потом взгляд ухватился за детали. Не за форму — за линии. За неправильную, слишком прямую складку у «коряги», за выступающий из-под листьев обрубок, слишком похожий на кисть. Пальцы. Немыслимо чистые для такой грязи вокруг, бледные до синевы, будто их долго держали в холодной воде.

Он остановился.

Лес сразу стал громче. Сырой шорох капель, падающих с веток, редкое потрескивание — где-то ветка не выдержала и переломилась, посыпав вниз воду и иголки. Невидимая птица один раз коротко крикнула, словно выругалась, и замолчала.

Артём сделал шаг в сторону, потом ещё один, обходя место с «корягой» по дуге. Он тянул время. Хотя в глубине сознания уже понимал: то, что его мозг упорно отказывался признавать, давно стало фактом.

Перед ним лежал человек.

Англосаксонский воин — это определение всплыло как-то само, без анализа. Потом — потому что детали начали складываться в картинку.

Его ладонь чуть дрогнула, будто хотела отодвинуть мокрый локон со лба мёртвого, но Артём сдержался.

Рана была чуть ниже пояса — он увидел её не сразу. Сначала взгляд скользнул по перекошенному ремню, по криво застёгнутой пряжке, по заломанной складке кольчуги, а потом — по странной асимметрии: слева ткань туники была просто грязной и помятой, справа же словно что-то прорвало её изнутри и снаружи одновременно. Завороченные, распоротые края, как у старой тряпки, которую зацепили ржавым гвоздём. Под ними — глубокий, нереально тёмный провал.

Артём судорожно втянул воздух — и пожалел. В нос ударил мёртвый запах. Влажная земля, прелые листья, перегной, смешанные с металлом, кровью и разлагающимся телом.

Смесь запахов прошла по нему с головы до ног, загнала в угол желудок, вывернула его, заставив резко сглотнуть. Во рту стало вязко, будто слиплась слюна.

— Бл..дь... — выдохнул он, не особо выбирая слова. И голос, нарушивший вязкую тишину леса, прозвучал так, будто принадлежал кому-то другому.

Воин лежал на спине, чуть перекосившись — одно плечо вдавлено в сырую землю глубже, второе, опираясь на корень, чуть приподнято. Голова запрокинута назад, лицо повернуто немного вбок, к Артёму. Как будто воин, падая, хотел что-то сказать человеку, который появится здесь через тысячу лет. Глаза приоткрыты, но уже затянуты мутной пеленой. В уголке губ застыл потёк, между зубами чернела застывшая кровь.

Возраст... Лет тридцать? Может, чуть меньше. Тёмные волосы, спутанные, но всё ещё заметной длины, обрамляли лицо, прилипали к вискам и шее, где кровь смешалась с потом. На щеке — тёмное пятно, не то грязь, не то сажа. Нос — с небольшой горбинкой, немного припухшие губы. На подбородке щетина, мягко переходящая в редкую бородку. Глядя на него, Артём поймал себя на мысли, что каким—то странным образом это всё делало тело пугающе живым.

«Мёртвый... Он мёртвый. Давно, судя по запаху. Хватит искать в нём „человека“, ищи в нём „ресурс“».

Мысль была настолько циничной, что самому стало не по себе. Но она же была и единственно честной. Без неё — он такой же труп, только пока ещё тёплый.

Джинсы. Куртка с капюшоном. Кроссовки. Серая толстовка с выцветшим логотипом. Всё это здесь кричало так громко, что не нужен был ни язык, ни акцент — достаточно одного взгляда. Любой местный, едва увидит, поймёт: чужак. «Чужой с дальних земель» — это ещё мягко.

Он сглотнул, осторожно обошёл тело, присел на корточки. Влажная земля моментально промочила кроссовки — ледяная вода проникла через ткань, сжала пальцы ног. В нос снова ударило, сильнее, потому что теперь он был ближе. Пришлось дышать ртом, коротко, поверхностно, чувствуя, как холодный воздух царапает горло.

Тускло блеснула кольчуга, в моменте отразив робкий луч солнца, пробившийся сквозь плотную листву. Она была не музейно-идеальной: кое-где виднелись растянутые, деформированные звенья, в районе раны — разбитые, разорванные, как будто в эту точку вложили всю ненависть, на какую был способен человек с мечом или копьём.

«Кто его убил? Нормандские разведчики? Или просто кто-то из своих?» — отстранённо мелькнуло. Он вообще не должен был видеть подобное так близко. Туристам из XXI века, положено максимум — табличка у смотровой площадки, «здесь...», аккуратный макет, пара копий в стекле.

Здесь же была реальность. XI век в своём натуральном, неотфотошопленном виде.

На мгновение Артёму захотелось просто развернуться и уйти. Оставить этого человека своего времени в лесу и быть честным до конца. Но честность здесь означала свою смерть.

Артём на секунду закрыл глаза. И тихо, почти шёпотом, произнёс:

— Прости.

Слово прозвучало глухо, впитываясь в мокрые листья.

Он не был верующим. Не бегал по храмам, не ставил свечки, не стоял в очередях к иконам. Но сейчас ему почему-то казалось правильным объясниться. Хотя бы попытаться.

Он выдохнул, открыл глаза и продолжил, уже чуть громче, внятнее, обращаясь к неподвижному лицу:

— Слушай... чувак, — язык по привычке выдал первое, привычное, а потом сам же споткнулся о него. — Нет, не так... — Он поморщился. — Не знаю, как тебя звали. Не знаю, чью сторону ты держал, что у тебя там были за причины. — Плечи чуть дёрнуло от нервного смешка. — Но, кажется, если я сейчас останусь в своём наряде „археолога XXI века “, то мы тут довольно скоро будем лежать рядом. И, честно, я этого не хочу.

Губы мёртвого не шевельнулись. Глаза не моргнули. Но странное ощущение, словно его кто-то слушает, не отпускало. Может, это был просто лес. Или его собственный мозг, ищущий хоть какие-то оправдания.

— Я... — Он сглотнул, чувствуя, как начало першить горло. — Я не из твоего времени. И не из их, — кивнул куда-то в сторону, где, по его представлению, должен был находиться лагерь норманнов. — Но правила мне, похоже, придётся принимать ваши. И если я не хочу в ближайшие сутки стать таким же... — он кивнул на тело, — мне нужна твоя одежда. Твоя защита. То, что тебя не спасло. Может, мне хотя бы на пару часов удастся прожить дольше.

Он поймал себя на том, что говорит почти спокойно, без дрожи, как будто обсуждает новый релиз или фичу на планёрке: «Вот тут нам нужно это, а иначе всё посыплется». Внутри при этом всё било нервной дрожью, но голос почему-то выбирал другой сценарий — сухой и рациональный.

— Я... — ещё одна пауза, выдох, — я постараюсь не профукать то, за что ты заплатил смертью. — Он на секунду запнулся, подыскивая слово, не слишком пафосное и не чересчур бытовое. Нашёл что-то посередине: — Короче, если там, кому вы верите, реально что-то есть... пусть оно зачтёт тебе, что твои шмотки помогли ещё одному идиоту чуть дольше пованковать в этом мире.

Он неожиданно коротко и нервно усмехнулся. Слова прозвучали дико, но по-своему честно. Лес ответил огрызком эха, как будто повторил «идиоту».

В какой-то момент внутри него щёлкнуло.

Хватит болтать.

Артём обошёл тело к голове, присел рядом, чтобы было удобнее. Кольчуга шла ровной, хоть и очень плотной серой «тканью», обтягивающей тунику. Кольца звякнули, когда он задел их ногтем, тихо, но ощутимо. Этот звук пробрал до костей — настолько он был узнаваемым, будто кто-то рядом смотрел документалку с идеально прописанным звуковым рядом.

Пальцы нашарили у горла разрез и ремешок, который стягивал ворот доспеха. Ремешок был изрядно промокший, но всё ещё крепкий. Узел — тугой, безжалостный, словно тот, кто его завязывал, понимал, что развязывать придётся уже не ему.

— Ну конечно... — пробормотал Артём сквозь зубы. — Не мог ты, брателло, завязать бантиком, да?

Пальцы скользили по мокрой коже и ремню. Узел не хотел поддаваться. Пришлось поддеть ногтем, потом зубами — он наклонился, вцепился, ощутил на языке вкус сырой кожи и чего—то солоноватого, возможно, пота, возможно, воды. Рывок. Второй. Наконец, ремень поддался, узел чуть расползся. Он ухватил за свободный конец, дёрнул — ремешок выскочил из петли, освободив горло мёртвого.

— Так-то лучше, — выдохнул он, отстраняясь, вытирая губы тыльной стороной ладони.

Снять кольчугу оказалось тем ещё квестом.

Из кино и реконструкторских мероприятий в голове жило впечатление, что раз — и доспех аккуратно слезает, как обычный толстый свитер. На практике всё было иначе. Кольца, сцепленные между собой, жёстко держали форму. Кольчуга цеплялась за волосы на затылке, за кожаные ремни. Казалось, сама не хочет отпускать хозяина.

Пришлось работать постепенно: сначала оттянуть её у воротника, приподнять, вывести одно плечо, потом другое. Раз за разом он наклонялся, проталкивал пальцы под холодный металл, чувствуя, как звенья давят на кожу, впиваются, оставляя, наверное, красные полосы. Тело при этом приходилось чуть поворачивать, будто он раздевал безвольную куклу.

Когда он, наконец, стянул кольчугу с плеч, та рухнула ему на руки так, будто её в последний момент кто-то придавил. Он едва удержался, чтобы не выронить. Вес был совершенно несоразмерен визуальному объёму — как если бы ему сунули в руки увесистый мешок с гайками.

— Охренеть, — сорвалось у него вполне искренне. — И вы в этом бегали? Ещё и махались мечами? Да вы все тут кроссфитчики, похоже.

У Артёма внутри всё скрутило, но он не останавливался.

Туника под кольчугой оказалась другой, чем казалось со стороны: из плотной шерстяной ткани, грубо сотканной, с ворсистой поверхностью, напоминающей войлок. Цвет — приглушённый серо‑бурый, местами выцветший до светло‑песочного, а в местах потертостей и разрывов — темнее, с неровными краями распустившихся нитей. Один из плюсов — влагу от утреннего дождя она держала крепко.

Артём ухватился за подол туники, потянул, пытаясь приподнять её. Тело чуть дёрнулось, лёгкая инерция, и он инстинктивно отдёрнул руки, как от горячего.

— Живой ты или что? — вырвалось шёпотом. Сердце ухнуло вниз, потом болезненно стукнуло в грудь.

Тело осталось там же. Просто затёкшие мышцы дали о себе знать — или то, что от них осталось.

«Дьявол, сколько он уже лежит здесь? День? Два? Неделю?».

Артём не был патологоанатомом, чтобы по цвету губ и степени бледности точно определить время смерти, но рана уже перестала быть ярко-красной, кожа приобрела странный, чуть сероватый оттенок. Значит, явно не пять минут назад.

«Нормандские разведчики где-то рядом», — холодная мысль скользнула по затылку. Если его так вот спокойно бросили в глубине леса, значит, либо торопились, либо не считали нужным тратить силы на похороны, либо понимали, что некому будет здесь ходить и оплакивать.

Руки всё равно продолжали дрожать.

Он заставил себя взяться за тунику ещё раз. На этот раз крепче и решительнее. Потянул вверх, одновременно прокатывая тело чуть вбок, на бок, чтобы освободить ткань из-под спины. Земля, отпуская, чавкнула. Сырой тянущийся звук, как если бы он вынимал из грязи тяжёлый ботинок.

К горлу подкатил очередной комок. На какой-то момент Артём зажмурился и просто дышал, считая вдохи и выдохи. Раз, два, три. «Ты на раскопе. Это учебный манекен, болванка в учебном классе, ты с неё снимаешь жилет, нащупываешь пульс, всё нормально...».

Не помогало. Ни один манекен в учебных классах по первой помощи не пах так. Не выдавал этого едва—уловимого привкуса смерти, которому невозможно подобрать точное аналитическое определение, но который человеческий мозг узнаёт мгновенно, даже если никогда раньше не сталкивался.

— Извини, — пробормотал он снова, уже почти автоматически. — Прости, чувак, правда.

Голова мёртвого безвольным мешком повисла в его руках, потом снова легла на сырые листья. Наконец, туника сдалась — тяжёлая, мокрая одежда вывернулась, оставшись у него в руках. Руки дрогнули под её весом. Такая вроде бы простая вещь, а оказалась куда тяжелее его собственной куртки.

Артём отложил тунику в сторону, на более-менее сухой участок мха. Автоматически потрогал окровавленный край — пальцы тут же испачкались в засохшей, но ещё липкой крови. Вытер её о кору ближайшего дерева, оставив там, как подпись, тёмный мазок.

Тело без кольчуги сразу стало... меньше. Каким-то неожиданно хрупким. Под грубой тканью туники не было уже той видимой массивности, которую создавал металл. Грудная клетка, рёбра — всё это вдруг оказалось гораздо ближе к его собственному представлению о человеческой уязвимости. Ему стало неловко от того, как легко он только что раздел человека, даже если тот был уже по ту сторону жизни.

Он опустился на колено, нащупал карманы собственной куртки.

Диск — холодный, гладкий, с привычными, почти успокаивающими гранёными краями. Зажигалка, дешёвая, полупрозрачная, с половинным остатком газа. Ручка с погрызанным колпачком и батончик, помятый, но ещё целый, завернутый в яркую фольгу, которая сейчас смотрелась инородным куском другого мира.

Он сделал то, что показалось логичным: расстегнул куртку, стянул её вместе с толстовкой. Сырой воздух тут же облепил футболку, прошёлся мурашками по спине.

Туника. Её нужно было натянуть поверх футболки, чтобы хоть как-то скрыть под ней анахронизм джинсов. Он схватил мокрую ткань, встряхнул. Капли полетели в стороны, одна попала ему на губу. Артём ощутил солоновато-горький вкус. Он скривился, но не стал сплёвывать — зачем лишний шум.

Дырки, порванные места, окровавленный разрез в районе раны... Он на секунду застыл, рассматривая это пятно. Оно казалось теперь каким-то двусмысленным. Как метка, которую он собирался надеть на себя. Чужая смерть, которая теперь станет частью его внешнего вида.

«Ты же не будешь надевать это прямо так, чтобы дыра была у тебя на животе?» — язвительно спросил внутренний голос. Другой, более рациональный, возразил: «А куда ты её денешь? Это одежда. Это защита. Тут не про эстетику».

Он выбрал компромисс: развернул тунику так, чтобы разорванное место ушло чуть вбок. Не совсем на спину, но и не строго по центру.

Он приподнял кольчугу, с усилием водрузил её себе на голову, как это делали реконструкторы. Тяжесть немедленно потянула вниз, хищно вцепившись в плечи. Звенья заскользили по тунике. На секунду показалось, что его просто проталкивают через металлическую сетку.

— Тихо, тихо, не убивай меня раньше времени... — прошипел он сквозь зубы, ухватившись за края воротника, чтобы направить полотно туда, куда нужно.

Кольчуга медленно, со скрежетом и шорохом, поползла вниз. Сначала застряла на плечах, сжала их, как тиски, потом поддалась, скользнула дальше, обхватывая грудь, рёбра, живот. Внизу, на бёдрах, звенья чуть распахнулись, показывая, что для его роста она всё-таки чуть коротковата. Там, где у воина она, вероятно, закрывала ещё часть бедра, на нём заканчивалась как раз на уровне, где джинсы уже начинали обтягивать.

Он приподнял нижний край кольчуги, взял в руку диск и засунул его под тунику между ней и заправленной в джинсы футболкой. Зажигалку, батончик и ручку — в карман джинсов.

Почти сразу же стало ясно: романтика «современный человек в средневековом доспехе» — это только для кино. Реальность оказалась куда более тяжёлой.

Кольца безжалостно врезались в ключицы. Сразу, не давая ни секунды привыкнуть. Как будто кто-то опёрся на его плечи обеими руками и навалился всерьёз, пытаясь вдавить его в землю. Спина моментально напряглась, мышцы сжались. Можно было сгибаться и выпрямляться, но в каждом движении теперь участвовало вдвое больше волевых усилий.

Несмотря на то, что Артём был чуть выше мёртвого владельца, кольчуга сидела странно. С одной стороны, она свисала более тяжёлым «карманом». С другой — казалась чуть легче, как будто там не хватало нескольких рядов звеньев. В итоге вся конструкция перекосилась, потянула вниз правое плечо.

— Отлично, — процедил он. — Теперь у меня ещё и осанка будет, как у буквы «г».

Каждый вдох давался с ощущением, что кто-то обмотал его грудь влажным, тяжёлым полотенцем и медленно его затягивает. Лёгкие, конечно, работали, воздух входил и выходил, но само усилие стало заметным. Вдох — как вдыхать густой кисель. Выдох — как вталкивать его обратно в банку.

Артём выругался вполголоса, но не стал снимать.

Он поймал себя на том, что стоит, немного расставив ноги, как человек, на которого только что навесили огромный рюкзак. Центр тяжести уехал вниз, ближе к тазу, и чуть—чуть вперёд. Пришлось чуть согнуть колени, чтобы не казаться самому себе вот-вот падающим.

Руки инстинктивно пошли к вороту — поправить, ослабить. Пальцы уткнулись в холодное железо. Кольца, будто ошейник, обхватили шею. Они не душили, но намекали: «Слишком резко дёрнешь — поцарапаем».

Он чиркнул взглядом по лужице у его ног.

Лужа была неглубокой, но вода в ней успела стать мутно бурой от размешанной грязи. Луч солнца, пробившись сквозь листву, отразился в ней кривым осколком. Новоявленный воин, чуть присев, наклонился, чтобы увидеть своё отражение.

Поначалу разглядел только неясное, тёмное пятно. Потом глаза привыкли, картинка сфокусировалась. Вода отразила лицо — знакомое и одновременно чужое. Капли пота на лбу, влажные от сырого воздуха волосы, липнущие к вискам, проросшая щетина делали его чуть старше. Над всем этим кольчуга.

Лицо XXI века — ноутбук, открытый до двух ночи, пицца в коробке, худи с логотипом стартапа, который так и не взлетел. И тело, одетое в одежду XI века — грубая ткань, которая ещё полчаса назад касалась кожи другого человека, шагавшего по этому лесу с мечом. Сочетание выглядело настолько абсурдным, что в первое мгновение он даже не испугался. Ему стало... стыдно.

За то, как нелепо он смотрится. За то, что влез в чужую роль, не имея ни права, ни навыка. Словно школьник, натянувший папин пиджак.

— Идиот, — произнёс он в отражение. — Ты хоть знаешь, как тут правильно кричать, когда мечом машешь? А то тебя выдаст не то, что ты в джинсах, а то, что орёшь как на футболе.

Он сам себе усмехнулся. Смех прозвучал хрипло, но уже почти без надрыва. Вода дрогнула от его дыхания, исказила отражение, лицо на секунду стало ещё более чужим, потом снова собралось, но уже с чуть иным выражением.

Страх никуда не ушёл. Он просто перестал быть острым, как нож; стал фоновым гулом, как старый холодильник на кухне. На первый план вышло другое — странное, плотное чувство неизбежности. Как будто он только что подписал договор. Срок, условия, штрафы — ничего ещё неясно, но подпись уже стоит.

Он обернулся к телу.

Теперь это был просто... остаток. Человек без доспеха, без одежды, в одной нательной рубахе, до которой он старался не дотрагиваться, и с раной, уже начавшей темнеть, превращаясь в чёрную дыру.

В груди кольнуло. Если бы у него был хоть какой-то инструмент, хоть что-то наподобие лопаты, он, возможно, потратил бы час, два, сколько угодно, чтобы вырыть яму и спрятать человека от зверей и дождя. Навыки археолога любителя здесь бы развернулись в обратную сторону: не «выкопать», а «закопать».

Но у него были только диск, зажигалка, батончик и шариковая ручка. А также кольчуга, туника и лес, который не собирался помогать.

Он огляделся, прислушиваясь. Тишина была вязкой, но в ней уже слышалось какое—то далёкое беспокойство. Может быть, это он сам. Может быть — эхо шагов, которых ещё не было.

— Я не могу тебя тут так оставить, — выдохнул он уже скорее себе, чем мёртвому. — Совсем уж, как мусор.

Он подался вперёд, схватил несколько охапок влажных листьев, прелой травы, мха, веток. Начал аккуратно накидывать на тело. Не засыпать в грубую кучу, а скорее накрывать, как одеялом. Лист за листом, ветка за веткой. Лицо он прикрыл последним — большим, жёлто бурым листом, который, прилипнув к лбу, странно напоминал неуклюжий шлем.

— Так... — пробормотал он, когда от тела остались только расплывчатые очертания под крошечной кучкой лесного мусора. — Может, зверьё не сразу доберётся.

Он понимал, что это — почти ничего. В лучшем случае, замедлит процесс. В худшем — вообще не повлияет. Но самому стало чуть легче. Не так, чтобы отпустило, но хоть какая—то имитация того, что он сделал всё, что мог в этих условиях.

Он выпрямился, чувствуя, как кольчуга тут же потянула вниз, напомнила о себе. Спина протестующе хрустнула. Плечи отяжелели ещё сильнее, будто за время этих минут металл успел впитать в себя не только влагу, но и его собственную вину.

Меча и шлема на месте убитого он так и не нашёл.

Он искал. Обошёл вокруг, раздвигая кусты, заглядывая под корни, вглядываясь в каждый темный, продолговатый силуэт. Но везде были только ветки, коряги, корни. Ни блеска металла, ни характерных форм. Возможно, тот, кто убил воина, забрал его оружие и шлем как трофеи. Возможно – кто-то из своих, проходя мимо, решил, что хорошее железо не должно валяться в лесу. В любом случае, недостающие элементы воина были там, где Артёма не было.

— Без меча, без копья, без шлема... — тихо сказал он темноте леса. — Окей. значит, ближний бой — не моя специализация. Будем считать, что я в команде „поддержка сзади“.

Пошутил — сам же фыркнул, понимая, насколько это нелепо, но отступать не собирался. Не сейчас, когда на нём уже висела вещь, вес которой говорил: «Ты теперь хоть немного, но из наших».

Он поднял взгляд туда, где, по его прикидкам, должен был начинаться просвет леса, ведущий к холму. Там, за стеной деревьев, за влажной завесой ветвей и листьев, под чьими-то криками, стуком оружия, шорохом множества шагов, уже что-то происходило. Или должно было произойти совсем скоро.

— Ну, что, — сказал он себе, проверяя голос, который теперь звучал чуть глуше, будто прошёл через фильтр из железа и мокрой ткани. — Первый шаг к тому, чтобы не выглядеть инопланетянином. Рядовой, мать его, англосаксонский воин... без меча и шлема, но с диском под кольчугой.

Слова прозвучали странно, но в них было больше решимости, чем, когда он еще был одет в одежду XXI века. Он ещё раз машинально проверил диск под бронёй, убедился, что тот никуда не делся, ручка не впивается в бок, батончик и зажигалка лежат, как положено. Подёргал подол туники, пытаясь опустить его чуть ниже, чтобы как можно меньше было видно джинсы.

Кроссовки, конечно, оставались кроссовками. Он с тоской посмотрел на ноги мёртвого, на грубые кожаные башмаки, которые, по уму, тоже следовало бы забрать. Но ноги у воина были меньше. Да и перспектива снимать с мёртвого ещё и обувь показалась уже почти невыносимой. Где-то нужно было остановиться, хотя бы временно.

— Ладно, — вздохнул он. — На ноги, надеюсь никто особо смотреть не будет.

Он повернулся спиной к импровизированному «кургану» из листьев, сделал шаг. Земля с хлюпаньем приняла его вес. Кольчуга потянула вниз, словно лес сам пытался удержать его, не выпускать. Второй шаг дался чуть легче. Третий — ещё.

Каждый шаг был странным. Не просто «вперёд» — «в» какое-то новое состояние. В другой социальный статус, если угодно. В «своего», который ещё вчера был «чужим».

Он не оборачивался. Не потому, что боялся увидеть, что листья разошлись, и мёртвый встал, возмущённый тем, что у него забрали одежду. А потому, что, если обернёшься, есть риск задержаться взглядом, начать разматывать внутри то, что он сейчас отчаянно старался задвинуть в самый дальний ящик.

С каждым шагом кольчуга скрипела и звенела, напоминая о себе. С каждым вдохом грудь ныла от усилия. Но он шёл.

Где-то впереди, за сырой стеной ветвей, начиналась новая сцена этого странного спектакля. И теперь у него был хоть какой-то костюм. Не идеальный. Не по размеру. С чужими пятнами и дырами. Но свой — в том смысле, что другого у него всё равно не было.

Артём, в одежде мёртвого, сделал ещё один шаг — и позволил лесу, тяжёлому, влажному, с запахом осени и смерти, вытолкнуть его туда, где ему предстояло доказать, что он стоит чего-то большего.

Глава 10

Лес сгустился почти незаметно. Сначала просто стало темнее. Потом дорожка, если это вообще можно было назвать дорожкой, ушла в сторону, и под ногами началось вязкое месиво из мокрых листьев, корней и кочек.

Артём шёл на подъём, к холму, который на схеме в его голове уже давно превратился в красную точку: «Здесь лагерь Гарольда». Его внутренний навигатор цеплялся за то немногое, что он помнил из брошюр, книг, интернета и реконструкций. Пологий склон, лесной массив, открытое пространство наверху, дорога со стороны Гастингса… Всё казалось знакомым и одновременно чужим.

Воздух был сырым и тяжёлым. В этом месте леса помимо запаха прелой листвы и мокрой коры ещё пахло дымом — где‑то далеко, возможно в лагере, тлели костры. Ветер то затихал, то вдруг пробегал по кронам, срывая с веток ещё не упавшие листья. Они цеплялись за кольчугу и липли к рукавам.

Кольчуга всё сильнее тянула вниз. Тело вроде бы начало привыкать, но сейчас давал о себе знать подъём. Дыхание Артёма участилось. Он чувствовал, как вспотела спина, а лицо и руки, наоборот, поддувало прохладой.

Он пробирался между стволами, аккуратно выбирая, куда сделать очередной шаг. Ветки цеплялись за кольчугу, за подол туники, били по лицу.

В голове крутились вопросы, касающиеся начала битвы. Шесть утра? Семь? Никто, естественно, не записал точное время, когда воины начали строиться, когда прозвучали первые звуки рогов. Для историков это потом станет набором версий и споров. Для него — завтрашним утром, от которого уже невозможно спрятаться.

Он уже несколько раз успел поймать себя на том, что думает о завтрашнем дне так же, как о завтрашнем дежурстве по релизу: знаешь, что будет жопа, но всё равно продолжаешь прокручивать, что именно посыплется и где можно подстелить соломку. Вот только сейчас «деплой» был один — битва, и откатить её нельзя.

Склон стал круче. Под ногой поехал влажный корень, Артём едва удержался, ухватившись за подвернувшийся ствол. Кора под пальцами была холодной и шершавой. Он тихо выругался по‑русски себе под нос и поднялся выше, перенося вес на другую ногу.

Где‑то впереди, над верхушками деревьев, мелькнул просвет. Там должен был начаться край леса, а дальше — склон к холму, где, если всё сходится, уже стоят англосаксы: шатры, штандарты, запах дыма, мяса, пота и нервного ожидания.

Он представил их: бородатые, широкоплечие, в плащах, с круглыми щитами, длинными топорами, копьями и мечами. Орущие, спорящие, жующие мясо, ругающиеся между собой, проверяющие заточку, перематывающие ремни на щитах. Реальные люди, которые о нём, нелепом типе из будущего, не знают и знать не могут.

Мысль о короле всплыла сама по себе. Гарольд, уставший, с глухой болью в глазах после марш‑броска с севера. Под глазами — тень бессонных ночей. Он пытается держать лицо, отдавать приказы, уверять всех, что они отстоят королевство. А внутри уже наверняка знает, что шансов не так много.

«Если бы я мог с ним поговорить, — мелькнуло у Артёма. — Хоть пять минут. Сказать, как всё будет. Показать, где слабое место, где норма́нны прорвут оборону».

Смешно. К нему его никто не подпустит, даже если он и доберётся до лагеря. Не его это уровень. Он даже не рядовой воин, а чёрт знает кто в чужой кольчуге.

Артём поднялся ещё на несколько шагов — и замер.

Сначала он просто почувствовал, что в лесу что‑то изменилось. Как если бы кто‑то тихо опустил вниз ползунок регулятора громкости. Он прислушался.

Спереди до его слуха донеслись приглушённые голоса. По тембру он понял - мужские. Потом он услышал скрип ремней, фырканье лошадей, перестук копыт.

Артём дёрнулся, как если бы на него вылили ведро холодной воды, и осторожно, почти на автомате, присел. Получилось, как в компьютерной игре, где нажал «Ctrl» — и персонаж сел. Только тут не было индикатора стелса, и зелёной полоски сверху. Был только влажный мох под ладонями и бешено колотящийся пульс.

«Неужели саксы?» — мелькнула мысль.

Между стволами деревьев появились тени. Потом, чёрные на фоне сероватого просвета - силуэты всадников. За ними — несколько пеших фигур.

Артём прижался к стволу огромного дерева, затаился и осторожно выглянул из‑за него.

Эти люди были не похожи на тех воинов, с которыми он встретился и пообщался утром у края леса. На них было всё другое, отличающееся от англосаксов.

Шлемы – конической формы с наносником. Каплевидные щиты, нижние края которых у пеших воинов почти цепляли за землю. Рисунки на щитах были украшены головами животных и какими-то гербами.

Артём тут же вспомнил тяжелые, обросшие бородами лица саксов: щетина, усы, волосы до плеч. Эти же были почти все выбриты. Максимум — короткая, аккуратная бородка у пары воинов. У других — гладко подбритые подбородки, открытые, светлые. Над губами — усики или лёгкий пушок.

Норма́нны.

Он почувствовал, как у него свело в груди, а в животе что-то опустилось.

Разведчики. Передовые. Не картинки из исторического атласа или фигуры из музея. А живые. Те самые, которые завтра будут врубаться в саксонскую стену щитов.

— Чёрт… — выдохнул он беззвучно.

Пока там, наверху, англосаксы собирают вокруг короля свои дружины, внизу, на склонах, в лесу, такие вот отряды прочёсывают местность, прикидывают рельеф, оценивают позиции. Они — пальцы огромной ладони, которая завтра сомкнётся на этом холме.

Группа остановилась почти напротив его укрытия, только на расстоянии нескольких десятков шагов. Ветки между ними и Артёмом были густыми, но не настолько, чтобы он не мог рассмотреть лица.

Он инстинктивно отступил ещё на полметра вглубь, наткнулся спиной на другой ствол и понял, что дальше — никуда. После секунды судорожного соображения увидел чуть левее углубление в земле — ложбину, поросшую кустарником и закрытую сверху низко спадающими ветвями большого дерева.

Он почти нырнул туда.

Мокрая земля приняла его, как мягкая, хоть и липкая, подушка. Пахло гниющей листвой, старым перегноем, сыростью. Колени больно стукнулись о корни, плечо задело что‑то жёсткое, возможно, камень.

Он вжал лицо в землю, как зверь, почуявший охотника. Каждая мышца стремилась сделаться менее заметной. Кольчуга противно шуршала и Артём замер, почти перестав дышать.

Сквозь нависшие ветви мир превратился в полоски и пятна.

Голоса стали слышны отчётливее.

Он не сразу понял, что именно слышит.

Сначала были просто звуки: гортанные, с растянутыми гласными, с мягкими, непривычными согласными связками. Не английский. Не тот, к которому он привык по звучанию. Не немецкий, не латынь, которую иногда включали реконструкторы ради атмосферности. И не тот староанглийский, который слышал утром.

Нормандский старофранцузский.

И тут случилось странное.

Он понял. Не «угадал» по отдельным словам, не выхватывал знакомые латинские корни, а именно понял.

— Left slope … — донёсся до него уверенный голос, — … stretches too wide.

«Левый склон … слишком протяжённый…» — в голове автоматически всплыл перевод.

— Там не дружина. Там фирд, — другой голос, более молодой, с лёгкой насмешкой.

«Fyrd». Это слово Артём знал не по наслышке. Реконструкторы любили его произносить: ополчение, крестьяне с подручным оружием, те самые, о которых в книгах всегда вспоминали с оттенком жалости.

— Левый склон, — подтвердил первый. — Они слабы там. Если ударить после лучников, они потекут.

Голос был сухой, деловой. Человек обсуждает не людей, а участок местности.

Артём чувствовал, как у него по спине прокатилась волна холодного пота.

«Вот так это и звучало в реальности, — проскочила мысль. — Никто не говорил: “О, мы сейчас впишемся в легендарную битву при Гастингсе”. Просто оценивают слабое место противника».

Он чуть‑чуть приподнял голову, настолько, чтобы увидеть сквозь переплетение веток ноги стоящих людей и лошадей. Плотная кожа сапог, намокшие плащи, дёргающиеся хвосты.

Разговор продолжился:

—Гарольд опирается на свой правый фланг, — сказал тот же, первый, судя по интонации — старший. — Там его хускерлы. Он верит в свою стену щитов, как в стену из камня.

«Щитовая стена… of shields… as stone».

Каждое слово врезалось ему в память, будто он записывал их на диктофон.

— И не он один, — хмыкнул второй. — Вся их оборона будет держаться на том, чтобы стоять плечом к плечу. Они скорее сдохнут, чем отступят.

— Потому мы и заставим их отступить, — спокойно ответил первый. — Не силой, а хитростью.

У Артёма в груди что‑то дернулось. Он знал, что сейчас прозвучит. Знал, как давно известен этот приём, как он описан в хрониках: притворное отступление, повторяющиеся валы атак и отходов, растягивание линии обороны и выманивание саксов с холма.

Но знать по книгам и слышать это живьём — две разные вещи.

— Мы ударим, — продолжал говорить старший, — а потом отойдём. Не всеми сразу. Повернёмся, как будто испугались, покажем свои спины, закричим, что отступаем, создадим панику и хаос. Они не выдержат. Сорвутся со своих мест, побегут за нами вниз, нарушив строй. Тогда мы развернёмся снова, и…

Он не договорил — кто‑то рядом коротко рассмеялся.

— И режем их по одному, как псов.

— Не обязательно по одному, — без улыбки поправил первый. — они будут лишены главного – стены щитов. Когда они будут каждый за себя, их ничто не спасёт.

Артём ловил каждое слово, и язык, на котором они говорили, переставал казаться чужим. Он не понимал, почему он понимал их, не имел на это рационального объяснения. Просто в голове будто сработал внутренний переводчик, который ему не принадлежал.

«Подарок попаданцу, мать его, — мелькнула мысль. — Автоматический переводчик нормандского старофранцузского. Спасибо, вселенная».

Артём чуть усмехнулся, но тут же осёкся. К группе всадников подъехал ещё один. На нём был чёрный плащ, потяжелевший от сырости, и выдававший в нём аристократическую натуру. Верхнюю часть его лица закрывал накинутый на голову капюшон.

Когда он заговорил, воздух перед Артёмом как будто потяжелел.

— Завтра будет хорошая бойня. — проговорил он. — Мы заставим их умереть.

Он говорил спокойно, как человек, для которого подобные расклады — повседневная работа. Не было в его голосе ни особой жестокости, ни сомнения. Только твёрдая уверенность.

Это был голос человека, привыкшего приказывать и видеть, что его приказы исполняют.

Голос. Тот самый.

Артём не сразу осознал, почему внутри всё сжалось, как от хорошего удара в живот.

В памяти разом вспомнилось серое небо, крики вдали, поединок с человеком в чёрном плаще, меч, вошедший в область груди и лицо, произносящее: «Ты не должен быть здесь».

Всё вернулось так ярко, будто его только что выдернули из сна.

Всадник в чёрном плаще медленно откинул капюшон.

Свет, просочившийся сквозь прореху в кронах, лёг ему на волосы — светлые, с серебристыми нитями седины у висков. Лоб высокий, надбровья слегка нависшие, прямой нос, жёсткая линия рта. Лицо не красивое в обычном смысле, но такое, которое не забывается.

И именно его Артём уже видел — там, в том странном слишком реальном сне. Он словно на секунду перестал слышать лес, голоса, фырканье лошадей. Всё сжалось вокруг одной точки: этого лица.

— Ты не должен быть здесь… — еле слышно повторил он губами, не осознавая, что делает это вслух. К счастью, настолько тихо, что его собственный шёпот потонул в шелесте веток.

Всадник в чёрном плаще повернул голову в сторону Артёма, прислушиваясь к чему-то. Его лицо обозначилось ещё чётче.

«Тот самый, — почти беззвучно сказал Артём про себя. — Из сна. Из прошлого? Из будущего? Из другого времени?».

Этот норманн-аристократ прошёлся по его жизни дважды: один раз — в навязчивом сновидении, второй — сейчас, когда всё оказалось слишком реально.

- Но они будут стоять намертво, - заговорил третий воин. – Так сказали люди, которые бежали с севера после недавнего поражения от Гарольда.

- Они слишком пьяны недавней победой на севере. Они поведутся на нашу уловку – притворное бегство, - с непоколебимой уверенностью произнёс норманн в чёрном плаще.

Слова «притворное бегство» повисли в воздухе, как заклинание.

Для них это была тактика. Для Артёма — заголовок параграфа в исторической книге. «Хитрость Вильгельма. Ложное отступление нормандской конницы, спровоцировавшее разрыв щитовой стены саксов».

Он знал это. Читал, слушал, даже спорил с кем-то в чате, может ли тактика быть заранее спланированной или это был спонтанный ход. Теперь он наяву слышит планирование этой тактики. Спокойно, с разбором.

И он случайно или нет оказался посреди этого диалога.

Впервые в жизни история перестала быть для Артёма землёй, раскопками и находками. Она происходила перед его глазами.

«Это не прошлое, — осознал он вдруг до ломоты в зубах. — Это их завтрашнее будущее. А моё — уже давно свершившийся факт. Но я сейчас слышу то, что для них — тайна, а для меня — строки в книге».

Мысль отозвалась головокружением.

Он вдруг почувствовал, насколько тонко натянута та невидимая нить, которая делит «было» и «будет». В его времени всё, о чём они сейчас говорят, уже стало давно известным, обсуждённым, разобранным на фразы. Здесь же — это только шёпоты в лесу, планы нескольких мужчин, накрывшихся плащами от сырости. Если бы сейчас мимо прошёл кто-то из саксонских разведчиков и услышал их…

Он снова, уже в который раз, вернулся к мысли о Гарольде.

«Если бы я мог сейчас встать, выйти к ним и просто… нет. Не к ним. К англосаксам. Сказать: “Ребята, они будут делать вид, что бегут. Не ведитесь. Хотите жить — стойте намертво. Как бы ни чесались ноги бежать за ними — стойте”».

Настолько простой до банальности совет. Всё решает дисциплина.

Но он лежал в яме, вдыхал запах влажной земли и понимал, что, если сейчас просто неудачно шевельнётся — его зарежут и оставят тут, даже не запомнив лица.

Норма́нн в чёрном плаще, между тем, продолжал:

- Вечером на совете я озвучу Вильгельму наше предложение. Когда мы победим, все вы, в знак благодарности за выполненную работу, получите большие наделы земли.

— Спасибо, господин, — отозвался один из всадников.

Артём поймал себя на ощущении, как у него сжались пальцы на влажной земле. Он вдруг ощутил ярость — не острую, не крикливую, а такую, в которой больше всего было бессилия.

«Они играют в шахматы, — подумал он. — А там наверху сидит Гарольд и держится за свою стену щитов, как за последнюю надежду. И эти двое разных людей даже не знают, как сильно они зависят друг от друга в моей голове. Как они живут там через тысячу лет — статьями, спорами, реконструкциями…».

Лицо норма́нна в чёрном плаще, его манера держаться, чуть наклонять голову, когда слушает собеседника, каждая мелкая деталь — всё это вдруг стало для Артёма не просто образом врага Гарольда.

Он увидел в нём что-то большее и знакомое.

Не судьбоносную фигуру в хрониках. Не «типичного нормандского командира». А человека, чья тень каким-то образом уже прошла через его жизнь.

«Почему ты был в моём сне? — мысленно обратился он к нему. — Кто ты вообще такой? Аристократ? Родственник Вильгельма? Как тебя зовут? Почему именно ты сказал мне ту фразу?»

В голове выстроилось: если это тот самый, значит, то, что он видел во сне, — не просто сон. Возможно, кусок другого времени, другой ветки. Может быть, когда-то он уже пытался вмешаться, помочь не к саксам, а к норма́ннам. И тогда этот человек его убил.

Мысль была настолько же безумной, насколько и логичной внутри этого странного мира.

И тут вдруг в нём вспыхнуло другое:

«Если я уже знаю, что они будут делать… я же могу попробовать этому помешать».

Мысль была горячей, как раскалённый гвоздь. Она не поддавалась спокойному обдумыванию, просто вспыхнула и осталась жечь.

Он знал тактику. Знал, где у англосаксов слабое звено. Знал, что Гарольда погубит не столько сила его противника, сколько дисциплина собственного войска. Те крестьяне на левом фланге, которых уже сейчас кто-то там, в седле, назвал «гнилой доской».

Он мог попытаться добраться до кого-то из военачальников короля. Или хотя бы до обычных воинов с топорами. Неважно. Рассказать, предупредить. Вклинить в их головы сомнение: «Не гонитесь за убегающим противником вниз с холма. Хотите выиграть битву — держите стену щитов».

Да, его могут посчитать сумасшедшим. Но вдруг кто-то запомнит? Передаст дальше? В критический момент, когда с будут кричать: «Они бегут! За ними!», один, второй, третий вспомнят странного человека, который говорил накануне: «Не верь глазам. Вернись в строй».

Если хотя бы часть останется, если стена не развалится целиком… будет уже другое течение боя.

Он поймал себя на том, что думает об этом прагматично, как о задаче, в которой есть условия и исходные данные.

— Что, если я… — начал он в мыслях, но не успел закончить: один из пеших норма́ннов сделал шаг в его сторону.

Трава под его обувью зашуршала ближе.

Артём затаил дыхание так, словно вообще перестал существовать.

Кожаные ботинки остановились буквально шагах в трёх от его ложбины. Сквозь щели между ветками он увидел край каплевидного щита, влажную кожу его ремней, каплю воды, ползущую по кромке.

Артём услышал характерное журчание.

- Тише, Гийом! Не шуми! Твоя струя громче, чем весь англосаксонский фирд! Ты хочешь выдать наше положение? – негромко, но отчётливо произнёс в его сторону старший группы и остальные подхватили шутку дружным смехом.

-Я решил пометить территорию, чтобы эти англичане знали, чья это теперь грязь! – ответил отошедший без тени смущения.

По отряду опять прокатился смех.

Ботинки чуть отступили, шаги развернулись в сторону. Ложбина осталась неприметной впадиной среди множества таких же.

Артём позволил себе очень медленный, очень неслышный вдох. Лёгкие болели, будто он нырнул под воду и слишком долго не всплывал.

Разведчики ещё какое-то время обсуждали детали. Он слышал отдельные фразы про холм, про то, что у англосаксов мало лучников, про тяжёлую конницу Вильгельма, про то, кто из баронов уже подтянул свои отряды.

Это всё тоже были важные детали, но ни одна из них не влияла на то, что для него уже сейчас вырастало в главное: притворное отступление. Левый фланг. Фирд, который «потечёт». Чёрный плащ. Фраза «Ты не должен быть здесь», уже произнесённая в другом месте и в другое время.

В какой-то момент норма́нн в чёрном плаще крикнул:

— Достаточно, возвращаемся к герцогу.

Он пришпорил коня. Лошадь фыркнула, мотнула головой.

Отряд начал разворачиваться. Лошади осторожно выбирали дорогу между корней, спускаясь чуть ниже, затем снова поднимаясь. Щиты скрипели, мечи стукались о ножны, кто-то вполголоса чертыхался, поскальзываясь.

Один из всадников, проезжая мимо ложбины, вдруг поднял голову, словно что-то почувствовал. На секунду его взгляд скользнул по ветвям того самого дерева, под которым затаился Артём.

Секунда растянулась.

За эту секунду он успел представить, как ветка отходит в сторону, как взгляд натыкается на его глаза, как вершина каплевидного щита слегка приподнимается, а рука с мечом опускается вниз. В кровь, в грязь, в эту временную ямку, которая станет ему могилой, ничем не отмеченной ни на одной карте.

Но ничего не произошло. Всадник просто поёрзал в седле, потрогал ремень на щите и, обернувшись к товарищу, сказал тому что-то шутливое. В ответ раздался смех.

Смех этот показался Артёму особенно живым. Обычный, человеческий, чуть грубоватый, беззаботный. Люди, для которых всё происходящее — просто очередной поход, Да, опасный. Но не больше.

Они повернули и медленно растворились между стволами. Сначала ушли чёткие силуэты, потом — размытые. Остался только шорох, потом и он стих.

Артём ещё какое-то время лежал в той же позе, впечатываясь в землю, как будто норма́нны всё ещё могли вернуться и поймать его на том, что он слишком рано вышел из своего укрытия.

И лишь когда тишина перестала быть угрожающей, он решил медленно выползти из своей «берлоги».

Кольчуга жалобно скрипнула. Он замер в ожидании непредвиденного. Ничего не происходило.

Он сел выше и прислонился спиной к краю ложбины. Ветки над головой качнулись. Сквозь них небо казалось рваным, с тяжёлыми серыми облаками.

Руки дрожали. Он посмотрел на ладони. Они были в грязи, в липких коричневых разводах, под ногтями забился чёрный перегной.

Он медленно вытер ладони о подол туники, хотя толку было мало — та и сама была в подобных же пятнах.

Потом запрокинул голову и закрыл глаза.

Картинка лица норма́нна вспыхнула в его сознании. Чётко, почти болезненно. Линия носа, уголки губ, в которых застряла привычка к усмешке и приказу одновременно. Седина у висков.

— Ты не должен быть здесь… — прошептал воин снова, на этот раз уже осознанно.

Фраза прозвучала в голове Артёма на двух языках сразу: на странном, мягко гортанном, и на русском.

— Поздно, — добавил он уже по-своему. — Я уже здесь.

Он открыл глаза.

Лес вокруг был всё тем же. Влажным, тяжёлым, немного угрюмым. Но внутри него самого что-то сместилось.

Он слышал сейчас не только шорохи деревьев. Где-то там, за склоном, уже назревало огромное столкновение двух армий.

Он вдруг ясно понял, что только что получил не просто знание и не ещё один факт к исторической коллекции битвы. Это был шанс.

Шанс вмешаться в ход того, что в его времени называют неизбежным.

Да, возможно, он переоценивает себя. Возможно, чтобы он ни сделал, события всё равно произойдут примерно так же. Люди могут устать, нервы сдать. Найдутся те, кто всё равно в пылу боя сорвётся и побежит догонять отступающих норма́ннов, не предполагая, что это часть их тактики. История любит большие, инерционные процессы, а не одиночные вмешательства.

Но факт оставался фактом: он знал сейчас о завтрашнем дне чуть больше, чем любой из людей в этой эпохе и в будущем.

Стараясь не шуметь Артём медленно встал. Под ногами негромко чавкнула грязь. Он огляделся. Никого. Только деревья, кусты и рваное небо над головой.

Он задержал взгляд на том месте, где несколькими минутами ранее исчезли тени удаляющихся норма́ннов.

«Они ушли, — сказал он сам себе. — А ты остался. И у тебя в руках — их секрет. Ну, не секрет, ладно, но их план. Что ты с этим сделаешь?»

Вопрос прозвучал почти издевательски.

Он перевёл взгляд в сторону холма.

«Пойдёшь наверх? Попробуешь прорваться к саксам? Найдёшь там хотя бы кого‑то, кто согласится тебя выслушать? Да ещё и поверит чужаку в странной одежде, - Артём посмотрел вниз на край джинсов, переходящих в кроссовки, - с акцентом и непонятной биографией «без лорда»?»

Это не просто риск. Это серия рисков.

Но оставаться здесь, в лесу, и сделать вид, что он ничего не слышал, он не мог.

Он вспомнил своего коллегу с прошлой работы, который любил говорить: «Если ты знаешь о баге и всё равно отправляешь релиз — это уже не баг, это твой выбор».

Он усмехнулся этой мысли, хотя ситуация была несоизмеримо масштабнее. Но логика оставалась той же.

Артём знал «баг» завтрашнего дня. И теперь должен был решить, останется он просто свидетелем или попробует сделать коммит в чужую историю.

Он глубоко вдохнул сырой воздух, чувствуя, как лёгкие наполняются тяжёлой влагой. Кольчуга тянула плечи вниз, как напоминание: ты уже внутри этого мира, не получится просто нажать Alt+F4.

— Ладно, — сказал он вслух, но очень тихо. — Пошли.

И двинулся вверх по склону, к холму, где находились англосаксы, не зная, что где‑то позади по мокрому лесу уже прокатился шёпот о притворном отступлении, о «гнилой доске» левого фланга и о той самой тени чёрного плаща, которая завтра падёт на их щиты.

Глава 11

Лес остался за спиной. Артём почти физически чувствовал, как за ним захлопывается проём, через который он сюда вошёл, в другой день — в другую жизнь — в другой мир. Чем дальше он шёл, тем меньше верилось, что пару часов назад вокруг него был Гастингс двадцать первого века.

Он не решился пойти по самому лагерю, хотя тропинка вела прямо к нему. Инстинкт, трусость, а может, разум заставили его взять левее, так, чтобы ряды шатров и костров оставались на расстоянии. Не слишком далеко, чтобы нельзя было разглядеть, но достаточно, чтобы не привлекать лишнего внимания к своей персоне.

Склон холма полого поднимался вверх. В воздухе тянуло дымом от костров, над которыми висели котлы и, по доносящемуся запаху, варилось мясо. Голоса мужчин, лай собак, звяканье железа, глухие удары молотков по заклёпкам, скрип точильных камней – всё это сливалось в один многоголосый гул.

Справа чернел ряд шатров - тяжёлые полотнища, натянутые на деревянные стойки. За ними виднелись знамёна с изображениями каких-то животных. Между шатрами сновали люди, таскали тюки, корзины, свёртки. Возле ближайшего костра мужчина с короткой серой бородой, сидя на корточках, чем‑то шуровал в котле, откуда густо тянуло варёным мясом и луком.

— Соли ещё! — гаркнул он кому-то, и ему бросили к ногам маленький мешочек.

Чуть дальше, возле длинного, накрытого тёмной тканью навеса, два парня по очереди проводили клинками по мокрому серому камню. Тонкий скрип точила бил по нервам, но Артём испытывал от него странное, почти успокаивающее чувство: всё это было настолько живым, что остатки сомнений, «может, это сон», потихоньку растворялись. Мечи, щиты, запах дыма и еды - всё было настоящим, реалистичным.

Артём шагал параллельно лагерю, по тропке, протоптанной ногами, копытами и, судя по вмятинам, колёсами телег. Глина под кроссовками стала жёстче. По краям тропы лежали обрывки соломы, грязные тряпки и обглоданные кости.

Пару раз кто‑то из воинов, находившихся ближе к нему, поднимал голову и, прищурившись, пристально смотрел на него. Но никто ни разу так его и не окрикнул. Вполне возможно, в лагерь перед битвой подходили новые воины, и на них мало кто обращал внимание.

Он старался подолгу не фиксировать взгляд на чём-то одном, но его глаза всё равно успевали цепляться за отдельные детали.

Вот парень в одной тунике без кольчуги подтягивал в щите к предплечью полускрученный ремень, проверяя крепление.

Девчонка лет четырнадцати, с растрёпанной русой косой, покачиваясь, тащила на коромысле два ведра. Она не потеряла равновесие даже когда один из мужчин от души хлопнул её по мягкому месту.

Низкий столик возле палатки, уставленный глиняными мисками, бинтами из грубой, но чистой ткани, и женщина с суровым лицом аккуратно наматывала длинный рулон полотна вокруг ладони.

«Медики, — подумал Артём о женщине. — Или их аналог».

Кольчуга уже не казалась такой тяжёлой, но плечи ныли от усталости. Спина и подмышки вспотели, но, скорее всего, не от жары, а от постоянного напряжения.

Артём поймал себя на том, что дышит чаще, чем нужно, и заставил себя сбавить темп, вдыхать глубже, через нос, выдыхать через рот. Нужно было хотя бы внешне выглядеть спокойным. Хотя здесь, в день перед битвой все были на пределе.

Слева от него, ближе к хребту холма, шла цепочка возов: скрипели оси, мычали нагруженные быки, женщины, подростки и парочка стариков, перекрикиваясь, сгружали с телег мешки и сундуки. Один мальчишка, худой, в тунике до колен, тащил щит, который явно был ему не по росту - тот волочился по земле, собирая на край глины и сырой травы.

— Подтяни ремень, — рявкнул на него мужчина, проходящий мимо.

Мальчишка обиженно поджал губы, но так и сделал, не споря.

Всё это - мужчины, женщины, дети, старики, вещи, кони, возы, костры и шатры - составляло странный, хаотичный, но крепко сбитый организм. И этот организм готовился к завтрашней бойне с такой будничной сосредоточенностью, как будто к ответственному праздничному мероприятию.

Артём поймал себя на том, что мысленно начинает раскладывать происходящее на «сцены» и «ракурсы», как будто стоит по ту сторону объектива. Его мозг программиста пытался структурировать окружающий мир, разложить его на функции и модули.

Вот модуль «оружие»: заточка, проверка ремней, примерка шлемов. Следующий модуль «снабжение»: еда, вода, бинты, солёное мясо, котлы. Вот «логистика»: возы, лошади, расстановка шатров.

Среди них особняком «пользовательский интерфейс» — лица.

Он скользнул взглядом по мужчинам. Кто‑то был хмур, другой, задумавшись, прикусил губу, третий азартно хохотал, толкая товарища плечом, будто завтра турнир, а не битва. У одного воина дрожали ладони, когда он проводил масляной тряпкой по клинку, другой точил меч с ленивой, усталой сосредоточенностью человека, сделавшего это уже сотню раз.

Артём начал представлять, что многие из этих людей увидят завтрашнее утро, но не увидят закат. Что ребёнок с тяжёлым щитом, может, завтра будет ползти по грязи, пытаясь добраться до раненого отца.

Он уже собирался немного сместиться ближе к лагерю - всё равно рано или поздно придётся с кем‑то начинать говорить.

Он ускорил шаг, глянул под ноги, чтобы обойти очередную яму, и неожиданно в кого-то врезался.

Удар был не сильный: его локоть ударил по чему-то мягкому, которое по всей видимости кто-то нёс в руках перед собой.

— Осторож… — выдохнул Артём на русском.

Молодая женщина, на которую он налетел, стиснула зубы и вцепилась пальцами в свёртки ткани. Их оказалось несколько - плотные рулоны, связаны ремешком, тяжёлые, будто намокшие. Один вывернулся у неё из рук, но она ловко подхватила его бедром, прижала к себе.

У неё дрогнули колени, она чуть отшатнулась назад, но удержалась - шагнула вперёд, перехватила груз и что-то быстро и невнятно проговорила, негрубо, но с явной досадой.

Артём автоматически протянул руки, ухватившись за край одного из свёртков, чтобы не дать ему упасть, и в этот момент они посмотрели друг на друга.

Артёму показалось, что мир на секунду замер.

Женщина оказалась моложе, чем он увидел в первое мгновение, - может, лет двадцати-двадцати одного. Высокая, но не худая, крепкая. Одета в простую тунику из светлой, чуть сероватой ткани, подпоясанную ремешком, сверху - что‑то вроде светло-серого плаща, доходящего ей до середины бедра, на одной застёжке у горла. Рукава туники были подкатаны до локтей, обнажая сильные, чуть загорелые предплечья; светло‑русая, слегка растрёпанная коса свисала на плечо. Из косы выбились несколько прядей. Они прилипли к вискам, чуть влажные от пота.

Она смотрела на него серыми, с лёгкой зеленоватой искрой глазами прямо, без девичьей смущённости, скорее с быстрой оценкой, как смотрят на незнакомца у порога своего жилища: кто ты, что тебе надо, опасен ли ты.

Артёму вдруг показалось, что его затылок похолодел. Потому что он уже видел эти глаза. Эту линию бровей, чуть более строгую, чем могла бы быть у девушки её возраста. Эти уголки рта и слегка пухлые губы.

Сон. Тот самый навязчивый и странный, в котором он спасал эту девушку от норманнского воина, но так и не спас. Девушка стояла на склоне, ветер дёргал её волосы, она, прищурившись, глядела в сторону моря, потом повернулась и посмотрела на него - прямо, как сейчас. Тогда во сне вокруг было размазано, декорации то появлялись, то исчезали, но она всегда оставалась одинаковой.

Только во сне она была недосягаемо дальше. Здесь - буквально на расстоянии вытянутой руки.

Артём с опозданием понял, что всё ещё держится за свёрток ткани, а её руки почти касаются его пальцев.

— Прости, - выдохнул он на её языке, чуть спотыкаясь на звуках. — Не смотрел, куда иду.

Она скосила взгляд на его руки, затем снова подняла глаза к лицу, и в них на мгновение мелькнула тень улыбки - не настоящей, пока ещё осторожной, но уже не подозрительной.

— Видно, — ответила она. Её голос оказался чуть ниже, чем он ожидал, — мягкий, но с твёрдой ноткой, когда она выговаривала согласные. — И ноги твои тоже не смотрели.

Он отпустил свёрток, сделав полшага назад, чтобы дать ей пространство. Свёртки остались у неё в руках. Она одной рукой уверенно взяла их поудобнее, другой поправила сползший ремешок.

Девушка внимательно разглядывала Артёма и, судя по тому, как сузились её глаза, она увидела в нём нечто странное. Короткая и пробитая кольчуга, немыслимо облегающие синие штаны, на ногах не ботинки, а что-то иное. И лицо. Без усов и бороды, не такие грубые, как у большинства мужчин, черты лица, и, главное, как он вытягивал гласные и где ставил ударения - определённо не местный.

— Ты не из наших, — произнесла она после короткой паузы.

Артём на секунду замялся. Вопросы, которые он крутил в голове по дороге, касались в основном того, как выйти на военачальников, как не вызвать подозрений, как объяснить своё появление и отсутствие биографии. Он не предполагал, что первой его «допросит» женщина с какими-то свёртками в руках.

— Я… — он чуть кашлянул, сбиваясь на привычный современный темп речи, но тут же притормозил, вспоминая, как нужно тянуть гласные и резать согласные. — Я защитник Англии. Но… издалека.

Брови у неё чуть приподнялись.

— Издалека? — В её голосе слышался скепсис, но не жесткий, скорее насмешливый. — Из Нортумбрии, что ли? Или с той стороны моря?

Артём почувствовал, как во рту пересохло. Врать на географии одиннадцатого века было неприятно — он примерно знал контуры карты, но не был уверен, какие названия будут уместны.

— Скажем так, — выбрал он осторожный путь, — из такого места, где… мой говор — обычный. Там все говорят так.

Она долго и пристально смотрела на него. Так, как врачи в приёмном покое смотрят на пациента, который уверяет, что «со мной всё нормально, просто голова поехала». Взгляд не в лоб, а чуть вглубь, за лицо, будто пыталась увидеть, где именно там спрятана ложь.

— Там, где все так говорят, — медленно повторила она. —И где носят такие… - Она коротко кивнула подбородком на его одежду. — Кольчуга не твоя.

Он дёрнулся, как от пощёчины, хотя сказала она это без злобы. Скорее, как констатацию факта.

— Почему ты так решила?

— Она на тебе сидит, как детский плащ, - пожала она плечами. — И ты к ней привыкаешь. Видно, как ты весь напряжён. И обувь у тебя гладкая, как будто для обряда.

Тон - всё тот же спокойный, даже немного рассеянный, будто она комментирует погоду. Её слова били в цель, как стрелы.

— А ты… внимательная, - выдавил он.

Она усмехнулась уже ощутимее.

— Я тут каждую мелочь замечаю, — ответила девушка. — Иначе уже лежала бы где‑нибудь в канаве с перерезанным горлом.

Эти слова прозвучали почти буднично, но Артём почувствовал, как внутри что‑то начало проваливаться. Значит, ей тоже приходиться иметь дело с опасностью. Не просто образы боя, где «мужчины воюют, женщины ждут». Нет, здесь всё ближе к земле, крови и грязи.

— Моё имя — Эдит, — добавила она после паузы, чуть кивнув, будто представлялась не ему, случайному встречному, а ровне. — А ты кто?

Её имя отразилось короткой вспышкой в его сознании.

В сне он не слышал его отчётливо. То ли ветер срывал звук, то ли... он был уверен, что слышал «Э…ит», что‑то в этом роде, но, когда проснулся уже не помнил.

Сейчас это имя девушка сама произнесла твёрдо и чётко.

Он сглотнул.

— Артём, — ответил он, и сразу понял, что это прозвучало чужеродно.

Эдит чуть поморщилась, но не от неприятия, а от того, как чужой звук застрял между привычными ей именами.

— А‑р… — она попыталась повторить, но язык споткнулся. — Твое имя ломает язык, чужак.

— Можно просто… — он на мгновение задумался и решил не изобретать псевдоним, от которого сам потом запутается. — Арт.

— Арт, - повторила она, и в этот раз получилось мягче. — Так лучше.

Где‑то справа с коротким, хриплым лаем пробежала собака - грязный, но бодрый пёс, потащивший за собой обрывок верёвки. Женщина у соседнего шатра крикнула что‑то ей вслед, ругательство с лаской вперемешку. За спиной у Эдит кто‑то громко рассмеялся - мужской голос, низкий, немного хрипловатый.

Мир не замолкал ради их разговора. И именно поэтому этот разговор казался ещё более странным - как будто между ними образовался тихий остров, а вокруг продолжал реветь бушующий поток.

— Ты сказал, что издалека, — напомнила Эдит. — Но с чего ты взял, что можешь просто так взять и прийти к нашему лагерю? Сейчас в лесу шастают люди, которых мы не зовём по имени. Некоторые из них говорят на нашем языке, но от этого они не становятся нашими.

Её взгляд на мгновение стал жёстким.

— Ты думаешь, я шпион? — спросил он, сам удивляясь, как легко сорвалась эта фраза.

— Я думаю, что ты странный, — честно ответила она. — И что в твоих словах слишком много дыма, но мало огня. Но ты не похож на норманна.

Она снова окинула его оценивающим взглядом, отмечая каждую странную деталь его одежды и манеру держаться.

— Да и от тебя не тянет морем, — добавила она, чуть скривив губы, словно от едкого запаха.

Он не удержался, ухмыльнулся, но вовремя остановился. Эдит заметила эту паузу, но не стала понуждать его к ответу. Вместо этого она продолжила:

— Ты глядишь на лагерь так, словно уже решил, что будешь делать завтра.

Его кольнуло.

— Может, я уже решил, — ответил он тихо.

Ветер прошёлся по склону, зашуршал в траве, чуть откинул выбившуюся прядь у неё на виске. Она мотнула головой, сбрасывая волосы назад, и этот жест показался ему почти болезненно знакомым — как в том сне, где она стояла на фоне серого неба.

Он поймал себя на том, что смотрит на неё слишком долго. Слишком пристально. И в этом взгляде было не только потрясение, не только страх оттого, что сон оказался реальностью, но и какое-то медленное, расползающееся тепло.

Он вдруг почувствовал, что эта девушка ему начинает нравиться. Как человек, который долго смотрел в одну и ту же картинку, а потом внезапно обнаружил, что она ожила.

Это было глупо и неуместно. Вокруг — лагерь перед битвой, шум, запах будущей крови, которая ещё пока течёт в жилах, но уже готова пролиться. Он сам едва понимает, как сюда попал и как отсюда выбраться.

И всё равно — каждое её движение, мельком пойманный изгиб губ, скептический взгляд — казались слишком яркими, словно сконцентрированными. Как если бы кто-то аккуратно подкрутил насыщенность в его восприятии, но только для неё.

— Ты идёшь куда-то конкретно, Арт издалека? — спросила она. — Или просто решил прогуляться между щитов и костров, чтобы вдохнуть запах страха?

Он вдохнул поглубже, собираясь с мыслями. Сколько времени у него есть, прежде чем кто-нибудь заметит его бесцельную ходьбу? В любом случае, ему нужен был один человек.

— Я ищу военачальника, — выдохнул он. — Командира.

Эдит чуть наклонила голову, и в глазах промелькнуло уже не только удивление, но и настороженность.

— Многие его ищут, — произнесла она медленно. — Кто-то, чтобы получить место в его рядах. Кто-то, чтобы передать весть. Кто-то… — Она чуть сузила глаза. — А ты кто из этих?

— Я хочу воевать в его отряде, — прямо ответил Артём.

Выбирать слова приходилось задумчиво: каждое должно было звучать натурально на их языке, но при этом не выдать его невежества. Он внутренне ругал себя за то, что в своё время больше читал про архитектуру крепостей и тактику различных битв, чем про реальные разговоры и термины.

— У меня… — он глухо кашлянул, — у меня есть причина быть завтра на холме. Не… — Он сделал паузу, поймав её взгляд. — Не за деньги.

Она молча рассматривала его несколько долгих секунд. За это время тайком поправила руками один из свёртков, чуть встряхнула плечами, распределяя вес.

— Слишком гладко, — с настороженностью в глазах сказала девушка. — Люди, которые говорят «у меня есть причина», обычно скрывают, что у них есть ещё и хозяин, который им шепчет в ухо.

— Моей причиной я тебе не буду хвастаться, — признался он. — Ты не поверишь.

— Попробуй, — тут же бросила она. — Я за последнее время такое слышала, что мне теперь и сказки старых баб кажутся правдой.

Артём чуть усмехнулся, но внутри ему было не до смеха. Он мог бы сказать: «Я из будущего, из того самого Гастингса, только через тысячу лет». Сказать, что он приходил на этот холм с другой стороны времени, фотографировал эти склоны, пил кофе в кафе над обрывом и видел её лицо во сне этой ночью. Но это было бы безумием.

— Ты ведёшь себя, как учёный монах, — заметила она, внимательно следя за его выражением лица. — Много думаешь, мало говоришь.

— Я… — он замялся, затем нашёл формулировку, максимально далёкую от прямого признания и всё же не совсем ложную. — Я пришёл не только издалека. Ещё… не совсем из этого времени.

Её губы дрогнули.

— Не из этого… — Она хмыкнула. — Ты хочешь сказать, из будущего? Или из прошлого, когда по этим холмам бегали великаны и драконы?

Она сказала это с иронией, но он слишком сильно дёрнулся, выдав себя.

Глаза Эдит слегка расширились, заметив эту реакцию.

— Ты говоришь страннее, чем все, кого я слышала, — тихо добавила она. — И всё же…

Эдит не договорила, но наклонила голову, вглядываясь в его лицо так внимательно, что ему захотелось отвести взгляд. Артём почувствовал, как слегка краснеет, как будто его застали за чем-то личным.

— И всё же я не чувствую от тебя той… скользкой тени, — сказала она наконец. — Что бывает от людей, которые много скрывают. У тебя тайна… — Она искала слово, наконец нашла: — Костяная. Твёрдая. Но не липкая.

Он слабо усмехнулся.

— Это комплимент?

— Пока ещё нет, — спокойно ответила девушка. — Комплименты я оставлю на потом, когда мы оба будем живы после завтрашнего дня.

Слово «оба» прозвучало неожиданно мягко, почти интимно. В нём было признание, что она уже мысленно поставила себя рядом с ним — хоть и метафорически.

Артём почувствовал, как внутри что-то сжимается и разворачивается одновременно.

— Так ты всё-таки думаешь, что я буду с вами? — спросил он.

— Я ещё ничего не решила, — резко отрезала девушка. Но потом, чуть помедлив, всё-таки добавила: — Но я знаю одного человека, который может решить.

Она чуть дёрнула подбородком в сторону вершины холма, туда, где шатры были крупнее, а над ними виднелись штандарты.

— Тэн Годрик, — произнесла она. — Мой дядя.

Внутри у Артёма что-то щёлкнуло. Пазл, который он долго вертел, наконец нашёл своё место. Эдит его племянница. Если она говорит правду, то перед ним человек, который, по идее, имеет доступ туда, куда сам он иначе прорваться не сможет.

— Ты… его родня? — переспросил он, чувствуя, как голос чуть осип.

— Племянница, я же сказала, — кивнула она. — Моя мать — его сестра.

Она говорила об этом спокойно, но в голосе слышалась тень гордости. Не вычурной, а такой будничной, когда говорят о крепком и добротном дереве.

— Значит… — Артём слегка сглотнул. — Значит, ты можешь… представить меня ему.

Её взгляд снова стал жёстче.

— Зачем ты так стремишься к моему дяде, Арт издалека? — спросила она. — У нас многие хотят воевать под началом Годрика. Но ты… такой, как ты, — она махнула подбородком в его сторону, — обычно хотят говорить не с ним, а с тем, кто выше.

Сердце стукнуло так громко, что он на миг решил, что она его слышит. Да, выше. К королю.

— Если я попаду в его ряды, — сказал он, стараясь, чтобы голос был ровным, — у меня будет больше шансов встретиться… с тем, кто принимает очень большие решения. А мне нужно, чтобы кое-какие решения были приняты.

Он не уточнял, какие. Но её лицо чуть изменилось — она уловила подтекст.

— Ты хочешь говорить с королём, — не спросила, а констатировала она.

— Если получится, — честно признался он.

Она выдохнула через нос, чуть качнула головой, словно сбрасывая с неё невидимый груз.

— Ты сумасшедший, — сказала она без обиды. — Прямиком издалека.

Он пожал плечами.

— Это не самое плохое, что мне говорили за последний день.

Эдит задумалась — пауза затянулась. Он видел, как в её взгляде проступают один за другим разные чувства: осторожность, накопленный опыт, тревога, отголоски старых воспоминаний. Наверное, бывали случаи, когда она кого‑то к кому‑то приводила, и потом сожалела об этом.

— Ты понимаешь, — наконец произнесла она медленно, — что если я тебя к нему отведу, а ты окажешься… — она прикусила губу, подбирая ёмкое слово, — змеёй, то я буду виновата не меньше тебя?

— Я не змея, — твёрдо сказал Артём. — И не норманн. И не их человек.

— Это я уже вижу, — легко признала девушка. — Но есть ещё те, кто пытается играть в игры своих хозяев.

— Я знаю, чего хочу, — резюмировал свой ответ Артём. — И это… — он запнулся, потому что настоящая цель его не отпускала: попытаться изменить исход того, о чём он прочёл в учебнике истории. — Это не против вас.

Он постарался вложить в эти слова всё, что мог: растерянность, решимость, ощущение, что он сам до конца не понимает, возможно ли то, чего он хочет, но всё равно обязан попробовать.

Девушка всматривалась в него так долго, что он почувствовал, как мышцы на лице начинают ныть от попытки держать выражение спокойным и открытым.

Где-то наверху холма раздался окрик.

— Ты не смотришь в сторону моря, — вдруг произнесла девушка.

— Что?

— Те, кто ищут шанса бежать, — пояснила она, — часто украдкой глядят туда. Туда, где корабли. Ты туда не разу не посмотрел.

Он чуть пожал плечами.

— Потому что бежать мне некуда, — ответил он. — Моё море… — он на секунду закрыл глаза, представляя серую воду у опоры пирса, кафе с облезлой вывеской, стеклянный павильон смотровой площадки. — Слишком далеко.

В её взгляде появилось нечто новое. Не жалость — он бы этого не вынес. Скорее, тихое понимание его одиночества.

— Ладно, — сказала наконец Эдит, выпрямившись. Свёртки ткани, прижатые к груди, слегка заскрипели. — Я не старый воин, чтобы вынюхивать за милю каждую ложь. Но я вижу, что ты не врёшь про главное. Ты… не из тех, кто завтра кинет щит и побежит первым. Ты из тех, кто, скорее всего, будет стоять до конца и потом удивляться, как вообще сюда попал.

Артём усмехнулся — слишком узнаваемое описание.

— Пожалуй, — ответил он задумчиво.

Она коротко кивнула. Решение, похоже, созрело.

— Хорошо, — ответила девушка максимально кратко и, чуть сощурившись, добавила: — Но, если ты вздумаешь вытворить что-нибудь глупое, учти: я знаю, как перевязками можно не только раны лечить.

Она слегка двинула свёртками, как будто намекая: в этих невинных рулонах ткани таится гораздо больше власти, чем кажется.

— Я постараюсь не разочаровать твою веру, — ответил Артём.

— Это не вера, — отрезала она. — Это моя дурная привычка доверять тем, кто смотрит честно, даже если говорят безумные вещи.

Она развернулась, делая шаг в сторону верхнего склона, затем обернулась через плечо:

— Идёшь, Арт издалека? Или останешься тут?

Он догнал её в два шага.

Они пошли бок о бок вдоль линии шатров, теперь уже ближе к ним. Эдит шла не торопясь, но уверенно. Иногда ей приходилось чуть отступать в сторону, чтобы пропустить возы или воинов с длинными копьями, и каждый раз Артём невольно смещался вместе с ней, прикрывая её с той стороны, откуда раздавался какой-нибудь шум. Это получалось само собой, без решения «я буду её защищать», но каждый такой шаг отзывался в нём чем-то тёплым, плотным.

Она замечала это краем глаза, но ничего не комментировала. Только однажды, когда мимо них прошёл рослый бородач с охапкой копий, и одно древко чуть не задело её плечо, он резко протянул руку, мягко отодвинув Эдит чуть назад, а сам приняв удар дерева на своё плечо.

— Осторожнее, — буркнул Артём в спину прошедшему.

Тот даже не оглянулся.

Эдит скосила на него взгляд и усмехнулась.

— У нас тут много копий, — заметила она. — Если ты собираешься телом закрывать от каждого, к вечеру будешь похож на решето.

— Я… просто… — начал он.

— Я поняла, — мягко перебила она. — Не оправдывайся.

Тон был уже другим, без прежней насмешки. В нём появилось что-то похожее на благодарность, хотя прямо она её не озвучила.

Она свернула к штабелям брёвен, откуда доносился стук топоров.

— Мастера готовят колья против всадников. Если хочешь помочь — они не откажутся, но тебе ведь нужно к дяде?

— Да.

Они миновали ряд костров, где женщины разливали по мискам жидкую похлёбку. Запах варёного мяса, лука и каких-то злаков мешался с дымом. Подростки тянули к ним руки с деревянными кружками, кто-то жаловался, что мало мяса, кто-то ругался, что похлёбка слишком горячая.

— Эдит! — крикнула из-под навеса крепкая женщина с заплетёнными в тугой узел тёмными волосами. — Эти ткани для нас?

— Да, — отозвалась Эдит, не останавливаясь. — Сейчас принесу ещё. Скажи Гуннхильд, чтобы нарезала их уже полосами, как я говорила.

— А это кто с тобой? — женщина кивнула подбородком в сторону Артёма, не скрывая любопытства.

— Новая головная боль, — тихо бросила Эдит. — Дядина, скорее всего.

Женщина хмыкнула, пробормотав что-то вроде «как будто ему старых мало», но больше вопросов не задала.

Они поднимались всё выше, и с каждым шагом обзор открывался шире. Внизу, за плечами, расползался основной лагерь: шатры, костры, люди. Ещё дальше, в дымке, угадывалась линия, за которой начинался спуск к тому самому месту, где завтра сойдутся щиты с обеих сторон.

У Артёма закружилась голова: не от подъёма, а от осознания, насколько он близко сейчас к тому месту, о которой читал в книгах, в статьях, видел на рисунках схематичными стрелками.

Он краем глаза посмотрел на Эдит. Она шла, не оборачиваясь, но по тому, как у неё напряглись плечи, он понял: для неё этот подъём тоже что-то значит.

— Ты часто ходишь к нему? — спросил он.

— К дяде? — Она кивнула. — Я ношу ему вести. И бинты. И ругань от его жены, если он забывает есть. И иногда… — она чуть пожала плечами, — напоминания, что у него есть семья, а не только воины.

— Он слушает тебя?

— Иногда, — усмехнулась она. — Когда это не мешает ему быть тэном.

— И что он скажет о таком, как я?

Она на секунду задумалась.

— Сначала — что ты, скорее всего, лишний рот, — честно ответила она. — Потом посмотрит тебе в глаза и поймёт, готов ты стоять в строю или нет. А дальше уже тебе решать, будешь ли ты для него проблемой или опорой.

Он кивнул. Это звучало честно.

Где-то в глубине груди медленно, упрямо поднималась надежда. Не бурная, не восторженная, а тяжёлая, как один из тех свёртков ткани, что несла Эдит. Надежда на то, что сейчас, через несколько минут, он окажется в месте, откуда дорога к королю уже не будет призрачным миражом.

Но одновременно с этим он ощущал и другое: каждый шаг рядом с ней, каждое короткое слово, брошенное через плечо, каждое украдкой пойманное выражение её лица — всё это цепляется за него не меньше, чем его собственная цель.

Он уже не мог представить, что просто выполнит её и исчезнет, не оглянувшись.

Эдит остановилась, повернулась к нему лицом.

— Дальше следи за языком, — сказала она. — И помни: если он спросит, откуда ты, не вздумай отвечать «не из этого времени». Он может не оценить шутку.

— Это плохая шутка, — признал он.

— Вот именно, — кивнула она. — Говори то, что завтра не придётся отрицать — если, конечно, останешься в живых.

Он невольно задержал взгляд на её лице. На этих глазах, которые видели больше, чем она выглядела на свой возраст. На лёгком шраме у правой брови, который он заметил только сейчас. На усталости в уголках губ, которая никак не вязалась с её молодостью.

— Эдит… — начал он, сам не зная, что именно хочет сказать. «Я тебя уже видел». «Я не знаю, чем всё это кончится». «Мне страшно, что ты можешь быть среди тех, о чьих могилах будут писать внизу, через тысячу лет».

Она чуть склонила голову.

— Что?

Он вдохнул, выдохнул.

— Спасибо, — сказал он. — За то, что… решила мне довериться, хотя все признаки говорят, что так делать не стоит.

Её губы дрогнули.

— Это не тебе спасибо, — ответила она. — Это моей дурной интуиции. Но если ты оправдаешь её, может, когда-нибудь и до настоящей благодарности дойдём.

Эдит шагала впереди, и Артём ловил себя на том, что снова и снова смотрит на изгиб её плеч под толстой тканью, на русую косу, цепляющуюся за край туники. С каждым шагом он острее чувствовал, как сжимается вокруг горла невидимая петля: чем ближе они подходили к шатру тэна, тем яснее становилось, что вот она, точка невозврата.

Шатёр Годрика стоял чуть в стороне от шатров простых воинов. В отличие от них, на нём была плотнее ткань, вышитая по нижнему краю узорной каймой. У входа в шатёр были вбиты два копья, на которых висели полосы материи с простыми, но чёткими рисунками — чёрный вепрь и белый крест на красном. Мимоходом Артём поймал себя на мысли, что в книгах по истории такие детали либо пропускают, либо сводят к сухой подписи под иллюстрацией: «штандарт англосаксонского военачальника». В жизни всё выглядело грубее и живее одновременно: ткань местами была прожжена искрами, одна кромка распустилась и её затянули грубым швом.

— Держись ровнее, — негромко бросила Эдит, не оборачиваясь. — И не верти головой.

— Я пытаюсь запомнить, — ответил он так же тихо, на её языке. — Вдруг…

Он не договорил. Не стоило лишнего говорить «вдруг не вернусь» прямо перед входом к человеку, от которого зависела эта самая «вернусь» или «нет».

У входа стояли двое рослых воинов с копьями. У обоих — длинные волосы, заплетённые в простые косы, и усы, закрывающие верхнюю губу почти до подбородка. Кольчуги не новые, местами потемневшие, но ухоженные. На щитах — выцветшая, но ещё различимая краска: змея, свернувшаяся кольцом, и стилизованная птица с раскинутыми крыльями.

— Эдит, — кивнул один, взглядом тут же цепляясь за Артёма. — Это кто у тебя?

— Тот, кто хочет умереть за нашего короля, — коротко ответила она. — Пустишь или будешь расспрашивать до ночи?

Воин хмыкнул, но полотно откинул. Второй, чуть прищурившись, смерил Артёма взглядом с ног до головы. Артём почувствовал, как по спине пробежал липкий пот — доспехи, пусть и «родные» для этого времени, не становились от этого привычнее.

Эдит развернулась к Артёму и кивком велела ему следовать за собой.

— Пойдём, Арт издалека, — сказала она уже в полутени. — Познакомимся с человеком, из-за которого завтрашний день будет таким, как будет.

Она ещё не знала, что, приводя к нему этого странного чужака в пробитой кольчуге, сама становится частью истории, которая никогда не была написана в учебниках его времени.

А он уже знал, что где-то в глубине всё это переплетается: его безумная попытка вмешаться в ход событий, судьба этих людей, стоящих на пороге битвы, и взгляд девушки, которая явилась к нему сначала во сне, а теперь — наяву, с рулонами ткани в руках и твёрдым решением в глазах.

Артём шагнул за ней в тень шатра, чувствуя, как сердце бьётся чаще, чем минуту назад. И в этом биении было уже не только предвкушение встречи с тэном Годриком. Там было и другое — новое, опасное и, возможно, ещё более страшное, чем сама битва.

Девушка нравилась ему всё больше и больше.