10 000 радостей, 10 000 печалей. Эта драгоценная человеческая жизнь. Часть первая

С О Д Е Р Ж А Н И Е

ПРЕДИСЛОВИЕ

ОТ АВТОРА

ГЛАВА ПЕРВАЯ

От тьмы к свету

ГЛАВА ВТОРАЯ

Ранние годы (3–10 лет)

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Первые признаки (3–10 лет)

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

Мир перевернулся с ног на голову (11–13 лет)

ГЛАВА ПЯТАЯ

Трудное взросление: Паршивые моменты (14–17 лет)

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Трудное взросление: Счастливые моменты (14–17 лет)

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

В поисках смысла в Брисбене (17–19 лет)

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

В поисках смысла в Сиднее (19–21 год)

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Все дороги ведут в Таиланд (21 год)

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Центр медитации (22 года)

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Лесной монастырь (22–23 года)

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Пакхау Бретт — Саманера Ачало (23 года)

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Саманера Ачало идёт в джунгли (23–24 года)

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Борьба с Марой в Англии (24 года)

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Молодой бхиккху в Таиланде (25 лет)

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Молодой бхиккху в Таиланде (25–26 лет)

ПОСЛЕСЛОВИЕ

ГЛОССАРИЙ

П Р Е Д И С Л О В И Е

Кого мы встречаем, когда встречаем буддийского монаха? Человека, который «оставил дом» и принял посвящение, — человека, обретающего иную форму бытия, или же существо совершенно нового типа?

Как бы нелепо это ни звучало, возможно, это отражает ту слегка двусмысленную роль, которую монахи занимают в массовом сознании. Многие из нас проецируют на монахов собственные верования, устремления или предубеждения и могут воспринимать их как существ, стоящих выше мирских, земных трудностей, с которыми сталкиваемся мы все. Это, разумеется, совершенно нереалистично: каждый бхиккху родился младенцем, прошёл через детство и стал взрослым — точно так же, как и все остальные. Просто в какой-то момент он выбрал путь формальной практики с устремлением выйти за пределы земного страдания, с конечной целью достижения просветления (реализации ниббаны). Именно существо, идущее этим путём, предстаёт перед нами в монашеской рясе; человек, прилежно практикующий, чтобы очистить свой ум от жадности, ненависти и неведения.

Встретить сегодня Аджана Ачало — значит встретить высоко реализованного, опытного монаха Тхеравады, который чувствует себя в этой форме совершенно естественно. За его плечами более тридцати лет практики. Он — основатель и настоятель лесного монастыря Анандагири, прекрасного места, расположенного на лесистом холме в провинции Петчабун на севере Таиланда. Сам король Таиланда даровал ему тайское гражданство, а позже он получил высокий церковный титул Чао Кхун Пхра Радж Ваджираньянамуни. Для «западного» монаха это очень серьёзные достижения.

Он добрый, обладает прекрасным чувством юмора, мудр и спокоен. Его беседы, медитации под руководством, книги и паломничества продолжают вдохновлять множество людей. Но так было не всегда. И, как скажет любой буддист, так будет не всегда. Изменения неизбежны, а то, что происходит, зависит от причин и условий.

Эта книга как раз и посвящена тем причинам и условиям, которые привели молодого начинающего актёра Бретта из Брисбена к тому, чтобы стать бхиккху в консервативной тайской лесной традиции медитации на северо-востоке Таиланда. Путь, мягко говоря, не самый проторённый.

Большинство туристов и случайных наблюдателей ценят красоту тайских храмов и монастырей и уважают тихое достоинство монахов, которые их поддерживают и сохраняют религиозные традиции. Меньше людей понимают различия между разными буддийскими традициями, даже внутри преимущественно тхеравадинского мира Юго-Восточной Азии.

Тайская лесная традиция по своей природе — одна из наименее «показных» и, как некоторые считают, наименее «приветливых» буддийских школ. Без соответствующего культурного буддийского фона она может казаться довольно закрытой, почти чужой. И именно здесь заключается большая ценность этой книги: она даёт читателю уникальную возможность увидеть, как «современный» человек переживает традиционное патриархальное монашество с обетом безбрачия.

Как говорит сам Аджан Ачало на страницах этой книги, прямота и честность — настоящая основа его практики. Поэтому эти воспоминания — не попытка приукрасить или идеализировать прошлое. Трудности ранних лет Бретта и последующие сложности, связанные с принятием монашеской жизни, описаны без особой ностальгии, и некоторые моменты могут даже показаться читателю жёсткими или неприятными. Я считаю, что это как раз большая сила этой автобиографии.

Как профессиональный писатель и редактор я очень ценю искренний, правдивый и неприукрашенный стиль Аджана. Многие пытаются писать «в определённом стиле», а Аджан Ачало с его острой памятью на детали и природным даром рассказчика просто честно рассказывает, как всё было.

То, что немного потерянный и одинокий молодой человек с чувствительной, отчасти артистической натурой в итоге стал дисциплинированным «воином медитации» (а именно так можно назвать монахов лесной традиции) в строгом ордене отречения и добился в этом такого успеха, — поистине удивительно. Но читать, как это происходило — со всеми сомнениями, грязью и отчаянием, через которые ему пришлось пройти, — делает эту историю гораздо более близкой и вдохновляющей.

Конечно, в жизни Аджана Ачало были не только трудности. По пути ему встречалось множество прекрасных благословений: полезные практики и учения, вдохновляющие и поддерживающие учителя, сложные, но в конечном итоге благотворные условия, в которых он мог бороться и расти.

Также очень интересно наблюдать, как чувствительная натура Бретта сохранилась и в Аджане Ачало, но преобразилась во что-то более умелое и устойчивое. Его творческий порыв и интуитивность дали жизнь многим текстам, проектам и паломничествам и принесли что-то особенное в его роль буддийского учителя и проповедника. Его готовность говорить о более духовных, эзотерических и возвышенных аспектах буддизма создаёт мост между часто циничным взглядом «западного» наблюдателя и удивительным миром буддийской космологии. Такой духовный подход редко встречается в англоязычной тхеравадинской литературе, и поэтому особенно ценен.

Добавлю, что история Аджана Ачало особенно вдохновляет именно меня. Мы оба родились в Австралии в 1972 году, с разницей в несколько дней, поэтому наши культурные корни очень похожи. Наши пути ненадолго пересеклись в начале 90-х, когда Бретт работал баристой в кофейне в Сиднее недалеко от университета, где я учился. Но по-настоящему мы начали общаться уже много лет спустя и в совершенно других обстоятельствах. К тому времени я уже изучал буддизм именно в тайской лесной традиции, а не литературу в университете. Он даже был одним из монахов, которые читали мантры на моей временной ординации. Иметь такого опытного учителя со схожим культурным фоном оказалось для моей практики огромной поддержкой.

От всего сердца надеюсь, что эта автобиография просветит и вдохновит многих буддистов — как новичков, так и тех, кто уже давно в Дхамме. Она очень ясно показывает, что последовательное следование дисциплинам, которые тренируют и возвышают ум, в итоге обязательно приносит положительные результаты. Кроме того, возможно, она поможет нам с большим пониманием относиться к человеку в монашеской рясе — со всеми его сильными и слабыми сторонами, — чья преданная практика доказывает, что любой человек способен продвигаться по пути к миру за пределами страдания.

Шон Муни

О Т   А В Т О Р А

По просьбе некоторых моих давних учеников из Юго-Восточной Азии я решился на этот проект — написать автобиографию. При этом я подумал, что книга должна содержать какие-то жизненные уроки: если уж рассказывать о своей жизни, то как сделать так, чтобы читатели смогли из этого что-то полезное почерпнуть? И в процессе размышлений, оглядываясь на прожитое, я понял, что и сам могу кое-что для себя прояснить. Что я на самом деле усвоил за эту жизнь и как именно это произошло? Кто или что были моими учителями? Замечал ли я все благословения, которые мне выпали? Испытывал ли должную благодарность за них? А как насчёт всех трудностей и испытаний — полностью ли я принял их как проявления каммы? Смог ли простить всех и вся? Как подсказывает название этой книги и как это переживает каждый человек в своей жизни, были и болезненные периоды, и очень радостные.

Хотя я настоятель монастыря и учитель, который проводит паломничества, ретриты и читает лекции по Дхамме онлайн, на самом деле я несколько более замкнутый человек, чем может показаться со стороны. Мне близки знакомые лица, душевная близость и та тёплая, почти семейная атмосфера, когда общаешься с людьми, — и при этом я много времени провожу в одиночестве. Таков общий тон моей жизни и жизни общины в монастыре, где я обычно живу, таков же тон многих моих наставлений.

У каждого монаха, каждой монахини и каждого практикующего есть свои скрытые склонности и предпочтения — только Будда полностью искоренил все черты характера, — а мне близко создавать тёплую, близкую, дружескую атмосферу. С этим же связано и качество обезоруживающей прямоты и честности — никаких секретов в семье, так сказать. Именно в таком ключе я писал эту автобиографию, что может показаться немного необычным для представителя консервативной традиции.

Я решил, что лучший для меня способ как для автора — это словно взять читателя за руку, включить его в число друзей, делиться сокровенным и провести вместе со мной по пути моей жизни. Надеюсь, что при таком подходе, когда в конце концов я окажусь на коленях и с уважением буду слушать наставления своего учителя, вы почувствуете, будто находитесь рядом со мной и слышите эти слова так, словно они обращены прямо к вам. Если мне удастся хорошо справиться с ролью рассказчика, то, надеюсь, именно так и получится — я хочу, чтобы вы ощущали себя включёнными, близкими, связанными с происходящим, чтобы получали эти наставления для себя и могли трактовать их так, как это подходит именно вашей жизни, где бы вы ни находились. Будда говорил: «Дар Дхаммы — высший дар». Именно в этом духе я щедро и открыто делюсь этими текстами — как искренний жест взаимности и благодарности за учение и учителей этой жизни.

Те, кто меня знает, уже в курсе, что я верю в правдивость, в то, чтобы быть откровенным, открытым и прозрачным. Правдивость — очень большая часть моего характера, и так было, сколько себя помню. Кого-то моя прямота иногда может задеть, хотя я никогда не ставлю целью кого-то оттолкнуть или обидеть — разные вещи находят отклик у людей разных культур, возрастов и этапов жизни и практики. С этим пониманием я и делюсь свободно; но, как часто говорят монахи в своих беседах о Дхамме, берите то, что полезно, а остальное оставляйте. Впрочем, по моему опыту преподавания, на каждого обиженного всегда найдётся несколько благодарных. Большинство буддийских практиков обладают здоровым аппетитом ко всем видам истины: личной, межличностной и в конечном счёте «безличной» истине.

С детства я всегда был очень откровенен в том, что считал правдой, — настолько, что иногда это проявлялось в спорах с родителями и учителями. Я никогда не спорил ради спора, но если не соглашался с кем-то или моя трактовка истины расходилась с чужой, об этом сразу становилось известно. Хотя это создавало трения и для меня, и для других, думаю, именно эта черта в значительной степени привела меня к учению Будды и к тому, чтобы сдаться ему. Потребность искать и чтить истину сделала возможным сменить страну, жить в другом климате, есть другую еду, завести других друзей — начать всё с нуля. Если правда и правдивость для тебя идеал, то, найдя то, что откликается этой жажде, ты готов на большие жертвы, чтобы это чтить.

Стоит отметить, что до того, как я стал монахом, я монахом не был. В своих текстах я старался описывать жизнь именно так, как её переживал: австралийским мальчиком, австралийским подростком, австралийским молодым человеком, а потом — новичком-монахом и младшим монахом в Таиланде. Думаю, это важно, потому что я хочу показать читателю: монахи — тоже люди. Они начинают как обычные существа, но выбирают принять вызов трудной тренировки, и именно эта тренировка в итоге позволяет развить прозрение, а также благородные и прекрасные качества.

В последующих главах я открыто пишу о трудностях, которые пережил в детстве и юности в отношениях с матерью и отцом. Я старался быть правдивым, справедливым и сострадательным, описывая эти вызовы, не обвиняя других в своих страданиях. Кому-то может показаться, что об этом и упоминать не стоило, но я уверен, что другие, у кого трудности с родителями были ещё тяжелее, смогут откликнуться. Надеюсь, читатели найдут в моей истории немного сочувствия и ободрения — увидев человека, который несмотря на (а может, отчасти и благодаря) эти трудные и болезненные переживания стал монахом и учителем, развив добрые и благие качества.

Написание этой автобиографии оказалось интересным и ценным опытом. Как бхиккху, для которого принцип «срединного пути» очень дорог, я постоянно осознавал, что любую историю можно рассказать по-разному. Можно просто опустить некрасивые моменты и переоценить вдохновляющие. Или, наоборот, переоценить трудные. Держа в уме срединный путь, в духе равновесия, справедливости и правдивости, я не всегда включал самые пиковые или самые тяжёлые моменты; скорее, старался передать общее ощущение того, как всё действительно было в тот или иной период моей жизни.

Эта книга охватывает ранние годы этой жизни — детство, юность и первые годы монашества — до двадцати шести лет. Если жизнь и время позволят, возможно, когда-нибудь появится вторая часть. Писать автобиографию в начале пятого десятка может показаться рано, но я рад, что сделал это скорее раньше, чем позже, — некоторые воспоминания уже начали понемногу угасать.

В процессе написания мне стало ещё яснее, сколько благословений сопровождало меня всю жизнь. С возрастом мы, надеюсь, обретаем более широкий взгляд на прожитое и видим, где могли быть справедливее, добрее, понимающими или прощающими по отношению к людям и ситуациям в прошлом. Я не всегда ценил те блага, что были рядом, но с возрастом и благодаря непрерывной буддийской практике приходит определённая мудрость — например, через созерцание каммы и культивирование прощения. Было радостью глубже осознать всю ту доброту, которая коснулась этой драгоценной человеческой жизни.

Я благодарен, что благодаря этой книге смог глубже соединиться с моей дорогой матерью. Пересматривая детство уже взрослым человеком, я смог отнестись к ней и к воспоминаниям о ней с новым взглядом — с большим состраданием и восхищением. Теперь, оглядываясь на трудности, я в основном чувствую благодарность: вижу, чему научился в тяжёлые времена и какую огромную доброту можно было разглядеть рядом с болью. Думаю, для людей вполне нормально какое-то время цепляться за обиды или самоправедный гнев — а потом бороться с прощением, — но умение искусно размышлять о трудных переживаниях прошлого может породить мудрость и сострадательное понимание.

Мне особенно понравилось вспоминать и делиться добротой моих учителей и другими значимыми благословениями, встреченными на пути этой жизни, — временем, проведённым в медитационных центрах, тренировочных монастырях, лесных обителях и в джунглях, и тем, чему я научился у этих людей и мест. Мне очень радостно поделиться более близким и личным взглядом на моих учителей — рассказывая о жизни и практике с такими монахами, как Аджан Сумедхо, Аджан Пасанно, Аджан Джаясаро и Аджан Анан.

Надеюсь, чтение об этих переживаниях станет для читателя упражнением в сангхануссати — воспоминании о благородных качествах Сангхи. Пусть и вы возрадуетесь своему невероятному счастью встретить учение Будды, ведь встреча с этими наставлениями и возможность практиковать — это как выиграть в самсарическую лотерею.

Будучи молодым монахом, я с удовольствием читал биографии великих мастеров медитации — Луанг Пор Мaна, Луанг Пор Тэйта, Аджана Ли Дхаммадхаро, мастера Сюй Юня — и заворожённо слушал, когда Аджан Джаясаро читал нам отрывки из жизни Аджана Ча. Эта автобиография задумана как своего рода мостик между этими великими, совершенными мастерами и более обычным практиком наших дней.

Моя история жизни не может сравниться с жизнями этих выдающихся монахов, но мир меняется быстро, и сегодняшние люди (особенно те, кому двадцать-тридцать лет) могут легче откликнуться на рассказ кого-то, кто ближе к ним по возрасту и опыту. Надеюсь, эта книга послужит примером жизни, посвящённой тренировке и дисциплинам, которым учил Будда, — жизни, закладывающей фундамент и развивающей качества для будущей, последней жизни, подобно жизням тех мастеров.

Читатели, не знакомые с моими наставлениями, быстро заметят, что у меня сильная, непоколебимая вера в прошлые жизни, перерождения, иные миры и существ в них. Это может показаться необычным или удивительным для монаха, родившегося и выросшего в Австралии — думаю, у меня было несколько недавних прошлых жизней в Азии! У меня всегда было интуитивное убеждение в этих вещах, и в следующих главах я описал некоторые детские переживания, которые ещё больше их подтвердили.

Стоит отметить, что я живу монахом в Таиланде уже очень давно — больше половины своей жизни — и много путешествовал по святым местам Индии и Китая. Здесь, в Азии, вера в перерождения, небесные миры и небесных существ — дело вполне обычное. Эти темы постоянно обсуждались Буддой и его монахами-учениками, как это зафиксировано в Сутта и Виная питаках, и они неотъемлемо вплетены в учение Дхаммы. Для многих из нас в Азии было бы странно их опускать, поэтому надеюсь, что любые сомневающиеся читатели хотя бы останутся открыты к возможности их существования.

Хочу отдельно поблагодарить нескольких человек, которые очень помогли мне в работе над этой книгой и сделали возможным её выход. Большое спасибо Аджану Паваро, мэ чи Эмили и Элизабет Статис-Роу за их добрую и щедрую помощь в редактуре и проверке текста. Аджану Кхеме — за помощь с графическим дизайном, Аджану Паньясири за перевод на русский язык. И отдельно мэ чи Эмили — за вёрстку и оформление цифровой версии издания.

Искренне надеюсь, что через написание и публикацию этой книги мне удастся передать глубину моей веры и убеждённости в буддийском учении и практике и тем сChangsамым вдохновить людей углубить свою собственную преданность и убеждённость. Вера в такое благо порождает энергию и радость — качества, которые нужны каждому. Делясь историей своей жизни, я надеюсь побудить читателей увидеть, что взращивание непоколебимого оптимизма на долгий срок — через множество жизней — на самом деле очень практично и полезно. С таким взглядом мы понимаем, что каждый искусный поступок и усилие имеют огромную ценность, и каждое доброе дело, каждый акт терпения обязательно принесут плод.

Мы можем ободриться, твёрдо убеждённые, что периоды, которые кажутся сухими и утомительными, непременно сменятся периодами вдохновения, роста и радости, — если мы старательно сеем причины. Посвящая себя развитию даны, силы и бхаваны (щедрости, нравственного поведения и развития ума), мы делаем свою жизнь всё лучше и лучше. Внешний мир может не становиться лучше — мир и правда сошёл с ума в наши дни, сформированный каммой восьми миллиардов людей, — но как личности, если вы следуете пути Будды, ваше собственное будущее становится всё светлее.

Когда жизнь тяжела и всё становится трудно, не сдавайтесь — просто продолжайте идти. Работайте усерднее и будьте последовательны. Этому я научился у своих учителей в этой жизни — и у родителей дома в Австралии, и у Аджанов в монастырях. А ещё — у своих собственных добрых усилий на протяжении десятилетий. Усилие приносит плоды: больше прозрений, более мудрый взгляд, меньше страданий, больше благополучия. Я могу это подтвердить на собственном опыте — и желаю того же вам.

Искренне надеюсь, что история этой жизни послужит для вас ободрением, где бы вы ни находились в своей жизни и практике. Пусть десять тысяч радостей и десять тысяч печалей вашей собственной жизни станут вашими учителями. Пусть вы «держите ум посередине» среди всех превратностей жизни, день за днём становясь мудрее, крепче и добрее. И наконец, пусть мы все неуклонно продвигаемся к освобождению ума.

Желаю Вам всех благ,

Аджан Ачало Бхиккху

От тьмы к свету

Когда начинаешь записывать историю своей жизни, трудно понять, с чего именно начать. Ведь перед твоей историей всегда есть другая история, а перед ней — ещё одна, и так до начала времён. Но история, которая непосредственно предшествует моей собственной, — это история моих родителей. Поэтому с должным уважением давайте начнём с них.

Сразу хочу предупредить: я назвал эту книгу «10 000 радостей, 10 000 печалей» не просто так. Нам придётся пройти через немало печалей в этих самсарических жизнях, прежде чем мы доберёмся до радостей. И всё же история о том, как человек идёт из тьмы к свету, всегда имеет ценность, потому что именно это в той или иной степени предстоит каждому из нас.

Думаю, было бы интересно начать с чего-то яркого, поэтому давайте начнём с моей мамы. Я недавно долго разговаривал с ней и наконец-то прояснил некоторые детали.

Анжела Мэри Смит родилась в Лондоне 31 мая 1939 года. В сентябре 1940-го, когда ей было чуть больше года, дома по обе стороны от их дома были разбомблены немецкой авиацией — это были первые дни Лондонского блица, страшных бомбёжек, которые продолжались пятьдесят семь дней подряд. Её старшая сестра Ширли была на два года старше, а младшие близняшки Мари и Клэр родились в подземном метро прямо посреди воздушного налёта. Хотя Анжеле было всего шестнадцать месяцев, она до сих пор хорошо помнит вой сирен и лучи прожекторов, шарящие по небу.

Мама говорила, что единственное чувство, которое она помнит из самого раннего детства, — это страх. Отец служил в Королевских ВВС и воевал, поэтому вокруг были только женщины и напуганные дети. Правительство эвакуировало людей из Лондона, и вскоре Анжела оказалась в новом доме в Манчестере, на Реддиш-Вейл-Роуд, напротив яблоневого сада.

Моя мама говорит, что у неё, по сути, и не было нормального детства. Как только она научилась ходить и говорить, её сразу начали привлекать к домашней работе. Её мама, Джесси, шотландка по происхождению, была занята с маленькими близняшками и часто отправляла маленькую Анжелу одну ловить двухэтажный автобус, чтобы съездить в магазин за продуктовыми карточками.

Хотя Ширли была старше, Анжела была на целую голову выше, поэтому мама считала её самой ответственной. Анжеле было страшно ходить одной. В то время в Лондоне орудовал знаменитый серийный убийца по прозвищу «Военный Потрошитель», который жестоко убил нескольких женщин. Хотя его уже поймали и казнили, истории о нём глубоко запали в душу женщинам и детям по всей Англии.

Если попытаться найти что-то хорошее в трудном детстве моей мамы, то можно сказать, что Анжела очень рано научилась быть самостоятельной, стойкой, смелой, полезной и трудолюбивой. И это было очень кстати, потому что впереди её ждали новые испытания.

Когда ей было восемь или девять лет (точный год она не помнит), семья эмигрировала в Австралию. Она хорошо помнит сильную морскую болезнь во время бесконечного десятинедельного плавания. Помнит и то, как египетский мужчина пытался её похитить во время прогулки по берегу Суэцкого канала. К счастью, капитан корабля заранее предупредил детей, чтобы они держались за руки цепочкой и не отставали. Мужчина схватил маленькую белокурую голубоглазую Анжелу за щиколотки и сильно дёрнул, но цепочка выдержала.

Детство моего отца в Австралии было не таким тяжёлым. Он родился в небольшом городке Иннисфейл в Северном Квинсленде, но вырос в ещё более маленьком городке Инглвуд на юге Квинсленда — в районе разведения скота и табачных плантаций, примерно в 250 километрах западнее Брисбена.

Его мама, Хелен, была австралийкой во втором поколении немецкого происхождения. Ей очень нравился живописный холм Мелтон-Хилл, и она назвала своего первенца в его честь — Мелтон Клендон Хансен. Родился он 31 июля 1937 года. Несмотря на такое солидное имя, все звали его просто Мел. У него была старшая сестра Лесли и две младшие — Дженис и Мэрилин.

С бабушкой по папиной линии я встречался всего несколько раз. Помню, что она была очень красивой женщиной — высокой, стройной, смуглой, с высокими скулами и правильными чертами лица.

Интересно, что мой дед, Лесли Хансен, тоже был военным лётчиком — в Королевских ВВС Австралии. Как и у мамы, у отца отец часто отсутствовал в раннем детстве из-за войны. Дед служил в Дарвине, где серьёзно опасались японского вторжения с севера. Его должность была скорее административной, чем боевой.

Отец рассказывал мне, как они с лучшим другом катались на велосипедах. Родители друга держали греческое кафе, где, по его словам, были самые лучшие шоколадные молочные коктейли. Он ставил ловушки на кроликов и рано утром, до школы, ездил по морозу проверять, что попалось. Кроликов отдавал маме на рагу.

В Австралии, особенно в Квинсленде, кролики считаются опасным инвазивным видом, их даже держать дома запрещено. Меня эти истории всегда ужасали — моё поколение не ходило ловить животных на еду, и я в детстве мог буквально расплакаться, если в фильме погибал зверь.

Отец говорил: «Не понимаю я тебя, приятель. В твоём возрасте я уже кроликов ловил!» А я всегда был чувствительным ребёнком.

Если посмотреть на светлые стороны ранней жизни отца, то, думаю, ему очень помогла природа вокруг Инглвуда. Много солнца, бескрайние просторы, безопасно — мальчишки могли свободно бегать по полям среди коров и кенгуру. Ещё там была запруда, где они купались.

О взаимоотношениях отца с дедом я слышал мало — видимо, это была болезненная тема. Папа говорил, что мама у него была очень хорошая — они с сёстрами прекрасно ладили, — а вот об отце почти не рассказывал.

После возвращения с войны дед стал городским клерком — главным администратором в местном совете. Он любил играть на скачках, слушал трансляции по радио. Когда проигрывал, становился злым и иногда, если мог поймать, жестоко бил отца тростью.

За всю свою жизнь я видел, что жизнь каждого человека — это смесь благословений и проклятий, в зависимости от его каммического багажа. С одной стороны, отец бил сына, с другой — мама и сёстры были тёплыми, любящими и добрыми.

Несмотря на редкие вспышки жестокости, дед заплатил немалые деньги, чтобы отдать сына в лучшую частную школу Квинсленда. Поскольку в их районе не было средней школы, в двенадцать лет Мела отправили в пансион в Брисбене. Скорее всего, это было к лучшему, учитывая обстановку дома, хотя и там не обошлось без порки — телесные наказания в пансионах тогда были в порядке вещей.

Учась в Грамматической школе при англиканской церкви в Восточном Брисбене, отец получил отличное образование. Он жаловался, что порции еды в столовой были одинаковыми для всех. А он был выше большинства мальчиков и очень спортивным — плавал и играл в регби, — поэтому постоянно хотел есть. (Именно поэтому потом всю жизнь у него были очень обильные ужины!)

Он хорошо учился и много запоминал. Даже много лет спустя, когда я был подростком, мы по вечерам всей семьёй смотрели телевизор, и отец правильно отвечал почти на девяносто процентов вопросов в викторинах. Родители часто жаловались на нехватку денег, и меня ужасно раздражало, что он не идёт на передачу «Распродажа века» и не выиграет кучу денег или новую машину! Я был уверен, что он победит, но он говорил, что боится проиграть на всю страну.

В отличие от отца, маме в этом плане повезло меньше. Неудивительно, что вскоре после переезда в Австралию брак её родителей распался. Анжеле было около девяти лет. Наверное, сказалось и то, что они потеряли дом во время войны, и переезд в новую страну, и поиск работы, и психологические травмы отца после войны. Я никогда не видел деда по маминой линии и даже не знаю его имени — мама называла его просто «папа».

Однажды, через несколько месяцев после приезда в Австралию, бабушка сказала четырём дочерям, что они едут на приятные каникулы. Вместо этого она отвезла их в приют Святого Винсента в Нуджи — пригороде Брисбена — и оставила там.

Это был католический сиротский приют, которым управляли сёстры милосердия. Наверное, бабушка надеялась, что монахини будут добры к её детям. К сожалению, они такими не были. Если это и были «каникулы», то каникулы в аду. Сёстры совсем не были милосердными.

Со стороны кажется, что бабушка совершила нечто ужасное. Но, возможно, у неё просто не было другого выхода. Мама не могла рассказать много подробностей — она никогда не спрашивала мать о разводе и о причинах, по которым та оставила их в приюте. Меня поражает, что мама никогда об этом не спрашивала. Когда я спросил её об этом, она ответила, что в те времена дети не смели прямо задавать родителям неудобные вопросы.

Пенсия для одиноких матерей в Австралии только недавно появилась, и многие категории матерей её не получали. Если женщина уходила от мужа, она часто оставалась без помощи. Видимо, одной поднимать четырёх девочек в новой стране было просто невыносимо тяжело.

Когда мама снова увидела свою мать (уже после того, как покинула приют), у Джесси уже был новый муж, и она сменила имя на Патрицию. О прежнем муже больше не говорили.

Мама рассказывала о ледяном холоде без обуви и носков, холодных душах, тонких одеялах и плохой еде с мухами и кусочками краски. Но самое страшное были наказания: порка кожаными ремнями, запирание в холодном тёмном подвале с крысами без еды и воды — иногда на несколько дней. Если кто-то пытался убежать, спускали собак. Это звучит как сюжет ужасного фильма, но, к сожалению, всё это было реальностью.

Позже проводились государственные расследования случаев жестокого обращения с детьми в таких приютах. Было установлено, что в приюте Святого Винсента дети действительно подвергались насилию. В итоге всем, кто жил там в определённые годы, выплатили компенсацию. Мама тоже получила небольшую сумму. Деньги для неё особого значения не имели, но официальное извинение от премьер-министра и признание факта насилия ей помогли в исцелении.

Это была одна из тех трагических ситуаций, когда дети, выросшие в жестокой системе, сами становились воспитателями и повторяли (а иногда и усугубляли) то насилие, которое пережили сами. «Заключённые управляли тюрьмой» — так называют такое межпоколенческое институциональное насилие.

Мама специально не рассказывала нам, своим детям, о том, что пережила в приюте, пока нам не исполнилось около пятнадцати лет. Она не хотела, чтобы её тяжёлое детство омрачило и наше. Я благодарен ей за это.

Из-за опыта насилия от католических монахинь у мамы и телесных наказаний от англиканских братьев в школе у отца, наши родители вообще не пускали нас на уроки религии и в церковь. Конечно, есть много добрых христиан, но мои родители встречались совсем с другими. Они не хотели рисковать. Я был в церкви всего два раза в жизни — на свадьбах. Родители говорили: когда вырастете, сами выберете религию, если захотите. (В итоге это вышло довольно интересно.) При этом мы отмечали Пасху шоколадными яйцами и горячими булочками, а на Рождество ставили ёлку и дарили подарки.

Все дети в той или иной степени наследуют внутренних демонов своих родителей. Нам было видно, что Анжела иногда замыкается в себе, а иногда бывают тяжёлые дни, когда она вдруг срывалась. Мел тоже плохо умел говорить по душам. Если бы это было в более позднее время, мама, наверное, сходила бы к психологу и получила большую помощь. Я очень жалею, что этого не было — и для неё, и для отца, хотя он бы никогда не согласился.

Отсутствие тёплых, любящих отцовских фигур в детстве обоих родителей, побои, чувство брошенности и бессмысленные наказания — всё это сильно на них повлияло. И всё же они стали трудолюбивыми, законопослушными, ответственными и полезными людьми. Они были хорошими людьми — со своими трудностями, как и большинство.

Я часто чувствовал, что в нашем доме довольно холодная атмосфера. Будучи чувствительным ребёнком, я глубоко переживал недостаток тепла и отсутствие глубоких, душевных разговоров с родителями в детстве и юности. Примерно к двадцати пяти годам, когда у меня уже появилась взрослая зрелость, я понял: у моих родителей в подростковом возрасте не было мудрых, тёплых наставников. Они оба выросли в учреждениях, где не было любящих, родительских фигур. Их никто не научил вести душевные разговоры, проявлять эмпатию и глубокую заботу — потому что они сами этого никогда не испытывали. Это был язык, которого они просто не знали. Мои ожидания большей любви и близости, хотя и понятные, были нереалистичными. Они делали всё, что могли, с теми навыками, которые у них были, и сделали гораздо лучше, чем те примеры, которые видели сами.

Ради справедливости нужно сказать, что родители в значительной степени компенсировали свою психологическую «необразованность» тем, что искренне старались устраивать нам приятные семейные поездки. Каждый год — длинные поездки в Брисбен на Королевскую пасхальную выставку, кататься на аттракционах и есть вредную еду. Прогулки по тропическим лесам в национальных парках, еженедельные поездки на пляж во время длинного лета. Папа любил ловить волны с сыновьями, а мама с улыбкой раздавала наше традиционное воскресное «пляжное» меню: горячие бутерброды с чипсами и кетчупом, кока-колу в пластиковых стаканчиках и кремовые булочки на десерт. Мы, может, и не разговаривали глубоко, но мы были семьёй, которая делала вещи вместе. Это был их способ создавать семейное тепло и единство.

Сейчас, оглядываясь назад, я чувствую благодарность за те хорошие части своего воспитания и искренне восхищаюсь, как хорошо мои родители всё держали вместе. Отец приносил каждую зарплату и отдавал маме на хозяйство и планирование бюджета. Мама готовила, убирала дом, стирала, сушила и гладила одежду. По выходным они оба занимались ремонтом дома. В этом плане у нас была стабильность, надёжность, безопасность — то, чего сегодня не хватает миллионам детей. Они были ответственными и добросовестными родителями. Да, с травмами из своего детства, но моральными и надёжными. У них была хорошая трудовая этика, и они были способны на многое — а дети учатся этому, просто наблюдая.

Я читал свидетельства других детей, которые жили в том же приюте, что и моя мама. Многие из них страдают гораздо более серьёзными психологическими проблемами и сильными зависимостями. Я уверен, что маму тоже сильно обижали, но думаю, что тёплые отношения с её собственной матерью в первые девять лет жизни дали ей более крепкий фундамент и большую внутреннюю силу, чем тем детям, которые попали в приют совсем маленькими. Кроме того, ей повезло довольно рано выйти замуж за хорошего, сильного, надёжного и верного человека, который стал для неё серьёзной опорой в жизни.

Когда маме было около пятнадцати лет, после шести лет в приюте, бабушка наконец забрала четырёх дочерей из Святого Винсента. Они стали жить с ней и её новым мужем в Калундре — небольшом рыбацком городке на Солнечном побережье Квинсленда.

Хотя мама научилась читать, писать и считать, аттестата о среднем образовании она так и не получила. Это сильно осложняло жизнь многим, кто выходил из таких учреждений, и многие попадали в замкнутый круг бедности. Но мама была явно очень умной, наблюдательной, любознательной и инициативной девушкой. Это было заметно даже мне в детстве — она прекрасно справлялась с готовкой, уборкой, садом, шитьём, ремонтом дома и многим другим.

В шестнадцать лет она начала учиться на парикмахера, ей это нравилось, но отчим создал проблемы с документами, и ученичество сорвалось. Однако её стойкость быстро помогла — она нашла работу продавщицей в женском бутике на главной улице. Через эту работу она познакомилась с другими девушками своего возраста и узнала о больших возможностях в Брисбене.

В 1957 году, в восемнадцать лет, почувствовав желание расширить горизонты, Анжела переехала из тихого рыбацкого Калундры в Брисбен. Сначала жила в хостеле, потом сняла квартиру с тремя новыми подругами. Быстро нашла работу в бутике на Квин-стрит — главной торговой улице города. Бутик «Marcia Gowns» специализировался на вечерних платьях, платьях для дебютанток и свадебных нарядах. Она работала помощницей и одновременно моделью для клиентов.

С её светлыми волосами, голубыми глазами, тонкой талией и красивой фигурой владельцы быстро разглядели в ней потенциал модели и отправили в школу этикета. Там она училась, какими приборами пользоваться за обедом, носить шёлковые перчатки, держать голову с достоинством, ходить по лестнице на каблуках и многому другому.

Анжеле хотелось большей независимости и новых знакомств. Она заметила стильных билетёрш, которые заходили в то же здание, где она училась этикету. Однажды она нарядилась и пошла к менеджеру кинотеатра «Vogue Theatrette». Он посмотрел на хорошо одетую, воспитанную Анжелу и сразу дал ей работу.

Я спросил маму, почему она хотела стать билетёршей. Она ответила, что в те времена модели, стюардессы и билетёрши считались самой крутой, «своей» компанией. Ей тоже хотелось быть крутой.

Тем временем отец моего отца, Лесли, внезапно умер от кровоизлияния в мозг в пятьдесят два года (в моём нынешнем возрасте!). Просто упал и умер. Кажется, отец в тот момент учился в последнем классе школы. Ещё до смерти дед заранее оплатил сыну обучение на бухгалтера в колледже Брисбена, но, как ни странно, отец так и не пошёл учиться.

Когда я спросил маму, почему папа не продолжил учёбу, она сказала, что он хотел в свободное время пить пиво, играть в снукер и футбол с друзьями — а для этого нужна была зарплата.

Он хорошо учился, хорошо работал и отлично играл в регби. Был дисциплинированным человеком, но просто не хотел больше сидеть в классе. С хорошими оценками из престижной школы он легко устроился клерком в бухгалтерский отдел компании General Motors-Holden в Фортьюд-Вэлли.

Мел также играл за местную команду высшей лиги «Фортитьюд-Вэлли Дайхардс». В те времена даже лучшие игроки получали очень мало и все работали полный день. Тренировки были по вторникам и четвергам, игры — по воскресеньям.

В то время в Брисбене был очень популярный танцевальный зал «Cloudland». Он славился своим пружинящим деревянным полом и был самым большим в стране — мог вместить до тысячи пар. Там выступали и рок-группы — в 1958 году там играл Бадди Холли.

Анжела ходила в «Cloudland» по субботам со своими крутыми подругами-билетёршами, а Мел — с коллегами и ребятами из команды. Это было время джайва, свинга и твиста под звуки саксофонов, труб, электрогитар. Были даже байкеры в кожаных куртках — «боджи», предшественники панков. Их девушек называли «виджи». (Представьте эстетику фильма «Бриолин».) Мои родители никогда не были панками, но очень любили хорошую музыку и танцы.

В одну из субботних вечеров Анжела стояла в стороне с подругой, когда через весь зал к ним направился высокий, стройный, тёмный и очень красивый парень. Подруга начала восторженно шептать: «О боже! Это же Мел Хансен, футболист из «Вэлли»! Он идёт к нам!»

Мама никогда не интересовалась футболом и впервые слышала это имя, но Мел полностью проигнорировал восторженную подругу и пригласил танцевать именно Анжелу. И они танцевали.

Если коротко: было ухаживание, помолвка и свадьба. Мама Мела, Хелен, одобрила Анжелу, а сёстры её просто обожали. После свадьбы отец настоял, чтобы Анжела ушла с работы билетёрши, потому что там была сменная работа.

Когда я спросил маму, как она к этому отнеслась, она ответила: «Ну, в те времена было «любить, чтить и слушаться» — и вся эта ерунда!»

«Но ты его любила?» — спросил я.

«Да, любила».

Мои родители сразу после помолвки, 19 и 21 год

Анжела устроилась продавать ленты и кружева в здании универмага «McWhirters», но вскоре, по её собственным словам, оказалась «босиком и беременной на кухне». Она родила первого сына Джонатана (его звали Джон). Через два года — дочь Дианну, ещё через два — Джейн.

Мел не хотел всю жизнь быть клерком и не хотел возвращаться в школу, поэтому решил открыть своё дело. Вскоре после рождения меня и моего брата-близнеца Троя папа устроился продавцом в автосалон Holden на Золотом Берегу. Родители переехали туда из Брисбена. Мел освоил профессию, они взяли ипотеку, купили дом, по выходным его ремонтировали, потом продали с прибылью. И так несколько раз. Папа работал полный день в автосалоне, мама — полный день растила пятерых детей, и при этом по выходным они вместе занимались ремонтом.

После нескольких таких операций отец накопил достаточно денег, чтобы купить собственный автосалон в маленьком городке Маллумбимби на севере Нового Южного Уэльса. Так появился автосалон «Мел Хансен Холден».

Какое-то время мы жили в маленьком съёмном двухкомнатном доме у железной дороги, пока копили на строительство большого собственного дома. На деньги от бизнеса они построили дом в новом районе Оушен-Шорс. Когда мне было три года, Мел, Анжела и мы шестеро детей переехали в новый дом в Оушен-Шорс.

Мои первые воспоминания о родителях начинаются с того времени, когда папе было тридцать восемь, а маме — тридцать шесть. Они были уже не молодыми, но и не старыми. Старший брат Джон — пятнадцать лет, Дианна — тринадцать, Джейн — одиннадцать, мы с Троем — три года, а младший брат Крейг — полтора года. Представляете: трое подростков и трое малышей под одной крышей одновременно!

Мама очень хотела четвёртого ребёнка после того, как у неё был мертворождённый. Когда она наконец забеременела, оказалось, что это близнецы! Говорят, когда она узнала результат УЗИ, пришла домой, легла в кровать и расплакалась. А папа и старший брат плакали от радости. Позже, принимая раннюю и не очень надёжную версию противозачаточных таблеток, мама забеременела нашим младшим братом Крейгом.

Трой (7), Крейг (5) и Бретт (7)

С тех пор как мы уже упомянули «любить, чтить и слушаться», стоит сказать и про «пока смерть не разлучит нас». Как я уже говорил, у обоих родителей были сложности с общением, поэтому время от времени копилось напряжение, которое выливалось в ссоры. Обычно мама перечисляла отцу все случаи, когда он её подвёл, и говорила, как она из-за этого несчастна. В такие моменты я иногда даже хотел, чтобы они развелись.

Но когда я жаловался, отец спокойно говорил: «Да всё с ней будет нормально через пару дней, приятель. Пройдёт, вот увидишь». И действительно проходило.

Когда все шестеро детей разъехались, родители стали гораздо ближе друг к другу, и я с радостью отмечаю, что с возрастом они стали счастливее. Мама немного научилась психологии и умению разговаривать по душам, смотря ток-шоу вроде «Шоу Фила Донахью», пока гладила бельё. Отец — из фильмов и программ текущих событий.

Сейчас в наших разговорах с восьмидесятипятилетней мамой появилось настоящее тепло и связь. Мы оба за эти годы проделали большой путь. Без стресса от детей и ипотеки родители в старости стали настоящими друзьями. Их речь стала мягче. Они вместе гуляли по пляжу, заботились друг о друге, ходили вместе к врачам и напоминали друг другу про лекарства.

Я стыжусь своей прежней нетерпимости к ним и теперь восхищаюсь той глубокой преданностью, которую они сохраняли друг к другу десятилетиями. Их терпение и способность прощать в долгом браке вызывают уважение. Австралия — огромная страна, дети разъехались в разные стороны из-за работы и своих семей, и Мелу с Анжелой действительно нужно было опираться друг на друга. И они опирались.

Как монах, я обычно приезжал к родителям на неделю раз в два года. Около десяти лет назад по какой-то удивительной синхронистичности я оказался с ними в кабинете врача, когда они получили результаты МРТ. У отца обнаружили неоперабельную злокачественную опухоль в лёгком. В этом не было ничего удивительного — он выкуривал пачку сигарет в день в течение сорока лет и бросил только около шестидесяти.

Врач сказал, что химиотерапия замедлит рост опухоли и даст дополнительное время, но, скорее всего, она снова начнёт расти. Отец прошёл химию, и это действительно дало ему несколько дополнительных лет. Было интересно наблюдать, как он относился к болезни. Он никогда не говорил «рак», а называл это «та штука в моём лёгком».

Мне казалось, что оба родителя находились в отрицании того, что эта опухоль — смертный приговор. Я в тот день в кабинете врача почувствовал сильный удар. Меня раздражало, что они не признают, что папа скоро уйдёт и ему нужно готовиться внутренне. Но их стоицизм и упорство имели и положительный эффект: Мел оставался дома, сам ел, мылся и ходил в туалет почти до самого конца — до последних десяти дней.

Когда его всё-таки перевели в хоспис в километре от дома, он сказал моему брату Крейгу: «Приятель, кажется, я не выберусь».

Брат ответил: «Нет, папа, не выберешься».

Тогда отец сказал: «Больше всего меня огорчает, что я оставляю маму одну». Эта фраза показала глубину его любви и ответственности.

Брат пообещал: «Мы присмотрим за ней, папа». Отец ответил: «Спасибо, приятель».

Через несколько дней после этого разговора мама проснулась среди ночи около часа. Быстро оделась и вышла из дома. Моя старшая сестра Джейн, которая приехала помочь, услышала её и спросила: «Мам, ты куда?»

Анжела ответила: «Иду к твоему отцу».

Джейн хотела отвезти её, но мама сказала, что хочет пойти одна пешком.

Она пришла в хоспис одна, глубокой ночью, села у кровати мужа, тихо взяла его за руку. Через несколько минут он тихо ушёл. Она держала его за руку, когда он сделал последний вдох и покинул этот мир. Она чувствовала, что сдержала свои брачные обеты — «пока смерть не разлучит нас».

Мел был первой любовью Анжелы, а Анжела — первой любовью Мела. Они прожили в браке пятьдесят семь лет.

Когда я разговаривал с мамой несколько дней назад, ей было восемьдесят пять. Она только что успешно прошла обязательный тест на вождение для людей её возраста в Австралии. Просила меня подумать о ней в день экзамена. На тесте она была в браслете, который я ей когда-то благословил. Почти каждый день она выгуливает золотистого ретривера моей сестры Джейн — минимум пять километров. Сама ходит за покупками, готовит и живёт одна, без посторонней помощи. Всё это — предмет её гордости.

Мои родители были «алмазами в необработанном виде». Я буду писать честно и открыто и о хорошем, и о плохом, что было в моём детстве и юности. Но они были алмазами. Анжела остаётся им и по сей день.

Ранние годы (3–10 лет)

Я родился 4 июня 1972 года в 5:50 утра в больнице Принцессы Александры в Брисбене, штат Квинсленд. Мои трое старших братьев и сестёр были на восемь–двенадцать лет старше меня. Хотя моё появление не было случайностью — мама очень хотела четвёртого ребёнка после того, как несколько лет назад у неё родился мёртвый малыш, — близнецы точно не входили в планы.

Я, Бретт Мелтон Хансен, появился на свет первым из двух мальчиков, на двадцать минут раньше своего брата Троя Дональда Хансена. До сих пор не понимаю, как близнецы решают, кто выйдет первым в этот мир, но, кажется, Трой обижается на меня за это до сих пор! Моё среднее имя — Мелтон — я получил в честь отца, а среднее имя Троя — в честь лучшего друга отца.

В момент нашего рождения родители жили в Брисбене, но позже переехали на пару часов езды к югу. Они несколько раз меняли дома — ремонтировали их и продавали с прибылью, — пока мы наконец не обосновались в районе Оушен-Шорс, где и начинаются мои первые осознанные воспоминания.

Прежде чем рассказывать о конкретных событиях раннего детства, хочу немного рассказать о том месте, где мы жили. Оушен-Шорс в регионе Байрон на крайнем северо-востоке Нового Южного Уэльса — место довольно интересное. Это был новый жилой район с красивыми широкими гладкими дорогами и отличной ливнёвкой, но в те годы там почти никто не жил! Посреди района находилось поле для гольфа на восемнадцать лунок, совсем рядом с нашим домом.

Когда я катался на трёхколёсном велосипеде (а позже на самокате или BMX), то видел далеко слева дома семей Лум и Кроуфорд, а далеко справа — дом Макдональдов. Большинство участков тогда пустовало, поэтому для маленьких мальчишек это было просто райское и безопасное место для катания на велосипедах. До океана было совсем недалеко, но чтобы добраться до пляжа, нужно было десять минут объезжать вокруг эстуария.

Наш любимый местный пляж назывался Нью-Брайтон. Он совсем не походил на английский Брайтон — никаких домов и магазинов рядом, и каждый раз, когда мы туда приезжали, огромный пляж длиной в несколько километров был полностью в нашем распоряжении. Погода почти всегда стояла потрясающая: ярко-синее небо, тёмно-синее море, лёгкий бриз и приятная температура. Это было настоящее детское царство. Песок был белый, очень мягкий, богатый кремнезёмом и при ходьбе поскрипывал. Волны отлично подходили для бодисёрфинга. Если посмотреть направо, на горизонте был виден мыс Байрон — самая восточная точка Австралийского континента.

На пляже Нью-Брайтон не было ни сетей от акул, ни спасателей, но нас это особенно не беспокоило. Мы просто верили, что всё будет хорошо, и нам, к счастью, везло. Хотя мы знали и печальные истории: сёстры знали серфера, которого убили акулы у Байрона, а во время помолвки моих родителей они выскочили из воды после сигнала об акуле и видели, как на носилках уносят бледное обескровленное тело. Мы понимали, что такое возможно, но всё равно рисковали.

Мы научились определять сильное течение или боковую тягу по тому, как разбиваются волны. Мы шли вдоль берега, сколько нужно, пока не находили место, где волны хорошие и купаться безопасно. Нас учили: если попал в тягу — не плыви против неё, а двигайся по диагонали к берегу. Придётся проплыть дальше, но с меньшими усилиями. Выбравшись из течения, уже можно плыть прямо к берегу.

Оушен-Шорс и Нью-Брайтон звучат современно и по-английски, но мы жили недалеко от множества маленьких городков с традиционными аборигенскими названиями. Посёлок Биллинуджел находился всего в километре от нашего дома. Каждый год день рождения старушки Ма Ринг — почти столетней хозяйки местной пивной — был большим событием, о котором даже писали в местных новостях. Мурвиллумба находился в получасе езды по красивым дорогам через тропический лес.

Маллумбимби был в двадцати минутах езды — там мы с Троем ходили в детский сад. А когда мне было четыре года, отец продал свой автосалон Holden в Маллумбимби и построил более крупный салон Toyota в Баллине, примерно в сорока минутах езды к югу от Оушен-Шорс.

Если оглянуться назад, в раннем детстве мы жили в «начинающем» районе, окружённом потрясающе красивой, почти нетронутой природой, среди названий, напоминающих о коренных народах, которые жили здесь раньше. (Сейчас этот район сильно застроен и пересечён четырёхполосными шоссе.)

Сложно выделить самое первое воспоминание из этой жизни. Несколько эпизодов крутятся в голове, и все они примерно с трёхлетнего возраста — именно тогда начинаются осознанные воспоминания. Самые ранние — это игры с братом-близнецом Троем и младшим братом Крейгом, когда мы все ещё были в подгузниках. Когда мама нас звала, она всегда звала всех троих сразу. Поэтому мои первые воспоминания — это ощущение, что мы «Бретт, Трой и Крейг» — единая команда.

Ещё помню, как я крутил вверх дном крышки от кастрюль по плиточному полу на кухне у маминых ног. Она разрешала мне это недолго, пока грохот не становился невыносимым. Иногда она отвлекала меня остатками теста от пирога или печенья в миске. Я соскребал липкое тесто и облизывал пальцы.

Мама однажды сказала, что научилась примерно понимать, чем занимаются её трое малышей, по звукам — или по их отсутствию. Она всегда держала одно ухо открытым, пока убирала или готовила на кухне, и прислушивалась к тому, что происходит в комнате с телевизором, где нас обычно «загоняли». Весёлая тарабарщина и болтовня — нормально. Небольшая ссора — тоже нормально. Громкий плач — уже проблема. А больше всего она боялась затянувшейся тишины.

Однажды, когда тишина слишком затянулась, она зашла в комнату и увидела, что телевизор тихонько повален на пол. Задняя крышка снята, провода, лампы и всякие детали аккуратно вытащены и разложены вокруг. То, что мы трое очаровательных сорванцов в тот раз не ударились током, — настоящее чудо. Мама прервала тишину громким криком ужаса.

Я сам этот момент не помню, но подозреваю, что пытался найти внутри телевизора персонажей «Улицы Сезам» и других мультиков. В детской голове они ведь действительно жили внутри этого ящика.

Одно я помню очень ясно — появление нового цветного телевизора. Мне было около трёх лет, значит, это 1975 год. Когда включили новый «ящик для идиотов», как называла его бабушка, я был искренне потрясён, увидев, что Кермит — на самом деле зелёный, Гровер — синий, Большая Птица — жёлтая, а мистер Снаффлупагус — коричневый! Много лет я думал, что они все просто разных оттенков серого.

Ещё одно раннее воспоминание того периода — как мы с Троем тихонько перелезали через оцинкованный сетчатый забор на заднем дворе, чтобы исследовать озеро прямо за нашим домом. Помню это, наверное, из-за боли — нужно было сильно зажимать проволоку между большим и вторым пальцем ноги, медленно подтягиваться, потом переваливаться и спускаться тем же способом. Пальцы между ног сильно болели, но это нас никогда не останавливало.

Крейг, который был на полтора года младше, ещё не умел самостоятельно перелезать и смотрел на нас сквозь забор с большим любопытством. А через некоторое время появлялась мама — «шериф» — и начинались крики и ругань. Много лет спустя она призналась, что втайне восхищалась тем, как трое малышей могли так слаженно и тихо устроить такой акробатический побег. Когда старшие — Джон, Диана и Джейн — возвращались из школы, присматривать за нами становилось легче.

Детство — время сплошной путаницы: пытаешься понять, что можно, а что нельзя, что смешно, а что нет. Однажды, когда в гости приехала мамина мама, я решил попробовать её тальк, который она оставила в ванной. Меня так впечатлила его шелковистая белизна и свежий запах, что я полностью обсыпал им себя с головы до ног.

Братья увидели это и тоже захотели. В итоге я обсыпал и их — мы вытряхнули всю баночку! В тот раз все решили, что это очень смешно, и нас даже не отшлёпали. Более того, сделали поляроидный снимок на память. Хотя бывали и другие случаи, когда я думал, что очень смешно, а мама так не считала — и тогда я получал ложкой по попе.

Бретт, Крейг и Трой покрыты тальком

В это же время я помню, как просыпался под звуки игры моей старшей сестры Дианны на пианино. Она всегда играла одну из трёх вещей: «К Элизе» Бетховена, «Палочки» или тему из фильма «История любви». Мне никогда не надоедало. Я считал настоящим волшебством, что Дианна может заставить этот инструмент издавать музыку. Там ещё были рулоны с классикой — Бетховен, Моцарт. Мы, мальчишки, обожали, как клавиши сами двигались, будто духи великих композиторов невидимо играют в гостиной.

В моём раннем детстве было много музыки. До сих пор я лучше всего учусь через слушание и зрительные образы, а не через чтение. Поэтому песни тех лет помню очень ярко. Папа часто ставил Тома Джонса и Нила Даймонда. Позже — The Beatles, Кэт Стивенс и любовные песни Элвиса. Сёстры слушали Дэвида Боуи и новозеландскую группу Split Enz. Часто звучали B-52s с «Рок-лобстер», «Горячая августовская ночь», «Зигги Стардаст» и «Люби меня нежно». Всё это было саундтреком моего раннего детства.

Мы втроём с братьями по воскресеньям вечером смотрели передачу «Каунтдаун» вместе со старшими подростками-сиблингами. Там показывали интервью и выступления новых рок- и поп-групп, а также клипы на текущие хиты австралийского топ-10. Это было что-то вроде предшественника «Эм-Ти-Ви». Вся семья смотрела шоу талантов «Юные таланты» и «Донни и Мари».

Просмотр телевизора всей семьёй был важным ритуалом в семидесятые и восьмидесятые. Мама и папа сидели в креслах, Джон, Дианна и Джейн — на пуфах, а мы трое — на ковре, прислонившись к пуфу. В Австралии тогда было всего три-четыре телеканала. Не было смартфонов, планшетов, «Нетфликс» и «Ютуб»! Мы смотрели телепрограмму в воскресной газете и всей семьёй выбирали, что смотреть.

Мамина готовка была вдохновлена традиционной английской кухней — «кухней матери-родины». Обычно на ужин — мясо и три вида овощей с горячим десертом. Типичные блюда: солонина с белым соусом, свиные отбивные с яблочным соусом, стейк или сосиски в луковом соусе, жареная баранина, говядина или курица. Всё это подавалось с картофельным пюре, морковью, горошком или фасолью. К ростбифу — запечённая тыква и картошка. На столе всегда стояли приправы: соль, перец, вустерский соус, мятный соус и кетчуп.

Несколько лет, когда у родителей было относительно хорошо с деньгами, мы по пятницам ходили есть вне дома. Иногда в мексиканский ресторан «Мексиканский Мик» в Байрон-Бэй, иногда в «Пицца Хат» на Киру-Бич. Я предпочитал «Пицца Хат», потому что запах кукурузных тако в «Мексиканском Мике» мне казался просто невыносимым. В «Пицца Хат» был шведский стол с салатами — мы наедались пиццей, чесночным хлебом, салатом и колой.

По субботам папа жарил барбекю на заднем дворе, чтобы дать маме отдохнуть. В такие вечера мама готовила только простой салат. По воскресеньям обычно были запечённые бобы на тостах и доедали остатки за неделю.

Мел, Джон, Джейн, Трой, Крейг, Анжела, Бретт и Диана, 1976

Поскольку мы жили в довольно отдалённом районе, мама ездила за продуктами за полчаса в Твид-Хедс. Перед большим шопингом мы всегда заезжали в кофейню с пончиками у парковки. Запах свежих пончиков в коричной сахарной пудре был просто головокружительным. Мама пила капучино, а мы, мальчишки, получали по пончику.

Это были семидесятые — ремни безопасности и детские кресла в машинах ещё не использовали. Я очень любил лежать на полу за водительским сиденьем: одно колено упирается в сиденье, другое — в заднее, а голова лежит на выпуклости заднего моста. Гул и шорох дороги внизу успокаивал, вибрация была как массаж. По радио на средних волнах играли хиты семидесятых. Я помню смешанный плейлист: Boney M, Джон Денвер, Дионн Уорвик, Fleetwood Mac. Верхушки деревьев проносились быстро, а облака двигались медленно — это бесконечно завораживало меня с моей позиции на полу машины.

Сейчас, когда я ростом 192 сантиметра, мне кажется невероятным, что я когда-то помещался в таком маленьком пространстве! Не знаю почему, но это, пожалуй, моё самое счастливое воспоминание раннего детства. Я обожал эти поездки за покупками из своего уютного уголка на полу, под музыку, с пролетающими деревьями и облаками и горячим коричным пончиком, который ждал меня в торговом центре!

Помню, как отец иногда играл в гольф со старшим братом, когда мне было четыре-пять лет. Вместо того чтобы ехать к клубу и играть все восемнадцать лунок, они шли коротким путём прямо с нашего участка на поле и играли только последние девять. Папа спрашивал, хочу ли я с ними. Обычно мы с братьями шли вместе.

У нас было соглашение: если мы найдём мячи для гольфа в прудах, болотах или высокой траве, отец даст нам деньги. На них мы могли купить рулончик леденцов «Лайф Сейверс» или коробочку «Тик-Так». Обычно мы находили один-два мяча, но если не везло, мы тихонько вытаскивали мяч из папиной сумки, делали вид, что нашли, и продавали ему его же собственный мяч!

У меня есть ужасное подозрение, что именно я придумал этот «план Б» и чаще всего его исполнял. Девять лунок плюс дорога домой — это очень далеко для пятилетних ног, и мой маленький мозг решил, что сахар в такой ситуации просто необходим.

На поле для гольфа было много интересного. Когда мы искали мячи в прудах, я любил вставать на колени, нюхать и разглядывать фиолетовые кувшинки у края. Меня завораживало, как листья и цветы поднимаются из воды и при этом остаются сухими. Я подолгу смотрел на бутоны под водой и наблюдал, как пчёлы собирают пыльцу с жёлтых тычинок. Особенно прекрасен был запах ранним утром.

Было интересно смотреть, как маленькие рыбки-гуппи щиплют поверхность воды. По прудам ходили белые цапли на длинных ногах, летали и кричали вороны, кулики, попугаи, какаду, кукабарры и розовые какаду. Но больше всего я любил фиолетовые кувшинки — и их запах, и их вид.

Если было зимой, колени брюк промокали от росы, а рука потом долго оставалась холодной после того, как я доставал мяч из пруда. Помню пар от нашего дыхания. Но зимы в Северном Новом Южном Уэльсе были короткими, а весна, лето и осень — длинными.

Поскольку у нас было около восьми месяцев в году солнечной погоды с температурой от 15 до 25 градусов — возможно, лучший климат в стране, — у меня сформировалось несколько искажённое представление о том, какой «правильной» должна быть погода!

Ещё одно раннее сознательное воспоминание — как иногда у отца «вылетал» диск в спине после гольфа. Ему приходилось много лежать и ползать по дому несколько дней. Нам, детям, это казалось весёлым — папа дома ползает по ковру. Я просил залезть ему на спину и покататься, как на лошадке. Он какое-то время соглашался, пока прыжки, «но-о-о!» и размахивание воображаемым лассо не начинали причинять ему слишком сильную боль. Тогда он морщился и говорил: «Думаю, на сегодня хватит, приятель». Ещё помню, как он по вечерам пил пиво и иногда давал мне попробовать. Я каждый раз думал, что это ужасно.

В три года (кажется, около четырёх) мы с Троем пошли в детский сад. В четыре года я рассказал одну особенно большую ложь. После того, как мама высадила нас у сада, мы поднимались по лестнице, и я услышал, как одна воспитательница спросила: «Откуда этот торт?» А вторая ответила: «Не знаю».

Мой четырёхлетний мозг понял, что торт можно взять, и не хотел упустить его из-за неясного происхождения. Я повернулся к Трое и сказал: «Давай скажем, что у нас сегодня день рождения!»

Трой в ужасе ответил: «Они спросят, что нам подарили!» Я быстро нашёлся: «Скажи, что нам подарили на Рождество».

Мы зашли, и я уверенно объявил: «У нас сегодня день рождения!»

В итоге нам устроили маленький праздник! Весь класс спел «С днём рождения», мы задули свечки и съели по кусочку торта. Но пока все пели, я едва не расплакался. Мне было так стыдно и неловко от этой большой лжи. Желудок сводило, внутри всё сжималось.

Когда мама приехала забирать нас, воспитательницы спросили: «Анжела, почему вы не сказали, что у близнецов день рождения?» Мама ответила: «Потому что это не их день рождения!»

В машине она меня сильно отругала: «Как ты мог такое сказать? Зачем ты это сделал? О чём ты думал? Как ты мог меня так подставить? Мне так стыдно!»

Ответ был прост: там был торт, и я хотел кусочек. Если посмотреть с одной стороны, умение быстро придумать и реализовать стратегию — признак сообразительности. Но если бы мне не было стыдно, это уже попахивало социопатией! Думаю, я просто был ребёнком, который пытался понять, что приемлемо, а что нет. После этого мучительного случая я стал гораздо реже врать по-крупному.

Ещё одно довольно травматичное воспоминание из детского сада — когда воспитательница заметила, что я хорошо рисую и раскрашиваю, но никогда ничего не вырезаю ножницами. Однажды она подошла ко мне с ножницами и настояла, чтобы я что-нибудь вырезал. Она не знала, что мама строго-настрого запретила мне даже прикасаться к ножницам. Я ужасно испугался, оттащил шкаф от стены, спрятался за ним и присел на корточки.

Потом я сам понял, что отреагировал слишком бурно, и начал задавать себе вопросы. В тот же день, когда я остался дома один, я сразу полез в мамину шкатулку для шитья, достал большие ножницы, внимательно их рассмотрел, пытаясь понять, чего в них страшного, и, не найдя ничего ужасного, пошёл в свою комнату и начал резать покрывало на кровати. Когда мама зашла и закричала, я объяснил, что воспитательница меня ругала. На следующий день мама отчитала и воспитательницу!

Мама считала, что детей нужно воспитывать строго, если они действительно шалят. Она придерживалась принципа «пожалеешь розгу — испортишь ребёнка». В нашем доме всегда нужно было говорить «пожалуйста», когда просишь, и «спасибо», когда получаешь. Если обидел кого-то — «извини». Если намусорил — помогал убирать. Мы чистили зубы утром и вечером, мыли руки после туалета. Маленькими нас купали каждый вечер, позже — горячий душ. Нельзя было говорить с полным ртом.

Эти правила строго соблюдались. Мы были чистыми и воспитанными, но могли бегать босиком по двору или кататься на велосипедах без обуви на короткие расстояния. Иногда мы катались часами, и мама не возражала — в нашем районе было очень безопасно. Так что моё воспитание было балансом дисциплины и свободы, основанной на доверии.

Когда дело доходило до наказаний, обычно сначала следовало предупреждение. Если продолжал — были последствия. В моей памяти почему-то всегда наказывали именно меня! Наверное, справедливо — я часто был заводилой и любил огрызаться. Иногда, если я особенно упирался, мама говорила отцу: «Мел! Воспитай своего сына!»

Отец обычно отправлял меня в комнату. Думаю, из-за того, что в детстве его самого сильно бил отец, он не хотел бить своего сына. Поэтому, когда мама его доставала, он некоторое время собирался с духом, а потом шёл ко мне в комнату. Это играло мне на руку: я быстро надевал все трусы, какие были, и подтягивал шорты. Когда отец снимал ремень и стегал меня по одежде, я притворно кричал и плакал. А когда он уходил и заходили братья, я уже смеялся. Это случалось нечасто, и отец так и не понял, что хотя крики и были, настоящих слёз не было.

В пять лет мы с Троем пошли в школу на полгода раньше обычного. Директриса хотела набрать больше учеников, чтобы не потерять учительницу, и попросила маму помочь. Школьный автобус забирал нас прямо перед домом. На нём ездили и в начальную, и в среднюю школу, и в католическую частную, поэтому мы были в одном автобусе со старшими братьями и сёстрами.

Трой и Бретт (5 лет), первый день в школе, 1978

Как самые маленькие в переполненном автобусе, мы сидели прямо рядом с водителем. Нужно было сидеть по-турецки и держаться за железную перекладину. Водителя звали мистер Хэмилтон. У него сильно пахло потом, и после поездки руки у меня пахли ржавым железом. Если мы слишком громко разговаривали или смеялись, он нас щипал. Неудивительно, что я его не любил.

Зато я очень любил свою воспитательницу в подготовительной группе, миссис Маккормак. Она разговаривала с детьми как с друзьями. Я хорошо помню, как она рассказывала нашему классу пяти-шестилеток о своём медовом месяце. Ничего слишком откровенного, но она сказала, что ей очень нравилось ощущение, когда муж целует её своей бородой!

Ещё она рассказывала, как ей понравился тост в отеле — хрустящий снаружи, но тёплый и мягкий внутри, просто тает во рту. Думаю, меня так впечатлили радость, любовь и благодарность, с которыми она об этом говорила. Однако после того, как она однажды ударила меня линейкой по руке, моя любовь к ней быстро прошла.

Почему она меня ударила? Однажды после дождя на улице я нашёл дождевого червя, который извивался по бетону. Как нормальный шестилетний мальчишка, я его поднял. Стоявшая рядом девочка Лиза Макдональд (моя соседка) посмотрела на это с ужасом, и я, естественно, кинул червя в её сторону. Она завизжала и расплакалась.

Миссис Маккормак подбежала, узнала, в чём дело, заставила меня вытянуть руку и ударила линейкой. Я был очень возмущён! Мне казалось, что шлёпнуть должны были Лизу за то, что она такая глупая — это же всего лишь дождевой червь.

Бретт и Трой (6 лет), первый день первого класса, 1979

В первые два года мы с Троем сидели за одной партой, пока учителя не решили, что нам лучше сидеть отдельно. Во втором классе учительница миссис Пирс (она же была директрисой) раздавала книги детям, сидевшим на полу вокруг неё. Одна книга упала и ударила меня. Я возмутился: «Эй! Книга попала мне по голове, мисс!» На что она ответила: «Хорошо, потому что ты слишком много болтаешь!» После этого я её тоже особенно не любил.

В третьем классе, когда мне было восемь лет, дети играли в догонялки. Девочка по имени Крисси Макэлвейн догнала меня, прижала к стене и поцеловала в губы! Она была высокой блондинкой с голубыми глазами и смуглой кожей — довольно симпатичная. Но я был в шоке и почувствовал себя глубоко оскорблённым. Я перестал играть в догонялки и буквально больше никогда с ней не разговаривал.

Жизнь каждого человека от рождения до смерти — это уникальное сочетание удовольствия и страдания, сукхи и дуккхи, как говорят на языке пали. Моё детство не было исключением.

Примерно в пять лет, возвращаясь домой из школы, я выходил из автобуса, открывал входную дверь — и меня сразу окутывал запах выпечки. Мама часто пекла печенье и разные пудинги, и запах был божественный. Я вбегал на кухню с криком: «Мамочка, мамочка, что ты испекла? Можно мне кусочек?!» А она часто отвечала: «Слезь с моего чистого пола в грязных ботинках! Я только что помыла! Выйди!»

Я до сих пор помню то грустное, тоскливое чувство в такие моменты. Мама была очень погружена в домашние дела. Еда была вкусная и полезная, в доме было чисто, безопасно и аккуратно, играла весёлая музыка. В школе всё было нормально — у меня были друзья, и я неплохо учился. Но, к сожалению, когда я приходил домой из школы, меня почти никогда не встречали словами: «Привет, дорогой, как прошёл день?»

Если я пытался показать маме рисунок или поделку из сада или школы, она говорила «М-м-м» и даже толком не смотрела. Наши рисунки никогда не висели на холодильнике. Чаще звучало: «Иди смотри телевизор» или «Иди поиграй с братьями на улице», вместо тёплого разговора с зрительным контактом. Я уносил рисунок к себе в комнату, клал на стол, а на следующий день его уже не было — видимо, выбрасывали. Создавалось впечатление, что мои старания недостаточно хороши, не достойны внимания и празднования. Думаю, это сильно повлияло на самооценку и уверенность не только мою, но и моих братьев и сестёр.

Мама, наверное, сказала бы, что самоотверженная забота о детях с утра до вечера каждый день — это и есть высшее проявление любви. И в этом есть правда. Но для ребёнка любовь измерялась не практическими делами, а чувствами. Поэтому, хотя я и не чувствовал особого тепла в её заботе, забота и любовь, безусловно, были.

Хотя дома атмосфера часто была довольно холодной, снаружи почти всегда было солнечно, тепло и безопасно. Мне повезло, что у меня были братья и безопасный, невероятно красивый район для игр. Кататься вместе на BMX было весело, а дома нас всегда ждал горячий ужин, приготовленный с любовью.

Пока мы были маленькими, мы втроём ели за кухонной стойкой. Нам это очень нравилось, потому что можно было тайком воевать, перекидываясь горошком с ложек. Я любил делать из картофельного пюре вулканы с лавой из кетчупа. Если ударить в правильном месте с нужной силой, лава очень эффектно брызгала. Сёстры потом убирали на кухне и жаловались на бардак, но поскольку мама не видела самого процесса, мы обычно выходили сухими из воды.

Мой старший брат Джон ушёл из дома, когда мне было пять лет, и пошёл в армию. Он приезжал нечасто, поэтому мы не были особенно близки. Старшая сестра Дианна обладала тем естественным теплом и заботой, которого не хватало маме. Она очень любила своих младших братьев. Дианна интересовалась моими школьными делами, спрашивала, как прошёл день. Она была на десять лет старше и казалась мне совсем взрослой.

Однажды Дианна со своей лучшей подругой Рондой пришли в нашу начальную школу играть на гитаре и петь. Я был поражён их выступлением и шокирован, что моя собственная сестра поёт так же хорошо, как солистки шведской группы ABBA! (У нас с Троем тогда были школьные рюкзаки с ABBA.) Дианна много помогала маме по дому, поэтому часто купала нас вечерами, когда мы были совсем маленькими, и, кажется, ей это нравилось. Она была добрая, и я очень её любил.

Конечно, когда мы становимся взрослыми, важно научиться относиться к своим родителям (и другим родительским фигурам) более зрело и отстранённо. Сейчас, когда я пишу эти главы о раннем детстве, уже будучи мужчиной за пятьдесят и наслушавшись историй о родителях других людей, я всё больше понимаю, что мне в мировой лотерее родителей довольно повезло. Они были далеко не идеальными, как и большинство, но они не были злонамеренно жестокими или пренебрежительными. К сожалению, за эти десятилетия, общаясь с людьми как друг, наставник и учитель, я встречал многих, чьи родители были по-настоящему жестокими.

Мне также очень повезло с другими заботливыми людьми, которые появлялись в моей жизни на протяжении детства, юности и ранней взрослости. О некоторых из этих добрых людей, оказавших на меня большое положительное влияние, я расскажу в следующих главах.

Пока я писал эти первые главы о раннем детстве, я ещё глубже осознал, насколько сильно родители повлияли на формирование моего характера больше своим примером, чем словами. Например, то, что мне в маленьком возрасте разрешали кататься на велосипеде без присмотра и плавать в Тихом океане без сетей от акул и спасателей, воспитало во мне здоровое мужество, доверие и бесстрашие. Мы обращали внимание на окружение, но не зацикливались на потенциальных опасностях с нездоровым страхом. Я научился верить, что, скорее всего, всё будет хорошо, а если нет — я смогу справиться в момент. Эта глубоко укоренившаяся установка, безусловно, сыграла большую роль в том, что в двадцать один год я нашёл в себе смелость уехать из страны рождения и попробовать совершенно новую жизнь.

Моя готовность взяться за огромный проект — строительство буддийского монастыря с нуля, хотя у меня не было никакого опыта в строительстве, инженерии или управлении проектами, — несомненно, была сформирована бесчисленными часами наблюдения за тем, как родители строили, создавали и ремонтировали дома на протяжении всего моего детства. Благодаря их примеру я научился верить, что смогу разобраться по ходу дела и всегда могу обратиться за советом к более опытным специалистам, когда это нужно.

Одним из того, что нас с мамой объединяло, была общая любовь к красоте природы. Она часто брала меня с собой в магазины садоводства, зная, что из всех детей я больше всего это оценю, и водила всю семью на прогулки по лесу в местных национальных парках. Если на каком-то кусте расцветал особенно красивый цветок, она звала меня посмотреть вместе.

Я считаю, что эти ранние переживания во многом повлияли на мой энтузиазм, когда я взялся за проект восстановления леса при создании лесного монастыря Анандагири. Интересно также отметить, что здесь, в Анандагири, цветущих деревьев и кустарников гораздо больше, чем я видел в других лесных монастырях.

Сегодня я очень счастлив, что у меня тёплые и любящие отношения с мамой, мы часто ведём содержательные разговоры. Мы нечасто видимся лично, но регулярно созваниваемся, и она дважды приезжала ко мне в монастырь в Таиланд. Иногда мне даже удавалось немного наставлять её и помогать ей расти. Она часто говорит, что любит меня и гордится мной, и я от всего сердца отвечаю ей тем же. Точно так же в последние десять лет жизни отца, когда бы я ни говорил с ним по телефону, он всегда заканчивал разговор одними и теми же словами: «Я люблю тебя. Я горжусь тобой и очень по тебе скучаю».

Анжела подносит пищу в Анандагири Форест Монастырь, 2019

Первые признаки (3–10 лет)

Конечно, между жизнью обычного австралийского мальчика из среднего класса, не имеющего никакого отношения к религии, и жизнью буддийского монаха в лесах Таиланда — огромная дистанция и физически, и культурно. Но оглядываясь назад, я вижу, что уже в детстве было немало знаков, которые намекали на буддийскую практику в прошлых жизнях и на мою будущую жизнь отречения и медитации. Вот несколько из них за первые десять лет этой жизни.

Увлечение кувшинками

Настоящие лотосы в Австралии не растут, но водяные лилии в прудах и озёрах встречаются часто. В четыре-пять лет я, в отличие от большинства детей, мог подолгу стоять и смотреть на фиолетовые водяные лилии в прудах на поле для гольфа возле нашего дома. Я полностью погружался в это зрелище, поражаясь тому, как листья и цветы вырастают из воды и при этом остаются совершенно сухими. Меня также очень сильно завораживал их тонкий, нежный аромат.

Образ лотоса — символа чистоты, который поднимается над грязью и водой, оставаясь нетронутым ими, — очень часто используется в буддийских текстах. Возможно, в прошлой жизни я уже сталкивался с этим символом и проникся им, поэтому в этом детстве мой ум так сильно и так радостно тянулся к этим цветам.

Ни отец, ни братья этого моего восхищения не разделяли, поэтому обычно я, отдуваясь, догонял их бегом.

Австралийская водяная лилия

Сложное созерцание

Однажды, когда мне было около шести лет, я остался один на школьной площадке и со мной произошло странное переживание. Я полностью погрузился в какую-то глубокую мысль — такое созерцание, которое привело к твёрдой убеждённости. Трудно объяснить, но я попробую.

Я искренне верил, что уже умер, и моя душа, настоящее «я», сейчас медленно плывёт вверх в очень долгом путешествии на небеса — путешествии длиною в целую человеческую жизнь. Пока истинное «я» медленно поднималось, я просто наблюдал за этим маленьким мальчиком на площадке, который жил своей жизнью — жизнью, которая на самом деле была лишь воспоминанием уже прожитой жизни. И это воспоминание будет продолжаться, а я буду просто смотреть на него со стороны, без всякого реального участия. У меня было ощущение: «Этот маленький мальчик — не я, то, что я вижу, — просто воспоминания». Я знал, что мне нужно просто проживать момент за моментом, и это займёт много времени, но в конце концов настоящее «я» достигнет небес, когда это воспоминание жизни, которое я наблюдаю, закончится.

Неудивительно, что я не смог объяснить учительнице, почему опоздал на урок, кроме как сказать, что мне нужно было немного побыть одному. В первом классе я даже написал короткий рассказ об этом переживании для школьного задания. Там я описывал, как на самом деле уже нахожусь в пути на небеса, а то, что я переживаю — это просто воспоминание прожитой жизни. К рассказу я нарисовал картинку: труп, который парит вверх посреди неба. Учительница, миссис Кэвени, даже прочитала мой рассказ вслух всему классу. Кажется, она была католичкой, и образ того, как я поднимаюсь на небеса, её тронул.

Конечно, эта вера в то, что я уже мёртв и просто наблюдаю воспоминание своей жизни, пока поднимаюсь на небеса, тогда не имела никакого смысла. Но с точки зрения глубины для шестилетнего ребёнка в этом есть интересные моменты. Размышления о том, жив ли я по-настоящему в настоящем моменте или просто переживаю воспоминание жизни, говорят о созерцательном и склонном к вопросам складе ума даже в таком раннем возрасте.

Из-за этого переживания — нахождения в промежуточном состоянии (подъём на небеса) в ожидании будущей жизни (на небесах), при одновременном переживании воспоминания уже прожитой жизни (маленький мальчик на площадке) — у меня сформировалась твёрдая убеждённость в существовании высших миров и жизни после смерти. Возможно, у меня уже тогда была скрытая система убеждений о множестве жизней, протянутых во времени и в разных сферах существования. Особенно интересно, что это происходило в совершенно нерелигиозной семье.

Страшный осознанный сон

Примерно в шесть лет мне приснился чрезвычайно яркий кошмар. Я до сих пор помню его очень отчётливо и теперь думаю, что это могло быть чем-то вроде созерцательной медитации, произошедшей во сне. Во сне я был ребёнком и лежал один в своей кровати. Начался ветер — я могу описать его только как «дыхание смерти». Он был злым, неумолимым и уничтожал всё на своём пути. Под его порывами вырывало с корнем деревья, уносило всю траву, потом сорвало крышу и стены нашего дома. Небо стало ужасного тёмно-фиолетового цвета, а земля превратилась в безжизненную коричневую пыль.

Я был совершенно один и в ужасе в этом пустом, мёртвом мире. Потом ко мне начало приближаться существо — скелет в тёмно-фиолетовом плаще. Я слышал, как его костяные ноги хрустят по земле и камням. Я проснулся с криком и плачем, ещё до того, как он дошёл до меня, и побежал в гостиную, где родители смотрели вечерний фильм. Они успокаивали меня: «Это просто сон… просто сон» — и дали кусочек шоколада. Я очень боялся снова засыпать.

Будда описывает обусловленный мир, в котором мы живём, как «царство смерти». Он говорит, что уже самим фактом рождения мы идём рука об руку со смертью, потому что всё обусловленное возникает и затем исчезает. Этот сон был, похоже, зрительной метафорой этого учения — со страшным призрачным существом, похожим на жнеца смерти, архетипом смерти (возможно, воплощением Мары — существа в буддийской космологии, чьё имя буквально означает «приносящий смерть»).

Оглядываясь назад, такой сон в таком раннем возрасте говорит о том, что я, вероятно, уже раньше размышлял над этими темами и был с ними знаком. Возможно, его появление было результатом прошлых обетов и решимости помнить о непостоянстве обусловленного мира во всех будущих жизнях, чтобы продолжать благородный путь к ниббане и не поддаваться иллюзиям и отвлечениям преходящего мира.

Любознательность и спорливость

В пять-шесть лет во время семейных поездок на машине по выходным я часто засыпал родителей вопросами обо всём на свете. Дело доходило до того, что отец запрещал мне задавать дальнейшие вопросы до конца поездки, на что я сразу спрашивал: «А почему? Почему я больше не могу задавать вопросы?»

Иногда я ещё и огрызался, если ответ меня не устраивал. То же самое было в школе с учителями. Во всех моих табелях писали, что я умный, но мешаю на уроках. Маленьким мальчиком я очень внимательно слушал на занятиях, потому что мне правда хотелось понять, как и почему всё устроено. У меня также было много вопросов о более глубоком смысле и цели жизни.

Недоумение по поводу Бога

Как было принято в то время в австралийских государственных школах, с семи лет я ходил на еженедельные уроки христианского вероучения. Милая пожилая женщина, которая вела эти уроки, дала мне Библию и объяснила, что некто по имени «Бог» сотворил всю вселенную и отдал своего единственного сына Иисуса, чтобы тот умер за мои грехи.

Это меня сильно озадачило, но я искренне хотел понять, о чём она говорит. Поэтому однажды, когда папа пришёл с работы, я спросил: «Пап, если Бог создал мир и меня, и я мальчик, то почему Иисус — единственный сын Бога? А я разве не считаюсь? Разве я тоже не сын Бога?» Отец ответил: «Бог тебя не создавал, приятель. Это мы с мамой тебя сделали».

Я продолжал: «Если Бог создал мир, то почему в Африке есть бедные люди? Почему Он не может сделать так, чтобы всем было хорошо?»

На это отец сказал несколько грубых слов в адрес христианства и добавил: «Тебе не нужен этот груз вины в жизни, приятель». После этого разговора он написал письмо директрисе с просьбой освободить его детей от уроков религии.

С тех пор мы, трое мальчиков Хансенов, во время уроков религии ходили в библиотеку вместе с одной девочкой-индуисткой и одной девочкой-свидетельницей Иеговы. Вместо ответов на вопросы о любви, жизни и вселенной я с удовольствием читал «Чарли и шоколадную фабрику» и другие книги Роальда Даля. Хотя я помню, что чувствовал себя раздираемым: мне нравилась доброта этой милой пожилой леди, и мне правда хотелось знать, существует ли Бог. Даже в таком возрасте во мне была сильная жажда и тоска по более глубокому смыслу жизни.

Осознание огромного пустого пространства

Мне было около пяти лет, когда мой старший брат Джон окончил школу, ушёл из дома и пошёл в армию. Старшая сестра Дианна ещё жила дома и заканчивала школу. У неё уже были временные права, и ей разрешалось водить машину без сопровождения, если на заднем стекле была ученическая табличка «P». У нас был белый пикап (в Австралии его называют «ют») и универсал Toyota Cressida.

Иногда Дианна ездила на пляж с Джейн и брала с собой младших братьев. Мы трое сидели в кузове пикапа, наслаждаясь солнцем и ветром в волосах. Приехав на пляж, все шли купаться, а потом Дианна и Джейн начинали загорать.

Мы с Троем и Крейгом обычно дольше оставались в воде, потом строили замки из песка, иногда боролись. Ополоснувшись, мы ложились на солнце. Тогда ещё мало знали об опасности рака кожи — мы мазали только носы цинковой мазью, и всё. По моде того времени девушки старались сильно загореть, поэтому мои сёстры загорали топлес: сначала на спине, потом на животе, потом на боку. Для нас, энергичных мальчишек, это казалось вечностью. Помню, сначала я радовался, потом сильно скучал, потом начинал ерзать. Но как только я сдавался и принимал, что мы застряли здесь, пока сёстры полностью не «зажарятся», происходило нечто удивительное.

Прислушиваясь к звукам волн Тихого океана, накатывающих на берег, я замечал, как много слоёв звуков существует в этом огромном пространстве: грохот больших волн, плеск маленьких, шум откатывающихся волн — одни совсем близко, другие подальше, третьи очень далеко. Когда я полностью погружался в слушание всех этих волн, ум в какой-то момент находил осознавание, которое могло слышать всё это беспристрастно — просто осознавать весь этот шум и движение. И тогда вдруг осознавание огромного пространства становилось главным переживанием ума. Скука и беспокойство уходили, и ум становился по-настоящему спокойным.

Когда Дианна наконец говорила: «Всё, пора домой!» — я чувствовал странное умиротворение и не хотел много разговаривать. Сейчас, оглядываясь назад, я вижу в этих переживаниях начало своей медитативной практики в этой жизни. Осознавание «пространственного элемента» — пятого элемента в буддийских текстах, в котором проявляются четыре других элемента, — вероятно, было моим первым объектом медитации. Возможно, я уже практиковал что-то подобное в прошлых жизнях.

Более сорока лет спустя я до сих пор ярко помню эти переживания. Не могу сказать точно, сколько раз это было — может, один, а может, несколько, — но знаю, что происходило это только в этом возрасте. Когда я стал подростком с более сложными мыслями и эмоциями, такое больше не повторялось. В любом случае, я считаю, что безопасная, просторная и невероятно красивая природа в раннем детстве помогла мне сохранить здравомыслие и внутреннюю опору перед лицом будущих трудностей.

Пляж Нью-Брайтон, 2024

Первая статуя Будды

Я до сих пор помню, когда впервые в этой жизни увидел статую Будды. Мне было девять лет. Мама повезла нас в гости к своему младшему сводному брату на Золотой Берег. Дядя Терри был парализован — он прыгнул с лодки, не зная, что там мелко, ударился головой о дно и сломал шею. Он передвигался в инвалидной коляске, и за ним ухаживала женщина по имени Энн.

На кухонной стойке у него стояла белая керамическая статуя человека в одеяниях, с очень длинными мочками ушей и шишкой на голове, сидящего в позе полного лотоса. Мама залюбовалась статуей и спросила Энн, что это. Та ответила, что это статуя Будды. Мама спросила, буддистка ли она, и Энн ответила утвердительно. В 1981 году буддистов в Австралии было очень мало, а мода на массовое производство статуй Будды началась гораздо позже.

Через несколько лет после этого по телевизору шёл популярный сериал «Обезьяна» про обезьяньего бога и китайского буддийского монаха, которые путешествуют в Индию за священными текстами. (Долгое время после этого сериала я думал, что Будда был китайцем!) Время от времени, глядя этот сериал, я вспоминал ту первую статую Будды. Я до сих пор отлично помню, как она выглядела — она точно оставила сильное впечатление.

Просьба стать вегетарианцем

Когда мне было около десяти лет, меня вдруг очень глубоко осенило: «баранина», которую мы едим — это мясо ягнёнка, «говядина» — это корова, а «свинина» — это свинья. Курица и рыба были понятны и раньше, но когда всё это соединилось у меня в голове в десять лет, меня охватила тяжёлая грусть и ощущение какой-то несправедливости. Меня ужаснуло, что мы едим столько животных!

Я так сильно это переживал, что однажды за ужином спросил у мамы, можно ли мне стать вегетарианцем. Она ответила: «Нет, у меня нет времени готовить для тебя отдельные блюда!» Однако вскоре она начала заменять один ужин в неделю на вегетарианский. Фирменным вегетарианским блюдом мамы стал пирог со шпинатом и сыром фета в тесте фило с свежим салатом. Всем он нравился. Вместе с запечёнными бобами на тостах по воскресеньям у меня получалось два вегетарианских ужина в неделю.

Уверен, что в 1982 году в региональной Австралии было немного десятилетних мальчишек, которые просили маму разрешить им стать вегетарианцами! Это тоже может указывать на какую-то прошлую знакомость с вегетарианством. Позже я действительно стал вегетарианцем — в день, когда ушёл из дома в семнадцать лет, — и оставался строгим вегетарианцем пять лет. Уже будучи послушником и практикуя одноразовое питание в день, я начал есть небольшое количество мяса.

Постоянное ощущение, что я не на своём месте

В детстве я часто и очень сильно ощущал, что нахожусь просто не в том месте. Лучше всего это описывается словами «я родился не там, где нужно». Я никогда никому об этом не рассказывал, потому что сам не понимал, где же тогда «то самое место». Я боялся, что меня сочтут глупым, если я попробую описать своё внутреннее смятение, поэтому держал это в себе. Но бывало, что я смотрел за столом на лица родителей и братьев с сёстрами и думал про себя: «Кто вы вообще такие?!» Они не были плохими людьми, но почему-то казались мне очень чужими, и я чувствовал себя среди них совершенно не на своём месте.

По поводу того, чему нас учили в школе, у меня тоже постоянно шло внутреннее изыскание: «Зачем мне это знать? Как это вообще полезно или важно?» Было глубокое ощущение, что образование, которое я получаю, — просто не то, что нужно. Оно казалось мне пустой тратой времени. Из-за этого я не мог полностью отдаться учёбе — я ей не доверял и не видел в ней ценности.

Я постоянно держался на уровне твёрдых «четвёрок» и «пятёрок с минусом», хотя все учителя в один голос говорили, что я мог бы учиться гораздо лучше. При этом я сам не понимал, какое образование было бы мне «правильным». Это внутреннее ощущение, что я «не на своём месте», было очень болезненным — как будто проклятие. Со временем оно не ослабевало, а только усиливалось.

Однако сейчас, оглядываясь назад, я вижу пользу в этом болезненном внутреннем конфликте. Именно он заставлял меня искать более глубокий смысл жизни — что-то по-настоящему «правильное» для меня. Этот конфликт также удерживал меня от того, чтобы полностью отдаться бесполезному пути или застрять в непродуктивной ситуации.

Только много лет спустя, во время моей первой поездки в Таиланд, это ощущение «не на своём месте», которое я носил с детства, наконец исчезло. Теперь, после десятилетий медитации и жизни в Азии, я склонен верить, что в нескольких последних жизнях я жил в Азии буддистом. Если это так, то это объясняет то чувство чужеродности и неправильности места, которое я испытывал в детстве и юности в Австралии. Позже, в подростковом возрасте, появились и другие признаки, но о них я расскажу в следующих главах.

Мир перевернулся с ног на голову (11–13 лет)

Десять тысяч радостей, десять тысяч печалей — пришло время рассказать о некоторых из этих печалей. Когда мне было одиннадцать лет, с нашей семьёй случилось очень тяжёлое горе, и наша жизнь изменилась навсегда. Целая цепь неудачных событий привела к огромному финансовому краху.

Примерно в 1980 году отец решил продать и свой автосалон, и наш дом, чтобы построить новый, большой и красивый — с бассейном и видом на Тихий океан. Это был наш дом в Ошен-Шорс. Ещё он заказал постройку рыболовного траулера — хотел полностью сменить род занятий. У него был хороший друг, который уже ушёл в рыболовство, и отец думал, что такая жизнь даст больше свободы, чем офис с кучей подчинённых.

Чтобы начать эти два больших дела, он взял ипотеку. Видимо, потому что раньше бизнес у него всегда шёл успешно, а с ремонтом и строительством домов он уже имел хороший опыт, отец с оптимизмом думал, что всё пройдёт по плану. Но не прошло.

Дом строился дольше, чем рассчитывали, и траулер тоже. Отец остался без дохода и при этом ещё долго платил аренду — дольше, чем планировал. Если бы были только эти две задержки, наверное, всё бы обошлось. Но в Австралии тогда резко подскочила инфляция, власти сильно ужесточили денежную политику, проценты по кредитам взлетели, и началась глубокая рецессия.

Наша семья попала в этот идеальный шторм. К тому моменту мы уже переехали в новый красивый дом с потрясающим видом на море, бизнес отца работал, но проценты по кредиту всё росли и росли. За каких-то два года официальная ставка поднялась больше чем на четыре процентных пункта — это означало почти пятидесятипроцентное увеличение платежей. Дохода от рыбалки уже не хватало, чтобы покрывать эти огромные проценты. Если я правильно помню, сначала кредит был под двенадцать процентов — уже очень высоко для ипотеки, — а перед самым изъятием дома ставка дошла до невероятных восемнадцати.

Мне было одиннадцать, когда мы вернулись с похорон бабушки Джесси в Калундре — она умерла от воспаления лёгких. Под дверью лежало официальное письмо от банка. В нём сообщалось, что траулер отца забрали. Его уже перегнали в другой порт и скоро выставят на аукцион, чтобы покрыть долг по дому.

Отец остался совсем без дохода. Впервые в жизни ему пришлось встать на пособие по безработице. А пока траулер стоял без присмотра в другом порту, воры сняли дорогое радарное оборудование, которое уже не покрывала страховка. В итоге на аукционе лодку продали намного дешевле её настоящей стоимости.

Вскоре пришло ещё одно жестокое письмо — банк забирал наш дом. На сборы дали месяц.

Бретт, Трой, Мел, Диана, Джон, Анжела, Крейг и Джейн, 1985

К тому времени Диана уже училась и работала медсестрой в Сиднее, Джейн училась на журналиста в университете в Квинсленде, а Джон давно жил отдельно. Так что этот удар приняли на себя только родители, Мел, Анжела и мы трое младших — Бретт, Трой и Крейг.

Мама каким-то образом нашла нам съёмный дом в Скаборо — пригороде Редклиффа в Квинсленде, примерно три часа езды на север от Ошен-Шорс. Отец через старого приятеля по футболу устроился на подработку.

Нам почти не дали времени на сборы. Родители просто сказали, что через несколько дней мы переезжаем и меняем школу.

Несмотря на всю тяжесть, мы ни разу не остались без нормальной еды. Но новой одежды и обуви не было, никаких развлечений тоже. Мама перестала печь десерты, а родители почти перестали разговаривать с детьми. Мы, конечно, чувствовали, что что-то не так, но до конца поняли масштаб беды только тогда, когда дом забрали. И всё равно родители всегда умудрялись держать над нами крышу.

Для родителей это было, конечно, невыносимо больно. Отец когда-то владел несколькими успешными местными бизнесами, даже был президентом гольф-клуба в Ошен-Шорс. Мама раз в неделю играла в теннис с местными дамами. Были ужины, рестораны, вечеринки — вся нормальная светская жизнь. А теперь они решили просто исчезнуть, никому ничего не объясняя.

Они чувствовали, что другого выхода нет, но это разрывало им сердце. Они потеряли бизнес и дом своей мечты. Это была не только финансовая катастрофа, но и настоящая смерть эго. Им хотелось спрятаться там, где их никто не знает.

Мама строго-настрого запретила нам рассказывать кому-либо, что мы уезжаем и почему. Это добавило нам лишней травмы. Получалось, будто с нами — и с семьёй, и с каждым из нас — вдруг стало что-то стыдное и неправильное, поэтому мы должны были мгновенно исчезнуть без всяких объяснений. Меня заставили почувствовать, что мы — позор.

Поэтому мы не получили ни сочувствия, ни добрых слов от друзей и учителей, не смогли нормально попрощаться. У меня после этого осталась какая-то безымянная стыдливость, которую трудно описать. Она долго подтачивала мою уверенность в себе и самооценку (хотя были и другие причины).

При этом я понимаю родителей: им не хотелось дополнительного унижения — объяснять всем, что произошло. Они были слишком потрясены и растеряны. Им нужно было убежать, спрятаться и зализывать раны, как раненым зверям.

Я часто думал, почему никто из их друзей (по крайней мере, насколько я знаю) даже не позвонил и не зашёл в те дни. В маленьких городках все всё про всех знают. Люди наверняка сразу узнали, что у отца забрали траулер. Наверное, родители уже какое-то время тихо отходили от своего круга, но настоящие друзья всё равно должны были проявиться. Грустно, что в такой тяжёлый момент у них не оказалось по-настоящему близких людей.

Только недавно мама рассказала мне некоторые особенно тяжёлые подробности. У них даже не было денег на грузчиков и на залог за новый дом. Но мама всё равно всё устроила. Сначала она договорилась с грузчиками, что заплатит им своей пианолой. Они согласились и перевезли нас в Квинсленд.

А по залогу она договорилась с хозяйкой (та жила в другом штате и продавала дом), что будет показывать его покупателям в любое время дня и ночи и держать дом в чистоте. К счастью, добрая хозяйка согласилась — и мы въехали без всякого залога!

Однажды мы пришли из школы, а во дворе уже стоял огромный грузовик, и все вещи были упакованы в коробки. Диваны, обеденный стол, даже шторы — всё собрано. Мы сели в машину с нашим чёрным котом по имени Суги и поехали на север. Не было времени попрощаться ни с пляжем, ни с океаном, ни с гольф-полем и прудом с лилиями. Мы просто ехали мимо поворотов на Биллинджел, Мурвиллумба и Твид-Молл.

Приехали в Скаборо уже вечером. Зашли в дом, который я никогда раньше не видел, в городе, где я никогда не был. Грузчики приехали через час, и мы все вместе помогали родителям разгружаться.

Спустя двадцать три года я наконец смог снова побывать в месте своего раннего детства. Лёг на пляже Нью-Брайтон, положил руки на сердце и долго прощался, благодарил и здоровался заново с пляжем — своим давно потерянным другом. В Скаборо тоже есть пляж, но он закрыт от открытого океана островом Мортон. Ему никогда не сравниться с той любовью, которую я испытывал к океану и Нью-Брайтону в детстве.

Много лет спустя отец рассказал мне, что в тот период серьёзно думал о самоубийстве. Но у него были жена и трое сыновей, которые от него зависели, поэтому он отогнал эти мысли и решил просто делать всё, что в его силах.

Мама, хотя и была в ярости и отчаянии, сказала, что останется с ним и будет помогать растить детей. Они решили начать всё заново — ремонтировать дома и перепродавать их, как делали раньше, чтобы постепенно подняться.

«Мы уже делали это однажды — сделаем снова», — сказала она отцу.

Из-за глубокой рецессии банк продал наш дом за половину его стоимости. Родителям сообщили, что после аукциона не осталось вообще никакой разницы — банк вернул только свой капитал. Родители остались с нулем и официальной записью о банкротстве. В сорок два и сорок четыре года они потеряли все свои сбережения — всё, что вложили в дом мечты.

Мама много лет злилась на отца за то, что считала его неправильным управлением деньгами. И хотя правда, что если бы он вёл дела иначе, всё могло сложиться по-другому, но надо быть справедливым: никто тогда не мог предсказать, что проценты взлетят так высоко и так быстро. И никто не мог представить, что банк заберёт и бизнес, и дом, а потом продаст их за полцены.

Это был настоящий кошмар. Теперь, глубоко веря в закон каммы, я смотрю назад и понимаю: это было то, что нам было суждено пережить.

Я тогда не понимал — и до сих пор, честно говоря, не очень понимаю, — как такая экономическая политика могла существовать в такой стране, как Австралия, в начале восьмидесятых и девяностых. Проценты взлетают так высоко и так быстро? Сотни тысяч семей должны были потерять дома и бизнесы.

Позже, во время следующей рецессии в начале девяностых, я видел по телевизору казначея Пола Китинга в дорогом итальянском костюме. Он говорил: «Это та рецессия, которую Австралии нужно было пережить». А сам выглядел прекрасно!

Этот опыт оставил во мне глубокое недоверие к правительствам, банкам и политикам вообще. В мирской жизни я никогда не брал кредитов и не заводил кредитных карт. То, что пережила моя семья, сильно повлияло на то, как я отношусь к деньгам. Сейчас, будучи настоятелем и со-строителем Анандагири, мы начинаем любое строительство только когда большая часть денег уже лежит на счету.

В новом доме в Скаборо я скучал не только по сестре Диане и её волшебной игре на пианино, от которой я раньше просыпался, но и по океану, и по долгим поездкам через дождевые леса северного Нового Южного Уэльса.

Отец в то время вообще перестал слушать музыку — Нил Даймонд и Том Джонс замолчали. Дом был двухэтажный, проигрыватель стоял внизу, и иногда я сам громко ставил пластинки. Как раз в тот год вышел альбом Майкла Джексона «Thriller», и хотя бы зомби могли танцевать в этой серости.

Мы потеряли старых друзей, но, к счастью, мы трое мальчишек остались друг у друга. Кататься на велосипедах по пригородным улицам и купаться в тихой воде залива Мортон, конечно, не шло ни в какое сравнение с открытыми дорогами и океанскими пляжами Ошен-Шорс. Но мы всегда могли пожаловаться друг другу на то, что потеряли. К тому же у нас появилaсь игровая приставка Atari, и мы немало времени проводили дома, играя в Space Invaders и Donkey Kong.

Трой, Крейг и Бретт, 1985

В новую школу мы пришли посреди четверти, да ещё и программа была другая — другой штат. В первый день, когда я один зашёл в класс, некоторые мальчишки увидели мои кожаные сандалии и расхохотались. Один крикнул: «Этот в сандалиях!» Меня никогда раньше не высмеивали, когда я входил в комнату, и это глубоко засело в моей одиннадцатилетней голове.

В старой начальной школе в Маллумбимби — городе хиппи — сандалии носили все дети хиппи и такие, как мы. А здесь, в пригороде, это считалось не круто. У меня тогда была только одна пара нормальной обуви, остальные я перерос. На следующий день я сунул сандалии в портфель и зашёл в класс босиком. Никто не засмеялся.

Через пару недель мама купила мне новые кроссовки на липучках — я сказал, что они нужны для физкультуры. И вдруг я стал первым в классе, у кого появилась самая модная обувь.

К счастью, мне очень понравилась учительница седьмого класса — миссис Николсон. Полная добрая женщина, от которой прямо исходило большое, тёплое сердце. Ей, кажется, нравились остроумные и спорные ребята, и она уважала тех, кто был яркой личностью — настоящих «оззи-ларрикинов». Она многим давала поблажки, но если кто-то переходил грань, то сразу ставила на место. Мы с ней отлично ладили.

Пока отец был без постоянной работы, он устроился временно упаковщиком на склад. Вставал в четыре утра, чтобы успеть на автобус. Видеть, как отец без жалости и нытья берётся за простую тяжёлую работу, чтобы кормить семью, — это было очень важно. Он не сломался и не впал в самоуничижение, просто делал то, что нужно. А когда возвращался домой около четырёх дня, после двенадцати часов отсутствия, всегда тепло здоровался с детьми.

Оглядываясь назад, я благодарен за этот короткий опыт относительной бедности. Думаю, он глубоко во мне закрепил правило: никогда не насмехаться над человеком только потому, что он беден. Если бы наша семья продолжала богатеть, я, возможно, стал бы высокомерным или снисходительным по отношению к тем, у кого меньше денег.

Моё сильное стремление к состраданию и щедрости, которое остаётся со мной всю взрослую жизнь, наверное, отчасти сформировалось именно тогда — когда жизнь в детстве меня хорошенько приструнила. Я верю, что ещё ребёнком дал себе твёрдое внутреннее обещание: никогда зря не добавлять человеку стыда или душевной боли и по возможности всегда помогать тем, кому трудно. Хотя, конечно, склонности характера, принесённые из прошлых жизней, тоже здесь играют роль.

Примерно через полгода отец получил хорошую должность — управляющего автосалоном Holden в Брисбене. Мама, как и обещала, помогла хозяйке продать дом в Скаборо. И мы снова переехали — в новый дом и новую школу.

Хотя отец быстро вернулся к нормальному заработку, они с мамой выбрали довольно необычное жильё. Пять акров земли, фермерский участок на окраине того, что тогда только начинало становиться большим пригородом Логан-Сити, к югу от Брисбена.

Дом принадлежал художнику-хиппи. Нам это было в новинку, но, думаю, они выбрали его отчасти потому, что было дёшево и можно было начать копить на новый собственный дом.

В доме была целая стена из больших раздвижных стеклянных дверей с видом на эвкалипты. Огромный камин с большим медным конусообразным колпаком посреди гостиной.

На втором этаже — маленькая художественная студия с окнами на все четыре стороны. Пол в коридоре был выложен тротуарным кирпичом. Всё это было для меня новым и необычным — раньше я жил только в домах с ковровым покрытием от стены до стены.

Когда шёл дождь, на кухне в нескольких местах текло с потолка, и мама расставляла кастрюли и сковородки. Звуки получались очень музыкальные — капли падали с разной скоростью и издавали разные ноты в зависимости от посуды. Если дождь был сильный и дамба переполнялась, вода иногда заливала кухонный пол!

На участке жили разные животные. Две утки — Генри и Генриетта — иногда заходили на кухню, гадили на пол, и мама их прогоняла. Два чистокровных бирманских кота — Феликс и Тиффани — раньше были домашними, поэтому теперь могли ходить по всему дому (раньше у нас такое не разрешалось). Они с удовольствием носились из одного конца дома в другой.

Были ещё морские свинки и даже бурая корова в дальнем загоне. Если она лежала, я иногда подходил, облокачивался на неё и разговаривал. Имени коровы не помню — странно, ведь она была одна, — зато прекрасно помню имена двух альбиносовых морских свинок: Марго и Джерри. Одиннадцати- и двенадцатилетнему мальчишке все эти питомцы очень нравились!

Самое интересное, что я заметил у родителей в том доме, — они казались счастливее, чем когда-либо. Маме, похоже, действительно нравились и текущая крыша, и гадящие утки, и дерущиеся коты, и переполненная дамба.

Думаю, причин было несколько. Во-первых, они как-то сумели подняться после страшного удара. А во-вторых, рядом не было никого, с кем нужно было бы равняться, — некого «догонять Джонсов».

Мы жили обособленно, соседей почти не видели. Папа уезжал на работу в костюме и галстуке, мама иногда наряжалась в магазин, а дома они ходили в самой удобной, потрёпанной одежде.

Школьный автобус забирал нас прямо у дома и вёз вместе с другими деревенскими ребятами в начальную школу Шейлер-Парк. Тогда это был новый район, и школа казалась вполне средней по достатку. Кататься на велосипеде по просёлочным дорогам здесь было гораздо лучше, чем в Скаборо.

Золотой Берег с его красивыми пляжами находился всего в часе езды, и пляж снова вошёл в нашу жизнь. Почти каждое воскресенье с октября по апрель мы ездили к морю. Пляжи были многолюднее, но солнце и волны никуда не делись. В машине по дороге мы снова слушали радио. Я довольно хорошо помню этот период. Думаю, дело было и в том, что родители были счастливы, и в том, что мы снова жили близко к природе.

Мы прожили в том доме около двух лет — кажется, там я отметил двенадцатый и тринадцатый день рождения. Гостиная была большая, и родители даже устроили там двадцать первый день рождения Джейн. Джейн была очень прилежной и целеустремлённой: училась полный день, подрабатывала и ещё избралась в студенческий союз университета, поэтому мы её почти не видели.

Но, как и всё в жизни, обстоятельства постоянно менялись. Мне очень повезло пережить этот относительно спокойный и счастливый период с одиннадцати до тринадцати лет, потому что следующие годы оказались намного сложнее.

Трудное взросление: Паршивые моменты (14–17 лет)

Отец вернулся к старым навыкам и спокойно работал управляющим директором нового автосалона — должность была хорошо оплачиваемая. После некоторых поисков он понял, что может попробовать взять ипотеку в строительном обществе и купить дом. Кредит в итоге одобрили, но из-за возраста его нужно было погасить всего за пятнадцать лет, поэтому платежи выходили довольно высокими. Родители серьёзно подумали и решили, что у них особенно нет выбора, если они хотят хоть какую-то финансовую стабильность на старости лет. Они начали смотреть дома, участки и выставочные образцы от застройщиков. В конце концов нашли небольшой участок на краю нового района, рядом с полуакровыми наделами, и строителя, который согласился построить дом в рамках их бюджета.

То, что могло стать довольно светлой историей о том, как родители снова встали на ноги, к сожалению, на несколько лет омрачилось горечью — особенно со стороны мамы. Их новый трёхспальный дом с передним и задним двором был чуть меньше и попроще многих соседних домов и сильно уступал тому четырёхспальному дому с бассейном и видом на океан, который мы потеряли. К тому же после выплат по кредиту и коммуналки денег почти не оставалось. Мама реагировала на это злостью и обидой.

Мне не хочется писать слова, которые плохо характеризуют маму или отца. Как человек я их люблю и как взрослый по-настоящему сочувствую их сильным и слабым сторонам. Не хочу я и выставлять себя в невыгодном свете. Но в автобиографии, которая основана на правде, никуда от этого не деться — эту главу нужно написать.

Во многом я рассказываю свою историю — со всеми её светлыми и тёмными сторонами — именно для того, чтобы показать пример живого человека, который в детстве столкнулся с серьёзными трудностями, но нашёл в себе силы и дисциплину их преодолеть, не позволив им определить всю свою жизнь. Сейчас, когда я пишу эти строки уже счастливым и цельным человеком, ведущим наполненную жизнь, всё то время кажется мне жизнью совсем другого человека или далёкой прошлой жизнью. И всё же это была моя жизнь, поэтому её нужно включить.

Буддийские монахи говорят о важности благодарности и почитания родителей. И действительно, даже в эти трудные годы, которые пришлись на мои «ужасные подростковые», было за что благодарить. Они стали важной частью как истории моих родителей, так и моей собственной. Главное — я вряд ли так рано начал бы искать надёжное внутреннее убежище, если бы не эти сердечные раны, если бы не страдание, которое подтолкнуло — точнее, заставило — искать путь, ведущий к окончанию страданий.

Но прежде чем писать дальше о тех тёмных днях, которые мы переживали с мамой, я хочу напомнить читателю: сорок лет спустя у нас с ней всё очень хорошо. Для меня это большое счастье, что мама до сих пор в моей жизни. К моменту написания этих строк я совсем недавно вернулся из Австралии, где провёл с ней несколько дней.

В свои восемьдесят пять лет, будучи вдовой, она, всё учитывая, держится очень достойно. Анжела — человек с ярко выраженной независимостью, острая как бритва и гордится этим. Она до сих пор водит машину, сама ходит за продуктами и готовит. Помнит свои записи к врачам и расписание автобусов. Когда приезжают её оставшиеся пятеро детей (к сожалению, моя сестра Джейн год назад умерла от опухоли мозга), внуки или правнуки, Анжела тепло их встречает. Она гордится всеми своими детьми и со временем научилась проявлять эту гордость более нежно и открыто. Когда каждый из детей уходил из дома, она по-настоящему поняла, как сильно их любит и как сильно скучает.

Во время последнего приезда мы гуляли с ней по её любимым маршрутам на Твид-Кост в северном Новом Южном Уэльсе — выгуливали золотистого ретривера моей сестры. Несколько раз мой хороший друг из тех мест помогал мне свозить маму в хорошее кафе на обед — я всегда стараюсь это делать, когда приезжаю к ней последние десять лет. Некоторые мои близкие ученики переводят деньги этому другу, чтобы организовать такие выезды. Для меня это маленькое ответное тепло после всех маминых домашних обедов, которыми она меня кормила. Мы также пили капучино и ели вкуснейший австралийский морковный торт.

Анжела благодарна, что у неё ещё есть здоровье, возможность двигаться и ясный ум. Сейчас её самые яркие качества — это благодарность и душевная щедрость. Мы оба прошли долгий путь, и я рад, что ни один из нас не сдался в трудные времена. Пока я был у неё, я видел, как часто звонят остальные братья и сёстры — кажется, общение с детьми теперь для неё самая большая радость.

А теперь вернёмся в 1985 год… Потеряв дом и все сбережения, Анжела пережила огромную утрату. Ей бы очень помогла терапия и тёплый круг друзей, но тогда у неё не было ни того, ни другого. Отец был более стоическим — он просто ушёл с головой в работу и «продолжал идти дальше». А мама, с учётом её собственного тяжёлого детства, чувствовала, что жизнь её сильно обделила. Беды приходили одна за другой. Она застряла в этом состоянии на несколько лет, и это было больно и ей, и всем вокруг. Утрата сильно ударила по её уверенности в себе. Мне казалось, что она сильно раздражена обстоятельствами, но не может найти в себе сил что-то с этим сделать.

У мамы бывали тяжёлые дни, когда она говорила очень резко, особенно с отцом и со мной. В отличие от братьев и отца, я имел привычку огрызаться и оспаривать её слова, что никогда не приветствовалось. Эта привычка была у меня всегда, даже если дело заканчивалось подзатыльником. Возвращаясь из школы, мы никогда не знали, в каком она настроении: будет ли весёлой, тихой и замкнутой или злой и готовой к ссоре.

Было тяжело видеть, как человек постоянно сравнивает себя с другими, хочет большего и обижается на утраченное — это может превратить счастливого человека в очень озлобленного. С одной стороны, действительно многое было потеряно, и жизнь под давлением ипотеки была тяжёлой и однообразной. Но с другой — дом и участок были вполне хорошие, еда всегда была сытная и вкусная, а небольшие выезды по выходным вполне возможны.

Даже предсказуемая и скучная для мамы рутина давала тот вид стабильности, о котором многие только мечтают. Была регулярная зарплата, и мужчина, который её приносил. Были безопасные дороги, хорошая погода и нормальные торговые центры. Наш уровень жизни был выше, чем у большинства людей в мире. И всё равно Анжела была очень несчастна. Иногда мне хотелось вернуться в тот старый дом с текущей крышей, коровой и утками и быть там счастливыми «никем», чем жить на краю нового района и чувствовать себя обиженными из-за несбывшихся желаний.

В довершение всего мама любила смотреть ужасную передачу «Стиль жизни богатых и знаменитых», которая только подливала масла в огонь её обиды. Я эту передачу терпеть не мог. Странно, но уже в тринадцать-четырнадцать лет меня совершенно не впечатляло, сколько у богатых домов и машин. У меня было какое-то врождённое, нутряное отвращение к показухе. Мне гораздо интереснее было бы узнать, хорошие ли они люди и делятся ли богатством. Точно так же я всегда отшатывался от бессмысленного насилия.

Это были середина восьмидесятых — никакого интернета, один телевизор в гостиной. Если не нравится, что показывают, — иди в другую комнату и занимайся своими делами. Когда мама включала «Стиль жизни», а папа — военные фильмы с жестокостью, я уходил к себе в комнату и слушал кассеты. В то время я делил спальню с братом-близнецом Троем. Когда старший брат Джон отдал нам свой старый проигрыватель, я начал слушать винил — часто в наушниках, на полную громкость. Это было хорошим способом убежать от реальности.

Думаю, родительская горечь из-за того, что они не были так богаты, как, по их мнению, должны были быть, сыграла большую роль в моём недоверии к материализму как главной цели жизни. В какой-то момент отец хотел, чтобы я стал врачом, а мама считала, что из меня выйдет хороший юрист — из-за моей спорщицкой натуры. Когда они спрашивали, кем я хочу стать, я просто отвечал, что не знаю. А когда они предлагали в таком случае следовать их совету, я твёрдо говорил, что не могу.

«Почему?» — спрашивали они.

Мой ответ был очень прямым и, наверное, очень болезненным: «Потому что если я последую вашему совету, то стану таким, как вы, — а я не хочу быть таким, как вы!»

У Анжелы, конечно, может быть совсем другая версия тех событий — её поздних сороковых и моих ранних подростковых лет, — но я могу рассказать только то, что пережил сам. Мне казалось, что мама сильно обижалась на то, что её жизнь свелась к бесконечным домашним делам. Она занималась чистотой в доме, кормила и одевала мужа и троих сыновей, но явно хотела от жизни гораздо большего: личной реализации, обогащения, яркости, вдохновения — какой-то параллельной жизни помимо роли жены и матери. Но тогда она не могла найти для этого ни выхода, ни сил. Чувствуя себя разбитой и загнанной в угол, она обижалась на окружающих и часто выплёскивала эти чувства.

Примерно полгода мама работала неполный день в университете в Брисбене, где училась Джейн. Она была кассиром в игровом зале — студенты покупали у неё жетоны. В тот период она была немного счастливее — могла каждый день на несколько часов выходить из дома и имела немного своих денег.

Сильной стороной маминого характера в те годы были дисциплина, ответственность и последовательность во всём. Дом всегда был чистый, сад прополот, каждый вечер с понедельника по субботу на столе — горячий ужин (по воскресеньям ели остатки и фасоль на тостах). Чистая одежда и носки аккуратно сложены в конце кровати, в школьный ланчбокс каждый день — бутерброд и апельсин или яблоко. Придя из школы, мы могли выпить стакан апельсинового сока и съесть два печенья. Отец тоже был очень обязательным и последовательным, но он, казалось, не очень интересовался сыновьями. Приходил домой, открывал пиво, ел и смотрел телевизор. Все физические нужды были закрыты, но вот с эмоциональной стороной было плохо.

Мама требовала от детей хороших оценок в школе, но при этом горько жаловалась на стоимость учебников, формы и обуви. Ни один из родителей ни разу не пришёл на родительское собрание, хотя они проходили пару раз в год. Нас поддерживали материально и ждали хорошей учёбы, но эмоциональной поддержки, которая для этого нужна, практически не было.

На эмоциональном уровне я часто чувствовал себя почти проклятым. Возможно, это звучит ужасно, но мне правда казалось, что мама завидует возможностям, которые появляются у детей, и тому будущему, которое у них может быть. Будущему с выбором и приключениями — тому, чего никогда не было у неё.

С отцом было по-другом, но тоже тяжело. Его равнодушие ощущалось как иное проклятие — равнодушие, иногда прерываемое придирками. Он ни разу не был на родительских собраниях за все мои школьные годы, никогда не просил показать письменные работы или результаты тестов, но если в табеле стояла A- или B+, он меня сильно ругал, потому что учителя писали: «Бретт мог бы добиться большего, если бы старался как следует». При этом он никогда не поддерживал и не помогало детям достигать этих высоких ожиданий. Самого его в детстве отправили в закрытую школу, и, видимо, этих навыков у него просто не было.

Я сильно злился на родителей за то, что, как мне казалось, им не хватает тепла и настоящего интереса к внутренней жизни детей. Злился на отца, что он не помогает маме пойти к психологу или найти себе интересное занятие. Я прямо ему об этом говорил, но мужчины его поколения в такие вещи не верили. Атмосфера дома определённо сказывалась на моей учёбе. Для меня среднего балла 88,5 % было вполне достаточно. Я учился хорошо, но никогда не мог заставить себя выкладываться на все сто.

Сейчас я вижу, что часть меня сознательно не позволяла себе учиться лучше — из бунта против родителей. Была такая упрямая гордость. Я разрешал себе учиться ровно настолько, насколько, по-моему, они этого заслуживали, — поэтому и выходило B+. Было и более глубокое чувство, что то, чему нас учат, не имеет настоящей важности и смысла, поэтому оно меня по-настоящему не трогало. Это ощущение поиска чего-то более значимого преследовало меня все подростковые годы.

Поэтому вместо того чтобы сидеть за учебниками, я предпочитал уходить в музыку у себя в комнате. Лет в четырнадцать я начал много носить чёрного и слушать грустную инди-музыку из северной Англии. Как поётся в одной из любимых тогда песен The Smiths «Unloveable»: «Я знаю, что я недостоин любви, не нужно мне это говорить. Сообщение принято громко и ясно. Я ношу чёрное снаружи, потому что чёрное — это то, что я чувствую внутри».

В школе мне было скучно, потому что большая часть того, чему нас учили, казалась неважной, бесполезной и неинтересной. Мне не предлагали никакого осмысленного направления в жизни, и это меня очень сильно раздражало. Примерно два года, особенно в четырнадцать, у меня были довольно сильные суицидальные мысли. Это было сложное переплетение эмоций, размышлений, томлений и интуиций.

Больше любви дома, безусловно, помогло бы. Но это было не просто крик о любви и не простое желание исчезнуть. Это не было ни бунтом, ни желанием привлечь внимание. В этом мрачном настроении была и какая-то цельность — у меня было глубокое внутреннее знание, что существуют другие миры, другие жизни — прожитые в прошлом и те, что ещё будут. Это давало уверенность, что где-то точно есть более счастливые существования. Я искренне чувствовал, что родился не в том месте, попал не на ту планету и не к тем людям. Думал, может, отправить себя обратно в промежуточное состояние между жизнями и договориться о более подходящих условиях.

Однажды утром в четырнадцать лет я решил взять всё в свои руки. Оделся как обычно в школу, дождался, пока мама уйдёт на работу, и сказал братьям, что сегодня в школу не пойду. Был день спорта, поэтому они не удивились — я уже несколько раз пропускал такие дни (я никогда не любил соревновательные виды спорта).

Сначала я написал прощальную записку. Потом залез в аптечку и выпил почти всё, что там было: много парацетамола, аспирин, лекарства от простуды, антигистаминные и лёгкие седативные. Сейчас это может показаться жалкой и несерьёзной попыткой, но я не был специалистом по лекарствам и искренне верил, что этого хватит. Выпил всё это, лёг в кровать и подумал, что в этом доме я больше не проснусь.

Мама обычно ехала полчаса, оставляла машину на парковке у торгового центра и дальше автобусом в город. Но в тот день у Анжелы сработала материнская интуиция. Она позвонила отцу на работу, чтобы он немедленно её забрал и отвёз прямо к машине. Потом она помчалась домой. Это был единственный раз, когда она так сделала.

Когда мама приехала, она нашла меня на кухонном полу — я брыкался ногами в сторону духовки. Я в каком-то бреду вышел из комнаты и лёг там. Она спрашивала, что со мной, но я еле ворочал языком.

К тому времени из школы уже пришёл мой близнец Трой. В итоге они поняли, что я перебрал лекарств, кое-как затолкали меня в машину. Мама всё время говорила брату, чтобы я не отключался. Она домчала до ближайшей больницы, где меня сразу повезли в приёмное отделение промывать желудок. Я помню, как кричал во всё горло, пока меня держали человек восемь, но это последнее, что я помню. Тогда я не понимал, что они пытаются меня спасти. После промывания меня положили в реанимацию на ночь.

Говорят, вечером того же дня моя старшая сестра Диана, которая тогда работала в Лондоне, позвонила маме и первым делом спросила: «Как Бретт?» Она тоже почувствовала, что что-то не так.

Когда я проснулся в реанимации ранним утром, в палате было темно, а рядом с кроватью сидел отец. Он держал меня за руку и плакал. Всё повторял: «Я люблю тебя, приятель… Прости меня… Я люблю тебя». Как это ни странно, я тогда искренне удивился и подумал: «О, так он меня действительно любит».

Многие люди на самом деле умирают от передозировки парацетамола — часто долгой и мучительной смертью из-за отказа печени. Большие дозы антигистаминных тоже могут быть смертельными. Мне повезло, что желудок промыли и систему очистили до того, как печень сильно пострадала. И ещё больше повезло, что попытка не удалась, потому что вряд ли я смог бы выбрать себе лучшую жизнь, если бы преуспел. Скорее всего, я бы родился в ещё более трудных условиях и с меньшими шансами на счастье.

Перед выпиской из больницы мне нужно было пройти психиатрическую оценку. Я неоднократно говорил врачу и медсестре, что со мной всё в порядке и терапия не нужна. Мне было очень стыдно, но я старался держаться бодро. Врач объяснил, что если помощь нужна, сейчас самое время сказать. Но тогда я думал, что терапия не поможет. Если честно, сейчас я считаю, что она могла бы быть полезна. Наверное, всем иногда полезно. Главное — чтобы специалист был хорошим. Но тогда я искренне чувствовал, что со мной будет всё хорошо.

После этого случая я стал другим человеком. Я не помню, что происходило в бессознательном состоянии между промыванием и пробуждением в реанимации, но проснулся с новым внутренним знанием и другим взглядом на жизнь. Я понял, что в этом мире точно есть ради чего жить, и у меня появилась новая уверенность и решимость это найти.

Может, какие-то ангелы-хранители собрались на экстренный совет и влили в меня перспективу и оптимизм? Или крайний поступок вытащил на поверхность какую-то древнюю интуитивную мудрость из глубин моей души? Может, эта попытка стала чем-то вроде огненного посвящения, которое запустило во мне новый внутренний архетип? Не знаю. Я знал только одно — я изменился.

Вернувшись домой, я провёл с собой очень серьёзный разговор и принял твёрдое решение. Я сказал себе: «Ладно… Если ты был достаточно смелым, чтобы попытаться себя убить, то почему бы не найти в себе смелость самому принимать решения, жить как можно лучше и искать смысл в жизни?»

Приняв это решение — обязательство перед самим собой, — я дал себе разрешение не слушать советы родителей и учителей, если они мне не кажутся правильными, и быть открытым к другим влияниям, пока не найду то, что по-настоящему отзовётся. Это не было моим изначальным намерением — я хотел полностью сбежать из своей ситуации, — но одним из последствий попытки стало то, что родители стали меньше меня пилить и критиковать. Они поняли, что я более чувствительный и, возможно, более взрывной, чем остальные дети. Не поймите неправильно — они всё равно ворчали и ругали, но стали давать больше пространства и меньше срывать на мне своё раздражение.

Трой и Бретт, 1989

Когда мне было пятнадцать, отец очень хотел, чтобы в двух последних классах я изучал алгебру, математический анализ и химию. Не знаю почему, но именно поток «математика и естественные науки» обычно даёт более высокие баллы для поступления в университет. Он хотел, чтобы медицина хотя бы оставалась для меня вариантом, а для этого нужен был очень высокий балл. Когда я сказал, что не хочу эти предметы, он приказал: «Просто делай!»

Нужно было заполнить форму для выбора предметов на последние два года, и там требовалась подпись родителя. Обычно я считаю обман и ложь неправильными, но в этот раз я сделал то, что тогда искренне чувствовал правильным. Я отметил предметы из гуманитарно-художественного потока, включая «социальную математику» — простой предмет про практический счёт, ведение бухгалтерии и умножение в столбик. И подделал подпись отца.

Через полгода я принёс табель, и отец всё узнал. Он был в ярости. Я в ответ тоже повысил голос: «Это моя жизнь, а не твоя!»

В тот год я занял первое место в классе по социальной математике. Отец проворчал: «Вот видишь, я же говорил, что ты достаточно умный для алгебры и анализа!» Может, и так — но я бы это ненавидел.

В целом мои родители были довольно антирелигиозны и никогда не говорили о духовных вещах. Но в тот период произошло несколько событий, которые открыли мне духовный взгляд на мир. Одно случилось, когда мне было пятнадцать. Я проснулся ровно в полночь с сильным ощущением, что в комнате находится холодное и злое присутствие.

Поднял глаза и, клянусь, увидел, как на меня сердито смотрит мамина мама. Она умерла четырьмя годами раньше. Это было очень реальное и ясное переживание. Примерно в то время мама рассказывала нам, своим подросткам, некоторые вещи о своём детстве, которые повлияли на моё отношение к бабушке. Я был у неё немного любимчиком, и мне показалось, будто она говорит: «Эй! Что я тебе лично плохого сделала, кроме как была добра?» Вопрос был справедливый.

Примерно через десять лет, когда все дети уже разъехались, произошло похожее. Родители как-то говорили о бабушке, и вдруг швейная машинка, на которой мама шила, сама по себе начала работать. Когда я услышал эту историю, она подтвердила моё ощущение, что бабушка Джесси Синклер ещё какое-то время оставалась после смерти. Мне стало очевидно, что другие миры точно существуют, и жизнь после смерти тоже. Кстати, я верю, что бабушка с тех пор переродилась в лучшем месте.

Ещё один момент, который связал меня с духовным измерением, случился в воскресенье днём, когда мне было пятнадцать. Мы с друзьями сели на поезд из пригорода Логана в Брисбен, чтобы сходить на беседу и киртан (пение мантр) в центре Харе Кришна в центре города — там ещё давали бесплатный вегетарианский обед. Преданный, который вёл беседу, упомянул закон кармы и реальность перерождения.

Просто услышав эти слова, я испытал очень сильное переживание: я мгновенно узнал и поверил, что это правда. Правда о Кришне у меня не прижилась, но с того дня я ни на секунду не усомнился в карме и перерождении. Хотя я знаю, что многим людям трудно буквально принять эту часть восточной духовности, для меня это было спокойное и трезвое принятие, которое на самом деле придало жизни больше смысла.

В те годы, живя в пригородном доме как подросток Мела и Анжелы, было по-настоящему больно иногда чувствовать себя больше объектом обиды, чем любви. Я помню те годы как довольно грустные. Кроме глубокой обиды и ощущения потерянности, я отвечал на ситуацию своей собственной злостью и резкими словами.

Большое благо моей жизни в том, что буддийские практики помогли мне исцелить эти отношения и полностью отпустить то напряжённое время. В буддийской космологии человеческий мир находится между небесными и адскими мирами, поэтому в нём много и горя, и радости.

Но было не только плохое. В мою жизнь попадали и светлые лучи — в виде друзей, их родителей, нескольких школьных учителей и даже случайных встреч с добрыми незнакомцами. О многих из них я расскажу в следующей главе.

Для справедливости: хотя я описал отца как стоика и во многом равнодушного, нужно признать, что он подавал мне положительный пример — не всегда через тёплую связь отца с сыном, но всё же. Как и мама, он был последовательным и ответственным. У него была сильная трудовая этика и трудолюбие.

Кроме основной работы с девяти до пяти, по субботам Мел занимался ремонтом, улучшением и расширением нашего дома — медленно, методично, шаг за шагом. Читал инструкции, ездит в строительный магазин, учился на практике, методом проб и ошибок. Постепенно появился передняя веранда, потом затенённая пергола и вымощенная площадка сзади.

В итоге отец развил навыки настолько, что пристроил к дому двухэтажную пристройку: внизу двойной гараж, а сверху — большую спальню с собственной ванной, гардеробной и гостиной. Мама была рада, что теперь у нас четыре спальни и две ванные — она считала, что это более прилично. Обычно он отдыхал по воскресеньям — в этот день мы куда-нибудь выезжали всей семьёй.

Учитывая, что по образованию и опыту отец был менеджером и бухгалтером, его строительные навыки были весьма впечатляющими. Он редко просил сыновей помочь, разве что поднять что-то длинное или тяжёлое, поэтому его стройка шла как будто параллельно моей жизни.

И всё же наблюдать, как он берётся за незнакомое дело и терпеливо, честно доводит его до конца, было для меня важным примером. Это помогло мне выработать определённую смелость и готовность учиться новому всю жизнь, не чувствуя нужды в формальных дипломах и университетских степенях. За это я очень благодарен отцу.

Поскольку мама сосредоточилась на финансовой безопасности на старости лет и держала в руках семейный бюджет, в подростковые годы мы вообще не получали карманных денег. Были подарки на дни рождения и Рождество, но наличных — никогда! Никто из наших школьных друзей не мог в это поверить. Все они получали какие-то суммы, а наша мама была твёрдо намерена направить каждый цент в строительный бюджет, чтобы повысить стоимость дома при перепродаже.

Родители, однако, поощряли нас устраиваться на подработку. Если мы хотели новые джинсы, обувь, альбом, стрижку или сходить в кино, нужно было заработать. Я работал в Burger King, мой близнец — в Pizza Hut, младший брат — в ресторане Tucker’s Diner на заправке. Мама отвозила нас на работу, отец забирал после.

Оглядываясь назад, я на самом деле очень благодарен родителям за их отношение к деньгам и работе. Они научили нас, что за желаемое нужно трудиться и ничего не воспринимать как должное. Сейчас я знаю много людей, которые тяжело работали, чтобы разбогатеть, а потом дали детям всё, что те только захотят. Такие дети часто вырастают ленивыми, с чувством вседозволенности и неблагодарными — и это разбивает родителям сердце. С того момента, как я в семнадцать лет после окончания школы ушёл из дома, я ни разу не просил у родителей денег. Они научили нас работать и самим оплачивать свою жизнь.

Трудное взросление: Счастливые моменты (14–17 лет)

Когда мне было двенадцать лет и мы жили в том необычном доме у художника-хиппи — с коровой, утками и морскими свинками, — в моей жизни произошло очень светлое событие. Это было вскоре после того, как я начал учиться в старшей школе. Один дружелюбный мальчик из моего класса, Дэвид Бунич, пригласил меня в субботу к себе домой. Ехать на велосипедах BMX было довольно далеко, и поскольку я не знал дорогу, он встретил меня на полпути, и я поехал за ним.

У них дома я познакомился с его мамой Марией, папой Майклом и сестрой Светланой, которую все просто звали Лана. Родители Дэвида эмигрировали из Югославии и Румынии. Дэвид был крупным для своего возраста — высокий, широкоплечий, — но при этом очень мягкий и верный по характеру. Лана, которая была на пару лет старше, серьёзно увлекалась искусством и музыкой и тоже была очень тёплой и добродушной. У них жил дружелюбный бордер-колли по кличке Лэсси.

Странно описывать, но с первой минуты, как я переступил порог дома Буничей, я почувствовал себя желанным и своим. Друг Дэвида автоматически становился другом всей семьи. Лана постоянно ставила классную музыку, а Мария всегда что-то вкусное готовила.

Мне повезло, что когда наша семья переехала в новый дом с новой ипотекой, мы оказались гораздо ближе к дому Дэвида. Мы стали вместе ходить из школы, и я часто заходил к нему — посидеть, поболтать, послушать музыку, а потом вовремя возвращался домой к ужину.

Мария всегда накрывала ужин довольно рано и обязательно звала меня поесть вместе со всеми. Она готовила сытную, душевную еду: сливочную пасту с сыром, макароны, слоёное картофельное блюдо в восточноевропейском стиле, а на десерт — кремовый медовый бисквит или невероятно сладкую пахлаву.

Разница между ужином у Дэвида и у нас дома была настолько разительной, что даже смешно. Мария с любовью смотрела на сына, которого просто обожала, и улыбалась, пока он ел. На меня она смотрела точно так же — с той же тёплой любовью. Она стала для меня как вторая мама, и, наверное, даже не представляет, как много для меня значила её любовь в то время. В какой-то момент я начал называть её «Мама Мария».

Когда я возвращался домой, моя родная мама механически накладывала еду на тарелки. Ложка громко стучала по керамике, когда она выкладывала картошку-пюре и горошек. Анжела готовила сбалансированные блюда, но видно было, что ей это не в радость.

Люди часто спрашивают, были ли мы с братом-близнецом особенно близки и чувствовали ли ту особую связь, которая бывает у некоторых близнецов. К сожалению, этого у нас никогда по-настоящему не было. Мы были разнояйцевыми близнецами. Общих переживаний и братской дружбы хватало — мы катались на велосипедах, купались в океане, играли в LEGO, — но на более глубоком уровне Трой, кажется, не особо стремился к настоящей близости. У меня сложилось впечатление, что он, возможно, с самого начала предпочёл бы весь мамин живот себе одному и обижался на меня за то, что я «испортил ему стиль». Я был крупнее, громче и лучше учился, и всё это никак не помогало нашим отношениям.

Когда я смотрю на старые семейные фотографии, то ясно вижу, насколько я был физически больше Троя и насколько более живым и общительным выгляжу. Я часто стою впереди, а он чуть сзади и кажется застенчивым. Я не старался быть больше, громче и занимать больше места. Но так, видимо, часто получалось, и я понимаю, что ему это могло быть неприятно.

Мы много лет делили одну комнату, но, по моим воспоминаниям, он почти никогда со мной не разговаривал. Когда я пытался начать разговор, он слушал как будто вполуха. Я от природы был более болтливым и общительным. С четырёх лет я часто просыпался в хорошем настроении и тихонько шёл в комнату младшего брата Крейга, вытаскивал его из кроватки и приносил к нам — играть. Нам было весело вместе.

Почему-то с Крейгом мы были ближе и ласковее друг с другом с самого раннего детства. Конечно, это нормально — с одним братом или сестрой быть ближе, чем с другим. К счастью, младший брат открыто выражал любовь к старшему, и эти отношения стали для меня настоящим благословением.

Уже будучи взрослым, я пришёл к выводу, что мой брат-близнец меня, похоже, не очень-то любит или просто не особо интересуется. Обычно именно я писал письмо или электронное сообщение, отправлял смс или звонил первым на день рождения. Даже сейчас, если я вижу что-то, что, по-моему, может понравиться Трою — какую-то архитектуру или картину, — я специально фотографирую и отправляю ему. Он никогда не отвечает взаимностью. По справедливости нужно сказать, что он хорошо информирует меня, если у кого-то из родственников проблемы со здоровьем, серьёзная болезнь или травма, и я за это благодарен.

Трой, наверное, не согласится с моими наблюдениями и выводами и, безусловно, у него своя версия наших отношений. В любом случае я искренне желаю ему всего хорошего. У него прекрасная жена, они, похоже, счастливы вместе, и я рад за них.

В тринадцать лет, всего через месяц-другой после того, как мы подружились, отношения с Дэвидом стали больше похожи на братские, чем на дружеские. Нам по-настоящему было интересно, как друг у друга дела и что каждый думает по тому или иному поводу. Мы любили сидеть рядом на уроках и смешить друг друга. К пятнадцати годам у Дэвида уже была волосатая грудь, и весил он сто килограммов! Я был высоким для своего возраста, но Дэвид был большой во всём. И если кто-то в школе осмеливался меня дразнить, я знал, что лучший друг меня не бросит.

У нас было много общих интересов. Из всех уроков нам больше всего нравились искусство и театр. Дэвид делал мне микстейпы с музыкой, которую, как он знал, я люблю. К большому смущению своей мамы, Дэвид выкрасил волосы в ярко-рыжий цвет, а я вскоре последовал его примеру и сделал тёмный сине-чёрный. Мы были такими немного странными, прикольными ребятами — с необычными причёсками и одеждой, которую собирали из нового и секонд-хенда. У нас была небольшая дружная компания, с которой мы проводили перемены. У меня были и другие друзья, но Дэвид был моим лучшим.

Именно с Дэвидом и Ланой я впервые пошёл в ресторан Харе Кришна и услышал учение о карме и перерождении — идеи, которые глубоко мне откликнулись и помогли сформировать более духовный взгляд на мир. Я могу только предположить, что в прошлой жизни я накопил достаточно добра и, возможно, даже практиковал что-то духовное вместе с Дэвидом и его семьёй, потому что ещё одно важное событие на моём духовном пути произошло именно когда я был с ними.

Мне было почти шестнадцать, когда Дэвид пригласил меня, свою маму и сестру провести неделю в их таймшер-квартире на пляже Золотого Берега. Мы отлично провели время: играли в теннис, купались в бассейне, ходили на пляж. Но по дороге домой случилось нечто удивительное, что буквально изменило мою жизнь.

Когда мы уже ехали обратно в Логан-Сити, из-под колёс другой машины вылетел камень и треснул наше лобовое стекло. Мария решила сразу его починить и быстро нашла мастерскую. Ремонт должен был занять пару часов, и у нас появилось время погулять по улицам Кулангатты. Мы прошли мимо магазина New Age, где продавались ещё и кристаллы, и решили зайти посмотреть.

Женщина внутри была очень милой и приветливой. Она предложила нам брать камни и кристаллы в руки и проверять, отзываются ли они. Сказала, что некоторые просто «почувствуются правильными». Мне понравился тёмно-зелёный авантюрин, который удобно ложился в ладонь. Она немного рассказала, как использовать камни вместе с медитацией «белого света».

Когда я спросил, как делать эту медитацию, она объяснила: лучше лечь в тихом месте, расслабиться, руки вдоль тела, и просто представлять, как сверху льётся белый свет — на лицо, голову и постепенно до самых пальцев ног. Делать минут десять, представляя, как свет омывает и проходит сквозь тело, смывая всю темноту и негатив. После расслабления и наслаждения медитацией важно «запечатать» белый свет — представить вокруг себя защитный пузырь-силовое поле — и произнести утверждение: «Я в безопасности и под защитой».

Я начал практиковать эту медитацию каждый день — можно сказать, фанатично — перед школой. Я не знаю имени той женщины и больше её никогда не видел, поэтому не смог поблагодарить лично. Но за те случайные полчаса она стала моим первым настоящим учителем медитации. Я до сих пор помню мягкость её высокого, немного воздушного голоса. Практика делала меня спокойнее и счастливее. После каждой десятиминутной медитации внутри появлялось больше спокойствия. Если я пропускал день, чувствовал, будто чего-то не хватает. Видя, как мне это помогает, я стал больше интересоваться и другими техниками медитации.

Кто бы мог подумать, что разбитое лобовое стекло приведёт к такому благословению? Любопытно, что магазин назывался The Bodhi Tree Bookstore («Книжный магазин Дерево Бодхи»). В тот день я ничего не узнал ни о Будде, ни о буддизме, но задним числом это выглядит как хорошее предзнаменование. Как ни просто и расслабленно это было, медитация белого света стала отличным введением в более серьёзные медитативные практики.

Сегодня мой старый друг Дэвид живёт в сельской местности, у него тёплые отношения с давней подругой детства Кэрол. Они сами построили дом и зарабатывают тем, что выращивают и продают цветы. Очень милые, простые, нематериалистичные люди. Когда они обустроились, родители Дэвида переехали ближе к ним и поселились в том же тихом районе.

С тринадцати лет я ощущал какое-то духовное томление и был открыт всему. Один школьный приятель, Александр, был свидетелем Иеговы — он давал мне журналы и приглашал в свою церковь, но это как-то не отозвалось. Другая подруга, Лиза, водила меня в католический храм к своему священнику — снова не было связи. Мне нравились Харе Кришна, их атмосфера, пение, благовония и вкусная вегетарианская индийская еда, но некоторые аспекты их мировоззрения я тоже не мог полностью принять. А вот открыться благословениям небес в виде неконфессионального, универсального белого света — это было для меня осмысленно. Я был рад, что нашёл это, и с удовольствием принял.

В шестнадцать лет в моей жизни снова произошло болезненное потрясение. В одиннадцать мы уже однажды переезжали и я расстался с друзьями детства. Теперь, когда в подростковом возрасте я наконец обзавёлся друзьями и нормальными отношениями с учителями, родители решили снова переезжать — всего за год до окончания школы. Отец нашёл работу с лучшей зарплатой, и они посчитали, что если продать дом с пристройками, то можно купить другой, погасить часть кредита за счёт прибыли, а потом продолжать ремонтировать следующий дом, чтобы в итоге полностью избавиться от ипотеки. После банкротства в середине сороковых родители были очень настроены финансово подняться.

Но для меня это означало, что меня снова выдернули с корнем посреди старших классов. И что ещё хуже — мы переезжали из пригорода в сельскую местность. Почему это было проблемой? В старшей школе Шейлер-Парк мы были довольно крутыми ребятами, а в новой школе Намбор с нашими странными причёсками, необычным вкусом в музыке и бледной кожей нас считали чудаками. (Я специально избегал солнца, чтобы быть похожим на своих кумиров-гитаристов из северной Англии.) Фермерские парни и серферы в новой школе нас дразнили и кривились.

В новом доме, к сожалению, поблизости не было фастфуда, поэтому мы не могли найти подработку. Значит, не было денег даже на проезд, чтобы съездить к старым друзьям. Мы потеряли не только финансовую независимость, но и старые дружбы. Эта ситуация не улучшила и без того натянутые отношения с родителями. Взрослым я понимаю, какие трудные выборы им приходилось делать, но в подростковом возрасте мне казалось, что они очень эгоистичны. Я чувствовал, что ничего им в будущем не должен.

Однако в трудных жизненных обстоятельствах часто можно найти и благословения. В Намборской старшей школе было несколько действительно хороших учителей, и разговоры с ними очень помогли мне пережить тот тяжёлый период — и заодно я учился навыкам, которые потом пригодились в будущих трудностях. Примерно в это время я также научился ставить перед собой цели и стремления.

В подростковом возрасте я любил читать романы. В выпускном классе на английском мы проходили «Путешествие в Индию» Э. М. Форстера и смотрели экранизацию. Однажды наша учительница пригласила школьного психолога рассказать о своей недавней поездке в Индию и показать слайды. Вот это было по-настоящему интересно! Я ловил каждое слово мисс Мориссовой.

Она была не похожа ни на кого, кого я встречал раньше. В глазах — блеск, в движениях — энергия, от неё исходила какая-то особенная аура. Она была яркой, живой, полной энтузиазма к жизни. В каштановых волосах — фиолетовый оттенок, на ней переливчатое зелёное платье. Я был заворожён. То, что я помню это почти сорок лет спустя, говорит о силе впечатления.

Она сказала, что любой может записаться к ней на индивидуальную беседу. Мне очень хотелось пообщаться с ней подольше, но я стеснялся сам записаться. Школьный приятель Шеннон Хэннеган, который в том же году переехал в Намбор из Мельбурна и тоже переживал трудности, первым сходил к ней. Он сказал, что разговор помог, и даже записал меня сам.

Когда я сел напротив мисс Мориссовой, она сказала, что можно называть её по имени — Яна. Спросила, как дела, и я сразу расплакался. В ней было что-то такое — искренний интерес и настоящее желание слушать, — что просто вытащило горе из моего сердца. Она протянула мне коробку с салфетками и сказала, чтобы я плакал сколько нужно и говорил, когда буду готов. Когда мои рыдания стали тише, она объяснила, что слёзы высвобождают целительные гормоны, а после хорошего плача сердечная чакра полностью открывается. Она нисколько не осуждала — полностью принимала.

Я рассказал, как мне грустно, что я второй раз потерял школу и лучших друзей, как я ненавижу новую школу и как мне кажется, что родители поступают жестоко. Сказал, что не имею понятия, чем хочу заниматься в жизни, и даже не представляю, как дотяну до конца учебного года.

Встреча была запланирована на сорок пять минут, но мы проговорили так долго, что я пропустил школьный автобус. Да я и не хотел в него садиться с опухшими глазами и заплаканным лицом. Я долго держал в себе горе и злость и не находил способа их переработать. А в безопасном пространстве всё просто хлынуло наружу. Яна предложила отвезти меня домой и даже пригласила к себе на чашку чая. Она сказала позвонить маме и предупредить, что учительница по кадрам подвезёт меня к половине седьмого, к ужину.

Мы прекрасно провели время, разговаривая и о её жизненном опыте, и о моих трудностях. Она заварила ромашковый чай с лемонграссом, мы сели на большой пушистый ковёр друг напротив друга по-турецки и пили чай. В гостиной не было дивана — только ковёр, подушки и маленький столик в углу с фигуркой Будды. Раньше у Яны была травма позвоночника, которую она вылечила йогой. Какое-то время она курила марихуану, чтобы снять боль, но потом бросила, потому что та притупляла ум (к тому же в Австралии тогда это было незаконно). Она также регулярно медитировала.

Она даже предложила мне расклад на картах Таро! Яна сказала, что карты показывают счастливую и успешную жизнь, много путешествий, что своих биологических детей у меня не будет, но я буду участвовать в воспитании детей многих других людей. Сказала, что у меня очень светлая аура и сильная ангельская защита. Хотя тогда у меня были довольно длинные волосы, она видела меня в своём внутреннем зрении с очень короткой стрижкой.

Как бы странно и непривычно всё это ни было, было очень хорошо, когда добрый взрослый человек посмотрел на меня и сказал, что всё будет в порядке. Это дало надежду. Я также почувствовал облегчение, наконец встретив живого, динамичного и полностью присутствующего человека, который говорит интересные вещи и не выглядит полумёртвым — именно так тогда воспринималось большинство людей. Яна с радостью назначала мне дальнейшие встречи, но попросила никому не рассказывать про карты Таро и её прошлое употребление марихуаны, особенно родителям. Я с радостью согласился. Сейчас, когда она на пенсии и медицинское использование марихуаны легально во многих странах, можно об этом рассказать.

На следующих встречах Яна советовала мне каждый день вычёркивать дату в календаре — чтобы видеть, как идёт время и этот тяжёлый год когда-нибудь закончится. Она также уговаривала меня стараться в учёбе и получать максимально высокие оценки. Объясняла, что в жизни всегда будет бумажная работа — даже в путешествиях нужны паспорта и визы, — и что хорошие документы открывают двери и дают больше выборов. До сих пор я вспоминаю Яну Мориссову с большой любовью и благодарностью. Она остаётся для меня напоминанием о том, что один искренний разговор и немного доброты могут изменить жизнь человека.

Ещё одна добрая учительница, миссис Хоган, однажды на школьной линейке объявила, что проведёт мастер-класс по подготовке к путешествиям с рюкзаком за плечами для всех желающих. Она считала, что молодым людям нужно путешествовать и видеть мир, и советовала взять академический отпуск (gap year), чтобы лучше понять себя, прежде чем поступать в университет и выбирать карьеру. Это было щедро с её стороны — расширять наш кругозор. Многие из нас раньше даже не слышали о такой возможности.

Я ходил на её мастер-класс со смесью застенчивости и восхищения, думая, хватит ли мне когда-нибудь смелости поехать за границу. Денег у меня совсем не было, так что это была чистая фантазия, но я горел любопытством. Миссис Хоган рассказывала про оформление паспорта и виз, дорожные чеки, потайные пояса для денег, рюкзаки, очистку воды и многое другое.

С Тони Бартлетт, подругой из старшей школы Намбор, 1989

Я всё-таки закончил тот год и в 1989-м окончил школу. Тогда в Квинсленде выдавали баллы для поступления в высшие учебные заведения — максимум 1000. От балла зависело, на какие специальности можно подавать документы. Я получил 885 — примерно соответствовало моим усилиям на уровне B+/A-. Под давлением родителей я подал документы на программу бакалавриата «Поведенческие науки» в Университет Гриффита в Брисбене и был принят.

К сожалению, в том же году у бабушки по отцовской линии началась тяжёлая форма болезни Альцгеймера. Она стала уходить из дома и не могла найти дорогу обратно, перестала узнавать собственных детей. Ради её безопасности её пришлось поместить в дом престарелых. Я никогда не забуду, как ужасно выглядел обычно стоический отец в тот день, когда отвозил туда свою маму. Он не плакал, но его вырвало, он обхватил голову руками и потом несколько часов лежал.

Как бы грустно это ни было, это означало, что небольшой дом в брисбенском пригороде Эшгроув теперь пустует. Сёстры отца решили, что будет лучше, если там кто-то поживёт и будет присматривать за домом и участком. Возможность жить за небольшую плату в тот момент нашей жизни была огромной помощью. Нам нужно было платить символическую аренду — только чтобы покрывать налоги на землю и воду. С подработкой мы могли бы справляться.

Поэтому, имея место в университете и чувствуя, что не могу уехать достаточно быстро, мы с Троем всего через неделю после окончания школы ушли из родительского дома и переехали в Брисбен.

В поисках смысла в Брисбене (17–19 лет)

Примерно через неделю после окончания школы мы с братом-близнецом переехали в дом нашей бабушки в тихом зелёном пригороде Эшгроув на западе Брисбена. Ни один из нас не прижился в сельской части Саншайн-Коста, и мы уехали оттуда, как только смогли. Хотя для шестнадцатилетнего это казалось вечностью, мы прожили там всего один год. В это время я почти не разговаривал с родителями. Конечно, для них этот период тоже был тяжёлым. Но когда я съехал, то стал звонить им каждое воскресенье. Я их любил, но очень сильно на них злился.

Мы с Троем с радостью вернулись в пригород — всего несколько остановок на автобусе от большого города, где можно было найти приключения. Дом был маленький: две спальни, гостиная спереди, столовая, крошечная кухня и длинная закрытая веранда сзади, но нам его вполне хватало. Моя спальня имела два крошечных окна в одном углу, из-за чего в ней было темно и неуютно. После недолгого обсуждения с братом мы превратили эту комнату в телевизионную, а переднюю гостиную с большими окнами на двух стенах я сделал своей спальней.

Странно, но хотя я всю жизнь спал на высокой кровати и ещё ничего не знал о буддизме и буддийских практиках, я решил положить матрас прямо на пол в своей новой светлой комнате. Просто так казалось правильным. Я украсил комнату множеством коричневых вещей: коричневым покрытием на полу, повесил на стены коричневые племенные маски, расставил везде комнатные растения в коричневых терракотовых горшках. Думаю, моя любовь к коричневому цвету даже в подростковом возрасте могла быть связана с прошлыми жизнями, когда я практиковал в коричневых монашеских одеждах.

Мне пришло письмо, что меня приняли на программу «Поведенческие науки» в Университет Гриффита. Нужно было ответить, поставив галочку в одном из двух квадратиков: принять место или отказаться. В глубине души я знал, что не готов. Двенадцать лет формального образования почти ничего не дали мне в плане внутреннего благополучия, направления или смысла, и я сильно сомневался, что ещё несколько лет что-то изменят. Если бы была возможность отложить на год, я бы, возможно, ею воспользовался, но третьего варианта не было.

В итоге я отказался, но не хватило смелости сказать об этом родителям. Я сказал им, что отложил поступление на год, чтобы подкопить денег. Я понимал, что врать плохо, но мне нужно было пространство, чтобы никто не давил. Трой принял своё место на педагогическом с дополнительной специализацией по искусству и начал увлекаться фотографией.

Живя в этом тихом солнечном пригороде, вдали от учителей и родителей, имея больше свободного времени и никого, кто бы говорил мне, как понимать и проживать мир, я впервые в жизни начал чувствовать границы своего существа и пространство вокруг тела и ума. Иногда это приносило головокружительное ощущение свободы, а иногда — и такие периоды могли длиться днями — я чувствовал растерянность и потерянность. Тем не менее я начал принимать решения сам. Первое — стать вегетарианцем, второе — отказаться от университета, третье — проколоть ухо.

Моя старшая сестра Джейн, когда училась в университете, работала в четырёхзвёздочном отеле Lennon’s в центре города. Она любезно позвонила менеджеру и попросила рассмотреть её младших братьев на работу. Нас быстро взяли банкетными официантами. Перед каждой сменой мне приходилось вынимать серёжку, а на работе мы носили кушаки и бабочки — это ощущалось очень странно. Нас обязывали приходить в аккуратной форме, но мы с Троем понятия не имели, как правильно гладить рубашки и брюки. Мама сразу отреагировала: приехала с Саншайн-Коста в Брисбен, чтобы научить нас важному искусству обращения с утюгом.

Трой, Анжела и Бретт перед работой в отеле Lennon’s, Рождество, 1989

Работа покрывала только часть счетов и была довольно тяжёлой физически. Приходилось носить большие тяжёлые подносы с едой в банкетный зал, а потом ещё более тяжёлые — с грязной посудой обратно на кухню. Нужно было быть очень ловким на ногах, несмотря на вес, чтобы увернуться от жестикулирующих гостей, которые после лишнего бокала устраивали целые представления. Поскольку работа в Lennon’s была нерегулярной, позже я устроился в итальянский ресторан Enzo’s в пригороде Вуллонгабба.

В те времена вакансии печатали в воскресной газете. Я увидел объявление, позвонил и договорился о собеседовании. То, что я уже работал в Lennon’s, сильно помогло — меня взяли. Четыре регулярные смены в неделю позволяли нормально планировать бюджет.

В Enzo’s нужно было носить белые джинсы и красно-белую полосатую футболку. Я ненавидел эту форму почти так же, как бабочку и кушак! По пятницам и субботам там выступал живой певец с аккордеоном и скрипач. В такие вечера действительно казалось, будто мы в Италии: пение, громкие разговоры, сигаретный дым вперемешку с запахом итальянских трав и чеснока, реки вина. Не знаю, сколько раз я слышал «Quando Quando Quando» и «When the moon hits your eye like a big pizza pie… that’s amore». После смены я вонял ужасно и мечтал скорее добраться домой и помыться.

Я работал официантом по напиткам. Кроме открывания бутылок и разливания вина, меня обучили профессии бариста — навык, который потом не раз помогал находить работу. Да, именно так: я научился делать капучино и макиато прямо на месте, у итальянцев, в итальянском ресторане. Забавно, что сам я ни разу не выпил чашку кофе — тогда он мне просто не нравился. С детства меня приучили пить чай с каплей молока и ложечкой сахара, и я остался верен этой привычке.

Наблюдая в обеих работах, какими глупыми и неприятными могут быть пьяные люди, я уже в восемнадцать лет быстро потерял вкус к чрезмерному употреблению алкоголя. Благодаря опыту в сфере обслуживания я до сих пор стараюсь быть дружелюбным, терпеливым и добрым с официантами, уборщиками и другими работниками сервиса. Если у них есть время, я всегда задаю пару личных вопросов, чтобы показать, что вижу в них людей, а не просто «персонал». И всегда советую своим ученикам оставлять чаевые, когда они водят меня поесть.

В тихие дни дома я часто лежал на кровати в ярком квинслендском солнце и думал, что делать с жизнью. Это был искренний и открытый вопрос, но ответов не было. Я знал, что хочу, чтобы моя жизнь имела глубокий смысл и цель, и надеялся, что эта цель будет приносить пользу миру и другим людям. Но в чём именно она? Вот в чём была загвоздка. Я также твёрдо решил не застревать на пути, который не приносит удовлетворения и из которого потом не выбраться.

На восемнадцатилетие мама подарила мне полное собрание сочинений Томаса Харди. Она нашла его в букинистическом магазине и подумала, что мне понравится. Я с большим удовольствием прочитал несколько его романов. Особенно запомнились «Джуд Незаметный» и «Мэр Кестербриджа». Может, этот меланхоличный, глубоко мыслящий английский писатель рубежа веков поможет мне найти какой-то смысл в жизни — а может, и нет. Я также часто ходил в кино по вторникам, когда билеты были за полцены в комплексе Hoyts. Может, и в фильмах есть подсказки о смысле жизни?

Стоит упомянуть, что когда я говорю «тихие дни дома», на самом деле мы с Троем любили включать музыку на проигрывателе очень громко. Мы тратили слишком большую часть своих скромных доходов на пластинки. Позже я узнал, что некоторые пожилые соседи считали нас сатанистами — потому что мы много носили чёрного и слушали готический панк. Наши любимые группы были из северной Англии: The Sisters of Mercy, The Mission, The Jesus and Mary Chain. Оглядываясь назад, я жалею, что мы так громко играли, но восемнадцатилетние парни есть восемнадцатилетние парни.

Идея, что кто-то считал меня сатанистом, кажется мне теперь очень странной. Я буквально не мог пройти мимо цветка, чтобы не понюхать его, или встретить собаку или кошку, чтобы не погладить. Даже мультфильмы могли довести меня до слёз. Не говоря уже о грустных романах, которые я любил читать. Да, я много носил чёрного, а громкая мрачная музыка по вечерам, наверное, со стороны действительно выглядела довольно темно.

Когда Трой был в университете, а я оставался дома один, я предпочитал более тихую, задумчивую инди-фолк-поп музыку. До сих пор помню много текстов из любимого тогда альбома 16 Lovers Lane брисбенской группы The Go-Betweens. Вот отрывок из песни «Love is a Sign»:

Я в десяти футах под водой

Стою в затонувшем каноэ

Смотрю вверх на кувшинки

Они зелёные и фиолетово-синие

Но солнце всё равно находит

Место, чтобы осветить меня

Солнце всё равно находит —

Рядом со мной тепло

Зелёные и фиолетово-синие

Что бы ты ни сказала

Что бы ты ни делала

Я хочу быть тем самым…

…а любовь — это знак.

Я столько слушал музыку в то время, что серьёзно рассматривал карьеру автора и исполнителя песен. Даже начал писать тексты в свободное время и ходил на вокальные мастер-классы. Но правда была в том, что у меня никогда не хватило бы уверенности и самооценки, чтобы выходить и петь перед пьяной публикой в пабах — именно так обычно начинаются такие карьеры. И никто не собирался предлагать контракт неизвестному парню вроде меня (это было задолго до того, как люди могли сами записывать и распространять музыку). Хотя эта карьера в итоге так и не состоялась, мечты о ней помогали и иногда давали надежду.

Однажды ко мне зашли подруги из старшей школы. Они явно ожидали весёлой болтовни со старым одноклассником, но были шокированы моим настроением и спросили: «Ты в порядке? Ты выглядишь очень грустным».

Они застали меня в один из задумчивых моментов и искренне обеспокоились. Я не очень знал, как ответить. Сказал только, что хочу делать что-то осмысленное, но пока не нашёл, что именно. Сила, с которой я жаждал осмысленного направления в жизни, тогда — да и сейчас — трудно описать. Я был сильно раздражён, но при этом беспощадно решителен — так, как, думаю, бывают далеко не все. Вся моя накопленная энергия пока не имела чёткой цели, куда направиться.

В это время я увеличил продолжительность медитаций белого света и часто по воскресеньям ходил в центр Харе Кришна. Я даже начал читать мантру Кришны на чётках, которые мне подарил один посвящённый. Поздними вечерами, когда я повторял мантру, я иногда чувствовал блаженный восторг, хотя полностью не доверял ни этому чувству, ни учениям, которые слышал по воскресеньям.

Однажды поздно вечером Трой вернулся с работы и заглянул ко мне, пока я читал мантры. Я, наверное, выглядел необычно тихо и отрешённо — это было на меня не похоже, — поэтому он спросил: «Ты в порядке, приятель?» Я медленно ответил: «Даааа…»

Я сказал, что медитирую. Он отнёсся к этому нормально, хотя всё равно выглядел немного обеспокоенным. Когда тебе самому не очень хорошо, убедить других, что всё в порядке, сложно. Друзья волновались за меня, и, честно говоря, я сам тоже. Я не делал ничего саморазрушительного — просто немного потерялся.

В старшей школе в Шейлер-Парк, до переезда в Намбор, мне тайно нравилась одна девочка. Однажды я решил позвонить ей и спросить, не хочет ли она зайти в гости. К моей приятной неожиданности, она согласилась. Дебби Гарднер была прекрасной девушкой: задумчивой, чувствительной и весёлой. У неё был свой уникальный, немного эксцентричный стиль в одежде, она так же любила читать романы и слушать музыку. Вскоре она стала моим самым близким другом, и у нас начались романтические отношения.

Дебби всё ещё жила с родителями и двумя сёстрами. С её появлением в моей жизни заметно прибавилось тепла и радости. Я часто проводил выходные у неё и её семьи, и мы все отлично ладили.

У старшей сестры Дебби, Джоди, была машина, и иногда она забирала меня после смены в Enzo’s. Джоди, её лучшая подруга Керри и моя девушка Дебби — все трое были красивыми молодыми девушками. Когда эти три красавицы приезжали забирать меня из ресторана, некоторые официанты буквально зеленели от зависти. Я здоровался с каждой поцелуем и объятиями, и один официант в частности говорил: «Ты счастливчик!» — качал головой и добавлял: «Я просто не понимаю». Он не видел, что они во мне находят.

Мне хотелось ответить: «Некоторых ценят за остроумие, обаяние и ум, приятель», намекая, что у него этого мало. Но вместо этого я просто самодовольно улыбался.

Вся семья Дебби приняла меня как своего, так что у меня вдруг появились новые родители, сёстры и прекрасная девушка. Как и я, Дебби работала в сфере обслуживания. Её приняли в университет, но она отложила начало учёбы на социальной работе на год, поэтому у меня появился друг, с кем можно было ходить в кино и делать другие приятные вещи. Мы вместе рыскали по секонд-хендам и музыкальным магазинам, красили друг другу волосы, по воскресеньям ходили в центр Харе Кришна. Мы также пели вместе — нам нравились английская группа The Sundays и американский дуэт The Indigo Girls. Мы даже подумывали пойти выступать на улицу, но я был слишком застенчив для чего-то большего, чем наши домашние концерты.

После первого года жизни вдали от дома я наконец набрался смелости сказать родителям, что в университет всё-таки не пойду. Отец расстроился, мама была в отчаянии. После года работы официантом и бариста я решил сдать экзамен на работу в государственной службе Квинсленда. Может, если будет лучше оплачиваемая работа, я смогу накопить и отправиться в путешествие с рюкзаком?

Экзамен проходил в огромном зале на Брисбенской выставке, там сидело больше пятисот человек. К моему удивлению, всего через две недели мне позвонили и пригласили на собеседование, а после него я внезапно получил работу. Видимо, я хорошо сдал тест.

Мама была в восторге: если уж не университет, то хотя бы стабильная государственная работа. Она приехала в Брисбен, и мы вместе пошли в Myer Centre на Queen Street Mall покупать приличную одежду.

Единственная проблема заключалась в том, что я эту канцелярскую работу ненавидел ещё больше, чем обслуживание столиков! Нужно было отвечать на телефон: «Здравствуйте, это Бретт Хансен из Департамента занятости, профессионального образования, подготовки и промышленных отношений. Чем я могу вам помочь?» И когда фантазии о том, как я бросаюсь через стеклянное окно и шлёпаюсь на тротуар, стали слишком навязчивыми, я понял, что эта работа не для меня.

Через два месяца я уволился, и мама снова была в отчаянии. Мне же было в основном жаль потраченных денег на «приличную» одежду, которую я, скорее всего, больше никогда не надену.

Перед увольнением я съездил на ферму общины Харе Кришна в Мурвиллумбе — у меня появилось ощущение, что духовность может помочь справиться с экзистенциальной тревогой. К сожалению, омовение золотых идолов молоком в полнолуние и еда, освящённая мантрами, не дали мне чёткого направления и не развеяли сомнений в их учениях. Однонаправленная преданность синему божеству со множеством подруг не могла стать моим жизненным путём. Как бы прекрасен ни был Кришна и как бы милы ни были его последователи, это не отозвалось. Зато еда была вкусная, и я полюбил индийские благовония.

Дальнейшая учёба меня не привлекала, госслужба не подходила, путь бхакти — тоже. Что же делать? Впервые в жизни я встал на учёт по безработице и снова начал искать работу. На этот раз я не торопился. Я понимал, что мне нужно время и пространство, чтобы серьёзно подумать, что делать дальше.

Некоторые люди могут сказать, что отказаться от университета, когда есть возможность, и уволиться с хорошей постоянной работы — это неудачи в жизни. Именно так тогда чувствовали мои родители. Но даже тогда, как бы потерянно я себя ни ощущал, я не считал эти выборы неудачами. В каком-то смысле я видел в них маленькие победы, потому что знал: я ищу что-то более осмысленное и не собираюсь соглашаться на меньшее.

Я ещё не нашёл то, что искал, и даже не мог точно сформулировать, что именно. Насколько я был решителен не застревать в тупиковом пути, настолько же был решителен продолжать искать, пока не найду правильный.

Сейчас, с интернетом, YouTube и длинными подкастами, люди могут изучать почти что угодно из любой точки мира. Но в 1991 году ничего этого не было. Однажды в период безработицы мы с Дебби шли через универмаг, и произошло очень странное событие.

Я увидел на полке книгу, вокруг которой, как мне показалось, сиял круг белого света.

Я сказал: «Дебби, ты это видишь?»

Она ответила: «Что?»

«Вот ту книгу… от неё идёт белый свет!»

Дебби ничего не видела, но вокруг книги буквально был ореол, который я видел обычными глазами.

Мы подошли посмотреть. Книга называлась «В поисках иной стороны» («Reaching for the Other Side») австралийской автора New Age Dawn Hill. Она была о том, как проявить свой жизненный путь, и содержала визуализации, молитвы и позитивные аффирмации. Если я правильно помню, она стоила двадцать долларов. Я тогда был на мели, но поскольку меня так сильно потянуло к книге, Дебби любезно купила её мне. Ничего подобного — чтобы предмет светился передо мной — со мной раньше никогда не случалось.

В книге объяснялось, что если мы хотим найти свой путь и дело жизни, нужно попросить руководства у духовных наставников. Там была интересная молитва, и после прочтения книги я решил читать её каждый день. Хотя молитва обращалась к силе Христа — с чем я раньше не особенно резонировал, — многое в ней ощущалось правильным. Примерно так она звучала:

Во имя Христа я призываю Духов Света

стоять на страже у дверей моей души,

защищать меня от сил тьмы и обмана

и вести меня по Пути Любви, Света и Истины.

Я не был уверен, что резонирую с Иисусом Христом, но был открыт идее защиты и точно откликался на поиск «Пути Любви, Света и Истины». Автор также рекомендовала медитацию белого света, которую я уже несколько лет практиковал. Получив этот «знак» и подарок, я обязался каждый день читать молитву, а потом делать более длинную сессию медитации белого света.

Я был интенсивным парнем. Поиск высшей истины, романтики и сексуальности, хотя и приносил какое-то тепло, также вызывал путаницу и, что неудивительно, не удовлетворял моей жажды настоящего глубокого смысла (об этом подробнее в следующей главе). В какой-то момент мы с Дебби решили, что больше не будем романтическими партнёрами. Решение в основном было моим, и тогда я обидел Дебби, но мы по-настоящему остались лучшими друзьями. И будучи прекрасной женщиной и внутри, и снаружи, она вскоре нашла другого мужчину.

Много лет спустя я извинился перед Дебби за то, что был таким интенсивным и погружённым в себя. Она сказала, что ни о чём не жалеет, и хотя согласилась, что я был настроенчивым и интенсивным, в основном помнит, как нам было весело вместе. Мы часто пели, смотрели много хороших фильмов и спектаклей, могли всегда обсудить свои чувства. Дебби была одной из больших любовей моей жизни, и я всегда буду благодарен ей за дружбу в те трудные годы.

Примерно через полтора года жизни с Троем в бабушкином доме я вместе с Дебби переехал в съёмный дом с парой друзей из старшей школы.

За домом на холме в Ред-Хилл возвышалась высокая внушительная красно-кирпичная церковь Святой Бригитты. Иногда в конце длинной медитации белого света лёжа я оставался в расслабленном и восприимчивом состоянии. Несколько раз у меня возникало довольно ясное видение. Я шёл по бетонной дорожке прочь от церкви Святой Бригитты, когда вдруг сзади поднимался сильный ветер. Он бросал листья мне в тело, и они продолжали скакать по дорожке впереди.

У меня было ощущение, что какая-то мощная, пока безымянная сила толкает меня сзади. Я не знал, хорошая она или плохая, но чувствовал некую неизбежность. Я несколько раз говорил Дебби, что чувствую — что-то меня куда-то толкает, и это уведёт меня очень-очень далеко. Я не знал, что это и куда приведёт — на самом деле было немного страшно.

Задним числом я верю, что это повторяющееся видение (оно приходило только когда ум был особенно чувствителен после медитации) было интуицией, что мощная духовная или религиозная сила (символизируемая церковью) толкает меня к смыслу и цели. Позже я смог дать этой силе имя — камма, — которая в итоге привела меня к переоткрытию буддийской практики и возвращению к религиозной жизни.

Но это было ещё не скоро. Примерно в это время я начал серьёзнее рассматривать актёрскую карьеру. Мне пришло в голову, что если я хочу стать актёром, нужно сделать себя более красивым. Денег не было, поэтому дорогой спортзал отпал, но недалеко на велосипеде был олимпийский бассейн.

В те времена бассейны управлялись городским советом, и вход стоил очень дёшево. Поэтому, чтобы полезнее проводить свободное время, я решил заняться плаванием, чтобы привести тело в лучшую форму. Сначала даже несколько заплывов давались с трудом. В первый раз я, кажется, проплыл всего три-четыре дорожки, сильно отдуваясь между ними. Но я продолжал — ходил через день и каждый раз добавлял по одной дорожке. Постепенно выносливость росла, и когда я дошёл до двадцати, решил на какое-то время остаться на этом уровне.

Я начал замечать, как спокойно мне становится во время плавания и как глубокое чувство спокойствия и мира остаётся потом ещё какое-то время. Наконец я нашёл способ направить свою беспокойность и тревогу. Воодушевлённый этим, я удвоил усилия и дошёл до сорока дорожек за раз — то есть километр, три-четыре раза в неделю. И, как можно догадаться, тело действительно приобрело более красивые очертания.

Оглядываясь назад, я вижу, что эта регулярная дисциплина плавания на самом деле была формой медитативной практики. Подсчёт гребков, глубокое дыхание, необходимость быть полностью в теле, чтобы не врезаться в стенку бассейна или других пловцов — всё это, скорее всего, развивало осознанность и работало как вид саматхи — успокаивающей практики. Я подсел.

Крейг, Трой и Бретт, 1991

Если я правильно помню, без работы я был всего пару месяцев. В это время Трой начал подрабатывать по выходным в маленьком стильном кафе внутри большого магазина товаров для дома, но ему было слишком тяжело. По выходным работал только один человек, и внезапный наплыв клиентов превращался в стресс: нужно было готовить изысканные сэндвичи, подавать торты и маффины, делать все индивидуальные кофе и при этом успевать мыть посуду. Когда он нашёл новую работу в большем кафе с большим количеством сотрудников, то сказал мне, что его нынешняя позиция скоро освободится.

Это было очень внимательнее со стороны Троя — помочь и мне, и своему начальнику. Я встретился с менеджером и предложил попробовать. Он меня сразу полюбил и был рад взять. Спросил, думаю ли я, что справлюсь, или скоро уволюсь, как брат. Я объяснил, что мне нравится идея разнообразных задач и что я, возможно, получу удовольствие от вызова. Я пообещал продержаться хотя бы несколько месяцев.

В целом я действительно любил эту работу. Да, в обеденное время бывало очень напряжённо, но утро и вечер были спокойнее, было время подготовиться к наплыву и прибраться после.

Со временем я познакомился со многими постоянными посетителями — настолько, что казалось, будто веду долгие, продолжающиеся разговоры с кучей приятных людей. Я заметил, что когда люди приходят за кофе, они обычно хотят расслабиться и отдохнуть, а не искать проблемы. Несколько раз в день я весело болтал с группками девушек, работавших за прилавками косметики наверху в универмаге. Они буквально приносили с собой облако духов, когда приходили на кофейный перерыв, и любили со мной флиртовать.

Старая фоновую музыка, которая лилась из магазина товаров для дома, сначала казалась мне странной и скучной, но со временем я к ней привык. Там были Билли Холидей, Элла Фицджеральд, Фрэнк Синатра, Гарри Конник-младший и разные исполнители песен Коула Портера. Иногда, когда работал сын хозяина, звучали Джо Кокер, Ван Моррисон или Стинг. Вскоре я уже подпевал «My Funny Valentine» и «The Lady is a Tramp», делая сэндвичи и мою посуду.

Ещё одним плюсом было то, что когда торты подходили к концу срока годности, я мог есть их сколько угодно. А потом в конце рабочего дня я мчался в бассейн и проплывал два километра, чтобы не растолстеть!

Через несколько месяцев менеджер, который меня обучал, уволился, и начальство предложило мне взять управление кафе с понедельника по пятницу. С двумя сотрудниками в будни управление было немного проще и давало более приличную зарплату.

Однажды, когда я зашёл навестить Троя в его кафе, одна из его коллег, услышав, что я интересуюсь медитацией, дала интересную рекомендацию. Она рассказала о центре випассаны в Голубых горах, где проводят десятидневные ретрит, и подумала, что мне могло бы быть полезно туда съездить. Я запомнил, но тогда ничего особо не щёлкнуло — я даже не знал, что такое випассана. Задним числом я понимаю, что это, скорее всего, «Духи Света» пытались ответить на мои искренние молитвы.

Во время визита к родителям на Саншайн-Кост произошло ещё одно интересное событие. Я шёл по главной торговой улице Калундры и зашёл в боковой пассаж под названием The Strand Arcade. Там на неделю арендовала помещение гадалка на картах Таро и предлагала полные расклады за пятьдесят долларов. У меня было только двадцать, но она любезно согласилась провести сеанс.

Она была молодой и красивой, с очень короткими волосами и яркими сияющими глазами. У неё был очень thorough и уникальный метод: карты Таро, игральные карты, нумерология и чтение по руке. Я сказал дату и время рождения, выбрал карты. Она разложила их, посмотрела линии на моих ладонях и дала потрясающий расклад.

«Вы переедете в большой город в течение трёх… да, скорее всего, трёх месяцев. Также вы переедете в другую страну в течение двух… да, скорее всего, двух лет».

Она также сказала, что в будущем я много буду путешествовать и буду говорить на нескольких языках. Денег будет немного, но беспокоиться не стоит, потому что друзья будут за меня платить.

Тогда это казалось просто невероятным. Как я выучу несколько языков и буду так много путешествовать? Звучало экзотично и очень требовательно. Ещё более непонятной была идея, что друзья будут за меня платить. Я не мог представить, чтобы кто-то из моих нынешних друзей это делал. Но задним числом — буквально всё, что она сказала, сбылось.

Я спросил про карьеру и стану ли я когда-нибудь знаменитым актёром.

«Нет, — сказала она, — но вы будете известны в своей области».

«А что это будет за область?» — спросил я.

Она расстроилась, что не видит чётко, но настаивала: «Не волнуйтесь. Вы будете успешны и счастливы».

Я также спросил про новые романтические отношения, которые тогда надеялся начать.

Она ответила очень прямо: «О, это уже закончилось. Ничего не получится». И продолжила: «Вообще в этой жизни у вас будет мало секса и вы не женитесь. Но не волнуйтесь — у вас будет прекрасная жизнь, и вы будете очень счастливы!»

Естественно, в девятнадцать лет я был раздавлен. Почти никакого секса? Почему?! По крайней мере, она несколько раз повторила, что я найду свой путь и проживу осмысленную и счастливую жизнь.

Работа в кафе шла хорошо больше года, но потом я снова начал чувствовать беспокойство. Зарплата была нормальная, но я хотел от жизни большего, чем приятные люди, вкусные торты и хорошая музыка. Я стремился приносить пользу миру, найти настоящий смысл и цель, а также хотел путешествовать.

После вечерних актёрских мастер-классов в Брисбенском актёрском центре я решил переехать в Сидней — самый большой город Австралии — чтобы глубже исследовать это направление. Может, став киноактёром, я буду хорошо зарабатывать и больше узнаю о мире. В сиднейском Актёрском центре было больше преподавателей, больше открытых мастер-классов и разнообразных курсов. Гадалка сказала, что это не мой путь, но поскольку я не видел других вариантов, я чувствовал, что хотя бы должен попробовать.

Я переехал в Сидней чуть меньше чем через три месяца после той судьбоносной встречи с гадалкой. Не стоит обманываться: в девятнадцать лет одному переехать в такой большой город было по-настоящему страшно. Тогда в Брисбене жило около миллиона человек, но многие говорили, что он всё ещё ощущался как большой провинциальный городок. Часто на улицах встречал знакомых, у меня были хорошие друзья в получасе на поезде на юг и семья в часе на север. Хотя с одной стороны это казалось ограниченным и скучным, с другой — безопасным.

Сидней же был самым большим городом Австралии — население в четыре раза больше, чем в Брисбене, и гораздо более разнообразным культурно. Я там почти никого не знал. Старшая сестра Джейн жила в Сиднее, но она была очень занята работой телевизионного журналиста и не могла много времени уделять младшему брату.

Я не имел понятия, где буду жить, работать и как платить за актёрские классы, но у меня было сильное ощущение, что если я хочу найти то, что ищу в жизни, то нужно быть готовым оставить старое и открыться новому. Это был важный шаг в обучении смелости. У меня хватало сбережений на залог за жильё и пару недель жизни, но если я быстро не найду работу и недорогое жильё, то попаду в беду.

Я решил ехать в Сидней на поезде. Идея медленно ехать почти по земле казалась менее тревожной, чем лететь, и давала дополнительное время осознать, что я действительно это делаю. К тому же я мог взять два больших чемодана вместо одного.

Подруга подруги предложила мне свободную спальню в своей квартире в Кингс-Кросс. Поезд пришёл на Центральный вокзал около восьми вечера. Помню, было темно и холодно. Всё выглядело незнакомым, а люди — погружёнными в себя, холодными и равнодушными.

Так что хотя в те дни не было поисковиков и подкастов, были публичные библиотеки, магазины New Age, «Духи Света», гадалки на Таро и сарафанное радио. Я чувствовал, что мне придётся полагаться на смесь молитвы и провидения — и поверьте, мне понадобится и того, и другого в избытке.

В поисках смысла в Сиднее (19–21 год)

Приехав в Сидней вечером на поезде, я добрался до стоянки такси и дал водителю адрес таунхауса, где, по словам Кэндис (или Кэнди, как я её знал), можно было забрать ключ от её квартиры. Такси отвезло меня туда, я открыл дверь своими ключами, занёс чемоданы и устроился в свободной спальне.

Кэнди была очень умной девушкой — её приняли в юридическую школу, что в Австралии совсем не просто и требует отличных оценок. Она отложила учёбу на год, чтобы накопить на жизнь на время обучения.

На следующее утро она рассказала, что работает администратором в борделе! На таунхаусе, где я забирал ключ накануне, не было никакой вывески, что неудивительно — и содержание, и работа в борделе тогда ещё были незаконными. Она всегда возвращалась очень поздно, а когда я вставал, она ещё спала. Когда нам всё-таки удавалось поговорить, она казалась немного подавленной, так что у меня были подозрения, что её работа далеко не только административная.

Так я познакомился с большой жизнью большого города: я, оказывается, жил с дорогой проституткой! Но кто я такой, чтобы судить? Проработав годы за минимальную зарплату, я прекрасно понимал логику. Она зарабатывала минимум в десять раз больше, чем я в своих кофейнях. Чем бы Кэнди ни зарабатывала, она была достаточно добра, чтобы помочь мне в трудный момент, и я был за это благодарен. Хотя я не мог не заметить, что в её глазах стало меньше блеска, а в походке — меньше радости, чем полгода назад, когда я видел её в Брисбене.

В следующие дни Кэнди посоветовала агентства по аренде и где искать работу. Мне также пришлось учиться ориентироваться в гораздо более сложной системе общественного транспорта. Люди в Сиднее казались холоднее и более замкнутыми, чем в Брисбене, а улицы и вокзалы — какими-то более тёмными, особенно в центре.

Агент по недвижимости дал мне ключи посмотреть студию в Вуллумулу (ещё одно красивое аборигенское название). Мне понравилось. Там было одно окно, через которое попадал свет, но выходило оно на чистую, хоть и глухую стену. Стены были толстые, здание надёжное. Квартирка крошечная — с мини-кухней и крошечной ванной, — но чистая и тихая, и этого было достаточно. Стирать придётся в прачечной, потому что негде, но это нормально. Это будет мой маленький кокон — место, куда можно укрыться от большого города, размышлять и мечтать о будущем.

Гайд-парк и Королевский ботанический сад были в десяти минутах ходьбы, а из квартиры было слышно, как звонят колокола близлежащего собора Святой Марии. В соседнем Дарлингхёрсте по Оксфорд-стрит было много кофеен.

Как только я въехал, я сразу пошёл по Дарлингхёрсту с резюме в руках — спрашивать, нет ли работы. Телефона, чтобы мне звонили, у меня не было, так что это было непросто. Но уже через несколько дней хозяин одного кафе позвонил в домофон снизу и спросил, могу ли я выйти на работу через пару дней.

Я устроился в кофейню Cappuccino City, рядом с большим пабом и напротив кинотеатра Odeon (все они потом закрылись). Я в основном работал по вечерам, чтобы днём ходить на актёрские мастер-классы, в кино, бассейн или на тренировки. Работа была хорошая — коллеги давали ощущение опоры и связи с новым окружением. Но всё равно я чувствовал себя одиноко — настоящих близких друзей у меня ещё не было.

Я сходил в актёрское агентство, но всё пошло не так, как я надеялся. Сидя в офисе агента и глядя на фотографии множества очень красивых людей на стенах, я понял, что эта индустрия крайне конкурентная и люди здесь — просто товар. У меня возникло сильное внутреннее отторжение. В те годы я был вполне привлекательным парнем, но от вида этих прекрасных лиц и идеальных фигур я почувствовал себя некрасивым и неуверенным. Я понял, что не хочу постоянно чувствовать себя недостаточно хорошим, не хочу агрессивно конкурировать и уж точно не хочу быть товаром. Поэтому я встал и ушёл. Вот так закончилась моя актёрская карьера!

Тем не менее я продолжал ходить на занятия, когда мог себе это позволить. Были разные классы: импровизация, игра перед камерой, разбор сценариев. Мой любимый мастер-класс у замечательной актрисы Розлин Джентл назывался «Создание настоящей реакции». Она говорила об эмоциональной шкале и учила методу, который сочетал медитацию и визуализацию, чтобы вызывать нужные эмоции для роли.

Задним числом я понимаю, что мой интерес к актёрству был скорее интересом к созерцанию, чем серьёзным карьерным выбором. Мне хотелось понять человеческую ситуацию. Почему мы такие, какие есть? Что нами движет? И есть ли вообще реальная надежда на удовлетворение и настоящее счастье? Фильмы, которые я часто смотрел, и романы, которые читал, тоже были продолжением моего изучения и созерцания жизни. Но ответов я всё равно пока не находил.

В начале девяностых, если работать за минимальную зарплату и жить очень экономно, ещё можно было оставлять деньги на кино по сниженной цене и иногда на актёрские мастер-классы. Я был очень скромен в еде — дома ел только мюсли, которые сам смешивал большими партиями. Мне повезло, что основную еду я мог получать на работе.

Сейчас, к сожалению, думаю, что в центре Сиднея пришлось бы работать на двух работах, чтобы просто платить за аренду. В этом смысле мне повезло. Вход в бассейн был ещё дешёвым, а тренировки и аэробика сильно субсидировались городским советом. Я даже ходил на бокс. Я никогда ни с кем не дрался — просто бил по мешкам и лапам, которые держал тренер. Однажды тренер сказал, что надеется никогда не оказаться на пути моего левого хука — но до этого, к счастью, не дошло!

Естественно, в двадцать лет, с высоким подтянутым телом в большом городе вроде Сиднея начала девяностых, отношения и секс тоже меня интересовали. Но поскольку последние тридцать лет я живу как строго целомудренный монах, было бы неуместно подробно писать о своих сексуальных приключениях молодости. Как бы интересны эти истории ни были, такой текст относится к другому жанру и должен писать другой автор.

Сейчас то время ощущается буквально как прошлая жизнь. В то же время полностью обойти эту сторону опыта тоже было бы неправильно. Скажу коротко: да, я, как говорится, «перебесился». Я экспериментировал, иногда позволял себе лишнее, иногда полностью воздерживался. Я причинял боль чувствам других, и мне тоже причиняли. Это была часть моего изучения жизни — быть человеком и строить отношения.

Конечно, была похоть — и даже «влюблённость» один-два раза. Но ни один из этих опытов и отношений особо не помог мне найти настоящий смысл и направление в жизни. Наоборот, они добавляли путаницы. Не называя имён и конкретных мест, я немного расскажу о своих переживаниях и наблюдениях, чтобы показать, что тогда происходило в моём сердце и уме.

Я понял, что идея «удовлетвори сексуальное желание — и почувствуешь удовлетворение» на самом деле ложь. Желание всегда возникало снова. Может, у других людей иначе, но мой ум, когда его захватывало чувственное желание, был ненасытен. Честного разговора об этом, насколько я видел, не существовало. Это было очень раздражающе. В популярной культуре — а другой у меня тогда не было — не было и намёка на то, что лучше умеренность, что качество важнее количества или что с этими страстями нужно обращаться осторожно. Мадонна в это время совершала мировое турне и призывала всех «выражать себя»! Видимо, в большом городе секс продаётся. Куда ни посмотри — везде сообщение: «Больше — лучше», «Давай, иди за своими страстями и удовлетворяй желания!» Другого подхода никто не предлагал.

Я определённо заметил, что любовь и сексуальная страсть — это не одно и то же, но у меня ещё не было ни словаря, ни зрелости, чтобы это чётко сформулировать. Не было никакого «руководства по любви и сексу в большом городе» для молодого парня, которое имело бы смысл. Меня путало, что ум мог фантазировать о другом человеке, в то время как тело занималось любовью с тем, к кому я в лучшие моменты действительно испытывал чувства. Я ненавидел видеть это в себе и спрашивал: что со мной не так? Почему так? Может, я просто ещё не нашёл подходящего человека? Это было совершенно озадачивающе. Но когда я пробовал что-то новое с кем-то другим, я всё равно оставался неудовлетворённым. А потом я ненавидел себя за то, что предавал чувства людей, которые искренне меня любили.

Конечно, теперь я понимаю: чем больше кормишь сексуальную страсть, тем сильнее она выходит из-под контроля. Такова природа похоти, когда ей слишком потакают. Похоть — это совершенно иное явление, чем любовь, и тем не менее в серьёзных отношениях людям приходится как-то сочетать эти две вещи.

Открытие, что и любовь, и похоть в итоге не приносят удовлетворения, сильно меня разочаровало. Признаюсь, я чувствовал себя обманутым. Если верить фильмам, если ты любишь привлекательного человека и он любит тебя, то можно заниматься любовью когда угодно и должен быть счастлив. Верно? Но, увы, я счастлив не был.

Примерно через полтора года я понял, что возможность заниматься сексом с тем, с кем хочешь и когда хочешь, — это не сексуальная свобода, а рабство сексуальной страсти. Для ясности: я не был крайне распущенным, по сравнению с некоторыми своими знакомыми я был довольно умеренным. Но и святым я тоже не был и не хотел становиться тем человеком, в которого превращался. Я чувствовал, что это рабство желанию делает меня ужасным человеком — даже самому себе неприятным.

Я начал глубоко задаваться вопросом, что происходит у меня в уме. Я безмерно благодарен, что во мне было какое-то врождённое добро, какой-то моральный компас, который начал бить тревогу. Ещё немного времени пройдёт, прежде чем я найду безопасный сосуд для управления этими энергиями — буддийские учения, дисциплина, мировоззрение и понимание человеческой психологии дадут гораздо больше ясности через пару лет, — но в двадцать лет я был настоящим эмоциональным хаосом!

Несколько не вяжется с этим, но я продолжал каждый день читать свои молитвы с просьбой о руководстве и практиковать медитацию белого света. Я делал это очень регулярно — слава богу, — потому что думаю, эти практики помогали проявиться лучшей судьбе и направлению.

Однажды на работе коллега, которая училась в Сиднейском колледже искусств, рассказала мне о десятидневном молчаливом випассана-ретрите в Голубых горах. И она, и её брат проходили его и оба рекомендовали. Я взял на заметку — это было уже второй раз, когда я слышал об этом ретрите. Первый раз — год назад в кофейне в Брисбене, теперь второй раз — в кофейне в Сиднее.

Примерно через пять месяцев жизни в Сиднее моя сестра Джейн рассталась со своим парнем, с которым встречалась несколько лет. Она чувствовала себя одиноко и немного подавленно, поэтому спросила, не хочу ли я пожить с ней в её двухэтажном террасном доме в Эрскинвилле, во внутреннем западе Сиднея. Я переехал к Джейн и устроился на новую работу в кофейне в Глибе — её владелец был сыном хозяина предыдущего места. Мне гораздо больше нравилась более расслабленная, неторопливая атмосфера этой кофейни, и мне было легче подружиться с новыми коллегами — они казались очень приземлёнными людьми. Там у меня появились настоящие друзья.

Вскоре после того, как я переехал к сестре, моя старая лучшая подруга Дебби тоже решила бросить университет и переехать в Сидней. К сожалению, её парень незадолго до этого случайно передозировал и умер во сне. Естественно, это сильно потрясло Дебби. Она решила, что не хочет быть социальным работником, и захотела пожить в другом, большом городе. Её нужна была перемена, и она хотела провести время со старым другом, поэтому Джейн любезно разрешила Дебби пожить у нас.

Было замечательно снова иметь её дружбу в своей жизни. Дебби прожила у нас месяц или около того, пока не нашла работу и своё жильё тоже в Глибе, так что мы довольно часто виделись.

Сестра каждое утро рано вставала, чтобы слушать новости — для её работы как журналистки было важно быть в курсе событий. Она работала весь день, потом приходила домой, бегала, а вечером смотрела новости и актуальные программы. Мне это казалось слишком жёстким и удручающим, и я обычно уходил в свою комнату, когда включали телевизор. Хотя мы жили в одном доме, мы с Джейн на самом деле не так часто виделись.

Но иногда по выходным мы вместе бегали от пляжа Бонди до Бронте и обратно, а потом обедали. Это было здорово. Мы шутили о бессмысленности сжигания калорий только для того, чтобы сразу их восполнить!

Одна вещь, с которой я боролся на этом этапе жизни (но задним числом понимаю, что это было, наверное, хорошо), — это сильная склонность наблюдать за своей жизнью и окружением с большим подозрением, неготовностью полностью отдаться и постоянными вопросами. Сестра называла меня самым непочтительным человеком, которого она знает, — а от журналиста это звучит сильно. И это было правдой: я подозрительно и критически относился к политикам, армии, полиции, миллионерам, академикам, духовенству — практически ко всем.

Джейн была искренне шокирована и даже опечалена, когда я позже стал глубоко религиозным практиком. Она не понимала, что за этой непочтительностью стояла острая способность различать, которая искала что-то действительно достойное глубокого почитания — и когда я это нашёл, я полностью отдался. Джейн же больше нравилась циничная и саркастичная версия моего прежнего «я». У меня действительно получалось сочетать непочтительность с юмором и острым умом, и вместе с даром сарказма это иногда делало меня довольно смешным.

На этом этапе жизни я ещё не мог полностью отдаться чему-то и просто быть довольным. Например, однажды я пошёл на всю ночь на рейв — огромную вечеринку с известными диджеями, неожиданными гостями, мировым светом и лазерными шоу. Уже через час я сидел в стороне и наблюдал за происходящим как будто с другой планеты. Будто мысленно отмечал: «движение», «свет», «звуки», «слышание» — и бормотал про себя: «Я просто не понимаю, из-за чего весь этот шум. Это на самом деле не так уж весело».

Такая реакция, возможно, нормальна в сорок или пятьдесят лет после сотни рейвов, но мне было всего двадцать. В итоге я поймал такси домой и лёг спать в полночь. Мои друзья, которые остались, танцевали до рассвета — наверное, были хорошие вещества.

В этом я тоже был немного странным по сравнению с друзьями. Кроме пары раз, когда я попробовал печенье с гашишем (марихуаной), которое мне совсем не понравилось, я не употреблял развлекательные наркотики. Хотя некоторые вокруг принимали кислоту, экстази и даже однажды нюхали кокаин, у меня было очень сильное внутреннее ощущение, что не нужно в это ввязываться. Обычно я выпивал два напитка, а потом через час или около того внутренний голос твёрдо говорил: «Пора домой». Когда я слышал или чувствовал этот надёжный внутренний голос, я слушал его и следовал.

Когда я договаривался встретиться с друзьями в ночном клубе (я делал это пару раз в месяц), я сначала шёл в бассейн или на тренировку, потом домой и спал. Когда в десять вечера звонил будильник, я одевался и шёл в клуб, приходя примерно в одиннадцать. Обнимал друзей, немного танцевал, выпивал свои два напитка и уходил к половине первого. Я как будто заставлял себя делать вид, что веселюсь, пока не переставал это выдерживать.

Я ходил в клубы только потому, что был молод, жил в большом городе и чувствовал, что «должен» делать это вместе с друзьями. Они начинали в девять вечера и гуляли до трёх ночи, переходя из клуба в клуб. Они, казалось, отлично проводили время, а я просто не понимал. Мне нравилось приходить свежим и подтянутым и получать комплименты, когда все остальные уже были в поту, — но это быстро приедалось. Я гораздо охотнее пошёл бы в кино или поужинал дома с другом. То, что я не мог быть счастлив так, как, казалось, были счастливы другие, меня сильно сбивало с толку.

Задним числом я думаю, что качество, которое работало в моём уме, было «осознанностью и ясным пониманием», возникшим благодаря медитативной практике в прошлых жизнях. Моё глубокое внутреннее убеждение избегать наркотиков тоже, без сомнения, было результатом строгого соблюдения заповедей во многих прошлых жизнях. А твёрдый внутренний голос, который говорил, когда пора домой, возможно, был ангелом-хранителем, следившим, чтобы всё не зашло слишком далеко.

Трой и Бретт, 1991

Моя преданность физическим упражнениям тоже, наверное, была проявлением привычек строгой дисциплины из прошлых жизней. Одним словом, я был «религиозно» предан тренировкам. К двадцати одному году я плавал два километра три раза в неделю, чередуя с бегом, аэробикой или боксом. Я тренировался интенсивно шесть дней в неделю, с одним выходным. Никто меня не заставлял — я просто чувствовал, что дисциплина и прилив здоровых эндорфинов помогают мне оставаться в здравом уме. Плавание особенно было буквально медитацией. Оно давало время очистить голову, быть в теле и осознавать его, чувствовать себя обновлённым.

Точно так же мировая усталость, которую я ощущал с ранних подростковых лет, вполне могла быть проявлением внутренней мудрости. Видя ограниченность обусловленной реальности и мирских стремлений, я был вынужден искать путь к чему-то более надёжному. Хотя проявление этих качеств могло быть результатом искусного культивирования в прошлых жизнях, переживать их последствия в этой жизни было совсем не приятно. Я чувствовал себя чужаком везде, где бы ни был и что бы ни делал, и постоянно находил недостатки в себе и в других.

Постоянно видеть недостатки, ограничения и минусы во всём ощущалось как проклятие. Я часто думал: «Почему я не могу просто быть как другие люди?» Подозреваю, что интуитивная мудрость, взращенная в прошлом, и была корнем этого «проклятия», потому что она же подталкивала меня искать настоящее лекарство. Как будто в боку сидела заноза, которую могли вытащить только Три Прибежища.

Любопытно, что несколько человек на моей новой работе в Глибе тоже проходили десятидневный ретрит в Голубых горах. Этот ретрит упоминали снова и снова, и я наконец решил записаться. Мой интерес к актёрским классам постепенно угасал, а интерес к медитации постепенно рос. Я написал в центр випассаны, выразив желание участвовать в ретрите, и вскоре получил анкету. Примерно через неделю мне сообщили, что заявка принята.

Моя память о точной хронологии не идеальна, но думаю, к тому моменту я прожил в Сиднее около восьми месяцев и пошёл на ретрит в мае 1992 года, за несколько недель до своего двадцать первого дня рождения. Я помню, что это было в период, когда я жил с сестрой и Дебби, потому что мне было неловко оставлять Дебби одну в большом городе вскоре после её приезда. Она всё равно меня поддержала, зная, как это для меня важно.

Моя сестра Диана с семьёй жила в Голубых горах, поэтому мы с Дебби решили сначала навестить их и прогуляться по национальному парку, прежде чем я поеду на ретрит в Блэкхит. Мы сели на поезд с Центрального вокзала, вышли в Лоусоне, пообедали с Дианой и её маленькими детьми. Потом она отвезла нас к началу известного пешего маршрута. Прогулка должна была занять два-три часа, после чего её муж Даг должен был забрать нас у входа в парк и отвезти меня в центр медитации вечером. Но всё пошло не по плану.

Мы начали прогулку в прекрасный солнечный день по потрясающему старому лесу. Было восхитительно находиться в такой красивой природе, дышать чистым воздухом. Но примерно через полтора часа, когда мы были в долинной части кольцевого маршрута, вдруг опустился странный и очень густой туман. Хотя был только середина дня, из-за тенистого участка под густыми кронами и тяжёлого тумана, который стелился прямо над влажной землёй, видимость стала такой плохой, что мы больше не видели тропу. Свет, который пробивался сквозь туман, был странно размытым. Мы видели только отдельные высокие травинки, но очертаний тропы не было. Мы удивились, как видимость могла измениться так резко и быстро.

Я сказал Дебби оставаться на месте, чтобы я мог вернуться к ней, и попробовал пройти немного вперёд и назад, но тропы не видел. Дебби тоже попробовала — с тем же результатом. Было всего около половины четвёртого, но уже казалось, что наступили сумерки. Ситуация была очень серьёзной, потому что вдоль тропы были крутые обрывы, и нескольких шагов в неправильном направлении хватило бы, чтобы сорваться насмерть. Высок был и риск подвернуть ногу. Это было крайне неприятно, но выхода не было: мы оба согласились, что нужно оставаться на месте, пока туман не рассеется, и надеялись, что это случится скоро.

Прошёл час, потом другой. Становилось всё темнее, а туман только густел. В итоге мы нашли укрытие под небольшим скальным навесом с относительно плоскими валунами, но у нас не было ни еды, ни воды, ни репеллента от насекомых, ни ковриков, ни спальников — и, что хуже всего, на нас были только тонкие хлопковые рубашки. Уже стояла поздняя осень, и на этой высоте температура быстро падала.

Всего мы провели около четырнадцати часов, прижавшись друг к другу в темноте на этих валунах под скалой. Иногда я обнимал Дебби сзади; когда начинали болеть тазовые кости, мы переворачивались, и она обнимала меня. Иногда мы пели песни, иногда смеялись, иногда плакали. Спать было невозможно из-за постоянных комаров и сильного озноба.

Эти мучительные часы тянулись бесконечно. Это переживание точно вошло в мою пятёрку самых тяжёлых в этой жизни. Хорошо хоть, что в хорошей компании. Мы не винили друг друга и оба понимали, что просто нужно это пережить.

К счастью, когда рассвело, туман уже рассеялся. Как ни странно, тропа вдруг оказалась прямо перед нами — ясная как день. Мы быстро нашли выход из парка, где нас ждал муж сестры. Он ел пончик и пил кофе — я немедленно выхватил их у него и поделился с Дебби.

Даг отвёз нас к себе домой, где мы согрелись у камина и поели каши, параллельно отвечая на звонки родителей, братьев и сестры, которые заверяли, что мы в порядке. Кажется, в ту ночь почти никто не спал. По прогнозу температура ночью упала до четырёх градусов по Цельсию — буквально температура холодильника. Мы по сути просидели двенадцать часов в холодильнике в одних тонких хлопковых рубашках.

Моя семья потом много лет подшучивала надо мной за «ужасное чувство направления» — хотя на самом деле это было не так, — но австралийцы такие. Если тебе повезло пережить катастрофу или травму, то нужно ещё пережить и шутки по этому поводу.

Я пропустил регистрацию и вводную лекцию накануне вечером и беспокоился, что могу заболеть — железы на горле были опухшими и болели. Но в этот раз я сам себе удивился. Вместо того чтобы, как было бы разумно, залезть в постель на пару дней, зализывать раны и отоспаться после травмы, я решил позвонить в центр и спросить, можно ли мне ещё присоединиться. Травмирован я или нет, но я очень хотел пройти ретрит.

Я объяснил ситуацию и добавил, что уже взял отгулы на работе и очень ждал. К моему удивлению, добрый менеджер разрешил. Сказал, что я могу послушать записанную вводную лекцию в отдельной комнате, а потом присоединиться к остальным.

Я часто задумывался, не было ли здесь работы каких-то сверхъестественных сил, которые проявили тот густой жуткий туман в тот день. Это действительно было странное событие. Я должен был войти в ретрит тем днём — если бы я принял это за знак, что не нужно идти, моя жизнь могла бы сложиться совсем иначе. Я также думаю, не ангел ли-хранитель подсказал мне позвонить менеджеру на следующее утро, потому что быть таким решительным и стоическим сразу после такой серьёзной травмы было для меня нехарактерно. В буддийской космологии у всех нас есть демоны, тянущие за ноги, и ангелы, парящие над головой. Разные виды каммы, которые мы создали, влияют на то, какая сторона берёт верх — и иногда это настоящее перетягивание каната.

В каком-то смысле этот опыт «пережить холодную ночь на твёрдых камнях» оказался хорошей подготовкой к десятидневному медитативному ретриту, потому что, о боже, меня ждал настоящий шок! Строго молчаливый ретрит включал двенадцать часов формальной сидячей медитации каждый день, всё на полу, без йоги и медитации ходьбы. Были перерывы на завтрак, обед и полдник, а также пятнадцатиминутный перерыв между двумя длинными сидениями днём. Но оказавшись в зале, нужно было сидеть в тишине по два-три часа подряд. У каждого был коврик, подушка для медитации (дзафу) и даже маленькая скамеечка под ягодицы с ногами, сложенными под ней — но даже так, для тела, не привыкшего к такому количеству сидения… о мой Будда, какая боль!

До этого момента мой опыт медитации заключался в том, чтобы удобно лежать на кровати, визуализировать белый свет и сознательно расслабляться. На этом ретрите учили совершенно другому: осознанно наблюдать ощущения в теле, когда они возникают, какое-то время остаются и потом исчезают. Инструкции на плёнке давал индийско-бирманский учитель Гоенка-джи. Он объяснял, что нужно проводить вниманием от макушки до пальцев ног, особенно замечая ощущения на коже, а потом возвращать внимание обратно вверх, и делать это непрерывно в течение сессии.

В теории всё это звучало прекрасно — но как быть с болью в плечах, спине, коленях и тупой, онемевшей, пульсирующей болью в ягодицах? Эти ощущения намного сильнее перекрывали тонкие покалывания на коже. А как быть с ментальной болью: беспокойством, скукой, раздражением, которые постепенно превращались в злую сопротивляемость? Я совершенно не был готов к такому количеству боли в теле и уме, когда приходилось просто тихо с ней сидеть. Гоенка-джи всё время повторял: «Начинай снооова… начинай снооова…» своим густым индийским акцентом. «Проводите вниманием целиком со спокойным умом… бодрым и внимательным умом…» Но ум был совсем не спокойным — по крайней мере сначала.

Я не понимал — и никто из тех, кто рекомендовал ретрит, меня не предупредил, — что эти десять дней станут самыми трудными в моей жизни! Эти сияющие бариста, полные энтузиазма… я теперь думаю, не садистскими ли были их улыбки. В теле, ещё не приученном сидеть в медитативной позе час за часом, проявлялось столько боли. Если утихала боль в плечах, её заменяла боль в коленях. Если колени немного успокаивались, начинала ныть поясница. Иногда плечи, колени и спина кричали все вместе. Это было даже тяжелее, чем ночь в холодильнике-лесу — по крайней мере та пытка длилась только одну ночь.

В то же время на ретрите были по-настоящему прекрасные переживания — события, которые полностью изменили траекторию моей жизни, — и за это я всегда буду благодарен.

Каждый вечер показывали видео с лекциями-размышлениями Гоенка-джи. Только тогда я узнал, что методы ретрита основаны на учении Будды. Я записался на буддийский ретрит, даже не подозревая об этом — так моя буддийская практика в этой жизни началась с двенадцати часов сидения в день. Именно во время одной из этих вечерних лекций произошло первое по-настоящему меняющее жизнь переживание ретрита.

Гоенка-джи объяснял, что Будда прозрел Четыре Благородные Истины. Первая Благородная Истина — это истина страдания, или неудовлетворительности. Он объяснил, что все обусловленные явления имеют характер неудовлетворительности — никакое условие не может по-настоящему нас удовлетворить — и даже приятные переживания в итоге являются лишь более мягкой формой страдания, потому что они тоже когда-то закончатся. Это может звучать просто, но я никогда раньше не слышал, чтобы кто-то так чётко это формулировал. Все, кого я знал, либо бегали и пытались сделать условия удовлетворительными, либо жаловались, потому что они такими не были.

В тот момент как будто монетка наконец упала. Мысли в голове взорвались: «Вот что я всё время замечал! Вот почему я не удовлетворён! И вот почему я не могу быть удовлетворён!»

А потом я понял: «Я не сумасшедший… я буддист!»

Я почувствовал огромное облегчение. Я не одинок в своём восприятии неудовлетворительности и в переживании неудовлетворённости.

Гоенка-джи затем объяснил Вторую Благородную Истину: причина нашего страдания — это наши привязанности и желания. И снова монетка упала. Я просто знал, что это правда! Я не мог это описать или объяснить, но как только услышал, сразу понял. Мы сами создаём проблему и сами должны её решать. Нельзя винить других — нужно повзрослеть и взять ответственность, как бы это ни было тяжело.

Гоенка-джи дальше объяснил, что освобождение от всего этого возможно и существуют дисциплины, которые помогают это освобождение реализовать — Третья и Четвёртая Благородные Истины. Я почувствовал момент настоящего оптимизма — кажется, впервые в жизни.

Я ещё не был до конца уверен, зачем нужно столько сидеть с этой болью, но этот учитель был первым, кто говорил вещи, которые имели настоящий смысл. Поэтому если он говорил, что сидение важно, я старался прислушиваться. Однажды утром я проспал, и ассистент пришёл и постучал мне по руке: «Бретт, тебе действительно лучше посещать все сессии».

Я хотел крикнуть ему: «Я знаю, что для меня лучше — и сегодня мне нужно поспать!» Но всё-таки пошёл на сессию.

Честно говоря, я несколько раз думал сбежать — это действительно казалось слишком тяжёлым. Проблема была в том, что менеджер забрал мой кошелёк, а место было довольно отдалённым. До дома сестры было слишком далеко идти пешком.

Настоящее чудо произошло днём на восьмой день — второе меняющее жизнь переживание этого ретрита. Я пытался делать практику «подметания», старался быть осознанным к ощущениям, и, как обычно, было много боли. Но потом вдруг, мгновенно и неожиданно, вся боль исчезла. Ум стал прохладным, просторным, полным удовлетворения и мира — самым мирным, каким он когда-либо был. Это переживание, наверное, длилось всего секунд десять, прежде чем вся боль вернулась обратно.

Это было не похоже ни на что, что я когда-либо испытывал. Было мгновенное и глубокое узнавание, и я понял: «Вот то, что я искал! Это правда — настоящий источник счастья внутри нас. Он переживается в уме! Вот почему я не мог заняться карьерой, которой не доверял… я ждал и искал именно этого!»

После этого переживания я понял, почему ретрит должен быть строго молчаливым и почему формальные сидения должны быть такими последовательными и интенсивными. Если бы человек продолжал кормить обычные способы «бытия», а также восприятия себя и других, то было бы очень маловероятно, особенно для начинающего, напрямую пережить более тонкие уровни реальности. А именно к этому и должен вести випассана-ретрит. Vipassanā буквально переводится как «прозрение» — в идеале прозрение в более глубокую истину.

Ещё одно интересное переживание на ретрите — это быть среди мужчин, которые были молчаливыми, мягкими и тихо поддерживали друг друга. Я никогда раньше такого не испытывал — по крайней мере в этой жизни, — и при этом полное отсутствие конкурентной атмосферы, шуток и резких комментариев ощущалось комфортно и знакомо. В школе надо мной иногда подшучивали, и это оставило некоторое недоверие к мужчинам в целом. Было очень приятно видеть и чувствовать, что вокруг много хороших, добрых мужчин.

К концу ретрита Гоенка-джи объяснил, что если мы хотим по-настоящему хороших результатов от медитации, то у нас нет выбора — нужно продолжать практиковать с настоящей последовательностью. Как спортсмены должны тренироваться, а музыканты — репетировать, так и медитирующим нужна дисциплина и регулярность. Он настойчиво призывал йогинов взять обязательство медитировать два часа в день после ретрита: час утром и час вечером. Хотя это звучало как много, я был очень вдохновлён и взял это обязательство очень глубоко.

Выступление со сцены на актёрском практикуме

Обратная поездка в Сидней на поезде была довольно интенсивной. Казалось, будто свет, который я мельком увидел на ретрите, быстро снова поглощается тьмой. Это было так ободряюще и такое облегчение — пережить такой мир. Но ощущение, что всё ускользает, заставило меня пролить тяжёлые слёзы. Я, наверное, представлял довольно жалкое зрелище — здоровый молодой парень, сжавшийся у окна и вытирающий слёзы.

Было сильное интуитивное ощущение, что я обязательно снова найду этот свет и увижу просторные виды с вершины плато. Но перед этим мне ещё предстоит пройти через несколько тёмных долин. Видимо, у меня ещё оставалась какая-то мирская камма, которую нужно было отработать.

Все дороги ведут в Таиланд (21 год)

Вернувшись в Сидней, я столкнулся с трудностью, пытаясь рассказать Джейн и Дебби о своём опыте на медитативном ретрите. Понятно, что людям хочется услышать интересную или удивительную историю — чтобы я мог рассказать что-то захватывающее. Но как объяснить, что главным событием десяти дней напряжённых усилий стало примерно минута глубокого спокойствия и удовлетворения? Маленький островок, оторванный от океана неудовлетворённости. В уравнении «качество против количества» качество явно перевешивало. Переживание было невыразимым, но глубоким, пустым, но полным. Слова не могли передать его по-настоящему.

Как я ни старался объяснить, это всё равно звучало не очень впечатляюще. Но когда они увидели, насколько я предан новой привычке — сидеть по часу утром и вечером, — они точно поняли, что ретрит меня сильно затронул. На работе в веганском макробиотическом кафе несколько человек заметили, что я стал спокойнее.

Через несколько недель я поехал на двадцатиоднолетний день рождения своего брата-близнеца в Брисбен. Наверное, это был и мой праздник тоже, но организовывал его Трой, поэтому он больше ощущался как его. А поскольку я отсутствовал пару лет, я чувствовал себя там немного чужим. Хотя было приятно увидеть старых друзей, я не мог отделаться от ощущения, что все присутствующие кажутся какими-то глупыми и поверхностными — наверняка сказывалось и опьянение алкоголем. Кроме того, актёрские классы, которые я посещал, артхаусные фильмы и глубокие романы, которые я смотрел и читал, в сочетании с медитацией заставляли меня чувствовать, переживать и воспринимать вещи на более глубоком уровне, чем моих старых друзей. Я понимаю, что это звучит осуждающе, но именно так я тогда чувствовал.

Конечно, я старался держать свои мысли при себе и сохранял весёлое выражение лица, но ощущал, что двигаюсь в совершенно другом направлении — ментально, эмоционально и духовно. Я всегда был глубоким мыслителем под толстым слоем весёлости, но теперь моя интенсивность проступала наружу, и слой истончался. Мне не хотелось притворяться и играть в игры.

Когда люди спрашивали, как идут дела с актёрством, мне было неловко, и я не знал, что отвечать. Было неудобно, потому что я отсутствовал почти два года и не мог похвастаться ничем существенным. Я по-прежнему работал в кофейнях и даже перестал ходить на актёрские классы. Я уже не был тем человеком, которым был раньше, но и кем-то новым тоже ещё не стал. Помимо социальной неловкости, я чувствовал себя более центрированным, укоренённым и менее потерянным — и это уже было что-то, по крайней мере для меня.

После дня рождения я встретился с одним старым другом для более тихого и глубокого разговора. Я попытался объяснить, как странно ощущать, будто ты врываешься на собственный день рождения. Дрю был более интуитивным, чем многие мои старые знакомые, и поделился, что на самом деле переживает горе из-за изменений, которые происходят во мне. Он сказал, что уже видит — медитация уведёт меня далеко от старых друзей. Интересно, что сам он примерно через год переехал из Брисбена в Лондон. Видимо, у большинства людей жизнь в итоге уводит их от друзей детства.

Некоторые мои коллеги в Сиднее тоже заметили, что я меняюсь, и через пару месяцев один из них подошёл и сказал: «Слушай, не чувствуй, что нужно сильно меняться. Нам ты нравишься таким, какой есть». Проблема была в том, что я сам себе ещё не нравился. Я хотел продолжать меняться и был полон решимости это делать. Начался процесс, который уже нельзя было остановить.

После опыта на ретрите у Гоенки я заметил, что у меня дома в Сиднее уже нет прежней одержимости физическими упражнениями. Я продолжал тренироваться, но уже не с такой одержимостью. Я позволил области живота немного расслабиться и смягчиться. Медитация лучше получалась, когда эта часть тела была расслаблена. Было приятно не заставлять себя быть таким поджарым. Мой интерес к моде и кино тоже значительно ослаб.

Дебби нашла новое жильё, новую работу и новые отношения — у неё всё складывалось хорошо, — и я чувствовал, что наши отношения меняются. Хотя мы иногда виделись, происходило естественное отдаление. Забавно вспоминать, как однажды она сказала мне: «Я на самом деле не такая, как ты! Я не хочу менять мир и не хочу просветления. Я просто хочу жить нормальной, скучной, обычной жизнью… Мне даже нравится смотреть плохое телевидение!»

Последняя часть была протестом против моей привередливости в выборе развлечений. Дебби любила пить пиво и играть в пул. Я любил интенсивные грустные фильмы и медитацию.

Через месяц после ретрита моя практика сократилась примерно до сорока пяти минут два раза в день, а через три месяца — до одной сорокапятиминутной сессии. Это очень распространённое явление после ретрита. Однако обязательство ежедневно практиковать оставалось твёрдым, и практика определённо меня изменила.

Я продолжал экспериментировать с чувственностью и искать, как «быть» в этом мире. В рамках этих экспериментов я однажды согласился поехать на пикник с двумя своими коллегами-девушками из веганского кафе на Леди-Бей — уединённый нудистский пляж с красивым видом на залив в национальном парке Сиднейской гавани. По дороге мы заехали в гастроном, купили кучу деликатесов и бутылку шампанского на обед.

Самое интересное в этом случае — и поэтому я об этом рассказываю — заключалось в резком контрасте между внешней картинкой и тем, что происходило у меня внутри. Я сидел на своём полотенце, голый на солнце, на этом прекрасном белом песчаном пляже под безоблачным голубым небом и смотрел на залив. Мои подруги тоже сидели там, выставив свои красивые молодые груди, а у меня были мои подтянутые грудные мышцы.

Мы потягивали шампанское и ели свежую фокаччу с авокадо, оливками, вялеными томатами, фетой и ростками снежного гороха. Чуть позже к пляжу на гидроцикле подплыл полуголый мускулистый парень и продавал мороженое. Сцена была сюрреалистической.

Леди-Бей, национальный парк Сиднейской гавани

Находясь в таком утончённом чувственном окружении, можно было бы подумать, что я просто наслаждаюсь, опьянённый приятными вкусами, видами, звуками и ощущениями. Но я не наслаждался. Осознавая показную роскошь нашего пикника, я прекрасно понимал, что нахожусь на грани чувственного потакания, и молча спросил себя: «Ты действительно счастлив и удовлетворён прямо сейчас?»

Я сам себе удивился, признав, что нет. Дело было не в том, что чего-то не хватало или было недостаточно хорошим. Всё было хорошо, но просто не полностью удовлетворяло.

Я задумался глубже. Если я буду больше работать, чтобы было больше денег, что я смогу сделать? Найти более красивый пляж? Более красивых друзей? Вкуснее еду? Лучшее вино? Более хорошую погоду? Я ясно видел, что даже если бы всё это стало чуть лучше, это всё равно не стало бы более удовлетворительным, потому что друзья, пляж, погода, еда и вино уже и так были очень хорошими — а я всё равно не был счастлив!

Я не был и несчастен — просто не удовлетворён. Увидев это, любое усилие, чтобы разбогатеть, в тот момент показалось мне бессмысленным. Хотя я ещё не нашёл чёткого направления в жизни, я начал вычёркивать вещи, которые не стоило преследовать: чувственные удовольствия не заполняли дыру внутри.

Я не делился этой мыслью с подругами. Мы просто намазали друг другу спины кремом от солнца и легли лицом вниз на песок после того, как наелись до отвала. Интересно, что одна из этих подруг теперь медитирует каждый день вместе со своим партнёром и ездит хотя бы на один месячный ретрит в год.

Много месяцев назад я пережил несколько минут глубокого удовлетворения на восьмой день ретрита, но теперь это переживание казалось далёким и недостижимым. Я понял концепцию, что обусловленные явления по своей природе мимолётны и неудовлетворительны, но всё равно — как человеку жить жизнью, в которой хотя бы есть какое-то удовлетворение? Вот вопрос, с которым я теперь боролся.

Когда я полностью принял ежедневную практику осознанности по методу, которому научился на ретрите, я отложил свою прежнюю ежедневную молитву о руководстве. Но примерно через девять месяцев после ретрита произошло интересное событие. Даже с полезной медитативной практикой, осознавая, что у меня всё ещё нет чёткого направления в жизни, я был охвачен сильным раздражением. Мне нужно было что-то большее. В равной степени движимый раздражением и устремлением, я принял очень конкретное решение.

Выйдя однажды в среду вечером после смены из кафе на тротуар Глиб-Пойнт-Роуд, я посмотрел в небо и произнёс другую молитву — другую по степени искренности и силы. Я сказал:

«Ладно, признаю — я не знаю, как быть по-настоящему счастливым! Но если вы покажете мне знаки, если вы покажете мне путь к Истинному Счастью, я обещаю, что последую им!»

Это было как будто я снова возобновил разговор с «Духами Света», но на этот раз громче, с большей силой и решимостью. Трудно объяснить, насколько глубоко я вложил эту мольбу в тот момент. Как будто она исходила из каждой молекулы этого тела четырёх элементов — до самых костей и через них — и из каждой крупицы сознания, обёрнутого вокруг него. В каком-то смысле это была странная молитва — равная смесь полного отчаяния и искреннего устремления. Я не знал, услышали ли её какие-то существа, но чувствовал, что отправил её на небеса в меру своих возможностей, с сильной мысленной убеждённостью.

После этой молитвы действительно начали происходить очень интересные вещи. Через пару дней кто-то забыл в кафе книгу — «Lonely Planet. Таиланд». Один мой близкий друг из школы и одна коллега уже были в Таиланде. Я всегда надеялся когда-нибудь попутешествовать, поэтому взял книгу домой почитать. В предисловии говорилось, что девяносто пять процентов населения — буддисты.

Я знал, что метод медитации, которым я занимался, буддийский, и пролистал цветные фотографии храмов и монахов. «Хм, это знак?» — подумал я. Человек, забывший книгу, вскоре вернулся и забрал её, поэтому прочитать я успел немного, но это определённо заставило меня задуматься о Таиланде.

Нам платили наличными — зарплату клали в конверт и оставляли в кассе. Когда на следующей неделе я получил деньги, открыл кошелёк, чтобы положить их, и заметил необычную монету. На одной стороне были странные буквы и незнакомый мужчина, на другой — здания необычной формы, скорее всего религиозные. Моя коллега Катрина сказала, что это тайский бат — она узнала его по своей поездке. Когда я это услышал, произошло что-то странное: волосы на руках встали дыбом, и у меня появилось сильное ощущение: «Ах! Второй знак!!»

Когда я работал в вечернюю смену, раз в неделю после закрытия мне нужно было менять масло во фритюрнице. Я включал музыку погромче и подпевал, чтобы уборка была менее скучной. Иногда люди с улицы смотрели на меня и аплодировали — от чего я обычно краснел и замолкал.

Кафе продавало веганскую макробиотическую японскую еду — вдохновлённую японской кухней и макробиотической теорией. Бренд фритюрницы, если я правильно помню, был Dorf. Я упоминаю всё это потому, что не было никакой особой причины, чтобы в этом месте появилось что-то тайское.

Я, наверное, менял это масло уже около года и никогда не замечал, но однажды вечером, прикручивая короткую оцинкованную трубку к сливу, чтобы масло стекало в большое ведро, я увидел, что на трубке выбито одно слово: THAILAND. Это было уже слишком — я чуть не упал со своей маленькой табуретки! Не «Сделано в Таиланде», а просто «THAILAND» — как будто мне говорили, или даже приказывали, поехать туда.

Как такая вещь оказалась в таком месте, удивлялся я. И почему вообще написано на английском? Ясно, что это был знак. Я вскочил, посмотрел в небо и заявил: «Хорошо! Я получил знаки! Я даю обет, что уеду в Таиланд ровно через десять недель».

Я понимаю, что это может показаться странным способом принимать решения, но решение было принято. Когда я объяснил своё решение Дебби, она удивила меня, сказав, что тоже хочет поехать. Мы оба когда-то планировали путешествовать и посмотреть мир, и сейчас было самое время.

Я всё ещё работал и в соседней кофейне, и в веганском кафе и попросил любые дополнительные смены в обоих местах. Работать так много было утомительно, но у меня была цель. Мы оба взялись за дело и копили, сколько могли.

Через восемь недель у меня был паспорт и открытый обратный билет на год, но денег всё ещё не было. На минимальной зарплате копить было нелегко. Что делать? Обет есть обет, поэтому я продал свою кровать, компьютер (я думал написать роман), турецкий ковёр и свой любимый велосипед.

Когда день отъезда приближался, я наскрёб около 1000 долларов (что сегодня примерно равно 2500). Это было немного, но если жить как экономные туристы с рюкзаками, мы могли продержаться несколько месяцев. В начале девяностых Таиланд считался дешёвым направлением для австралийцев.

Три знака, указывающие на Таиланд

Из всех благоприятных знаков, которые, казалось, поддерживали мою поездку в Таиланд, самый удивительный и providential (провиденциальный/судьбоносный) был последним. Однажды в веганское кафе зашла привлекательная молодая девушка и спросила, есть ли вакансии. Я ответил, что, скорее всего, будут, потому что я скоро уезжаю. Когда она спросила, почему я уезжаю, я сказал, что еду в Таиланд.

«Зачем?» — спросила она.

Приближалась зима, и я ответил, что ненавижу зиму, люблю пляжи, а поскольку я медитирую, мне интересно глубже изучить буддизм.

Тогда она сказала самое поразительное: «О, я только вчера вернулась из Таиланда. Провела время на тропическом острове. Там был центр медитации, где учителя говорят по-английски». Хотя она сама не проходила ретрит, она посетила центр и упомянула, что оттуда открывается вид на море. Я попросил её записать название острова и центра.

И вот эта совершенно незнакомая девушка, туристка из Канады, случайно зашла ко мне на работу и за пять дней до нашего отъезда дала мне важный адрес в Таиланде. В те дни, до Google и TripAdvisor, сарафанное радио часто было единственным способом узнать о таких скрытых жемчужинах.

Уже в самолёте, даже с Дебби рядом, я сильно нервничал.

«Что мы делаем?!» — сказал я.

Но Дебби казалась скорее взволнованной, чем нервной. «Всё будет хорошо», — ответила она, ободряюще похлопав меня по руке.

Это был ночной рейс Alitalia в Рим с дозаправкой в Бангкоке. Хотя мы сидели в зоне для некурящих, курильщиков в самолёте было так много, что мы могли бы курить сами всё это время.

Мы прилетели около пяти утра с красными глазами и больным горлом. В основном итальянские пассажиры устроили пилоту бурные аплодисменты, когда мы благополучно приземлились.

Глядя в окно аэропорта на лётное поле, я заметил, насколько стройными и лёгкими на ногу казались тайские мужчины в разных униформах по сравнению с нами, сутулыми австралийцами.

Я сказал Дебби: «Посмотри, как они ходят — они как кошки!»

Именно так они мне и казались: грациозными, гладкими и немного хитроватыми.

Мы взяли такси до Каосан-роуд — знаменитой улицы с множеством хостелов для туристов с рюкзаками. Мы восхищались системой шоссе: шоссе рядом с шоссе, а местами ещё и шоссе над нами. То, как дорога волнообразно поднималась и опускалась, в отличие от австралийских дорог, немного нервировало, особенно потому что водитель нёсся очень быстро, но мы довольно быстро доехали в целости.

Было раннее утро, и мы не знали, куда идти. Хозяйка тихого хостела в переулке ездила в кузове тук-тука в поисках клиентов и уговорила нас сесть к ней. Гостевой дом был скромным, но нормальным, учитывая наш бюджет.

Мы с Дебби делили комнату и иногда даже кровать. Из-за тревоги мы оба были рады компании. Мы устали после ночного перелёта, поэтому пытались вздремнуть, но из-за возбуждения и жары долго не могли уснуть.

Мы вернулись на Каосан-роуд посмотреть, что там. Продавцам и потенциальным мошенникам, наверное, сразу было видно, какие туристы «только с корабля». Каждый наш шаг, наверное, выглядел одновременно неуклюжим и осторожным, и мы буквально останавливались на обочине, чтобы почитать путеводитель, обильно потея.

К нам подошёл дружелюбный на вид тайский мужчина и сказал: «Привет, вы откуда? Надолго?»

Мы ответили: «Из Австралии. Не знаем точно, как надолго — минимум на месяц».

Он сказал: «Вам очень повезло! Таиландское правительство проводит акцию для привлечения туристов, поэтому в это время иностранцы не платят налог на ювелирные изделия с драгоценными камнями. Даже тайцы должны платить, а туристы — нет!»

Мы с Дебби совершенно не интересовались покупкой драгоценных камней, и, честно говоря, даже со скидкой и акцией наш бюджет этого не позволял.

Мы попытались объяснить, но парень был очень убедителен: «Ладно, просто зайдите посмотреть. Не понравится — не купите. Нет проблем!»

Поскольку делать нам было особо нечего, мы подумали, что хотя бы посмотрим на мастерство и, может, найдём что-то другое интересное. Наш парень отвёз нас на тук-туке в свой магазин примерно в получасе езды и остановился у входа. Мы быстро осмотрелись, но наше отсутствие интереса, видимо, было очевидно, и нам было неловко. Поскольку было ясно, что комиссионных он не получит, парень просто уехал и оставил нас там.

Мы буквально не имели понятия, где находимся — в чужом городе с восьмимиллионным населением, где, казалось, никто не говорит по-английски. Прежде чем пытаться понять, как вернуться в гостевой дом, мы нашли неподалёку ресторан и заказали еду, показывая пальцем на картинки.

Как раз накануне парень Дебби в аэропорту в Сиднее дал ей один совет: «Помни — никому не доверяй!»

Тогда я подумал, что совет слишком циничный — какой это будет отпуск, если никому не доверять? Но в нём был смысл — нам лучше начать хотя бы немного подозревать незнакомцев, то есть всех в этой стране.

Мы ловили тук-туки и пытались объяснить, чтобы нас отвезли на Каосан-роуд, но наш австралийский акцент был совершенно непонятен. Несколько водителей просто качали головой и уезжали, оставляя нас в пыли. Потом мы вспомнили, что в путеводителе есть раздел с переведёнными словами, и там было написано «Каосан-роуд». Мы показали на тайскую надпись, и водитель сразу понял.

Вернувшись в гостевой дом, мы оба чувствовали себя немного травмированными после дневных приключений и легли спать пораньше. Перед сном я посидел в медитации.

На следующий день, кажется, мы посетили некоторые известные «обязательные» храмы в Бангкоке. Хотя я уже был практикующим буддистом (по крайней мере в медитации), я ещё не был знаком с практикой и концепцией поклонов перед статуями Будды. И честно говоря, всё это красное и золотое тогда казалось моим западным глазам довольно кричащим.

Из-за пробок, шума, жары и загрязнения воздуха мы с Дебби довольно быстро устали от Бангкока и начали думать, куда поехать дальше. Можно было сесть на ночной автобус прямо с Каосан-роуд до Сураттхани на юге Таиланда. Оттуда ходил паром до Ко Пангана — тропического острова с центром медитации. Это была долгая дорога, но мы отчасти приехали за приключениями, поэтому решили ехать.

Как только мы выехали за пределы Бангкока, автобус понёсся очень быстро. Это немного нервировало, но мы уже были в автобусе. Мы пытались поспать, но это было трудно — дороги были ухабистыми, кондиционер морозил, а водитель часто резко перестраивался, обгоняя грузовики.

Около часа ночи я полуспал, прижав голову к стеклу, когда вдруг услышал очень спокойный, но твёрдый голос, громко прозвучавший в голове. Он сказал: «Есть вероятность, что ты сейчас умрёшь».

Автобус обгонял кого-то, наверное, на скорости около ста тридцати километров в час, когда водитель вдруг резко вернулся в свою полосу. В этот момент мимо нас пронёсся большой встречный транспорт, тоже, наверное, на скорости около ста двадцати. Клянусь, мы разминулись всего на несколько сантиметров! Автобус сильно качнуло из стороны в сторону несколько раз от воздушного потока.

Я посмотрел на Дебби и сказал: «Боже, это было близко!»

Потом я рассказал ей: «Знаешь, прямо перед тем, как мы чуть не врезались, я услышал голос ясно как день: „Есть вероятность, что ты сейчас умрёшь“».

К моему изумлению, Дебби ответила: «Я услышала точно тот же голос, сказавший точно те же слова!»

Мы смирились с тем, что не будем спать в дороге и можем умереть до того, как доберёмся до места.

В Таиланде автобусы иногда разбиваются, убивая водителя и многих пассажиров. Мы этого тогда не знали, конечно, но получали наглядный урок (без каламбура) о различиях между развитой и развивающейся страной.

С тех пор тайское правительство ввело контрольно-пропускные пункты и систему регистрации на основных туристических маршрутах, где водители должны отмечать время отправления, чтобы можно было определить, не превышали ли они скорость. Водителям также обязательно давать отдых между рейсами.

В любом случае мы целыми добрались до пристани и позавтракали перед отплытием парома. Поездка на лодке заняла пару часов, и нам нравилось наблюдать за разными оттенками моря в Сиамском заливе — светло-бирюзовым по сравнению с тёмно-синим океаном в Австралии.

Когда мы приближались к берегу Ко Пангана, улыбающийся молодой человек показал нам папку с фотографиями и уговаривал остановиться в курорте, где он работает. За его спиной молодая женщина, тоже с папкой, пыталась нас предупредить, качая головой и беззвучно говоря: «Не хорошо… не хорошо». Но он победил своим обаянием и заманчивыми фотографиями длинных пляжей.

Мы сели в пикап вместе с парой других туристов, которых тоже уговорили поехать в тот же курорт. Поездка в открытом кузове была тряской, но довольно весёлой. Примерно через двадцать минут мы прибыли в «курорт» — слово, которое в Таиланде имеет более широкое значение, чем в Австралии.

Этот курорт был гораздо скромнее, чем мы ожидали. Нам показали большую просторную бунгало. Хозяин извинился, что нет электричества, и заверил, что завтра будет. Мы поставили вещи и осмотрелись. Мы заметили, что пляж на фотографиях не тот, который примыкает к курорту, но не придали этому большого значения, решив, что длинный белый пляж, возможно, в десяти минутах ходьбы. Потом мы пошли в ресторан пообедать.

В ресторане был очень крупный немец, который ехал с нами на лодке и в пикапе. Он был в ярости. Стоял красный, размахивал кулаком перед молодым парнем и кричал: «Ты лжец! Мошенник! Подонок! Это не то место, что на твоей фотографии!» Казалось, что он вот-вот ударит, если поймает этого маленького проныру.

Потом, к всеобщему удивлению, повар — худощавый, милый на вид молодой парень с длинными волнистыми волосами — выскочил из-за стойки с огромным кухонным ножом. Его глаза выглядели иначе, чем у немца: безумные, внезапно почерневшие, с жутким выражением сосредоточенности. Если бы немец попытался ударить того другого тайского парня, я не сомневаюсь, что повар вонзил бы в него нож прямо там.

Мы с Дебби посмотрели друг на друга в полном и совершенном недоверии. Мы никогда в жизни не видели ничего подобного. Немец в ярости ушёл, тайские парни постепенно успокоились, а хозяин подошёл с улыбкой, извинился и спросил, что мы хотим поесть. Это было абсолютно сюрреалистично. Вот тебе и тропический рай в стране улыбок!

После обеда в комнате я покачал головой и с типичным австралийским сарказмом спросил Дебби: «Ну что, ты наслаждаешься отпуском так же, как я? Мы чуть не погибли в автобусе прошлой ночью и чуть не увидели поножовщину только что!» Мы оба были в шоке.

Я хотел немного полежать и сказал Дебби, что мне нужно отдохнуть и помедитировать, а потом, когда жара спадёт, я хочу прогуляться. Дебби присоединилась ко мне для дневного отдыха, но пока я медитировал, она пошла гулять одна.

«Ты уверена?» — спросил я.

«Всё будет хорошо», — ответила она.

Через пару часов Дебби вернулась и торжествующе заявила, что есть гораздо более приятный курорт с длинным красивым пляжем, как мы и надеялись, всего в пятнадцати минутах ходьбы вверх и через небольшой холм.

«У них даже есть электричество!» — воскликнула она. Мы решили переехать туда на следующий день.

Мы провели пару дней в более приятном курорте на Хаад Яо, переваривая недавние переживания. Ни один из нас раньше не встречал людей, которые будут улыбаться и прямо в лицо врать просто ради денег. К счастью, люди в новом курорте казались крайне милыми, честными и добрыми.

Ещё одну вещь я переваривал — честно говоря, своё разочарование пляжами. В Австралии мы по-настоящему избалованы: глубокий синий океан, длинные белые песчаные пляжи и волны, на которых приятно кататься на теле. Вода в Сиамском заливе была тёплой, а волн практически не было. Зато закаты были очень красивые, как и коктейли с кокосом. Мы листали путеводитель и думали, что делать дальше в поездке.

Пляж Хаад Яо, Ко Пханган

Через несколько дней я договорился с хозяином курорта, чтобы он подвёз нас в главный город, откуда мы могли уехать дальше — посетить центр медитации и пляжи на другой стороне острова. Мы поднялись на холм к центру медитации, где была большая доска с правилами, расписанием ретритов и местом для записи на следующий десятидневный ретрит. Следующий начинался через пять дней, и мы оба решили записаться.

Мы также переехали в новое бунгало на пляже Хаад Рин — пляже, знаменитом своими полнолунными вечеринками. В Хаад Рин было больше магазинов и ресторанов, а в некоторых местах в восемь вечера даже показывали фильмы.

Однажды вечером после ужина Дебби осталась в ресторане смотреть «Тельму и Луизу», а я спустился на пляж посмотреть на море, которое ночью было чёрным и мутным. Я был в очень задумчивом настроении. В какой-то момент ко мне подошла группа тайских мужчин поболтать, а потом спросили, не хочу ли я провести ночь с молодым мальчиком, которого они привели с собой — ему было на вид около четырнадцати.

Я буквально не мог поверить и ответил: «Спасибо, я в порядке. Мне не интересно».

Я почувствовал растерянность и большую грусть за мальчика, который как-то умудрялся улыбаться. Видимо, на такие вещи есть спрос, поэтому они и подошли ко мне, но у меня сердце сжалось. Пока что Таиланд меня не впечатлил, но и возвращаться в Австралию я тоже не хотел.

Дебби, напротив, чувствовала себя гораздо лучше меня. Она просто плыла по течению и наслаждалась отпуском. Она спустилась к берегу и спросила, почему я выгляжу таким напряжённым. Я сказал, что пока не очень наслаждаюсь отпуском и надеялся найти здесь что-то хорошее — или хотя бы лучшее, а не худшее. Тогда она дала совет, на который я отреагировал довольно сильно.

«Твоя проблема в том, что ты просто не умеешь быть довольным. Ты красивый парень. Ты умный, и у тебя столько возможностей в жизни. Но ничто никогда не бывает для тебя достаточно хорошим. В какой-то момент нужно просто решить, что что-то достаточно хорошо, и придерживаться этого!»

Конечно, есть правда в том, что в практике довольства есть ценность, но в то же время разве мы не должны стремиться к чему-то по-настоящему хорошему в своей жизни?

Я ответил довольно страстно: «Я просто никак не могу быть доволен, вернувшись к своей старой жизни в Сиднее. Это невозможно. Поэтому я тебе говорю: я не вернусь, пока либо я не изменюсь, либо моя жизнь не изменится!»

Дебби не очень знала, что сказать. «Ну ладно… и как ты собираешься это сделать?»

Я ответил, что пока не знаю, но очень надеюсь, что медитативный ретрит поможет.

Дебби могла быть довольной так, как я не мог. Иногда я завидовал ей за это, а иногда жалел. Я знал, что моя жизнь должна иметь глубокую ценность и смысл и должна быть по-настоящему полезна и другим людям. Я просто не собирался соглашаться на меньшее. Я ещё не знал, как это проявить, но был чёрт возьми полон решимости попробовать.

На следующий день после обеда я пошёл на пробежку, когда произошло довольно глубокое событие. Это было примерно за неделю до моего двадцать второго дня рождения, и мы уже около недели были в Таиланде. Бегая вверх по красной грунтовой дороге, я удивлялся, как сильно льётся пот из тела и как краснеет и чешется кожа при нагрузке в таком тропическом климате — совсем не так, как бегать в более умеренных условиях Сиднея, — когда я вышел на открытое место среди густого леса с ясным видом на океан.

Я остановился на несколько мгновений отдышаться, глядя сквозь деревья на Сиамский залив — осознавая землю под ногами, лес вокруг, небо над головой и океан передо мной, — когда вдруг и неожиданно меня пронзило чувство, что я дома. Это было глубоко телесное ощущение, будто что-то в костном мозге покалывало от макушки до пят, и будто какое-то тонкое телесное сознание узнало что-то знакомое в окружении в тот день.

Хотя вокруг никого не было, и я был в стране, где не мог сказать ни слова и ничего не понимал, впервые в жизни я почувствовал себя дома. Более того, всё вокруг ощущалось более «домом», чем Австралия когда-либо. Я был глубоко тронут этим интуитивным ощущением связи, и оно дало мне надежду. Это был первый момент в жизни, когда чувство оторванности, которое я испытывал с детства, отсутствовало.

Центр медитации (22 года)

Мы с Дебби добрались из Хаад Рина до медитационного центра Ват Ков Там в первый день ретрита. Там было около сорока участников, и каждому нужно было заполнить анкету и пройти собеседование с учителями, прежде чем быть принятым.

Это был мой первый взгляд на учителей: американец по имени Стив и австралийка по имени Розмари — супружеская пара, которой было немного за сорок. Раньше они жили в Австралии, но уже несколько лет обосновались в Таиланде. Как ни странно, первое впечатление у меня было не очень положительным. Они показались мне очень скучными — как учителя математики или естествознания в старшей школе, которых я никогда не любил. Простые белые рубашки с короткими рукавами, седеющие волосы в самом обычном стиле и спокойный вид.

Стив и Розмари

Тем не менее собеседование прошло нормально, и меня приняли на десятидневный ретрит. Потом нас разместили. Мужчины и женщины жили в отдельных зонах, и мне дали очень маленькую комнату с тонкими стенами из плетёного бамбука и тонким плетёным ковриком на полу.

На ретрит требовалось строгое молчание. Расписание включало лекции, сидячую и ходячую медитацию, а также несколько сессий с руководством. Каждый день после утренней медитации была йога.

Сначала я был очень воодушевлён ретритом. Ходячая медитация стала для меня открытием, и я понял, что это важная практика для того, чтобы переносить медитативное присутствие ума в обычную деятельность.

Однако к концу второго полного дня у меня появилось сильное сопротивление. Учителя казались скучными, а расписание — давящим. Внутренний диалог говорил: «Ладно, я понял. Медитация важна. Я вернусь к часу утром и часу вечером — но я хочу уйти с ретрита».

Я всё время пытался поймать взгляд Дебби, чтобы понять, согласится ли она уйти со мной, но она отводила глаза. Раз уж она решила пройти ретрит, она была настроена на это до конца.

Поздним днём, внешне продолжая ходячую медитацию, а внутренне планируя побег, произошло интересное событие. Я услышал голос, прервавший мой внутренний монолог. Это был тот знакомый голос с ощущением успокаивающего тепла, который я иногда слышал — тот же голос, который говорил мне уходить из ночного клуба или бара через час-полтора, и тот же голос, который предупредил меня о возможной смерти в автобусе несколько дней назад.

На этот раз голос был очень твёрдым и почти отчитывающим. Он дал мне ультиматум, слова прозвучали в сердце и голове: «Мы доставили тебя сюда — теперь делай работу!»

Он продолжил: «Потому что если ты не будешь ходить туда-сюда здесь, в этом месте, то будешь делать это в одном из трёх мест: в тюрьме, психушке или отделении для ВИЧ-больных».

Я был поражён, совершенно ошеломлён.

Я понимаю, что это, наверное, звучит довольно безумно для человека, который не является «психически чувствительным интуитивным эмпатом» — именно так, если нужно, я бы описал обычное «я» Ачало Бхиккху в этой жизни. Конечно, я часто слышал обычный внутренний шум, но хочу подчеркнуть: я не слышал множества разных голосов в разное время, и это не было симптомом какой-то патологии вроде параноидальной шизофрении.

Этот тёплый, но твёрдый, успокаивающий голос, который звучал в самой сердцевине моего существа, возникал только изредка. Я обычно ему доверял, и он никогда не предлагал ничего вредного или неподобающего.

После этих слов произошло нечто по-настоящему пугающее и дезориентирующее. Чувство тепла, которое я интуитивно ощущал рядом с собой с того момента, как проснулся в больнице после попытки самоубийства в четырнадцать лет, просто исчезло. Теперь вокруг меня была холодная пустая пустота, где всего несколько мгновений назад я чувствовал поддержку. Я предполагал, что это чувство тепла и поддержки — часть меня самого, но когда оно внезапно исчезло, я почувствовал себя очень одиноким.

Хотя некоторые люди могут посчитать это натяжкой, моё толкование этого переживания таково: какой-то защитный ангел-хранитель или «Дух Света» действительно какое-то время вёл меня по «Пути Любви, Света и Истины» вплоть до этого момента. Кто бы он, она или они ни были, я верю, что этот хранитель, вероятно, помогал мне многими способами на протяжении лет: включая то, что помог найти ту сияющую книгу много лет назад (заставив её светиться!), подсказывал разным людям рекомендовать или поощрять меня пройти випассана-ретрит и помог проявить три знака — книгу, монету и трубку — на моём рабочем месте.

Однако на этот раз они применили жёсткую любовь, заставив меня почувствовать, каково это — остаться без их поддержки. Это объяснение кажется мне — и до сих пор кажется — наиболее правдоподобным.

И вот теперь, в Ват Ков Там на острове Ко Пханган, мне предстояло культивировать и проходить «Путь» — как буквально, так и метафорически. Мои молитвы были услышаны, и мне дали понять, что я должен быть достаточно благодарным и смиренным, чтобы выполнить свою просьбу о руководстве. Пришло время сесть, замолчать и слушать, перестать жаловаться и начать брать ответственность (это процесс, который продолжается до сих пор!).

Предупреждение о тюрьмах и больницах особенно отрезвило. В тот момент я не считал, что это мой наиболее вероятный путь, поскольку моё поведение в целом становилось более осмотрительным. Но нужно помнить, что достаточно одной ошибки, чтобы заразиться ВИЧ. Один единственный случай в момент одиночества или безрассудства мог всё решить.

В те дни ещё не было рекомендаций по пред- и постэкспозиционной профилактике, а лечение имело ограниченную эффективность и много неприятных побочных эффектов. Стресс от ВИЧ-положительного статуса тогда был бы серьёзным испытанием для психического здоровья любого человека. Поскольку я услышал это предупреждение ясно как день, я взял себе на заметку быть в будущем особенно осторожным.

После этого внушения я действительно стал гораздо внимательнее слушать учителей, и ретрит углубился для меня во многих важных аспектах. Моё первое впечатление, что Розмари и Стив похожи на учителей математики или естествознания, было не совсем неверным. Значительная часть их преподавания подчёркивала тренировку ума думать мудрым образом на конкретные темы, чтобы получить конкретные результаты — это, по сути, очень научный подход.

Но это были не абстрактные уравнения и не отвлечённые теории. Это были уравнения, ведущие к ощутимому росту благополучия. В этом отношении эти учителя математики преподавали то, что я действительно ценил.

Они учили нескольким созерцательным медитациям. Одна была направлена на то, чтобы помочь человеку осознать своё относительное везение по сравнению с возможностями большинства людей. Это рождает чувство благодарности за благословения в своей жизни и противодействует чрезмерному поиску недостатков или чувствам депрессии и уныния.

Другая созерцательная медитация включала размышление о непостоянной природе переживаний и возможностей, неизбежности смерти и о том, что мы не знаем, когда она придёт. Это снова помогает осознать текущие возможности и культивирует сосредоточенность и ясность относительно того, что в жизни действительно важно.

Наверное, вполне нормально, что люди в начале двадцатых, глядя на сорокалетних, считают их скучными и неинтересными. Тщеславие и высокомерие молодости могут быть ужасными — я знаю, каким был я сам, — подпитываемыми мыслью, что знаменитости значимы или важны.

Я хорошо помню, как всего за несколько недель до поездки в Таиланд был на тридцатилетии своей сестры Джейн и думал: «Вау, для неё теперь всё кончено». Вот насколько большое значение я придавал молодому внешнему виду.

Но после нескольких дней слушания, медитации и созерцания я стал более открытым и готовым слушать мудрые слова, даже от людей, которые выглядят скучно.

Я начал понимать, что жизненный опыт, обширные исследования и медитативная практика могут привести к более мудрому взгляду — о чём в популярной культуре и современном обществе почти не говорят. Как бы наивно и абсурдно это ни звучало, я этого не знал, потому что раньше не встречал таких людей, как Стив и Розмари. Большинство людей, насколько я мог судить, казались полными самомнения и чепухи.

Стив и Розмари собрали буддийские созерцательные практики в свой ретрит в сжатой и концентрированной форме, поскольку оба изучали древние тексты и практиковали у нескольких современных тайских мастеров медитации в их монастырях.

Я заметил, что мудрые размышления, к которым нас побуждали, приводят к более уравновешенному, благодарному и сосредоточенному уму, что в свою очередь рождает больше удовлетворения и благодарности. Осознание того, что неуправляемый ум, думающий неумело, можно сдержать и мягко направить в более искусное русло, было революционным и очень ободряющим для меня, потому что мой нетренированный ум имел привычку часто заставлять меня чувствовать себя очень несчастным.

Моя вера, уважение и благодарность Будде тоже углублялись — я осознавал, что все эти практики были даны им. Практика этих созерцательных медитаций в сочетании с поддержанием осознанности во время сидячей, ходячей и стоячей медитации помогла мне понять, что буддийскую практику можно применять во многих сферах жизни.

В Сиднее я боролся с ощущением, что между формальной медитацией и остальной жизнью существует некий разрыв. Теперь я начинал видеть глубину более широких буддийских дисциплин и их потенциал для культивирования гораздо более динамичного и устойчивого благополучия.

Медитации любящей доброты и сострадания тоже были очень полезными и ободряющими. Просто знание того, что человек может тренировать себя, чтобы отпускать негативные эмоции, сознательно направляя ум к изначально благотворным состояниям, было новой перспективой и давало надежду. Да, моему неуправляемому уму потребуется много тренировки, но знание, что существует дисциплина, которую можно принять и культивировать, было причиной для оптимизма.

Доска объявлений медитационного центра Ват Коу Там

На доске объявлений висела записка: центру нужны помощники учителей. Бесплатное питание и проживание предоставлялись тем, кто готов помогать, и было время медитировать несколько раз в день. Это меня заинтересовало. Было интересно заметить, что я перешёл от желания сбежать на второй день к решению на восьмой день, что обязательно подам заявку остаться в центре помощником на долгосрочной основе.

Днём на девятый день ретрита учителя разрешили участникам полчаса поговорить. Дебби сразу подбежала узнать, как я. Она объяснила, что на второй день избегала моего взгляда, потому что очень хотела пройти ретрит и также хотела поддержать меня в этом, поскольку я так сильно этого хотел до начала. Я поблагодарил её за стойкость и поддержку.

Она рассказала, что у неё был хороший опыт. Я описал, как беспокойство почти победило меня на второй день, но уже на третий я полностью влился в ретрит — а к восьмому дню решил попросить у Розмари и Стива разрешения остаться в центре помощником.

Дебби была удивлена. Мы договорились, что сначала немного попутешествуем по Таиланду, а потом я вернусь на остров.

После ретрита я встретился со Стивом и Розмари, поблагодарил их за учения и возможность, которую они дали участникам, и упомянул своё желание помогать. Они сказали, что я всегда буду желанным гостем, когда буду готов.

Милая пожилая монахиня, известная как «мэ чи» по-тайски, пришла дать группе благословение перед отъездом. Она была искренне очень рада, что мы завершили ретрит. Широко улыбаясь, с глазами, полными счастливых слёз, она пригласила нас обязательно приезжать снова.

Мэ Чи Амон основала Ват Ков Там, и когда Розмари и Стив посетили маленький монастырь, она, видимо, попросила их остаться и учить иностранных туристов-бэкпкэкеров. Она сильно чувствовала, что многие туристы, приезжающие в Азию, на самом деле ищут чего-то более глубокого — духовного прибежища, — но находят только наркотики, секс и алкоголь на пляжах. Она хотела сделать свой монастырь доступным, чтобы иностранцы могли изучать и практиковать учения Будды и пережить внутреннее прибежище и более глубокий мир.

Мэ Чи Амон организовала, чтобы её монахини готовили всю еду во время ретрита. Было глубоко трогательно видеть такую бескорыстную доброту от этой милой пожилой монахини. Это был первый раз, когда я увидел эту сторону тайской культуры. Это было что-то по-настоящему глубокое, редкое и особенное — необыкновенная, альтруистическая щедрость и доброта — и вот оно, всего в нескольких сотнях метров от пляжа, на небольшой горе.

У Дебби был хороший опыт, но после ретрита она не взяла на себя ежедневную практику медитации. Я восстановил для себя стандарт — две сессии медитации в день, но теперь начинал с десяти минут созерцания, а потом переходил к медитации на дыхании, а не к методу «подметания» тела, которому научился в випассана-центре в Голубых горах.

Мы решили пару дней расслабиться на пляже, а потом вернуться в Бангкок, чтобы сесть на поезд в Чиангмай на севере Таиланда. Там мы занимались культурными делами — посетили музей, сходили на традиционное танцевальное шоу и купили сувениры и подарки друзьям домой на ночном базаре.

Мы также пошли в четырёхдневный трек в горах сельского района провинции Чиангмай, включая катание на слоне и сплав по реке на бамбуковом плоту. Я пытался быть воодушевлённым, но в основном мне было жалко жителей горных племён, а также слонов.

Всё это было нормально, но сердце моё уже было в центре медитации. Дебби думала поехать на неделю во Вьетнам в конце своего шестимесячного отпуска, но мой бюджет этого не позволял. В итоге она решила поехать со мной обратно на Ко Пханган, а оттуда отправиться на другой, более отдалённый остров.

И вот, верный своему стилю и как настоящая подруга, Дебби довезла меня до центра. Мы обнялись, она поехала дальше своим путём, а потом вернулась к своей жизни в Сиднее.

Кроме учителей, было ещё два помощника: американка по имени Эбби и Моника из Швейцарии. Они стали моими новыми друзьями. Обе уже проходили несколько ретритов у Розмари и Стива и были преданы соблюдению этических заповедей и медитации два раза в день.

Мэ Чи Амон, сидящая между Стивом и Розмари

Было также четыре тайские монахини в белых одеждах: старшая монахиня и основательница монастыря Мэ Чи Амон, две пожилые монахини — Мэ Чи Панг и Мэ Чи Гуэа — и молодая монахиня Мэ Чи Ганнига. В Ват Ков Там также жили несколько монахов, но они держались в своей части монастыря, поэтому мы мало с ними общались.

Обычно каждый месяц проводился один ретрит. Мы могли пройти ретрит в одном месяце, а в следующем помогать как поддержка: встречать гостей, показывать им комнаты, объяснять практические моменты и так далее. Мы также убирали их жильё до и после ретрита и стирали все простыни и наволочки.

В перерывах между ретритам Стив каждый день после завтрака давал помощникам какую-то работу. Это могло быть уборка, подметание листьев (их всегда было очень много), стирка, покраска, общий уход за территорией центра и тому подобное. Раз в неделю у нас была назначена личная беседа со Стивом или Розмари, где мы могли задать вопросы по своей медитационной практике. Также нам полагался один выходной в неделю — в этот день можно было съездить в город за личными вещами или позвонить домой родным и друзьям.

Время в медитационном центре было по-настоящему прекрасным и особенным. Я чувствовал, что у меня есть образ жизни, который приносит радость и духовное питание, а разговоры с учителями были очень полезными. Они оба отражали разные благородные качества. Особенно Розмари была очень тёплой и нежной и всегда делилась весёлой историей, которая была связана с моим текущим сомнением, интересом или трудностью. Стив был более прагматичным и методичным, и я тоже получал пользу от этого.

Другие помощники тоже были хорошей компанией. Эбби, будучи более серьёзной, помогала мне держаться в рамках, а Моника, немного более озорная, всегда была хороша для сплетен или смеха.

Тайские монахини тоже были очень весёлыми! Центр был окружён плантациями кокосовых пальм, и они часто готовили карри со свежими кокосовыми сливками. Я помогал монахиням снимать кожуру с кокосов, а Мэ Чи Панг, монахиня семидесяти с лишним лет, громко смеялась своим характерным гогочущим смехом и находила возможность шлёпнуть меня по попе, пока я этим занимался! В отсутствие настоящих физических прикосновений в то время редкие шлепки от эксцентричной приёмной бабушки были приятны. У обеих пожилых монахинь не хватало зубов, но их одежды всегда были безупречно белыми — это настоящее достижение, когда живёшь в тропическом лесу.

На территории монастыря было хорошее место с видом на Сиамский залив. Наблюдать, как надвигаются тропические штормы, было одновременно драматично и красиво. Разные оттенки зелёного, фиолетового и синего в больших кучевых облаках были потрясающими. Наблюдение за облаками над морем было другим видом медитации, расширяющей сознание. Медитация на облаках, небе и горизонте помогала выйти из головы и смотреть на свои мысли с более широкой перспективы.

Вид на Сиамский залив из Ват Ков Там

Это было интересным проявлением поддерживающей каммы, которая привела меня именно на этот остров и к общине, жившей там в то время. Оглядываясь назад, я очень благодарен за всё, чем это было, потому что я сильно сомневаюсь, что смог бы быть счастлив, ведя похожий образ жизни — строго соблюдая этические заповеди, занимаясь волонтёрской работой и медитируя два раза в день — в Австралии. Хотя это было духовно питательно, это также требовало сопротивления большому количеству беспокойства и чувственных желаний.

То, что на завтрак было острое карри с кокосовыми сливками, смешные, земные монахини в качестве компании, драматические тропические штормы, широкие морские виды и приключения в Малайзии или Северном Таиланде на горизонте — всё это помогало мне в двадцать два года оставаться в здоровых рамках.

Этот опыт стал чем-то вроде отрезвления и взросления — смирением, — которое помогло подготовиться к тому, что было дальше.

Стив и Розмари уезжали на пару месяцев в самые жаркие месяцы, а потом ещё раз в самые дождливые, поэтому я воспользовался возможностью пройти курс традиционного тайского массажа в Чиангмае. Я также немного попутешествовал по Малайзии, включая месячный медитативный ретрит в Малайзийском буддийском медитационном центре в Пенанге.

Месячный ретрит в Малайзии включал строгое молчание и двенадцать часов в день чередования сидячей и ходячей медитации — это было действительно трудно и интенсивно. Я узнал ценные методы и техники, особенно технику мысленного отмечания, которая помогала оставаться с объектом медитации. Её также можно было использовать, чтобы обозначить препятствие и получить некоторую автономию и пространство от него.

Всего в этой первой поездке за границу я провёл около восьми месяцев вдали от Австралии — пять из них в центре медитации на острове — и в итоге мои скромные средства закончились, поэтому пришлось возвращаться в Австралию. К тому времени я прошёл три десятидневных ретрита, помогал на двух, прошёл один тридцатидневный ретрит и медитировал два раза в день в течение этих восьми месяцев. Я чувствовал, что возвращаюсь в Австралию другим человеком и что моя жизнь будет отличаться от той, которой я жил раньше.

Одна из моих коллег по веганскому кафе в Глибе, Соня, решила поехать одна в путешествие по Таиланду и Индии, в то время как её давний партнёр Хосе остался в Сиднее. Она приезжала ко мне в центр и прошла один из ретритов. Хотя в Сиднее я был ближе с Соней, Хосе передал через неё, что я могу остановиться у него, когда вернусь.

Это было очень кстати, поскольку у меня не было ни мебели, ни домашней утвари, ни денег на аренду. Квартира Хосе также была в пешей доступности от моего прежнего места работы, и менеджер веганского кафе любезно вернул мне работу.

Вернувшись в Сидней, произошло то, чего я не ожидал. Я просыпался среди ночи, садился прямо и с глубокой интенсивностью чувствовал, что просто нахожусь не в том месте. Оно казалось тёмным и опасным, и мне хотелось вернуться куда-то в безопасное место. Я успокаивал себя медитацией любящей доброты и снова засыпал, но просыпаясь по утрам, я уже плакал.

Степень, в которой Австралия ощущалась «неправильным» местом в моём детстве, теперь усилилась. Таиланд ощущался «правильным». Я так сильно скучал по жизни в Таиланде, что в первые пару недель первые осознанные моменты каждого дня были переживанием невольного горя — я скучал по дому. Это, конечно, было испытанием для моих надежд на реинтеграцию в Австралию.

Однажды поздно вечером Хосе вышел из спальни и увидел меня — я сидел прямо на диване в гостиной с широко раскрытыми глазами и пытался успокоить свой встревоженный ум. Обеспокоенный, он спросил: «Ты в порядке?»

Мне пришлось ответить: «Не совсем — но буду». Я объяснил, как сильно скучаю по жизни в центре медитации, окружённом добрыми и добродетельными людьми.

В свою первую вечернюю смену в кафе в Глибе зашёл старый друг и воскликнул: «Я так и знал, что ты вернулся! Я это почувствовал!»

Донна и я раньше работали вместе в кафе, но теперь она работала в другом филиале на Северном берегу Сиднея. Она тоже была «чувствительным типом» и специально приехала, чтобы поприветствовать меня.

Дебби тоже всё ещё жила и работала в Сиднее, но к этому времени мы несколько отдалились. Мы всё ещё любили друг друга, но у меня были всё углубляющиеся отношения с буддизмом и другими духовными практиками, такими как йога, а у Дебби — серьёзные и углубляющиеся отношения с молодым человеком, который в итоге стал её мужем.

К счастью, Донна довольно случайно появилась в моей жизни и стала замечательной лучшей подругой в это время. Донна была веганкой, медитировала и серьёзно занималась йогой, изучала шиацу и натуральную медицину. У неё также была маленькая машина, что было и полезно, и давало возможность для весёлых приключений в выходные.

Я нашёл дешёвую студию в пригороде Марриквилл во внутреннем западе — прямо под траекторией полётов Сиднейского международного аэропорта. Самолёты были моим будильником — они начинали приземляться с шести утра каждый день, и мне на самом деле нравилось смотреть, как они грациозно снижаются с неба из моего единственного большого окна — я никогда не зашторивал его.

Студия стала довольно приятным маленьким пространством для жизни и медитации. Донна помогла мне покрасить квартиру в глубокий и спокойный оттенок синего под названием «Небеса Ривьеры», а для баланса я покрасил маленькую кухоньку в огненно-красный цвет. Ванную оставили в её первоначальном цвете — магнолиевом белом. Я устроил красивый маленький буддийский алтарь в углу и купил футон-матрас, который мог служить кроватью, днём — диваном, а когда приходили клиенты — массажным столом для традиционного тайского массажа.

У нас с Донной была особенная дружба. Мы могли — и делали это — говорить обо всём вместе, а в другое время просто находили тихое травяное поле или пляж и молча лежали. Нам было вполне комфортно молчать в компании друг друга. Иногда мы медитировали вместе, иногда я медитировал, а она делала йогу, или наоборот. Мы готовили друг для друга, и Донна часто оставалась на ночь — это не были сексуальные отношения, ни один из нас не хотел усложнять всё таким образом, — и часто приводила меня на занятия йогой по утрам. (Я также продолжал делать йогу, которой научила Розмари на острове.)

Я чувствовал себя нормально, если она оставалась, и нормально, если нет. Это была очень лёгкая, любящая дружба без сильной липкой привязанности. Как уверенная, динамичная и способная молодая женщина, она была тем, что в Австралии называют «настоящим хорошим другом», и при этом это была настолько близкая дружба, насколько это возможно — настоящий подарок в тот период моей жизни. Любовь к Донне помогала мне справляться с горем по Таиланду.

Наверное, немного странно, когда читаешь автобиографию монаха, слышать, как я неоднократно упоминаю, как сильно любил и ценил определённые дружбы и отношения. Были и другие дорогие друзья, которые много для меня значили — и мужчины, и женщины. Причина, по которой я не упомянул каждого из них по отдельности, в том, что они не являются центральными в истории, но их действительно любили.

Важно признать, что монахи тоже люди, которые в определённый момент жизни решают принять затворническую жизнь в целибате — но до того, как мы стали монахами, мы ими не были! Любовь и благодарность — важные эмоции для любого человека. Когда человек принимает высшую тренировку, он или она стремится преобразовать эти эмоции в их самые безграничные и беспристрастные формы, потому что способность любить, заботиться и ценить — это основа четырёх брахмавихар. Как искренние буддийские практики, мы культивируем самые чистые формы любящей доброты, сострадания и радостной благодарности в балансе с равностностью, которая возникает из мудрости.

Думаю, у некоторых людей есть предположение или стереотип, что монахи и монахини — это люди, которые не смогли выжить в обычном мире, или люди, которых не любили, или, возможно, те, у кого разбили сердце до такой степени, что им пришлось убежать. Хотя это может быть верно для некоторых, среди многих монахов и монахинь, которых я лично знаю, такие ситуации, вероятно, относятся только к меньшинству.

Скорее кажется, что любовь к самому добру становится настолько сильной, что более ограниченные формы и проявления любви можно отложить в сторону, чтобы объять и культивировать более всеобъемлющую любовь. Однако этот процесс включает реальных людей с реальными чувствами. Приезжать и уезжать из страны своего рождения, оставлять позади людей, которых я любил и которые любили меня, и наблюдать, как эти отношения меняются по мере того, как меняюсь я сам, включало в себя определённую боль. По мере изменения приоритетов неизбежное отдаление влекло за собой определённое горе, confusion и тоску, потому что даже с глубокой убеждённостью в направлении, которое я должен был взять, оставлять позади любимых людей было нелегко. Один из моих учителей однажды описал это как смерть и новое рождение в пределах той же самой жизни.

В дополнение к дружбе с Донной этот этап моей жизни был довольно счастливым, потому что я наконец чувствовал себя более внутренне уверенным и чувствовал, что у меня есть благородное направление. В то же время параллельно происходил и другой процесс. Моя семья чувствовала, что я становлюсь странным, неузнаваемым человеком. Мой социальный круг значительно сузился, потому что я больше не пил алкоголь, не ходил в ночные клубы и не посещал концерты и шоу. Некоторым моим друзьям я больше нравился прежним. Неизбежно, в связи с этим была некоторая грусть, и всё же я замечал, что я более доволен, когда остаюсь один, чем когда-либо раньше. Мы, люди, — сложные существа, возможно, особенно в молодом взрослом возрасте, когда пытаемся осмыслить мир.

В рамках углубления буддийской практики я посетил больницу Святого Винсента в Дарлингхёрсте и спросил, могу ли я волонтёрить в их хосписном отделении. Координатор волонтёров была очень рада, что я буду приходить раз в неделю. Я выполнял поручения пациентов или предлагал массаж. Это был отрезвляющий опыт. За недели я довольно близко сошёлся с несколькими пациентами, которые приближались к концу жизни, включая Сью с запущенным раком печени, Пола с ВИЧ и ещё одного дорогого человека, чьё имя я забыл, с тяжёлым рассеянным склерозом.

Примерно через месяц после возвращения к новому буддийскому образу жизни в Сиднее, который шёл довольно хорошо, Хосе, работавший таксистом, зашёл ко мне в квартиру и устроил сюрприз. Он сказал сесть, потому что хочет сказать что-то важное.

Когда я сел, он начал: «Я заметил, что ты стал другим после возвращения из Таиланда. В твоих глазах появилась ясность и глубина, которой раньше не было, и определённое спокойствие в ауре».

Он продолжил: «Я решил, что тоже хочу пройти тот же медитационный ретрит, что и ты, и надеюсь получить похожие результаты. Но я не хочу ехать один и не хочу ждать долго. Поэтому вот что: я оплачу тебе билет, если ты согласишься поехать со мной».

Донна, которая в тот момент была у меня, добавила к сюрпризу, сказав, что может платить за аренду моей квартиры, пока меня не будет, поскольку ей будет удобно жить там, пока она проходит курс натуропатии в городе. Я вспомнил, что гадалка на картах Таро говорила пару лет назад — что я буду много путешествовать и друзья будут за меня платить. Это было поразительно.

Стив и Розмари должны были проводить двадцатидневный ретрит для старых (прежних) учеников всего через два месяца. Первые десять дней ретрита были равны их обычным ретритам, но меньшая группа старых учеников могла продолжить ещё десять дней, получая более подробные учения и дополнительные индивидуальные собеседования. Не было смысла отрицать, что я хочу вернуться в Таиланд, чтобы глубже изучать и практиковать буддизм, поэтому мы договорились уехать вместе примерно через семь недель.

Это даст мне время немного накопить денег, и я смогу показать Хосе остров перед началом ретрита, чтобы он мог сориентироваться и нормально себя чувствовать без меня, пока я буду проходить более длинный ретрит. Если я собираюсь снова ехать в Таиланд, я решил, что должен остаться на два-три месяца, поскольку Донна могла покрывать аренду на это время.

Таким образом, всего через три месяца после возвращения в Сидней я снова оказался в том же самолёте Alitalia в Таиланд, на этот раз с Хосе рядом. Было здорово вернуться на Ко Пханган, увидеть учителей и монахинь и снова получить возможность интенсивно медитировать.

Во время более длинного ретрита учителя давали дополнительные учения о понимании и принятии Тройной Драгоценности — Будды, Дхаммы (его учений) и Сангхи (его хорошо практикующей общины) — как прибежища. Они также показали традиционный тайский стиль поклонов и объяснили, что мы можем кланяться статуе Будды, когда входим или выходим из зала медитации, если хотим. Я был очень рад это делать.

На этом ретрит произошло любопытное событие, которое запомнилось, потому что это было первое подобное переживание в моей медитации. Я медитировал как обычно, стараясь быть осознанным к дыханию. В уме была какая-то яркость, будто ум смотрел внутрь, и появилось другое видение. Я увидел чёрную змею, которая поднялась через анус и вверх по позвоночнику — и я также это почувствовал! Как только змея поднялась и исчезла, мой ум увидел панорамный закат на 360 градусов. С закрытыми физическими глазами и телом, сидящим в зале медитации, я переживал открытое небо в оттенках янтаря и жжёной сиены.

Сначала я подумал, что не стоит осмеливаться рассказывать об этом учителям, поскольку часть с чёрной змеёй была довольно жуткой, и я не был уверен, хорошее ли у неё значение. Но переживание было таким необычным, и мне очень хотелось понять, что произошло, поэтому в следующий раз, когда я увидел Стива, я рассказал ему об этом. Он на самом деле улыбнулся и выглядел довольным.

Он объяснил, что это был классический опыт подъёма кундалини. Стив чувствовал, что энергия в моём тонком теле поднялась от базовой чакры, которая красного цвета, до следующей чакры, которая оранжевая. Он дальше объяснил, что я, вероятно, теперь буду немного по-другому воспринимать мир — из менее «головного» и более внутренне-сердечного пространства. В любом случае я был рад, что мой учитель не считает, что есть повод для беспокойства.

После двадцатидневного ретрита я встретил двух людей, которые дали мне рекомендации, думая, что мне может быть интересно продолжить буддийскую практику более серьёзно и в более благоприятной атмосфере, чем моя жизнь в Сиднее. Обе возможности показались мне очень интересными.

Одна женщина рассказала о возможности преподавать английский новичкам-монахам в большом махаянском монастыре на Тайване. По-видимому, я мог бы посещать утреннюю и вечернюю сессию пения и медитации, а работать днём. Питание и проживание предоставлялись, и выплачивалась небольшая стипендия.

Другой мужчина упомянул, что в лесном монастыре на северо-востоке Таиланда есть место, созданное для англоговорящих мужчин, чтобы изучать традиционную форму буддийского монашества. Проживание было бесплатным, при условии соблюдения расписания и помощи в ежедневных делах и дополнительной работе.

Мужчина, который недавно там побывал, объяснил, что лесной монастырь принимает мужчин для тренировки в постепенно увеличивающихся ступенях обязательства: сначала как постуланта с восемью заповедями на три-шесть месяцев, потом как послушника-монаха на год. После этого начального периода можно было принять полное монашеское посвящение с рекомендуемым минимумом в пять лет. Обе ситуации казались очень интересными.

Лесной монастырь (22–23 года)

После завершения ретрита мы с Хосе поехали посмотреть длинное глубокое пресноводное озеро на западной стороне острова Ко Пханган. В прошлом году, живя в центре медитации, я иногда ездил туда плавать в свой выходной. Я очень скучал по плаванию в олимпийских бассейнах Австралии, особенно в жару — а она там стояла всегда. Это озеро было, наверное, длиннее пятидесяти метров и очень глубоким. Обычно там почти никого не было, и это было прекрасное место для плавания.

Ретрит Хосе, похоже, не повлиял на его ум так же сильно, как интенсивные ретриты повлияли на мой. Больше всего его заинтересовали две участницы-женщины. Он считал, что блеск в глазах медитирующих добавляет им привлекательности. Как водяной буйвол, он хотел зайти в чистую воду и взбаламутить ил — по крайней мере, так это звучало для меня. Но по крайней мере он наслаждался отпуском.

Он упрекал меня за то, что я слишком много говорю о медитации, выходя за пределы интереса собеседников. Я ничего не мог с собой поделать — к этому времени это было единственное, что меня интересовало.

Я понимал, что мне предстоит принять очень важное решение. Это ощущалось так, будто я стою на развилке и выбираю, повернуть налево или направо: Северо-Восточный Таиланд или Тайвань?

Бредя по глубокому прохладному пруду, от меня во все стороны расходились круги. Подо мной не было дна. Этот момент в моей жизни ощущался точно так же. Решение нужно было принять, и не было никакой уверенности, какой выбор окажется правильным, ведь я никогда не был ни в одном из этих мест. Но если стоять на месте — утонешь. Повернуть направо — поехать на Тайвань жить и работать в монастыре. Повернуть налево — отправиться в строгий монастырь лесной традиции, участвовать в практике наравне с монахами и соблюдать то же расписание.

Если бы я не провёл много месяцев помощником в Ват Ков Там в прошлом году, вряд ли я бы чувствовал себя готовым даже рассматривать возможность строгого тайского лесного монастыря. Я уже попробовал жизнь помощника в центре и почувствовал её ограничения, поэтому меня тянуло к следующему очевидному шагу вперёд — если уж решать продолжать. И я выбрал лесной монастырь на северо-востоке Таиланда.

Хосе остался на острове Ко Пханган, а я вернулся в Бангкок. К этому времени я уже спокойно воспринимал себя как буддиста и больше хотел посетить знаменитые древние храмы и выразить почтение, чем погружаться в типичную тусовку туристов с рюкзаками.

Я также купил на Каосан-роуд пару лёгких светлых вещей одежды. Как оказалось, они были немного слишком элегантными для того места, куда я направлялся, но старые привычки умирают тяжело, а выгодную покупку всегда трудно пропустить. Помню, я выбрал белую рубашку из кружевной ткани — думал, что в ней будет лучше дышаться, — и светлые льняные брюки натурального оттенка.

Через несколько дней в Бангкоке я сел на ночной поезд до Убонратчатхани в одиночестве. Это напомнило мне, как несколько лет назад я уезжал из Брисбена в Сидней. Я полностью осознавал, что это путешествие может оказаться лишь первыми шагами гораздо более долгого пути, поэтому, как и в тот раз, предпочёл более медленный транспорт, чтобы иметь время осмыслить важность происходящего. Всё это немного пугало, но покачивание и относительно медленное движение вагона вместе с его громкими звуками почему-то успокаивали.

Утром над рисовыми полями северо-восточного плато взошло прекрасное золотое солнце, и я заметил, насколько плоской и пыльной казалась местность.

Мы прибыли на вокзал Убонратчатхани около семи утра. Я был единственным европейцем на станции, и многие местные улыбались мне большими тёплыми улыбками. Атмосфера здесь была совсем другой, чем в туристических ловушках на островах и в Бангкоке.

Я взял рюкзак, нашёл водителя тук-тука и показал ему название монастыря в путеводителе. Он точно знал, куда ехать, и подтвердил: «Ват Па Наначат. Ват Па Наначат». По-английски это переводится как Международный лесной монастырь.

Примерно через пятнадцать минут мы свернули на асфальтированную дорогу, ведущую в высокий, тёмный старый лес, который каким-то образом сохранился, хотя был полностью окружён рисовыми полями.

В тот момент, когда я вышел из тук-тука, из большого медитационного зала неподалёку раздался громкий хор пения.

«ЙО... СО... БХАГАВАА... АРАХАМ... САММАА... САМБУДДХО...»

Когда я говорю «раздался», я имею в виду именно это. Пение было громким и полным преданности. Я никогда ничего подобного не слышал. Голоса всех сливались в гармонии, поднимались и опускались вместе мелодичными волнами. Там, наверное, было больше сотни людей, поющих в унисон. Все были одеты в белое.

Хотя всё было незнакомым, у меня возникло странное ощущение, будто судно в море наконец вошло в глубокую защищённую гавань и вернулось домой.

Я направился к залу, поставил рюкзак в стороне, доверившись, что с ним всё будет в порядке. Снял сандалии и вошёл внутрь. Поклонился большой бронзовой статуе Будды и сел в медитативную позу ближе к передней части, решив, что просто помедитирую, поскольку не знал ни одной из песнопений.

Кроме сотни с лишним мирян я заметил длинный ряд в основном европейских монахов, сидящих на возвышении, которое тянулось вдоль всей стены. Они выглядели худыми, серьёзными и аскетичными. Их одеяния были более тёмно-коричневого цвета по сравнению с ярко-оранжевым, к которому я привык. Все они сидели в полной позе лотоса, колени плоско лежали на полу без подушки.

Я подумал про себя: «Ого, эти ребята — настоящие жёсткие!» — и внезапно почувствовал себя немного неловко в своих льняных брюках и кружевной рубашке. Позже я узнал, что монахи сидели с одной ногой, подогнутой в сторону, в вежливой позе, которая по-тайски называется пхап-пхиап.

Один монах подошёл ко мне, присел и сказал: «Не могли бы вы, пожалуйста, пересесть ближе к монахам в мужскую секцию? То место, где вы сейчас сидите, — женская секция».

Я оглянулся — и правда, позади меня были только женщины! По другую сторону зала было несколько мужчин, но я даже не заметил, что есть отдельные секции, потому что мужчин было гораздо меньше — в десять раз.

Тайский мужчина прочитал что-то на пали, а затем главный монах поклонился, поднялся на большое троноподобное сиденье и сел. Он тоже начал читать фразы на пали, которые все в зале повторяли за ним. Тайский мужчина прочитал ещё несколько фраз, и европейский монах начал давать наставление, или лекцию, на тайском.

Я был поражён этим монахом. Несмотря на ощутимую аскезу, в нём было что-то голливудское: высокий худощавый стан, широкие плечи, чётко очерченная линия челюсти и очень пронзительные голубые глаза. Несмотря на то что он был главным монахом, выглядел он довольно молодо. То, что он мог сидеть с обоими коленями плоско на коврике и так свободно говорить на этом иностранном языке, только усиливало моё восхищение. Люди в зале слушали его с уважением в полной тишине.

Тан Аджан Джаясаро

Позже я узнал, что монаха звали Тан Аджан Джаясаро. Ему было тридцать шесть лет, и к тому времени он уже шестнадцать лет был полностью посвящённым монахом. Я также узнал, что причина такого большого количества людей и официальных процедур в тот день заключалась в том, что это был еженедельный лунный день соблюдения — что-то вроде воскресной службы у христиан.

После завершения всех процедур миряне вместе поклонились и вышли из зала. Тот же добрый монах снова подошёл ко мне и сказал, что я могу взять еду, а потом вернуться и встретиться с главным монахом после обеда.

После еды я пошёл выразить почтение Тан Аджану Джаясаро и попросил разрешения остаться на какое-то время. Он показался добрым и милостиво разрешил. Он указал место в небольшом саду, где я мог посидеть и подождать монаха-гостя, который даст мне инструкции и введение, объяснит расписание и требования к пребыванию в монастыре. Если я захочу остаться дольше трёх дней, мне нужно будет побрить голову и брови. Я был с этим согласен.

Сначала мне предстояло жить в общем дормитории, но если я останусь дольше, то смогу переехать в кути — маленькую хижину, типичное жилище монаха.

Ежедневное расписание было следующим:

3:00 — утренний колокол

3:30–4:00 — утреннее пение

4:15–5:15 — медитация, затем уборка зала

6:15 — сбор подаяния

Мирян-гостей просили подметать дорожки во время сбора подаяния. После сбора подаяния был примерно час личного времени перед едой.

8:00 — приём пищи

9:30–10:00 — работы

После работ было время для личной практики. Мне сказали, что иногда община вместе сидела в медитации перед чаем днём, но во время моего пребывания этого не было.

16:30 — дневной чай

19:00–21:00 — вечернее пение и медитация

Всё это звучало довольно интенсивно, но я приехал в лесной монастырь, чтобы попробовать, поэтому именно этим и занялся. В дормитории жили ещё пара молодых парней — канадец и француз. Я нашёл простую белую одежду, оставленную предыдущими гостями, и переоделся в неё.

Мои первоначальные впечатления были верны — в Ват Па Наначат действительно было много трудностей! Просыпаться в 3:00 было нелегко, и мне приходилось работать с сильной сонливостью. На предыдущих ретритах, которые я посещал, первые собрания начинались в 5:00 утра.

Сон тоже был трудным. Были коврики, но практически без матраса, поэтому я часто просыпался ночью от боли в тазовых костях и вынужден был переворачиваться на другой бок. Точно так же при сидении был коврик, но без подушек под ягодицы, что приводило к большей боли в плечах и спине, чем обычно.

Во время подметания было очень много комаров. Мне также было неприятно потеть и сильно разогреваться целый час каждое утро, подметая листья, ведь это было единственное прохладное время суток.

Во время еды, будучи в конце очереди, к тому моменту, когда миряне могли взять себе оставшуюся еду, после того как прошли монахи, еда уже была не очень аппетитной. В северо-восточной тайской кухне много продуктов из ферментированной рыбы и очень острого перца чили. И запах, и вкус мне было тяжело переносить, но выбора не было. Когда ты достаточно голоден, находишь способ справиться.

Одним из приятных моментов расписания был дневной чай, когда вся община собиралась под кути настоятеля и вместе пила сначала кофе, а потом какао. Аджан Джаясаро обычно читал что-то общине, а потом было небольшое обсуждение.

Здесь я начал понимать, какие монахи и как они мыслят. Аджан Джаясаро всегда вносил что-то поучительное в разговор, но, честно говоря, сначала монахи мне не очень нравились. Они, без сомнения, были умными, но также интенсивными, довольно гиперкритичными и не очень радостными.

Однако очень странным для меня было постоянное интуитивное ощущение, что я нахожусь именно там, где должен быть — несмотря на внешнее и внутреннее трение.

Был один английский монах, который недавно посетил Камбоджу и заболел чем-то вроде хронического синдрома раздражённого кишечника. Ему нужно было готовить особенно пресную еду. Я предложил каждый день лично готовить и подавать ему еду, а также делать массаж днём. Этот более личный контакт с членом общины был полезен, как и возможность иногда уходить от интенсивности монастыря, чтобы купить продукты.

Несмотря на то что Ват Наначат интуитивно ощущался правильным местом, я смог выдержать там только две недели во время первого визита. Я решил поехать в Чиангмай, чтобы пройти второй курс тайского массажа. С одной стороны, мне просто нужно было время, чтобы осмыслить факт, что я вернусь в монастырь на более долгий срок. Это было немного похоже на то, как набираешь воздух перед более долгим и глубоким погружением.

Будучи чувственным двадцатидвухлетним парнем, с привязанностями к тому, чтобы хорошо выглядеть, хорошо себя чувствовать, приятно пахнуть и есть вкусную еду — а также любящим компанию добрых и весёлых молодых подруг, — переехать жить вместе с этими интенсивными монахами (ни один из которых не пользовался дезодорантом или одеколоном) и сдаться очень ранним подъёмам, твёрдым полам, комарам и остаткам еды в конце очереди требовало огромной решимости.

Я выразил почтение Аджану Джаясаро и попрощался. Он специально похвалил меня за то, что я посещал все собрания, выполнял работы и взял на себя дополнительную обязанность заботиться о больном бхиккху. Сказал, что я всегда могу вернуться.

Пишу это и понимаю, что это было тридцать лет назад. Сейчас на кути уже есть москитные сетки, и достаточно одеял, чтобы можно было сложить одно и положить под себя для мягкости во время отдыха. Есть также медитативные коврики и подушки, а на кухне ежедневно готовят не слишком острую вегетарианскую еду вместе с коричневым рисом. По-прежнему только одна еда в день и очень ранние подъёмы в 3:00, но сегодня жителям комфортнее, чем тогда. Всё вместе, наверное, это хорошо.

В Чиангмае я записался на десятидневный курс тайского массажа и установил привычку медитировать в одном из древних храмов в старой части города перед занятиями. Я специально выбрал более старый гостевой дом с долгосрочными тайскими жильцами, а не одно из новых мест, полных западных туристов с рюкзаками, думая, что меня меньше будут тянуть на тусовки. Не то чтобы тусовки когда-то были моей сильной стороной, но когда в путешествии заводишь новых друзей, они часто пытаются уговорить — а туристы с рюкзаками обычно довольно гедонистичны в отпуске.

Однако выбор этого гостевого дома оказался ошибкой, потому что большинство местных тайских жильцов на самом деле были молодыми гоу-гоу девушками, которые каждый вечер работали в близлежащих ночных клубах! Очевидно, я не мог этого знать, когда бронировал. Эти местные девушки очень заинтересовались необычным, мягким на вид австралийцем, который каждый день медитировал и изучал традиционный массаж.

Неизбежно я пару раз выходил с ними вечером, включая свой двадцать третий день рождения — с танцами на барной стойке! Научившись танцевать в сиднейских ночных клубах, я вполне мог «зажечь», и даже получил большие аплодисменты. К счастью, ничего слишком разнузданного в это время не произошло, и мне на самом деле понравилось познакомиться с этими девушками — откуда они родом и чего надеются добиться в жизни.

Пишу это сейчас и понимаю, что мой двадцать третий день рождения был последним разом, когда я выходил танцевать в бар, и последним разом, когда я пил алкоголь — кажется, буквально один напиток. По крайней мере, я ушёл со сцены с эффектом!

Я был полон решимости не открывать дверь, когда слышал стук в час-два ночи — одна из девушек только возвращалась с работы. Эта девушка, чьё прозвище было «Пиво», заметила, что я не проявляю романтического интереса ни к ней, ни к её подругам, поэтому привела молодого парня из гей-гоу-гоу бара. Она стучала в мою дверь в ранние утренние часы, надеясь познакомить нас, но я не открыл дверь и ему! Они не понимали странного «пуленепробиваемого» качества, которое я, казалось, проявлял по отношению к их ухаживаниям. Меня уже слишком много раз подстреливали, поэтому я был довольно решительно настроен уворачиваться от новых пуль.

Взгляд на грустную пошлость жизни барных девушек на самом деле был полезен для моей самсарической перспективы и растущей мировой усталости, а также для последующего обретения решимости быстро вернуться в монастырь. Встреча с этими барными девушками также помогла мне стать менее осуждающим: они были добрыми людьми из бедных сельских деревень. Несколько из них работали в барах, чтобы отправлять деньги домой родителям или помочь брату или сестре закончить школу, и жили надеждой, что иностранец влюбится в них и спасёт их как способ подняться по социальной лестнице.

Через две недели в Чиангмае я вернулся в Убон. Шестнадцатичасовая поездка на автобусе была изнурительной. Сам автобус был нормальным, но кондиционер был крайне холодным, а шестнадцать часов — это просто очень долго сидеть в автобусе. Я завидовал способности тайцев спать почти всю дорогу.

Возможно, дело в том, что тайцы воспитывают детей иначе, чем австралийцы, и это потом помогает им легко засыпать в общественных местах. Тайские семьи весь день разговаривают, работают и смеются как обычно, а ребёнок просто учится спать, когда устал, — прямо посреди повседневной жизни. В результате у них, похоже, меньше потребности в личном пространстве и тихой обстановке. Тем из нас, у кого в прошлом была своя спальня с толстыми кирпичными стенами, часто бывает труднее заснуть на людях.

Вернувшись в Ват Па Наначат, мне разрешили переехать в маленькое кути. Оно было очень маленьким — буквально два на два с половиной метра. Иметь тихое пространство в середине дня было приятно. Электричества не было, поэтому чтобы что-то видеть ночью и рано утром при пробуждении, нужно было зажигать свечу.

Деревянные стены были сделаны из очень старого потемневшего дерева, и ставни на окнах тоже были деревянными. Это в сочетании с густой листвой деревьев над и вокруг кути иногда делало помещение довольно тёмным и угнетающим.

До начала трёхмесячного сезона дождей оставалось всего пару недель. Поэтому община больше обычного работала утром после еды — убирала и готовилась к ретриту, когда работы будет меньше.

Я с радостью присоединился: помогал пилить деревья хлебного дерева на более мелкие брёвна для дня стирки одеяний, когда монахи вручную нарезали щепки из сердцевины дерева, чтобы добавлять в кипящую воду и делать краску для стирки и перекрашивания своих одеяний. Мы натирали деревянные полы в кути, натирая их половинками кокосовой скорлупы до блеска, вместе убирали излишки листьев с центральных территорий монастыря и чистили водяные баки в ожидании свежих дождей.

Я продлил свой трёхмесячный туристический визу ещё на месяц — это было возможно без выезда из страны. Учитывая время, которое я уже провёл на Ко Пхангане, в Бангкоке, Чиангмае и в монастыре во время предыдущего визита, у меня оставалось примерно восемь недель визы. Это позволяло мне остаться на семинедельный период в монастыре во время этого второго визита, и я был полон решимости это сделать. Этого времени должно было хватить, чтобы прочувствовать ситуацию и понять, действительно ли это правильное место для меня — и подхожу ли я ему.

Оставаясь в Ват Па Наначат, я видел сотни и сотни милых тайских семей — включая бедных рисоводов, горожан, учителей, медсестёр и богатых бизнесменов, — которые приезжали в монастырь делать подношения и слушать учения. Независимо от происхождения, все они вели себя прекрасно, улыбались доброжелательно и говорили мягко.

Это был важный взгляд на жизнь многих обычных людей из хороших семей. Их вера, любовь и почтение к Будде и монашеской общине были очень ощутимыми и глубоко трогательными, как и их постоянная щедрость. Это помогло мне осознать, что по всему северо-востоку Таиланда — настоящей сердцевине традиции тайского лесного медитационного буддизма — есть сотни хороших лесных монастырей, получающих подобную поддержку.

Мне было очень трогательно видеть это и быть частью этого, и моя любовь к нации Таиланд и её добрым и мягким людям начала становиться очень глубокой.

Пришло время входить в сезон дождей, и период работы и уборки закончился, когда община официально вошла в ретрит.

Приехали ещё несколько молодых людей, которые собирались начать тренировку, чтобы стать монахами. Первый шаг — надеть белые одежды и официально принять восемь заповедей. Поскольку я тоже рассматривал возможность «ухода», Аджан Джаясаро разрешил мне присоединиться к этой церемонии и официально принять заповеди вместе с остальными, считая, что я лучше почувствую тренировку, приблизившись к монашеской общине.

Стать пакхау (буквально «белая ткань» по-тайски) означало, что теперь я каждое утро буду присоединяться к сбору подаяния, идя босиком позади монахов, вместо того чтобы подметать листья.

Каждое утро, когда мы выходили из-под полога леса, меня очень трогало, как золотой свет рассвета падал на охристые одеяния монахов — заставляя их сиять тёплым золотом. Монахи выходили из тёмного леса и молча шли в свет рассвета, опустив головы, рядами по четыре-пять человек, а потом расходились по разным маршрутам через деревни, каждый длиной от трёх до пяти километров.

Видеть монахов, идущих за подаянием на фоне затянутых туманом ярко-зелёных рисовых полей, ощущалось вневременным и святым. У большинства фермерских семей обычно один представитель — чаще всего мать или бабушка — делал подношения от имени всего дома. Обычно она предлагала каждому монаху небольшой шарик клейкого риса, а иногда банан или печенье. В северо-восточном Таиланде было принято предлагать рис во время сбора подаяния, а позже отдельно приносить карри и овощи в контейнерах-тиффин в монастырь.

Видеть эту вереницу людей, молча стоящих перед домом за домом день за днём, тихо и уважительно делающих подношения, было очень трогательно. Некоторые пожилые люди делали это каждый день без пропусков уже многие десятилетия.

Красота утреннего света, очарование сельского пейзажа и щедрость верующих были полезным противовесом боли от ходьбы босиком несколько километров по грунтовым дорогам, усыпанным острыми камнями, на совершенно пустой желудок. Мои нежные «городские» ноги кричали от боли. Потребовалось довольно много времени, чтобы кожа загрубела и стала менее чувствительной, но в итоге это произошло.

Пакхау Бретт

После сбора подаяния во время сезона дождей пакхау также присоединялись к монахам на час каждый день для изучения монашеских правил перед едой. Каждое правило и история его происхождения со времён Будды зачитывались вслух, а затем один из более старших монахов объяснял, как Аджан Ча — основатель общины Ват Па Наначат — толковал и практиковал его.

Аджана Ча считали арахантом, полностью просветлённым учеником Будды. Аджан Джаясаро жил с ним в молодости как монах. Аджана Ча почитали в высшей степени — его фотографии стояли рядом со статуями Будды, которым мы кланялись каждый день.

Монахи соблюдали двести двадцать семь заповедей, и община постепенно изучала каждую из них с намерением следовать им как по духу, так и по букве. Мне это казалось довольно утомительным и головокружительно изнуряющим, особенно на пустой желудок после долгой ходьбы, уже проснувшись в 3:00 утра. Тем не менее нужно было отдать должное искренности и целостности, с которой община почитала Будду, следуя правилам тренировки, которые он установил. Через истории происхождения я также косвенно узнавал много о Будде и создании его монашеской общины.

Я узнал, что стандарт целибата, который соблюдают тайские лесные монахи, вероятно, самый строгий среди любых религиозных орденов в мире. Он полностью исключает намеренное извержение семени при любых обстоятельствах. Чтобы совершить половой акт даже один раз, достаточно было бы, чтобы половой орган вошёл в любое отверстие более чем на один миллиметр — и с этого самого момента человек переставал быть монахом.

Монахи не могли прикасаться к женщинам, а также не могли давать или принимать предметы прямо из рук женщины — вещи нужно было класть на ткань. Монахам не разрешалось прикасаться даже к мужчине, не говоря уже о женщине, если ум был охвачен похотью, и даже похотливые или речи с сексуальным подтекстом были полностью запрещены.

Это была очень тесная и строгая оболочка, в которой нужно было жить, но я не мог не восхищаться тем, что эти люди действительно живут в таких рамках. Я также не мог не заметить, что Будда сделал полностью невозможным любое сексуальное насилие, если монахи соблюдают эти правила. Это было достойно восхищения. Вопрос, смогу ли я в двадцать три года жить по этим стандартам, ещё предстояло решить, но я искренне пытался.

Мы узнали, что с времён Готамы Будды существует непрерывная линия монахов и что соблюдение всех этих заповедей было поддержкой их безупречной добродетели, а также инструментом тренировки осознанности и осмотрительности.

Об Аджане Ча и его учителях — Луанг Пор Кинари, Луанг Пор Тонграт и особенно Луанг Пор Мане — упоминали часто. Среди монахов ходили разговоры (которые доходили и до нас), о том, какие монахи, живущие сегодня в Таиланде, считаются «завершившими свою работу» — те, кто, как полагают, достиг просветления или освобождения. Это было совсем другим видом образования.

Через изучение монашеских правил мы также узнавали об учении Будды и его психических способностях. Параллельно шли разговоры о том, какие монахи, живущие сегодня, могут на самом деле читать мысли людей и видеть их прошлые жизни. Для меня это было одновременно волнующе и пугающе — мне нужно было отполировать свой ум, прежде чем встретиться с кем-то из них!

Во время сезона дождей в другом зале, называемом внешней сала, с двух до четырёх дня проходила групповая медитация. Первый час мы должны были сидеть, второй час разрешалась ходячая медитация.

Иногда я очень сильно боролся со святотатственными похотливыми мыслями и энергиями, болезненными сомнениями, самоотвращением или отвращением (к другим членам общины, к самому месту и/или к боли в теле). Когда было плохо, было по-настоящему плохо, потому что не было возможности сбежать или отвлечься.

В другие моменты ум становился довольно ярким и мирным, настолько, что когда я вставал для ходячей медитации или шёл к кути настоятеля на чай, я чувствовал себя почти как будто плыву. В уме было гораздо меньше мыслей после мирной медитации. Эти мирные периоды и переживания были чем-то совершенно иным — это был вкус того, к чему ведёт тренировка, и помогал пережить внутренний потенциал ума, хотя бы время от времени.

Впечатляюще, что каждый вечер во время этого периода ретрита Тан Аджан Джаясаро давал наставление. Он говорил так, чтобы дать монахам уверенность в ценности того, чем они занимаются. Он объяснял, что Будда — у которого было больше всего заслуг и самые глубокие способности в мире — мог выбрать любой образ жизни, какой захочет, и всё же выбрал жизнь безбрачного бхиккху.

Он дальше объяснял, что правила монашеской дисциплины пришли напрямую от самого Будды, а значит, они исходят из источника чистоты и являются полностью благородными и заслуживающими доверия. Он добавил, что дополнительные правила монашеского этикета, практикуемые в Ват Па Наначат, пришли из ума Аджана Ча, современного араханта, и поэтому тоже полностью благородны и заслуживают доверия.

Тан Аджан Джаясаро

Аджан Джаясаро призывал нас принимать и сдаваться тренировке с уверенными и радостными сердцами. Я помню, как однажды вечером, слушая одно из наставлений Аджана Джаясаро, внутри меня что-то «умерло». Что-то внутри меня сдалось с верой учениям и тренировке Будды так полностью, что я понял: больше я не смогу быть счастлив как мирянин, и только вопрос времени, когда я стану монахом.

Это осознание было не обязательно радостным. Хотя росла внутренняя уверенность в тренировке и были проблески более глубокого мира, идея стать полноценным, строго дисциплинированным, безбрачным монахом была довольно пугающей.

Насколько я мог судить, большинство иностранных монахов закончили университет, прежде чем решили надеть одеяния. Они были в каком-то смысле более «головными», чем я, и я не был уверен, что являюсь лучшим кандидатом, но черпал некоторое ободрение из того, что величайшие монахи-медитаторы предыдущего века в Таиланде часто происходили из простых семей рисоводов. Диплом не требовался.

Я также наблюдал, как приезжают и уезжают разные миряне-гости, некоторые из них казались более серьёзными и дисциплинированными, чем я. У них часто были какие-то обязанности или обязательства, к которым нужно было вернуться — пожилые родители, нуждающиеся в уходе, жена и дети, бизнес, ипотека и т.д. А у меня не было больших препятствий, о которых можно было говорить. Поэтому, хотя я не совсем чувствовал себя полностью квалифицированным, чтобы принять монашеское посвящение, я также чувствовал, что было бы безрассудно упустить такую возможность.

Когда я наблюдал, как пожилые деревенские женщины поднимают свои контейнеры с рисом ко лбу после того, как предложат рис монахам каждый день, делая свои молчаливые посвящения и устремления, у меня было ощущение, что я тоже, наверное, делал это во многих прошлых жизнях, чтобы сейчас получить эту возможность.

У меня также было ужасное ощущение, что с моим несколько артистическим темпераментом я в этой жизни либо буду очень хорошим, либо очень нехорошим. Маловероятно, что я смогу удерживаться на середине между этими двумя без поддержки духовных друзей. И поскольку я верил в небеса и ад, выбор — хотя и тяжёлый — был в каком-то смысле очевиден: выбора не было.

Сначала недели шли медленно, но потом, конечно, семь недель подошли к концу. Эта вторая поездка в Таиланд была даже более значимой духовно, чем первая, потому что теперь я планировал вернуться в Австралию не для того, чтобы реинтегрироваться и наладить здоровый буддийский образ жизни, а чтобы накопить достаточно денег, вернуться в Таиланд и продержаться до того момента, когда смогу стать монахом, раздать все свои вещи и попрощаться с семьёй и друзьями.

Пакхау Бретт — Саманера Ачало (23 года)

Неудивительно, что мои прежние работодатели в Сиднее не взяли меня обратно на полную ставку. Наблюдая за моей предыдущей траекторией работы у них, они понимали, что я не задержусь надолго. Однако они иногда вызывали меня на подмену, когда требовались дополнительные люди. К счастью, я уже немного освоил традиционный тайский массаж, пройдя два десятидневных интенсивных практических курса, поэтому начал искать клиентов.

Моя дорогая подруга Донна была очень рада меня видеть, но не совсем рада моему решению стать монахом. Она никак не могла понять, почему молодой парень выбирает жить в полностью мужском сообществе и почему отказывается от секса. Как австралийская женщина — и в некотором смысле натуралистка — ни то, ни другое не имело для неё смысла и не казалось естественным, что вполне справедливо.

В глубине души Донна хотела, чтобы её друг был счастлив, поэтому мы договорились не соглашаться в некоторых вопросах и продолжали оставаться хорошими партнёрами по йоге и медитации. Она уважала мою дисциплину и преданность, точно так же, как я уважал её многочисленные способности и глубокие знания.

Конечно, мой выбор был больше связан с жизнью в среде, которая даёт духовную поддержку. Когда присоединяешься к консервативной и древней традиции, ты не можешь выбрать все конкретные детали. Если бы можно было раз в месяц заниматься сексом, сохранять близкую дружбу с женщинами и при этом оставаться монахом с поддержкой, я бы подумал, что это замечательно! Но Будда не так устроил свою монашескую общину, и я доверял, что у него были на это веские причины. Миряне поддерживают монахов именно из-за их строгой дисциплины и высокого уровня отречения, а не потому, что их жизнь комфортна.

Срок аренды моей студии подходил к концу через месяц, и я решил не продлевать договор. Это означало, что залог — целая месячная аренда — вернётся мне. Этого хватало на билет в один конец до Таиланда. В последний месяц в Сиднее я работал столько, сколько мог, раздал немногочисленные оставшиеся вещи друзьям, а потом поехал в Квинсленд попрощаться с родителями.

Я провёл небольшую церемонию, в которой сжёг некоторые личные вещи в эмалированной ванне. Я сжёг несколько лет стихов и текстов песен, которые написал, а также дорогой портфолио с фотографиями для модельного и актёрского дела. Для меня этот огонь-пуджа символизировал отказ от тщеславных и самопотакающих устремлений и ложных путей, которые не могли привести к настоящему миру.

Донна подошла, присела, положила руку мне на плечо и сказала: «Я не очень понимаю, почему ты это делаешь. Это действительно необходимо? Ты в порядке?»

Для неё это выглядело как акт самоненавистничества — смотреть, как в огне сгорают образы моей юности, и ей было грустно. Но я смог посмотреть ей в глаза и спокойно объяснить, насколько важно для меня по-настоящему оставить в стороне эти мирские амбиции, чтобы полностью принять свои духовные цели. Я действовал не из ненависти, а отсекая привязанности и освобождая свою энергию.

В Сиднее я попрощался с сёстрами — Дианой и Джейн, — со своей старой хорошей подругой Дебби, а также с несколькими другими хорошими друзьями, которых приобрёл за годы жизни и работы там.

Часть своих самых любимых находок из секонд-хендов я отдал другу, парню из Брисбена, который учился в Национальной художественной школе в Сиднее: рубашку с принтами картин Винсента ван Гога по всей поверхности и особенно дикую, но очень крутую рубашку с пейслийским узором. У меня защемило сердце, когда я передавал большую коробку с любимыми виниловыми пластинками другому другу. Эти альбомы приносили много радости и сочувствия растерянному молодому человеку. Хотя в лесном монастыре этим песням не было места, они ещё долго будут занимать пространство в моём уме!

Планируя эту поездку в Таиланд, я знал, что собираюсь уехать из Австралии, скорее всего, очень надолго, но родители об этом ещё не знали. Я хотел провести с ними приятное время, чтобы они своими глазами увидели, что у меня всё хорошо, но это могло оказаться сложным, если я останусь слишком много дней подряд. По моему опыту, у нас были самые счастливые моменты, когда мои визиты были короче, поэтому я придумал небольшую стратегию.

Уже какое-то время я хотел поработать волонтёром-сервером в одном из центров випассаны как выражение благодарности за первый ретрит, который прошёл пару лет назад. Теперь такой центр был недалеко от дома моих родителей на Саншайн-Кост, поэтому я планировал провести неделю с родителями, отслужить на ретрит, а потом провести ещё неделю с ними. Таким образом, наше время вместе будет немного разделено, что уменьшит вероятность впасть в старые шаблоны реактивности, и при этом позволит провести с ними достойное количество времени — подходящий жест перед прощанием.

Мой брат-близнец забрал меня из аэропорта Брисбена на своём большом мотоцикле Ducati. Он показал, как быстро тот может ехать на прямом участке шоссе — 160 километров в час! — даже с мной и моим рюкзаком сзади. Это было одновременно захватывающе и страшно, и после этого опыта я очень беспокоился за безопасность брата.

Я немного времени провёл с ним и его девушкой, прежде чем сесть на поезд к родителям. Трой решил бросить университет, чтобы заняться фотографией, к которой у него был настоящий талант. Он тоже планировал поездку в Европу.

В то время мои родители жили в сельской местности в двухэтажном доме, который построили сами. Они жили на верхнем этаже, а нижний был для детей или родственников, когда те приезжали. Это было удобно — я мог иметь своё пространство для йоги и медитации, когда нужно, а прогулки по просёлочным дорогам тоже были приятными.

Я твёрдо решил не становиться в оборонительную позицию и не спорить, если родители скажут что-то, что я найду вызывающим, провоцирующим или неприятным. И я также решил сам не быть вызывающим и неприятным! Я приготовил несколько блюд и обязательно помыл посуду после. Иногда отец вытирал посуду, стоя рядом со мной, пока я мыл. Было приятно так просто пообщаться.

Заранее я решил, что тихо уйду из гостиной, если почувствую, что просмотр телевизора слишком интенсивный. Если папа хочет посмотреть военный фильм — пожалуйста. В это время я могу помедитировать.

Несколько раз мы немного поговорили о моём времени в Таиланде и о том, как много я узнал, живя в монастыре. Родители задавали вопросы о повседневной жизни в монастыре и о том, как он устроен. Я упомянул, что следующий визит будет длиннее, потому что я рассматриваю возможность стать послушником-монахом, просто чтобы попробовать на год-другой.

Через несколько дней мама удивила меня, сказав очень трогательные слова: «Я вижу, что ты теперь выглядишь довольно счастливым. Внутри ты стал более уравновешенным. Раньше я так сильно за тебя переживала, когда ты был младше, потому что просто не знала, что ты будешь делать в жизни, но я всегда знала, что ты найдёшь своё место. И я действительно думаю, что ты его нашёл. Поэтому я просто хочу сказать: если ты решишь, что хочешь стать монахом, у тебя есть моё благословение».

Так что всё прошло довольно хорошо! В тот момент было очень показательно и освежающе услышать от мамы такие слова. Я смог увидеть настоящую любящую заботу, внимательность и любовь, которые, видимо, всегда были под внешним ворчанием.

Она продолжила и сказала, что причина, по которой она так сильно давила на меня в молодости, заключалась в том, что она очень сильно за меня беспокоилась.

Я был впечатлён острой интуицией мамы — она раньше не так явно это выражала. Я был рад, что мы оба почувствовали облегчение от того, что я, кажется, нашёл свой путь.

Было приятно послужить на випассана-ретрит. Я был главным поваром, применяя навыки, которые приобрёл в веганском макробиотическом ресторане.

Пока я служил на ретрит, от одного из других волонтёров, Джейкоба, я узнал, что можно хорошо заработать, собирая клубнику на одной из местных клубничных ферм. Мы оба решили заняться этим после ретрита.

Ого… Сбор клубники — это была адская работа для спины! Мы с Джейкобом жили в большой палатке на ближайшем кемпинге, и я видел, что отец очень уважал то, что я занимаюсь этой честной тяжёлой работой и сам зарабатываю. Он проявлял поддержку и одобрение, забирая нас каждое утро и подвозя на ферму по пути на работу. Владелец фермы отвозил нас обратно в кемпинг в конце дня.

Мне вернули залог, и я немного накопил на массаже в Сиднее и сборе клубники на Саншайн-Кост. Поэтому я смог купить билет в Таиланд — на этот раз в один конец из Брисбена.

На этот раз между моими поездками в Таиланд прошло всего два месяца, и хотя я тогда этого не знал, до следующей встречи с родителями пройдёт три с половиной года.

Сначала я планировал остаться в Бангкоке у своего тайского друга, которого встретил в монастыре, преподавать английский и немного учить тайский пару месяцев, прежде чем вернуться в монастырь. Этот план изменился уже через несколько дней в Бангкоке. Мне приснился сон, что надвигается огромная цунами. Я бежал и бежал изо всех сил и едва успел спастись. Я проснулся в панике и решил сразу возвращаться в монастырь.

Возвращение в Ват Па Наначат ощущалось хорошо. Община переживала период, когда приезжало и уезжало больше людей — и монахов, и мирян, — теперь, когда сезон дождей закончился. Это немного дезориентировало по сравнению с моим опытом несколькими месяцами ранее.

В то время две старших монаха по очереди исполняли обязанности настоятеля, давая друг другу возможность на более длительные периоды тихого затворничества. Когда я вернулся, Аджан Джаясаро собирался уйти на годовой отпуск, а монах по имени Аджан Пасанно возвращался после годового ретрита, чтобы взять на себя обязанности настоятеля. Мне было немного грустно, что настоятель, который так сильно меня вдохновлял, уезжает, и первое впечатление об Аджане Пасанно было таким, что он кажется довольно обычным и скучным по сравнению. Ему тогда было сорок шесть лет, и он уже двадцать лет был бхиккху.

Со временем я научил себя не полностью доверять первым впечатлениям о людях, потому что, как и мои первые впечатления о Стиве и Розмари, первое впечатление об Аджане Пасанно было не очень хорошим. А ведь со временем все эти люди оказали на мою жизнь глубоко положительное влияние.

Аджана Джаясаро в те дни в общине называли Тан Аджан, что означает «Досточтимый Учитель». Поскольку Аджан Пасанно был старше по монашескому стажу и примерно на десять лет старше Аджана Джаясаро, его называли Аджан Яй, что значит «Большой Учитель» — что я находил любопытным, ведь он на самом деле был заметно ниже Аджана Джаясаро.

Тан Аджан (Аджан Джаясаро) и Аджан Яй (Аджан Пасанно)

Манера речи Аджана Пасанно при даче Дхамма-наставлений не текла так гладко, как у Аджана Джаясаро, и содержала больше «эм» и «ээ», но в нём была определённая укоренённость, и его слова имели вес. Его глубоко уважали и монахи, и местная тайская община. Также у него была репутация довольно строгого человека, что меня не очень радовало, но Аджан Пасанно, которого я узнал, на самом деле был очень добрым.

Качество укоренённости, которое окружало этого «Аджана Яй» и которое я сначала воспринял как «скучность», вскоре раскрылось как суперсила Аджана Пасанно. В нём была невероятно последовательная устойчивость и ровность. Я заметил, что он присутствовал на каждом утреннем пении, каждом сборе подаяния, каждой дневной сидячей сессии, каждой сессии подметания листьев и каждом ночном бдении, которое проводилось в еженедельные лунные дни соблюдения. Аджан Пасанно всегда просто был там. На него можно было положиться, и он всегда приходил вовремя — обычно даже немного раньше.

Во время этого второго визита в Ват Па Наначат именно Аджан Пасанно проводил церемонию, на которой я принял восемь заповедей и надел белые одежды. Чтобы лучше узнать его, я предложил делать ему массаж ног по пятнадцать-двадцать минут после дневного чая. Он с радостью согласился.

Как бы странно это ни звучало, я очень глубоко доверился Аджану Пасанно именно через физическое прикосновение к его ногам. Я ощутимо чувствовал определённое качество порядочности и здравомыслия, которое рождало доверие.

Вскоре я узнал, что он готов терпеливо слушать, когда я разглагольствую о том, что нахожу трудным в жизни монастыря, или о боли, которую перерабатываю из прошлого. Он поощрял меня продолжать следовать расписанию, быть полезным и поддерживать практику медитации. Он заверял меня, что образ жизни и тренировка монаха определённо работают, если человек искренен и последователен, и что от этой жизни получишь ровно столько, сколько вложишь.

Со временем Аджан Пасанно стал для меня как отец. Разница в возрасте хорошо работала в этом смысле. Мой собственный отец был хорошим человеком, но он никогда не был полностью присутствующим для своих детей так, как Аджан Пасанно был для своих монахов. Аджан Пасанно какое-то время жил и тренировался с Аджаном Ча, глубоко уважаемым мастером медитации. Несомненно, следование примеру Аджана Ча передало ему определённое качество присутствия в сочетании с весом, который приходит от двадцати лет интенсивной медитативной практики.

В этот период в Ват Па Наначат я смог присутствовать на посвящении в бхиккху. Два саманеры, или послушника, Тан Пунньо и Тан Сирипаньо, приняли высшую тренировку полностью посвящённых бхиккху. Мне было интересно наблюдать и изучать процедуру.

Однако это посвящение было несколько необычным. Тан Сирипаньо был сыном известного малазийского миллиардера, и мистер Кришнан прилетел на своём частном самолёте в иначе сонный захолустный Убонратчатхани вместе со своей гораздо более молодой женой. Естественно, это вызвало небольшой переполох. Мать Тан Сирипаньо была тайкой, поэтому он уже свободно говорил по-тайски. Он уже какое-то время был послушником в Ват Наначат несколько лет назад и излучал уверенность и решимость. Хотя он вдохновлял своей строгой приверженностью тренировке, я чувствовал, что безопаснее восхищаться им на расстоянии.

Тан Пунньо, напротив, излучал прекрасное качество доброй мягкости, и вскоре он стал для меня важным наставником и другом. Он был тем типом монаха, который всегда рад был выпить чаю и поболтать — он уважал чувствительность и уязвимость, будучи сам чувствительным человеком. Он принял посвящение в Англии несколько лет назад и через пару лет снял одеяния, поэтому был знаком с процедурой посвящения и имел более широкий взгляд на ситуации тренировки в других монастырях мира. Я получал пользу от его дружбы, опыта, терпения и мудрых советов и полюбил его как старшего брата.

Через пару месяцев мне нужно было сделать визовый забег. Чтобы получить специальную визу, выдаваемую мужчинам, намеревающимся принять посвящение и спонсируемым монастырём, нужно было выехать из страны и обратиться в назначенное тайское посольство, чтобы получить письмо поддержки от Департамента по делам религии (ныне Национальное управление по буддизму), необходимое для выдачи визы. В те дни большинство кандидатов ехали в тайское посольство в Пенанге, Малайзия.

Перелёты были дорогими — это было ещё до появления лоукост-авиакомпаний, — поэтому все ехали поездом. Первый поезд из Убонратчатхани в Бангкок занимал около девяти часов, а второй — из Бангкока в Баттерворт — ещё двадцать часов. Это было довольно эпическое путешествие, которое приходилось совершать всем, кто планировал принять посвящение.

Я сел на оба поезда, потом на минивэн, потом на паром и наконец прибыл в Джорджтаун, Пенанг. Нашёл гостевой дом, поставил вещи. Увидев, что времени до закрытия ещё достаточно, сразу направился в Королевское тайское консульство. Но была проблема — письмо поддержки ещё не пришло из Бангкока, и, следовательно, визу выдать не могли.

Что теперь делать? Сколько ещё это займёт? Хотя мне нравился Джорджтаун с его интересным сочетанием китайской, малайской и индийской культур, я только что провёл шесть недель в лесном монастыре и не очень хотел тусоваться в большом космополитичном городе.

Я вспомнил центр ретритов — Малайзийский буддийский медитационный центр, где предлагали ретрит в стиле Махаси Саядава, где я уже останавливался в Джорджтауне. Я решил попросить разрешения остаться и пройти двухнедельный ретрит, пока жду письмо. Так я прошёл ещё один интенсивный ретрит, полностью следуя расписанию — двенадцать часов в день чередования сидячей и ходячей медитации.

Я был уверен, что письмо придёт за эти две недели, и в конце ретрита добрая женщина в офисе разрешила мне позвонить в консульство. Письма нет. Я попросил остаться ещё на неделю, и волонтёры центра любезно пошли мне навстречу, при условии, что я буду соблюдать расписание. Но в конце третьей недели письмо всё ещё не пришло. Раньше я не беспокоился, но теперь я действительно сильно расстроился.

Я решил вернуться в консульство и попросить их позвонить в главное управление в Бангкоке, чтобы попытаться выяснить, что могло пойти не так. Тайский сотрудник консульства позвонил, но не смог прояснить ситуацию. С большим разочарованием я решил вместо этого подать заявление на обычную туристическую визу, чтобы вернуться в Ват Па Наначат.

Поев вкусной индийской еды в Маленькой Индии Джорджтауна, я сел напротив очень красочного индуистского храма, наблюдая за множеством чёрных воронов, летающих над ним и садящихся на него. Для меня они выглядели зловеще, как дурные знамения.

Я начал думать: «Может, у меня просто недостаточно заслуг, чтобы стать монахом. Слишком много плохой каммы? Может, нужно позвонить сестре Джейн и попросить купить мне билет обратно в Австралию из Малайзии». Я верну ей деньги, когда смогу.

Я чувствовал себя довольно подавленным и разбитым. Именно в этот момент я посмотрел над головой и заметил крошечный росток дерева Бодхи, пробивающийся из водосточного жёлоба прямо надо мной. Это был знак! Этого было достаточно: нужно продолжать пытаться и не сдаваться.

Итак, я совершил долгое обратное путешествие в Убон и вернулся в Ват Па Наначат без победы.

В следующие дни добрый тайский монах, помогавший иностранным монахам с визами, сделал несколько звонков и узнал, что Департамент по делам религии переезжал в Бангкоке в новое помещение, и соответствующий государственный служащий не получил письмо-запрос, отправленное из Ват Па Наначат. Процесс начали заново, и на этот раз монах проверил, что письмо поддержки было выдано и получено посольством, прежде чем я снова поехал в Малайзию.

Я совершил ещё одну изнурительную поездку, и на этот раз письмо было на месте, и соответствующая виза была выдана. Кхун Аписит, мой тайский друг, которого я встретил в монастыре и у которого останавливался несколько дней в Бангкоке в начале этой поездки, предложил оплатить расходы на этот непредвиденный второй визовый забег. Через восемнадцать месяцев он сам станет монахом.

Аджан Пасанно провёл церемонию посвящения меня и ещё одного пакхау, голландца по имени Патрик, в послушники, с Досточтимым Аджаном Маха Амон в роли прецептора. Какое удивительное совпадение, что мой прецептор носил то же имя, что и Мэ Чи Амон из центра медитации на Ко Пхангане!

Это была очень скромная церемония, на которой присутствовали Аджан Пасанно, мой новый друг Тан Пунньо и шри-ланкийская мирянка по имени Савитри. Я оценил тихую интимность церемонии — больше людей, наблюдающих, только усилили бы мою нервозность.

В традиции тайского лесного буддизма каждый послушник получает новое имя на языке пали от своего учителя при посвящении. Имя зависит от дня недели, в который человек родился, и каждое имя имеет значение. Оно выбирается либо чтобы подчеркнуть сильное качество, которое уже есть, либо чтобы поощрить дальнейшее развитие качества, которое будет полезно на пути практики. Аджан Пасанно, наблюдая мою чувствительность и склонность колебаться между вдохновением и унынием, дал мне имя Ачало, что означает «непоколебимый» или «не дрожащий». Мне оно понравилось.

Всю жизнь я никогда по-настоящему не чувствовал, что «Бретт» — это моё имя. Получив это новое имя от Аджана Пасанно, я почувствовал глубокое утверждение. Моё имя наконец-то ощущалось правильным.

После этого я отчётливо помню чувство облегчения, что я добрался до этого острова безопасности, и когда мы вернулись в Ват Наначат, я поблагодарил Аджана Пасанно за то, что он меня посвятил.

Он улыбнулся и ответил: «Не за что… Теперь будь хорошим послушником».

Саманера Ачало

Это было 29 февраля 1996 года, и мне было двадцать три года. Обычно период тренировки послушника в Ват Па Наначат составляет один год, прежде чем можно принять полное посвящение в бхиккху. Второй по старшинству монах в то время пошутил, что поскольку я был посвящён 29 февраля — день, который бывает только раз в четыре года, — мой период тренировки послушника должен составить четыре года.

В первые несколько месяцев я иногда просыпался посреди ночи в испуге и на мгновение не понимал, где нахожусь. Прожив большую часть жизни в пригородных кирпичных домах, спя в кроватях с толстыми матрасами в просторных комнатах с ковровым покрытием от стены до стены, странность картины иногда ошеломляла меня на секунду-другую, когда я включал фонарик и видел только коричневую ткань и коричневые деревянные стены и пол.

Потом я вспоминал: «Я буддийский монах, живущий в лесном монастыре на северо-востоке Таиланда», — и в сердце всегда возникало тёплое, облегчённое и счастливое чувство.

Саманера Ачало идёт в джунгли (23–24 года)

Во время одного из периодов ретрита несколько лет назад Аджан Пасанно, странствуя по тудонгу, прошёл через оловянный рудник, примыкающий к густым джунглям совсем близко к границе с Мьянмой. Владельцы рудника пригласили его практиковать в лесу и показали особое место на высоком плато, где через него протекал кристально чистый ручей.

Присутствие ручья, текущего под пологом леса, создавало естественный охлаждающий эффект в удушающе жаркий сезон. Там даже было несколько водопадов с глубокими заводями у подножия — идеальными для купания. Деревья были очень высокими, давая много тени, а подлесок — не слишком густым.

Утром было слышно, как в кронах поют гиббоны и громко хлопают крыльями птицы-носороги. Слоны, тигры и медведи время от времени проходили через эту местность. Это была мечта лесного монаха-медитатора, ставшая реальностью.

Аджан Пасанно нашёл место очень подходящим и прожил там много месяцев. После ретрита он обсудил с владельцами рудника возможность привозить группы монахов для практики в жаркий сезон, и они с радостью согласились. Это отдалённое место ретрита получило название Самнаксонг Дао Там — «Обитель Чёрной Черепахи», по названию чёрных черепах, которых видели в тамошних ручьях.

В течение нескольких лет большая часть общины Ват Па Наначат в середине февраля отправлялась в Самнаксонг Дао Там и оставалась там на два-три месяца, избегая самых жарких месяцев — марта и апреля — в Убоне. Это было более просторное время для общины: больше возможностей для медитации, меньше хозяйственных дел и совместных мероприятий, шанс пожить так, как, вероятно, жили лесные монахи древности.

Я был послушником примерно четыре дня, когда мы вместе сели в автобус в провинцию Канчанабури. Если я правильно помню, в нашей группе было около десяти монахов и два послушника.

Нас высадили в месте между городом Канчанабури и Самнаксонг Дао Там, откуда нужно было четыре дня идти в джунгли. Аджан Пасанно мог бы организовать внедорожники, чтобы нас довезли, но чтобы пережить и почтить усилия и образ жизни странствующих лесных монахов древности — важную часть живого наследия Будды — было традицией начинать период ретрита пешим переходом. Это также образ жизни, который часто порождал величайших мастеров медитации.

Мы шли по грунтовым дорогам почти без тени и без солнцезащитного крема. Мы шли в резиновых шлёпанцах, которые не давали никакой поддержки своду стопы. И у нас не было рюкзаков, а только наплечные сумки, удерживаемые куском ткани, завязанным узлом, — одна сумка слева, другая справа. Это было совсем не эргономично.

К концу второго дня все европейские монахи были розовыми или уже красными от солнечных ожогов. В этот момент мы свернули с дороги на тропу, которая когда-то, возможно, была грунтовой дорогой, но теперь заросла. Этот участок был круче, но более тенистым, и там были лианы с шипами, которые цеплялись за голые руки или голени и иногда рвали ткань наших одеяний.

Думаю, некоторые монахи получали удовольствие и воспринимали это как приключение — быть на открытой дикой дороге, с солнцем на плечах и только небом над головой. Но с детства я всегда ненавидел кемпинг. А это был кемпинг с солнечными ожогами, мозолями, царапинами, неровной землёй вместо матраса и рисом, побегами бамбука и растворимой лапшой на одну еду в день, которую готовили наши бирманские проводники.

Будучи буквально самым младшим членом группы, я держал своё ворчание и внутреннее страдание при себе, но не знаю, сколько раз я тихо думал: «Во что, чёрт возьми, я ввязался?!»

Спутниковый снимок густых джунглей на тайско-мьянманской границе

Когда мы наконец добрались до долины с небольшой салой, туалетами и небольшим участком плоского бетона, я почувствовал облегчение. Мы искупались и обработали царапины и мозоли из аптечки.

Тропа вверх на плато, где мы должны были жить, имела аккуратные ступеньки, вырезанные в земляной дороге. Ветви, пересекавшие тропу, были расчищены, поэтому идти здесь было гораздо легче. Наверху, на плато, были довольно ровные тропы, ведущие к разным индивидуальным местам.

Бирманские рабочие с оловянного рудника, очень искусные в работе с бамбуком, сделали на каждой стоянке приподнятую бамбуковую платформу размером с двуспальную кровать. Они также разровняли тропинку для медитации ходьбой и выкопали туалетную яму. Каждая стоянка находилась в пешей доступности от ручья, и постоянно было слышно тихое журчание воды.

Мы все принялись подметать тропинки. Самые старшие монахи сначала выбрали себе места, затем младшие выбирали из оставшихся, но все стоянки были довольно хорошими. Теперь, когда у меня была кровать, ровная площадка, чистый ручей и подметённая тропа, я почувствовал больше уверенности, что смогу пережить этот лесной ретрит.

Лес был очень красивым. Высокий и густой тропический полог делал его гораздо темнее лесов, которые я видел в Австралии. Под пологом росло несколько видов бамбука: один по-настоящему гигантский и несколько более мелких, изящных. Многие деревья достигали пятидесяти-шестидесяти метров в высоту, а стволы гигантского бамбука легко превышали десять метров. Люди представляют себе леса тихими и мирными местами, но джунгли кишели птицами и насекомыми, которые создавали громкую и постоянную какофонию звуков — даже ночью сверчки продолжали шуметь.

Несколько скромных приспособлений давали некоторое облегчение от окружающей среды. У каждого из нас был нейлоновый тент над бамбуковой платформой для защиты от небольшого дождя, а также зонтик (клот по-тайски), на котором можно было повесить москитную сетку. Немного вазелина вокруг каждой ножки платформы предотвращал, чтобы муравьи заползали наверх.

Мы были одни примерно двадцать три часа в сутки и видели друг друга только во время еды, а потом за чашкой какао около четырёх дня. Долгие разговоры и посещения друг друга не поощрялись, и я особенно тяжело переносил вечера.

Когда луна была меньше половины, старый тропический лес после заката становился чрезвычайно тёмным, а когда луны не было — кромешно чёрным, если не считать редких светлячков. Гигантский бамбук имел привычку скрипеть — и даже издавать громкие удары и взрывы, — когда температура падала.

Трудно объяснить, каково это — медитировать в одиночестве в кромешной темноте ночи, окружённому миллионами деревьев, пока дикие животные свободно бродят по лесу. Зажигать свечу было полезно, чтобы создать маленький пузырёк света и почувствовать немного тепла, но это также имело нежелательный побочный эффект — человек, зажёгший свечу, буквально светился в темноте, так что любой или что угодно мог ясно тебя видеть.

Волны страха приходили и уходили: глаза широко открыты и настороже во время ходячей медитации, уши на гиперчувствительности пытаются отличить бульканье ручейка от падения маленьких веток, при этом прислушиваясь к возможным шагам. Заснуть, когда чувства были так гиперактивны, было нелегко.

Было крайне очевидно, что нейлоновый тент над головой не даст абсолютно никакой защиты от большой падающей ветки или возможного нападения питона сверху. Точно так же нейлоновая москитная сетка не защитит от когтей или зубов. Нужно было сильно полагаться на медитацию любящей доброты, чтобы заснуть, и даже тогда я всё равно часто просыпался.

Типичная монашеская клод и москитная сетка, повешенная над бамбуковой платформой

Я много занимался созерцанием смерти, готовя сердце сдаться, если момент смерти внезапно наступит. Именно поэтому лесные монахи практикуют в джунглях: чтобы обострить ясность ума, сделать его ярче с помощью осознанности и любящей доброты и полностью войти в настоящий момент. Польза от практики реальна, но сам процесс не обязательно приятен. В первую неделю или около того жизни в джунглях я чувствовал сильную тревогу и напряжение — это точно не было прогулкой по парку!

Хотя я никогда не видел тигра лично, мы время от времени видели следы и экскременты, так что знали, что они живут среди нас. Я чувствовал, видел и слышал, что мы живём в огромном участке леса. Об этом свидетельствовало разнообразие птиц и животных — обезьян, циветт, белок — и их следы с когтями, оставленные на мягкой влажной земле. Хотя большая часть джунглей на тайской стороне границы была в значительной степени вырублена, участок леса, где мы жили, был напрямую соединён с огромной территорией джунглей в Мьянме (по крайней мере, она была огромной тридцать лет назад — я не знаю, сколько осталось сейчас).

Однажды поздно днём я был на своей тропинке для медитации ходьбой, когда отчётливо услышал, как издалека приближается крупное животное. Было ясно слышно, как большое существо задевает ветки и подлесок на своём пути. Я знал, что это не может быть тигр, потому что тигры подходят тихо, сзади, но медведи, дикие кабаны и даже один вид дикого быка могли быть опасны.

В конце моей тропинки на земле лежало поваленное дерево. Когда шум становился всё ближе и ближе, я решил остановиться и заняться стоячей медитацией — с открытыми глазами, лицом в сторону приближающегося животного.

И действительно, азиатский чёрный медведь перепрыгнул через бревно и остановился, глядя на меня, тяжело дыша и покачиваясь из стороны в сторону.

Если их спровоцировать или если они чувствуют угрозу, эти медведи могут напасть на человека, поэтому я просто повторял в сердце «Буд-дхо… Буд-дхо… Буд-дхо…», пока он не метнулся в сторону.После этого мой ум определённо стал очень спокойным.

Когда погода хорошая, практика медитации в лесу может быть по-настоящему чудесной. У меня были мирные медитации, и медитировать днём у водопада под солнцем было восхитительно, как и наблюдать, как светлячки танцуют в лунном свете в мягкие вечера. Однако главной трудностью было научиться держать ум в середине, потому что когда всё было хорошо — это было как рай, а когда тяжело — как ад.

Погода могла меняться очень быстро, но о приближающейся буре всегда было предупреждение: в кронах деревьев становился очень громким шум порывистого ветра, и вокруг начинали падать ветки. У каждого из нас был большой пластиковый мешок для мусора, чтобы держать вещи сухими. Если одеяния и ткань промокали насквозь, их было трудно высушить, и они быстро начинали очень плохо пахнуть. Это был особенно противный, плесневелый, кислый запах, такой ужасный, что его трудно описать.

Во время бурь я сидел посередине приподнятой бамбуковой платформы полуголый, свернувшись калачиком и обхватив руками колени, и просто пережидал, пока меня хлестал ветер и холодный дождь. Эти тропические бури могли длиться часами. Иногда я смеялся над абсурдностью происходящего, а иногда плакал. Иногда я боялся умереть, а иногда хотел этого! Я думал, что бы сказали мои родители, если бы увидели меня в такой ситуации, — и решил никогда не рассказывать им о реальных условиях жизни в джунглях Дао Там.

После начальной фазы возбуждения и повышенной бдительности мой ум по мере продолжения ретрита погрузился в довольно мрачное и подавленное состояние. На тот момент я был городским парнем, который стал монахом-новичком всего две недели назад, и был совершенно не готов проводить столько времени в одиночестве в джунглях без тепла близкого общения. Поэтому в первый месяц я боялся тигров, а на второй и третий — уже хотел, чтобы какой-нибудь пришёл и съел меня! По крайней мере, тогда я мог бы умереть в одеяниях, пытаясь сделать что-то благородное.

Однажды днём, через пару месяцев после начала ретрита, произошло довольно страшное событие. Оно также было довольно интересным на другом уровне.

Я чувствовал, что мне нехорошо. В уме было странное, безмолвное, внутреннее визжащее качество. У меня было сильное интуитивное ощущение, что нужно лечь на голую землю и постараться быть как можно более неподвижным. Когда я это сделал, было такое ощущение, будто мой ум растянулся перед глазами всё дальше и дальше, пока не раздался отчётливый щелчок. Я знал, что должен лежать совершенно неподвижно и не дёргаться, пока ум медленно собирает себя заново.

Это было буквально самое странное, что я когда-либо переживал. В целом это переживание — растяжение, щелчок и перенастройка — заняло пару часов. После этого было такое ощущение, будто ничего и не произошло.

Люди обычно говорят о «щелчке» в контексте того, что сошли с ума или потеряли самообладание, но я думаю, что это могло бы стать тем, что психиатры называют психотическим срывом, если бы я не лежал очень неподвижно на земле и терпеливо не ждал, пока переживание пройдёт. Из этого я узнал очень ценный урок — и на очень глубоком уровне — о «доверии осознаванию» и о том, чтобы не впадать в панику.

Я не буду подробно описывать другие трудности, кроме как кратко упомянуть их: клещи, пиявки, духовные спутники, заболевшие малярией, нечестивый смрад во время еды от влажных одеяний, которые не высыхали как следует неделями, одна и та же пресная холодная еда каждый день в течение месяцев. Достаточно сказать, что часто внешние обстоятельства не давали особого комфорта, но возможность честно посмотреть на человеческое тело и человеческую ситуацию была очень полезна для уменьшения похоти, культивирования бесстрастия и стабилизации трезвости.

Как тайские лесные монахи, мы читали биографии великих мастеров нашей линии — Луанг Пор Мана, Луанг Пор Тейта, Луанг Пор Ли Дхаммадхаро и, конечно, нашего любимого Луанг Пор Ча — и развивали уверенность в глубокой ценности практики в лесу. Было бы приятно написать о глубоких прозрениях, которые может пережить медитирующий, практикуя длительное время в джунглях с малым внешним воздействием, питающим чувство личной идентичности, позволяя чувству «я» уменьшаться и отпадать, и видеть тело просто как элементы, единые с природой — деревьями, ручьём и ветерком. Но было бы неправдой сказать, что я пережил это во время своего первого визита в джунгли.

Правда в том, что главной темой моего первого интенсивного ретрита было значительно борющееся чувство «я». Я делал ходячую медитацию? Да. Сидел в медитации? Да. Читал пение? Да. Но я не пережил особого мира — я стоял, но был в нокауте и онемел, как стоячий нокаут.

В то время я чувствовал, что этот ретрит для меня был неудачей в плане прогресса в практике, и мне было стыдно. Однако со временем я понял, что нужно ожидать неудач, пытаясь совершить нечто столь выдающееся. Редко кто в мире даже решится на подобное. Небольшая неудача — это не полная неудача. Мы должны научиться не приносить хорошее в жертву на алтаре совершенства. Хотя всё не сложилось идеально, оно и не развалилось полностью. Я соблюдал свои правила тренировки, старался в медитации, выжил, живя молодым монахом в джунглях три месяца, и сохранил здравый рассудок. Да, у меня иногда были неумелые мысли, но я за ними не следовал.

Хотя мои первые два опыта в Дао Там были довольно ошеломляющими, я также осознаю, что даже иметь такую возможность практиковать, несомненно, было результатом прошлых молитв и устремлений. Редко и особенно иметь столько уединения и времени на медитацию, в близости с другими добродетельными медитирующими и со всеми необходимыми вещами — это невероятная поддержка. Сейчас в Самнаксонг Дао Там есть постоянный старший монах, и когда группы из Ват Наначат приезжают на жаркий сезон, там больше групповых встреч и возможностей проверить друг друга.

Задним числом я понял, что, наверное, боролся бы меньше, если бы подумал создать больше структуры в каждом дне. До этого я прошёл семь интенсивных ретритов как мирянин, где зависел от внешней формы и расписания, установленного другими. Я мог бы просто придумать расписание для себя — с установленным временем для сидячей и ходячей медитации, пения, чтения книги или сутт и сна. С более структурированным расписанием весь опыт, наверное, был бы гораздо менее пугающим, и я, скорее всего, не чувствовал бы себя таким потерянным.

В будущих поездках я получал лучшие результаты, когда вводил для себя расписание — я переживал мирные медитации, просторные внутренние виды, мудрые перспективы и прозрения. В целом я вернулся в Самнаксонг Дао Там ещё шесть раз в следующие девять лет, проведя там в ретрит близко к полутора годам.

Я пришёл к тому, что вижу практику в лесу как одного из главных учителей в этой жизни, и в некоторых отношениях вижу эти ретрит как посвящение через огонь — огонь аскезы, — который помог развить такие качества, как решимость, терпение, стойкость, выдержка и доверие. Это все качества, на которые мне приходилось опираться и зависеть в разных фазах жизни, и теперь я чувствую только благодарность за те возможности.

Я был не единственным монахом, кто сталкивался с трудностями во время этих ретритов в джунглях. За годы многие из моих братьев переболели малярией, практикуя в Дао Там, но мне повезло, что я никогда ею не заболел. Один послушник немного сошёл с ума на время после того, как его трижды обошёл чёрный леопард в темноте ночи. Меня и этого миновало, хотя часть «обход чёрным леопардом» была бы крутой историей.

В то же время, когда я жил в джунглях с ними, я знаю одного монаха, который видел бенгальского тигра, одного, который видел леопарда, и ещё одного, который видел чёрного леопарда, — но мои сверхзащитные ангелы-хранители позволяли мне встретиться только с медведем. Однажды ночью я проснулся от звука рычания за головой, но до сих пор не знаю, что это было — я точно не собирался двигаться или светить фонариком ему в лицо, кто бы или что бы это ни было!

Одной ясной и немедленной пользой периода ретрита в джунглях было невероятное чувство благодарности, которое мы все испытали, когда вернулись в монастырь и снова могли иметь четыре стены и крышу над головой. После ретрита в джунглях жизнь в строгом лесном монастыре казалась прогулкой! Не было пиявок, поджидающих тебя каждый раз, когда ты ставишь ногу на землю, и еда была гораздо более сытной и вкусной.

Поскольку Аджан Пасанно в то время был настоятелем Ват Наначат, он не присоединился к группе на ретрит — ему нужно было оставаться в монастыре, чтобы держать форт. Было хорошо увидеть его, когда мы вернулись.

Вернувшись в Ват Наначат, я получил возможность стать одним из личных помощников Аджана Пасанно. Это часть нашей монашеской традиции — младшие монахи помогают заботиться о старших монахах. Это добавляло некоторого стресса в ежедневное расписание в некоторых отношениях, но также давало больше структуры и больше контакта с Аджаном. Мой друг Аджан Пунньо делил обязанности со мной.

В некоторых отношениях быть помощником было немного похоже на роль дворецкого. Как помощник Аджана я приходил к его жилищу в 3:15 утра, чтобы отнести его верхнее одеяние, наплечную сумку и коврик для сидения в зал медитации и подготовить ему место. Затем я забирал его верхнее одеяние, коврик для сидения и сумку после утреннего собрания в 5:30 и относил их в столовую, чтобы подготовить ему место. Также в обязанности помощника входило помогать надеть ему одеяние на плечи, а потом вставать на колени перед ним, чтобы помочь застегнуть застёжку.

Во время сбора подаяния я нёс его чашу, пока мы не доходили до первого человека, делающего подаяние, а потом нёс его чашу обратно в монастырь после последнего подателя. Нужно было бежать вперёд, чтобы быть на месте и помыть ноги Аджану, когда он возвращался.

В те дни мы даже помогали купать Аджана, нагревая воду в большом ведре, аккуратно поливая его, а потом нанося мыло на спину и смывая. (Аджан носил ткань вокруг талии и мыл интимные места сам.) Мы каждый день стирали ткань, которая служила ему нижним бельём, и раз в неделю кипятили его три монашеских одеяния.

Аджан Пасанно также когда-то помогал ухаживать за Аджаном Ча таким образом. Уход за старшими монахами — и до сих пор — это способ тренировать младших членов общины быть осознанными к нуждам других людей, кроме себя.

Это также открывало возможности задавать вопросы. Сидеть рядом с Аджаном после еды, когда он принимал гостей, на случай, если ему что-то понадобится, — это был ещё один способ учиться у него, наблюдая, как он взаимодействует с людьми, и слушая его комментарии и ответы.

Наверное, самой трудной частью работы помощника была сама еда. Было традицией, что младшие монахи не берут ни кусочка своей еды, пока монах справа от них не начал есть. Также было принято, чтобы помощник стоял на коленях перед Аджаном к тому моменту, когда тот заканчивал есть и отодвигал свою чашу, готовый аккуратно поставить его чашу на подставку на полу, а потом помыть и вытереть руки. Это оставляло ограниченное время на то, чтобы помощник поел сам.

Трудность заключалась в том, что Аджан Пасанно съедал свою еду примерно за четырнадцать минут. Проходила примерно минута после его первого кусочка, прежде чем я мог взять свой первый кусочек, а потом я должен был закончить свою еду за минуту до него, чтобы быть на месте к тому моменту, когда он закончит. Это означало, что у меня было двенадцать минут на одну еду в день. Это вызывало и некоторую тревогу, и проблемы с пищеварением — а если не удавалось съесть достаточно, то позже вечером возникала усталость.

Несмотря на трудности, возможность приблизиться к Аджану Пасанно была очень полезна для меня в то время. Когда появлялась возможность, он всегда был рад ответить на вопрос или выслушать трудность или беспокойство. Это стоило того, чтобы отказаться от личного времени и роскоши дополнительного времени на еду. Мы установили близкие отношения, которые продолжаются до сих пор.

Будучи послушником в Ват Наначат в тот первый год, я бы сказал, что в среднем было около шести дней в неделю, когда я в какой-то момент дня думал о том, чтобы снять одеяния. Образ жизни был очень трудным, и я скучал по комфорту, отдыху, расслаблению, более мягким температурам и физической близости. Но я также знал, что буду точно так же несчастен — хотя и по-другому, — если сниму одеяния, поэтому вопрос стоял в том, быть ли несчастным в одеяниях или быть несчастным в мирской жизни. По крайней мере, живя такой жизнью, я никому не причинял вреда. Я также находил некоторое утешение в том, что тайский народ, казалось, получал радость, видя и поддерживая иностранных монахов.

Как младших монахов в тренировке, нас часто напоминали о высказывании Будды монаху, который боролся: «Лучше прожить святую жизнь с заплаканным лицом, чем вернуться к мирской жизни… Терпи, бхиккху!» Нас также напоминали о другом учении Досточтимого Аджана Ча, который однажды сказал: «Страдание мирян — это просто страдание, но страдание монахов — это страдание, ведущее к окончанию страдания».

Несмотря на то, что я часто чувствовал, будто умираю, каждый раз, когда я видел своё лицо в зеркале во время бритья, из глаз струились яркость и ясность, а лицо было расслабленным. Я также видел отсутствие притворства и проекций. Я видел хорошего человека, который старается стать лучше.

Кроме шести дней, когда я думал о снятии одеяний, любопытно, что был также один день в неделю, когда и ум, и тело ощущались лёгкими и яркими, медитация была лёгкой, а качество тонкой и простой радости легко поддерживало сердце. Можно назвать это безмятежностью, спокойствием или довольством. Это было благородное качество счастья, которое приходило от знания, что я никого и ничего не обидел, и осознания, что я справляюсь с трудной жизнью с достоинством.

В эти дни я был счастливее, чем когда-либо в жизни в Сиднее. Было также осознание, что если я уйду из монашеской жизни, такой вид радости и достоинства, скорее всего, ускользнёт от меня. Тихо я надеялся, что будет больше хороших дней и меньше трудных, если я буду придерживаться тренировки.

Примерно на середине сезона дождей Аджан Пасанно решил взять своих двух помощников для смены обстановки. Он посетил монахов в Ват Пу Джом Гом — филиале Ват Наначат в национальном парке на границе с Лаосом — чтобы поощрить их в практике. Окружение там было гораздо более открытым и просторным, чем в Ват Наначат. Это была очень скалистая местность с неглубокими лужами воды повсюду и прекрасными дикими цветами, начинающими пробиваться. Если подняться на гребень, открывался величественный вид на реку Меконг внизу и леса Лаоса на другой стороне.

Монахи в Ват Пу Джом Гом были вдохновлены и усердно практиковали. Старший монах читал сутты и с нетерпением обсуждал их с Аджаном Пасанно. Тан Сирипаньо выучил одну из самых трудных и длинных палийских песнопений — тридцатипятиминутное чтение Патимоккхи, правил монахов, — всего за шесть недель. А я тем временем боролся, чтобы полностью выучить базовые утренние и вечерние пуджи.

Аджан Пасанно взял с собой Тан Пунньо и меня отчасти как награду за то, что мы были хорошими помощниками, и хотя я наслаждался сменой обстановки, поездка не показалась мне особенно полезной. Видя, насколько сосредоточены и дисциплинированы монахи, я сравнил себя с ними и потерял сердце. Я подумал: «Вау, если вот как должен выглядеть монах… то это не то, что делаю я!»

Я почувствовал себя смиренным и смирившимся и решил, что сниму одеяния примерно через пять недель, в конце сезона дождей. Я думал, что должен быть доволен тем, что был послушником, который прошёл один ретрит в джунглях и один сезон дождей. Это было чем-то, чем можно гордиться, и это поможет заложить основу для того, чтобы, возможно, быть лучшим монахом в будущей жизни.

В Таиланде существует традиция брить голову и брови перед двухнедельным чтением Патимоккхи. Я решил с этого момента не брить брови, думая, что скоро всё равно сниму одеяния. Я хотел быть привлекательным для новой потенциальной возлюбленной — один из моих первых приоритетов — и брови в этом помогут! Видеть, как мои брови пробиваются, также будет меня подбадривать, уверяя, что осталось всего несколько недель до того, как я смогу сбежать из тесной монашеской клетки.

Через несколько дней, в день бритья головы, я подметал вокруг кути Аджана Пасанно. Как и планировал, я побрил голову, но не брови. Брови у меня были не особенно густые, поэтому я думал, что никто не заметит, но Аджан Пасанно заметил! Он упомянул, что я забыл побрить брови.

Когда я сказал ему, что сниму одеяния, как только закончится сезон дождей, он выглядел удивлённым и спросил: «Когда это произошло?»

Я объяснил, что пока другие монахи изучают сутты и за несколько недель выучивают самые трудные песнопения, иногда единственный способ, которым я мог пройти сессию медитации, — это думать о сексе! Я чувствовал, что мои усилия просто не дотягивают, и я никогда не стану по-настоящему хорошим монахом, поэтому лучше с достоинством поклониться и уйти со сцены, будучи благодарным за предоставленную возможность.

Аджан Пасанно дал мне очень доброе и искусное отражение по этому случаю. Он спросил: «У тебя были такие мысли год назад?»

Я ответил: «Да, конечно».

«Ну что ж, ты тогда думал, что они такие злые? Или думал, что они просто нормальные?»

Я ответил: «Думаю, я думал, что они нормальные».

Тан Аджан продолжил: «Хотя это иногда не вдохновляет, это нормально. Но тот факт, что ты теперь больше чувствуешь, что является благотворным и искусным, а что — нет, — это на самом деле рост».

Он продолжил дальше: «Знаешь, Ачало, дело не столько в том, чтобы идеально собрать монашескую форму снаружи, сколько в процессе, который происходит внутри. Я думаю, что ты растешь, и я думаю, что ты хорошо справляешься. Не сравнивай себя с другими монахами — просто продолжай быть искренним и иди в своём темпе».

Верив, что я действительно являюсь пятном на лице Сангхи, я думал, что настоятель согласится со мной и позволит мне уйти. Но то, что он отразил мне добро моих усилий и дал мне вотум доверия, значило для меня очень многое.

Видя, что я послушал и почувствовал его слова, и что моё лицо смягчилось, Аджан Пасанно сказал мне ещё одну вещь.

«А теперь иди и побрей брови!»

Борьба с Марой в Англии (24 года)

Как только закончился сезон дождей — три месяца непрерывной интенсивной практики, — атмосфера в монастыре заметно облегчилась. Погода стала прохладнее, суше и менее угнетающей. Утренние собрания на месяц стали необязательными — если кто-то предпочитал медитировать в одиночестве в своём кути. В этот же месяц монахи разъезжались по разным монастырям, чтобы участвовать в церемониях Катхина (ежегодная церемония после завершения сезона дождей, когда миряне подносят ткань и другие необходимые вещи монахам), поэтому в это время было довольно много движения.

Было интересно наблюдать, как одно и то же место и одна и та же община могут ощущаться совершенно по-разному в разные сезоны. Казалось, будто во время сезона дождей происходит коллективный вдох и усиление, а после — коллективный выдох. Для меня было важно это заметить — скороварка не стояла на максимальном пару весь год, что, возможно, делало образ жизни более устойчивым.

Без обязательных ранних утренних собраний и обязательного изучения монашеских правил после сбора подаяния каждый день расписание стало менее интенсивным и более просторным. Я смог немного поразмышлять о своей готовности продолжать тренировку. Всё шло более-менее нормально, но на горизонте были серьёзные изменения.

Аджан Пасанно принял решение уехать из Ват Па Наначат, чтобы помогать Аджану Амаро, монаху английского происхождения, в основании филиала монастыря в Северной Калифорнии. Он больше не будет жить в Таиланде, поэтому вопрос о том, кто займёт его место настоятеля в следующем году, предстояло обсудить общине.

После довольно глубокого сближения с Аджаном Пасанно за предыдущий год или около того это ощущалось довольно нестабильно. Я и так ещё не чувствовал себя полностью готовым к следующему ретриту в джунглях, который должен был начаться всего через несколько месяцев, и хотел знать, кто будет моим настоятелем и учителем, прежде чем полностью на что-то решиться.

Мой друг Тан Пунньо, который раньше был посвящён в Англии, сказал, что, по его ощущениям, мне там может понравиться. Он описал монастырь в Англии как более мягкий, более дружелюбный и разговорчивый, менее волевой и «мачо».

Самый старший монах английской общины Аджан Сумедхо должен был проезжать через Ват Наначат в период Рождества и Нового года и провести десятидневный ретрит. Мне было интересно познакомиться с ним и я был открыт возможности продолжить тренировку послушника в другой среде. Когда он приехал, я смог присоединиться к нескольким выездам с Аджаном Сумедхо, включая визит к его прецептору.

Я заметил, что от Аджана Сумедхо исходило какое-то дедушкино тепло, и он показался мне очень дружелюбным и доступным. То, что он в свои шестьдесят лет прилагал усилия, чтобы навестить своего прецептора, было очень трогательно.

Во время ретрита я заметил, что его стиль дачи Дхамма-наставлений был очень созерцательным, у него был острый ум и ироничное чувство юмора — всё это я ценил. Метод медитации, который он поощрял, был очень расслабленным и просторным, и ему, казалось, нравилось поощрять младших монахов.

И Аджан Пасанно, и Тан Пунньо упоминали Аджану Сумедхо, что я рассматриваю возможность продолжить тренировку в Англии, и когда я спросил его, буду ли я желанным, он ответил, что слышал обо мне хорошие вещи и что я очень желанный гость.

После ретрита Аджана Сумедхо международные члены Сангхи, живущие в то время в Таиланде, а также несколько настоятелей из-за рубежа собрались, чтобы обсудить, кто станет следующим настоятелем Ват Па Наначат. После того как никто по-настоящему способный на эту роль не вызвался, Аджан Джаясаро объявил, что, хотя ему очень не хочется этого делать, он сильно чувствует, что его учитель Аджан Ча хотел бы, чтобы он поднялся на высоту положения и продолжил вести общину. Он предложил взять на себя роль настоятеля на пять лет как практику и как подношение.

Хотя это было очень благородно со стороны Аджана Джаясаро, поскольку я всё ещё боролся с тренировкой и обстановкой в Ват Наначат, слова «мне очень не хочется этого делать» оставили во мне некоторое ощущение холода. Я не мог не подозревать, что если ему на самом деле не хочется брать на себя эту роль, то он, возможно, не будет выполнять её очень хорошо или не будет по-настоящему энергично присутствовать и доступен для монахов под его руководством. Я чувствовал, что мне нужен настоятель и учитель, который искренне хочет там быть.

Задним числом я признаю, что недооценил доброту и благородство Аджана Джаясаро. Позже стало очевидно, что то, что ему на самом деле не хотелось этого делать, не означало, что он не поднимется на высоту положения и не выполнит свои обязанности очень хорошо. Аджан Джаясаро определённо был одним из лучших настоятелей, которых когда-либо имел Ват Па Наначат, если не одним из лучших настоятелей в Таиланде, но в то время я этого знать не мог.

Глубоко размышляя над ситуацией и чтобы помочь мне определить, стоит ли принимать полное посвящение в бхиккху, я решил поехать в монастырь Амаравати в Англии, чтобы исследовать монашескую жизнь под руководством Аджана Сумедхо.

Некоторые добрые южноафриканские друзья-миряне, которые в то время гостили в Ват Наначат, предложили оплатить стоимость билета до Лондона, и примерно через месяц у меня была виза и дата вылета. Намереваясь быть максимально скромным и экономным, я попросил самый дешёвый билет, который оказался на рейсах кувейтской авиакомпании с двумя пересадками.

Я никогда не мог представить, что наступит день, когда я полечу в Англию, чтобы жить в буддийском монастыре в качестве монаха — это казалось сюрреалистичным, — но этот день наступил. Ещё более сюрреалистичным было ходить по международному аэропорту Кувейта во время ночной пересадки посреди пустыни на Ближнем Востоке, наблюдая за шейхами, гордо расхаживающими в своих белых простынях, в то время как я расхаживал в коричневых. И снова я оказался в странном и незнакомом месте, где не знал ни одного человека. Ветры каммы могут уносить нас в очень странных направлениях.

Ещё одной странностью было то, что большинство пассажиров в самолёте были филиппинцами. Думаю, мужчины были рабочими, а женщины — домработницами. Мне было грустно за них, когда я думал, как они живут и работают в пустыне так далеко от своих тропических островных домов и отделены от тепла своих любящих больших семей.

Следующий отрезок пути был из Кувейта в Румынию. Всего через несколько часов мы приземлились в международном аэропорту Бухареста, и я впервые в жизни увидел снег! Когда мы выходили из самолёта, спускаясь на лётное поле и переходя в терминал, я не смог удержаться — присел и потрогал, каков снег на ощупь. Он был холодным! Люди смотрели на меня так, будто я был очень странным — наверное, так и было.

В терминале была ещё одна сюрреалистическая сцена: мачо-мужчины и пышногубые соблазнительные женщины, многие из которых носили высокие меховые шапки и курили сигареты каким-то странно сексуальным образом. Вокруг меня шли разговоры, но я не понимал ни единого слова. Я старался не пялиться, но сцена была завораживающей.

У меня не было денег, чтобы купить себе напиток, и никто там ничего не знал о монахах и их правилах, поэтому я провёл несколько часов, чувствуя одновременно жажду и серьёзную неуместность. Со временем я сел на следующий рейс — на этот раз в Лондон.

Приземление в аэропорту Хитроу было страшным. Нам пришлось кружить в режиме ожидания, пока не дали разрешение на посадку. Не понимая чудес радара и управления воздушным движением, страшным было именно невероятная плотность облачного покрова. Время от времени я видел в иллюминаторе мигающие огни другого самолёта вдалеке, тоже кружащего, и не мог не думать, как, чёрт возьми, мы можем летать в облаках над одним из самых загруженных аэропортов мира и при этом не врезаться в другой самолёт! Как только нам дали разрешение на посадку, я насчитал три отчётливых слоя облаков, пока мы снижались.

К тому времени, как мы вышли, я чувствовал себя очень разбитым после перелёта и дезориентированным. Обычно у меня довольно хорошая память на такие детали, но я совершенно не помню, кто меня встретил в аэропорту, в какое время мы прибыли в Амаравати и кто показал мне мою комнату.

Забавно, что ум человека выбирает запоминать. Но то, что я помню, — это то, что в Англии всё пахло по-другому, и что моя комната в частности пахла старым. На улице стоял разгар зимы и было морозно, поэтому в комнате был обогреватель и толстое одеяло, и я быстро погрузился в глубокий сон.

Я приехал посреди трёхмесячного зимнего ретрита — когда разговоры не поощрялись, — и единственным человеком, которого я знал в монастыре, был Аджан Сумедхо. Утреннее пение и групповая медитация были в 5:00 утра, а завтрак — в 7:00. Было странно, что в семь утра всё ещё стояла кромешная тьма — я никогда раньше такого не переживал, — а трава, дорожки, деревья и кусты были мокрыми от тумана.

Сцена за завтраком была интересной. Ты накладывал себе густую овсянку, потом шёл и садился на коврик в кругу. Будучи самым младшим, я сидел ближе к задней части. После того как все поели, Аджан Сумедхо давал Дхамма-размышление, а потом монах или монахиня, отвечающие за работы, распределяли обязанности. Была ещё одна групповая медитация после работ и ещё одна днём, а потом пение и медитация позже вечером.

Это было странное время для прибытия и попытки влиться в новую общину, потому что люди почти не разговаривали, и я вскоре обнаружил, что мне не нравится зима в Англии и я скучаю по Таиланду — особенно по тропическому климату, острой вкусной еде и дружелюбным тайцам.

Я не хочу звучать негативно, но прожив в Австралии, а потом в Таиланде, я по-настоящему возненавидел то, что казалось мне жалким качеством бледного света, который просачивался сквозь слои облаков зимой. Голые деревья, потерявшие листья, выглядели мёртвыми и жуткими. Ходить по грязным, раскисшим тропинкам было удручающим, а холод, казалось, вгрызался в тебя. Это было не прохладно, не освежающе и не бодряще — это было просто чертовски ледяным холодом — мокро и холодно! Даже каменные и кирпичные дома казались покрытыми плесенью и лишайником; они выглядели тусклыми, сырыми и тоскливыми. Зато лошади были милыми, и люди, которых мы встречали на прогулочных тропинках, всегда здоровались.

К счастью для меня, был ещё один послушник, который вскоре стал моим другом. Саманера Анандо был чувствительным парнем с озорным чувством юмора, острым саркастическим умом, и он любил подшучивать. Ему обычно удавалось меня рассмешить. Он иногда заглядывал ко мне в комнату поболтать и приглашал меня прогуляться по сельской местности Хартфордшира, когда расписание позволяло.

Саманера Ачало, Аджан Сумедхо и Саманера Анандо

Тёмная, холодная зимняя обстановка и усиленные усилия в медитации в сочетании с малым количеством разговоров оказали очень странное влияние на мой ум — чего я не ожидал и к чему не был готов. У меня стали возникать очень тёмные и задумчивые настроения, а также интенсивные и тревожные сны.

Однажды ночью мне приснилась фигура, похожая на Мару. (Мара олицетворяет зло или неблаготворные качества в буддизме.) Эта фигура очень сильно напоминала меня, только была более мощной, а энергия вокруг неё была интенсивно сексуальной. На нём была обтягивающая чёрная кожаная одежда, и с ним были две собаки — по одной с каждой стороны. Собаки были высокими, чёрными и злыми, с длинными острыми зубами. Они рычали на меня и были в каком-то хромированном доспехе. Можно было бы назвать их «Псами из ада». Собаки превратились в жидкое ртуть, которая просочилась мне под ноги, из-за чего я почти потерял равновесие.

Фигура Мары посмотрела на меня и сказала всего одно слово: «ТРАХАТЬСЯ!»

Сила, похоть, презрение, алчность и угрожающая недоброжелательность исходили от него. Это было ужасно и очень тревожно.

Задним числом, если бы я толковал этот сон, я бы сказал, что это была негативная камма, которую я создал через сексуальную деятельность в юности, которая всплыла в уме, желая снова найти выражение и выход, теперь, когда моя жизнь была заключена в самые строгие рамки целибата.

Через несколько ночей произошло ещё более тревожное событие. Я крепко спал, когда что-то ворвалось в мою дверь, разбудив меня. Это была интенсивно чёрная фигура, излучающая жуткий жёлтый свет во все стороны. Чем бы это ни было, оно не желало мне добра. Ужасно, что я продолжал видеть это изображение, хотя уже полностью проснулся. Я захлопнул дверь перед ним своим умом.

Это переживание по-настоящему меня напугало. Казалось, оно произошло в параллельной реальности — в состоянии между сном и бодрствованием, — но это было крайне ясное переживание и казалось очень реальным. У меня нет способности точно определить, что это было за переживание или его значение, но если бы пришлось догадываться, я бы предположил, что это был настоящий Мара-дева — небесное существо с неправильными взглядами, которое пытается препятствовать тем, кто намерен делать добро. Эти два переживания сделали меня очень осторожным по отношению к длинным, тёмным, молчаливым зимним ночам.

Я беспокоился, что буду звучать довольно безумно, если расскажу людям об этих переживаниях, но в то же время я мог действительно сойти с ума, если не расскажу! Я подумал, что некоторые старшие монахи, возможно, имеют опыт подобных явлений, поэтому решил обратиться к настоятелю.

Хотя Аджан Сумедхо всё ещё жил в монастыре, он уже частично отошёл от обязанностей настоятеля, и милый старший монах Аджан Вирадхаммо в то время исполнял обязанности настоятеля. У него не было личного опыта подобных визуальных явлений, но он был уверен, что Аджан Сумедхо сможет помочь, поэтому поощрил меня подойти к нему и попросить поговорить.

После еды я подошёл к Аджану Сумедхо. Он пригласил меня в своё кути на время чая. Когда я пришёл, я предложил ему массаж ног, который он с радостью принял, и спросил, как я осваиваюсь. Я объяснил, что медитация идёт хорошо, я подружился с Саманерой Анандо, но у меня есть трудности с холодной погодой, длинными тёмными ночами и моими собственными тёмными настроениями.

Аджан Сумедхо посмотрел на меня с добротой и острым интересом. Когда я это заметил, я решил упомянуть сны-видения и переживания. Он помолчал минуту, прежде чем сделать несколько очень интересных заявлений. Он сказал, что интенсивно трудные тёмные настроения не редкость в первые годы тренировки ума — он сам их переживал. Он подчеркнул, что лучше всего сосредоточиваться на самом осознавании, которое просто знает умственное состояние, глубоко доверяя этому «знающему-осознаванию» и чувствуя уверенность, что ничто не может повредить или уничтожить его. Он подчеркнул, что осознавание может выдержать что угодно; настроения будут приходить и уходить, но мы можем использовать их, чтобы тренировать ум отдыхать в «осознанном знании».

Что касается видений, он сказал, что некоторые люди переживают такие вещи, а некоторые — нет. Тот факт, что я иногда видел видения, вероятно, был знаком накопленных заслуг. Его собственное интуитивное ощущение было, что в них нет ничего, чего нужно бояться, и они даже могут быть знаком, что я на правильном пути. Пока я строго соблюдаю свои заповеди и усердно медитирую, он уверен, что всё будет хорошо.

Для меня было огромным облегчением, что Аджан Сумедхо не считает меня странным или сумасшедшим и что он проявил интерес ко мне и настоящую доброту. Когда я спросил, могу ли я иногда заходить к нему делать массаж ног и поболтать, он сказал, что могу. Это было чрезвычайно удачно, что я смог приблизиться к Аджану Сумедхо в этот период.

Зимний ретрит продолжался, и я продолжал прилагать усилия в медитативной практике и терпеливо переносить тёмные настроения, когда они возникали. Иногда я спрашивал Аджана Сумедхо, не хочет ли он прогуляться со мной, и иногда мы вместе проходили кольцевой маршрут по полям вокруг монастыря. Ему было шестьдесят один год, и для своего возраста он был очень подтянутым.

Через месяц или больше, после нескольких разговоров, в которых мы лучше узнавали друг друга, я снова жаловался на свои тёмные настроения и выражал сомнения, подхожу ли я вообще для полного посвящения в монахи, когда Аджан Сумедхо сказал: «Саманера Ачало, по сравнению с тем, чем я занимался в твоём возрасте, ты — святой!»

Я посмотрел на него с недоверием. Он объяснил, что в университетские годы был довольно диким.

«Ты — человек с добрым сердцем и милый», — заверил он меня. «Поверь мне, я могу это видеть, и я знаю!»

Он поощрял меня научиться принимать монашескую тренировку с интересом, видеть в ней благословение и инструмент для культивирования созерцательного ума.

Когда я вслух задумался, не слишком ли я чувствителен и недостаточно жёсток, чтобы быть монахом, Аджан Сумедхо заверил меня, что уверен: если я буду продолжать медитировать и придерживаться тренировки, моя чувствительность в сочетании с моими созерцательными способностями и острой наблюдательностью окажется силой, а не слабостью. Хотя сам он был жёстким и дисциплинированным, он был не так впечатлён мачизмом, как настоящим интеллектом и созерцательной способностью. Для меня было очень полезно услышать это от самого старшего западного ученика Аджана Ча, монаха с более чем тридцатилетним опытом в одеяниях на тот момент.

По мере того как недели шли, у нас было много разговоров на разные темы — он рассказывал мне истории о своих университетских днях в Беркли и в Корпусе мира, о своём браке и разводе, о службе в военно-морском флоте во время Корейской войны и другие личные истории, которые здесь было бы неуместно повторять. Я довольно близко сошёлся с ним и начал называть его Луанг Пор (Досточтимый Отец).

Луанг Пор рассказал, что в детстве и в юности был довольно чувствительным, несмотря на то что снаружи выглядел жёстким и собранным. С его стороны было очень добрым так открыто и щедро делиться этими вещами со мной — это действительно помогло мне наглядно увидеть и понять, что чувствительность не является препятствием для того, чтобы быть монахом. Этот Луанг Пор передо мной, чьи ноги я массировал, с большим глубоким голосом и широкими плечами — монах с более чем тридцатилетним опытом, с несколькими монастырями под своим руководством — был очень чувствительным человеком. Чувствительным, но при этом жёстким и способным.

Однажды в этот период Аджан Сумедхо взял нескольких монахов и монахинь на экскурсию в собор Христовой Церкви в Оксфорде. Он спонтанно начал читать стихи Шелли, пока мы бродили по клуатрам. Этот образ для меня идеально передаёт кое-что: возможно быть жёстким, но чувствительным, мудрым, но игривым — и художником, и воином одновременно.

Поскольку Луанг Пор Сумедхо был примерно одного возраста с моим отцом, я думаю, мой ум переживал его — как психологически, так и архетипически — как отца в лучшем смысле этого слова. Это был человек, с которым можно было поговорить, который был рад слушать и давать обоснованные, уместные и полезные советы на основе собственного опыта. Это был человек, который ощущался стабильным и сильным в моменты, когда я сам таким не был. А как монах во главе линии — в то время как я был одним из самых последних — он также передавал учения и советы, которые помогли мне понять, что мне нужно, чтобы выжить и процветать как монаху.

Он рассказывал истории о жизни и тренировке со своим учителем Аджаном Ча — не только прославленные истории, но и истории о временах, когда он переживал его как раздражающего и вызывающего фрустрацию в совместной жизни. Луанг Пор рассказывал истории о том, как он ходил по тудонгу в одиночку в Индии, без мирянина-помощника или помощника. Я восхищался верой, доверием и смелостью, которые для этого потребовались. Он также рассказывал истории об основании монастырей в Англии и тренировке монахов, монахинь и мирян.

У Аджана Сумедхо огромное богатство по-настоящему интересной информации, если знать правильный момент и правильные вопросы. Мне повезло, что ему, похоже, нравилось моё общество и, будучи уже частично в отставке, он был меньше обременён административными обязанностями в то время.

Но дело было не только в историях. Луанг Пор подавал пример и в медитативной практике. Он медитировал в своём кути перед тем, как вести утреннее пение и медитацию с общиной, и всегда первым сидел в зале. Он постоянно учил нас, что мы должны доверять осознанному осознаванию, указывая, что чем больше мы сможем доверять ему и опираться на него, тем более надёжным это осознанное осознавание станет.

Аджан Сумедхо был очень терпелив с моими жалобами на погоду и на некоторых более ворчливых монахов и монахинь. Мне не нравился саркастический тон, который англичане могут проявлять в своём подшучивании. Он объяснил, что со временем научился наслаждаться серым небом и мягким светом — они стали спокойным фоном для мирного ума. Он также настаивал, что англичане со временем станут настоящими и верными друзьями, если я дам им шанс.

Луанг Пор чувствовал, что Англия и Амаравати — его дом. Думаю, что то, что он вырос в Сиэтле, было одной из причин, почему Аджан Сумедхо мог переносить английскую погоду. Наше детство действительно сильно влияет на нас. Моё детство обусловило меня считать достаточным только абсурдное количество солнца — всего меньше было просто удручающим.

По мере того как зима медленно становилась мягче и переходила в весну, я смог пережить, насколько прекрасной может быть сельская местность Хартфордшира в солнечный весенний день. Мягкая сочная зелень травы, весёлые жёлтые нарциссы и ароматные сиреневые цветы, которые росли здесь и там под дубами, были просто восхитительны.

Саманера Анандо раньше был солдатом и инструктором по аэробике, и одной из его главных целей в прогулках было оставаться стройным и подтянутым. Ему нравилось моё общество настолько, что он продолжал приглашать меня на прогулки, хотя я сильно бросал вызов его фокусу на фитнесе. Я всегда хотел лечь на мягкую траву и смотреть вверх в небо, восхищаясь отсутствием муравьёв, пауков и змей! Я также не мог пройти мимо ни одной лошади в загоне или конюшне, чтобы не остановиться и не погладить её, и мычал коровам, чтобы посмотреть, как они отреагируют.

Во время этих прогулок мы с Саманерой Анандо сочувствовали друг другу по поводу трудностей жизни в целибате и рассказывали друг другу страшные истории о самых худших моментах нашего прошлого. Аджан Сумедхо был прав: англичане могут быть очень хорошими друзьями.

Аджан Вирадхаммо любезно освободил Саманеру Анандо и меня от утренних работ на несколько недель, чтобы вместо этого сшить комплект монашеских одеяний. Старший монах научил нас — шить двухслойное верхнее одеяние монахов со всеми скрытыми швами было по-настоящему трудно!

В традиции Аджана Ча часть подготовки к посвящению в бхиккху — это сшить свои собственные одеяния. Освоение этого навыка на раннем этапе означает, что монахи могут сами починить или сшить одеяние, если когда-нибудь понадобится, и это ещё один способ научиться сосредоточенности, терпению и доведению дела до конца, чтобы задача была выполнена.

Несмотря на то что я шёл вперёд с этими приготовлениями, я всё ещё сомневался, стоит ли делать следующий шаг и принимать полное посвящение в монахи, поэтому я решил провести небольшой эксперимент над собой. На противоположной стене моей спальни была полка с книгами, которую я видел каждый раз, когда входил. Я положил сшитое мной одеяние на полку и каждый раз, когда возвращался в комнату, спрашивал себя: «Ты хочешь быть полностью посвящённым бхиккху?»

Я часто чувствовал себя потерянным и неуверенным в этом вопросе, но каждый раз, когда я входил в комнату, видел одеяние и спрашивал себя: «Ты хочешь быть монахом?» — ответ всегда был простым и однозначным: «Да». Это не было уверенно выкрикнутое «Да!», но это было спокойное, решительное и твёрдое «да».

Это было очень важно для меня наблюдать, и я узнал кое-что о природе сомнения, проводя этот эксперимент. То, что ты можешь не чувствовать уверенности в чём-то и всё ещё переживать сомнения, не означает, что ты не глубоко предан попытке. Я был искренне удивлён, насколько я был решителен, и это помогло мне начать чувствовать себя более уверенным — если я действительно этого хотел, то найду способ это сделать.

Аджан Сумедхо собирался провести десятидневный ретрит для мирян в ретритном центре Амаравати, и он любезно пригласил меня как присоединиться к ретрит, так и быть его помощником в эти десять дней. С более яркой и тёплой погодой, а также с возросшей уверенностью в практике и меньшим страхом перед своим собственным умом, я с радостью снова погрузился в более интенсивную медитацию.

Луанг Пор вёл пение, давал наставления и неоднократно вносил предложения на протяжении многих медитативных сессий, чтобы мы продолжали доверять осознаванию. Некоторые из моих медитаций стали довольно просторными. В другие моменты в области сердца было много чувств — некоторые приятные, но многие болезненные — и иногда было трудно почувствовать вокруг них много пространства.

Это переживание напомнило мне применить на практике совет, который Аджан Паньяваддхо, самый старший западный ученик Аджана Маха Бува, дал мне в предыдущем году. Один из младших Аджанов в Ват Наначат взял нескольких монахов в поездку, чтобы встретиться с несколькими уважаемыми учителями на северо-востоке Таиланда. Мне повезло быть одним из них, и у меня была возможность задать вопрос Аджану Паньяваддхо. Ему тогда было семьдесят лет, и он уже около сорока лет был монахом.

Я спросил его, как практиковать с сильными эмоциональными состояниями, такими как отчаяние. Он посоветовал мне стараться наблюдать эмоции как чувства в области сердца, наблюдая эти чувства просто как «чувства», не застревая на них и не подпитывая никакие истории. Он поощрял меня особенно внимательно замечать, как они постоянно меняются: быть осознанным к чувству, замечать его колебания и течение и наблюдать, как оно меняется и прекращается.

Он сказал, что получал хорошие результаты, практикуя таким образом. Он ободрил меня, сказав, что если мы научимся ловить эмоции рано, прежде чем они станут очень большими и сильными, то они будут меньше влиять на ум.

Примерно на две трети ретрита произошло очень интересное событие в моей медитации во время одной из дневных сессий. Пока я очень внимательно наблюдал за изменением чувств в области груди и сердца, стараясь удерживать вокруг них просторное качество осознавания, что-то начало происходить в моих ступнях и ногах. Трудно описать, но я попробую, и краткое предисловие может помочь.

Как обычные существа без глубокого духовного прозрения в более глубокую природу реальности, мы изначально не осознаём, как мы отождествляемся со своим телом, чувствами и мыслями как частью своего чувства «я». Это глубокая привычка, которая есть у всех нас, и впоследствии это наше базовое рабочее предположение. Возникает ли цепляние и привязанность из-за этого взгляда на «я» или взгляд на «я» возникает из-за цепляния и привязанности — сказать трудно. Будда ясно объясняет, что этот взгляд — обусловленная, условная реальность, а не абсолютной реальностью, и когда мы заблуждаемся и цепляемся за него, мы страдаем.

В тот день, когда я очень внимательно наблюдал чувства в области сердца и был осознан к их постоянному изменению, область вокруг моих ступней и ног внезапно почувствовалась по-другому. Единственный способ описать это — сказать, что было отсутствие цепляния за них как за «я», они были просто чем-то, что переживается и чувствуется. Они были там, но они были просто формой — просто ногами и ступнями — не «я».

Пока я продолжал медитировать, это переживание поднималось вверх по телу через ягодицы и живот. Хотя я продолжал сосредоточиваться на наблюдении чувств в области сердца, я также осознавал, что нижняя часть тела ощущалась открытой и просторной, в то время как верхняя часть всё ещё ощущалась несколько сжатой, пока в итоге область груди тоже не стала открытой и пустой. Это привело к странному переживанию напряжения вокруг лица и головы, но пустоты ниже подбородка. За этим последовала интенсивная дрожь в течение нескольких секунд, а затем цепляние и напряжение исчезли через макушку.

Было осознавание тела и осознавание дыхания, но в тот момент просто не было отождествления с ним; не было комментариев, не было «нравится» и не было «не нравится». Форма тела присутствовала, и всё же она ощущалась пустой. Было большое прохладное спокойствие — и никакого страдания вообще.

Трудно сказать, как долго это длилось, но я помню, что не смог поклониться и встать в конце сессии вместе со всеми остальными. В тот момент там никого не было, кто мог бы это сделать!

Ум вернулся к своему более обычному режиму восприятия через несколько минут. Возможно, всё переживание длилось около получаса. Это было примерно через пятнадцать минут после начала дневного чая, когда я вошёл и присоединился к Аджану Сумедхо. Он был рад услышать о переживании.

Размышляя о причинах и условиях, которые поддержали это прозрение, я осознаю, что я был в компании учителя, которого я любил и уважал, и я переживал возросшую уверенность в практике и в своих собственных способностях благодаря его поощрению и позитивному подкреплению. Я практиковал в подходящей среде с хорошей общинной поддержкой. У меня было искреннее воодушевление и любопытство по отношению к медитативной практике, без слишком больших ожиданий. И наконец, я прилагал много последовательных усилий в формальной практике в течение многих дней, ведущих к этому. Чётко видя чувства просто как чувства и усердно наблюдая их изменчивую природу, я не подпитывал и не укреплял взгляд на «я», что позволило ему на какое-то время отпасть.

После этого переживания, которое, вероятно, было каким-то видом випассана-ньяны (знания-прозрения), я смог размышлять об учениях Будды с совершенно другим пониманием того, на что он указывал. Тело на самом деле не является «я», и когда мы не цепляемся за него как за «я», действительно нет никакого страдания!

Переживание поблёкло и стало воспоминанием, но поскольку оно произошло на глубоком уровне в мирном уме, оно осталось как очень ясное и трогательное воспоминание. Оно значительно укрепило мою веру и уверенность в практике. Я также ещё раз понял, что для того, чтобы получить более глубокие плоды практики, мы должны прилагать себя очень интенсивно.

После того как я мельком увидел тот вид прозрения, который может производить последовательная, интенсивная медитация, и почувствовал достаточное ободрение от Аджана Сумедхо, чтобы чувствовать уверенность в следующем шаге тренировки, я должен был признать, что очень скучаю по Таиланду. Если я собираюсь продолжать быть монахом в течение нескольких лет, я бы предпочёл делать это в лесах Таиланда. Я даже чувствовал интерес и готовность попробовать ещё один ретрит в джунглях.

Я деликатно написал письмо Аджану Джаясаро, спрашивая, буду ли я желанным гостем обратно в Ват Па Наначат. Тан Аджан ответил, что я желанный, и что он посвятит меня вместе с несколькими другими послушниками перед сезоном дождей, если я смогу вернуться вовремя.

Мне нужно было сообщить Луанг Пору Сумедхо и Аджану Вирадхаммо о своих намерениях. Я подозреваю, что Аджан Сумедхо мог почувствовать некоторое разочарование, что я уезжаю так скоро. Возможно, он почувствовал себя немного обманутым, так сильно меня поощряв, только чтобы я так неожиданно уехал. Но когда я оглядываюсь на время, проведённое в Амаравати, я считаю, что Аджан Сумедхо идеально преуспел в роли мудрого наставника и духовного друга: он помог мне почувствовать себя достаточно сильным, чтобы последовать по его стопам и посвятить себя тренировке именно в тех местах, где он сам тренировался.

Хотя я, возможно, не очень помог общине в Амаравати за этот короткий период, я позже внесу вклад в другие общины. И в последующие годы Аджан Сумедхо любезно приглашал меня несколько раз на ретрит, которые он проводил, когда приезжал в Таиланд. Чувство связи и благодарности сохранилось.

Те же самые добрые южноафриканские друзья Дхаммы, которые помогли мне поехать в Англию, с радостью поддержали меня в возвращении в Таиланд, особенно теперь, когда я более глубоко посвящал себя тренировке.

Молодой бхиккху в Таиланде (25 лет)

Я чувствовал себя странно, живя в Англии — будто я всё время ходил по открытке, — и возвращение в Таиланд после пяти месяцев отсутствия просто ощущалось естественно и легко. Конечно, я получил огромную пользу от проведённого там времени, но я также пришёл к убеждению, что существует нечто вроде каммической семьи, которая есть у каждого из нас, — те существа, с которыми мы были тесно связаны на протяжении многих жизней. Я любил Луанг Пора Сумедхо как отца, но английская община не ощущалась по-настоящему моей каммической семьёй.

ДНК моего физического тела, безусловно, имеет корни в Англии, но я подозреваю, что большинство моих недавних прошлых жизней было в Азии. К этому времени я уже очень хорошо знал Ват Па Наначат, его ритмы и расписание, а также Аджана Джаясаро, поэтому возвращение в Ват Наначат ощущалось как возвращение домой. Было естественно снова влиться в расписание. Община приняла меня довольно милостиво, особенно теперь, когда у меня было ясное и твёрдое намерение сделать следующий шаг в тренировке и попросить полное посвящение.

Теперь была группа из пяти послушников, запланированных на посвящение перед сезоном дождей. Мы были довольно эклектичной группой: я сам, русский, малазиец, француз и таец. Как и я, они тоже шили свои одеяния. Я уже сшил самое трудное — верхнее одеяние, — но мне ещё предстояло сшить верхнее и нижнее одеяния, поэтому я присоединился к братьям.

Существовал принятый стандарт или предположение, что если кто-то просит полное посвящение после периода тренировки послушника, то он должен иметь в виду чёткое минимальное обязательство на пять лет. К счастью, никто никогда по-настоящему не давил на меня по этому вопросу, потому что я никак не мог обязаться провести полные пять лет, живя жизнью безбрачного монаха с подъёмами в 3:00 утра. Пять лет кажутся вечностью для двадцатипятилетнего — по крайней мере, так было для этого двадцатипятилетнего.

В своём сердце я тихо, но глубоко обязался провести хотя бы полный год как бхиккху и был рад этому решению. Этот год будет включать сезон дождей и ещё один ретрит в джунглях, и это уже казалось мне многим, на что можно было обязаться в то время. После этого я посмотрю, как обстоят дела, и обязуюсь ещё на один год, если почувствую, что готов. Медленный и последовательный подход был лучшим.

Я много размышлял и сомневался в пригодности или эффективности тренировки в тайских лесных монастырях, прежде чем поехать в Англию. Но именно проведя время в монастыре в Англии, я смог более ясно увидеть, что моя тренировка в Таиланде работала, и мне просто нужно было дать ей больше времени.

Я скучал по ранним утренним сборам подаяния в мягком, тёплом свете рассвета и по тихим периодам в одиночестве в своём кути, окружённом лесом, каждый день. Более чётко очерченные периоды тишины и одиночества в течение дня были полезны для видения ума и давали возможность прилагать сосредоточенные и хорошо направленные усилия в его тренировке. Трудная часть заключалась в том, чтобы постоянно быть правдивым, смиренным и зрелым и брать ответственность. Это был процесс, который продолжался.

Луанг Пор Лием был настоятелем Ват Нонг Пах Понг. Он стал настоятелем после того, как Луанг Пор Ча ушёл, — Луанг Пор Ча лично попросил его возглавить общину в Нонг Пах Понг, монастыре, который он основал. Луанг Пор Лием был замечательным, безупречным, но также загадочным монахом. Он был в некоторой степени известен своей невозмутимостью и отстранённостью. В те дни он почти никогда не встречался взглядом, даже когда люди говорили с ним напрямую. Он, казалось, никогда не улыбался, и было не редкостью, что он просто не отвечал на вопрос, если не чувствовал желания ответить.

Луанг Пор Лием недавно был назначен прецептором, и он должен был стать нашим прецептором — или мы на это надеялись. Некоторые монахи из Ват Наначат ездили выразить почтение Луанг Пору Лиему и, упомянув, что есть пять послушников, намеревающихся принять посвящение, спросили у него подходящую дату. Луанг Пор Лием не дал ответа.

С Луанг Пором Лиемом

Некоторым монахам нужно было пригласить родственников и друзей на церемонию, поэтому отсутствие чёткой даты было для них проблемой. Что касается меня, я просто пытался справиться со своей тревогой и думал, что установленная дата будет полезна. Тем временем мы практиковали пение для церемонии каждое утро и вечер, стремясь быть готовыми, когда время придёт.

У монахов существует традиционный обычай самостоятельно изготавливать натуральный краситель для своих одеяний. Для этого нужно настрогать щепок из сердцевины джекфрутового дерева. Мы по очереди рубили брёвна, делая щепки, и кипятили их в воде много часов, иногда допоздна. Затем воду с красителем нужно было уварить до более густой, концентрированной формы. Весь процесс занимал много дней. Когда краситель был готов, мы стирали и вымачивали в нём свои одеяния.

Краситель из джекфрута имеет восхитительно сладкий аромат, а разные партии дают цвет от горчично-жёлтого до охристо-оранжевого. Наша партия получилась ярко-жёлтого, очень весёлого оттенка. Из-за постоянной практики распевания и изготовления красителя у меня почти не оставалось времени оставаться одному для медитации, и я чувствовал себя совсем не радостно. Я был одновременно измотан и взвинчен.

Монах, который был секретарём Аджана Джаясаро, ещё пару раз приезжал в Ват Нонг Па Понг, и наконец 13 Июля Луанг Пор Лием объявил, что на следующий день в 4:00 утра он проведёт ординацию новичков из Ват Па Наначат.

Мы с другими новичками приготовили подношения для нашего прецептора из кладовой и вечером отрабатывали распевание и порядок действий на церемонии. Наставником по распеванию у нас был Достопочтенный Сирипаньо. У него был настоящий талант к языкам, и нам очень повезло. Он усердно работал, чтобы наши краткие гласные были краткими, долгие — долгими, а придыхательные согласные правильно придыхательными. В какой-то момент я даже пожаловался: «Тан Сирипаньо кхаб, мне кажется, я уже достаточно потренировался! Сейчас мне действительно нужно пойти помедитировать и поспать!» («Кхаб» используется в конце предложения при вежливом обращении на тайском.)

Тан Сирипаньо ответил: «Но ты ещё не совсем правильно это делаешь», на что я сказал: «Мне нужно ещё правильно передать чувство и намерение!»

Конечно, мы оба были правы по-своему. Большая собранность и осознанность определённо помогли бы распеванию, и в то же время было правдой, что я ещё не всё запомнил идеально.

Мы снова отработали распевание в 3:00 утра, а затем мы, остальные кандидаты, вместе с Аджаном Джаясаро, Таном Сирипаньо и несколькими другими монахами в 3:30 утра отправились в Ват Нонг Па Понг.

Мы были чем-то вроде батальона, где Аджан Джаясаро был нашим командиром. Только вместо армейской формы и винтовок у каждого были три одеяния, сиденье для медитации, наплечная сумка и чаша для подаяния. Нас хорошо подготовили к церемонии: мы знали, когда вставать, когда входить во внутренний круг, когда кланяться и что отвечать на вопросы. Всё нужно было делать и говорить правильно — был правильный и неправильный способ.

Входить пешком в кромешно-чёрный лес Ват Нонг Па Понг перед рассветом, в жёстких, но сладко пахнущих одеяниях, в ночной тишине было сюрреалистично. Вот оно! Я действительно это делаю! Это по-настоящему происходит! Ноги у меня подкашивались, и казалось, что живота нет совсем. То, что меня полностью окружали другие монахи и новички, было жизненно важно в то утро — мои собственные ноги не выдержали бы меня.

Я почувствовал симбиоз, словно мы вместе вливались в глубокую и широкую реку. Оглядываясь назад, я могу сказать иначе: меня удерживали на месте мои братья, чтобы провести важную хирургическую операцию — необходимый шаг по удалению килес (омрачений) из сердца.

День бхиккху-ординации

Статуя Будды в зале ординации Ват Нонг Па Понг — это большая стоящая фигура с поднятыми вверх обеими руками в жесте, известном как «двойная мудра учения». Она полностью чёрная, около трёх метров высотой, и в то тускло освещённое утро мне показалось, что Будда обеими руками делает зловещий жест, словно говоря: «Стой! Даже не смей! И не думай об этом!» Признаюсь, этот образ нашего любимого Будды в тот момент не показался мне ободряющим.

Настало время проводить церемонию. Нас спрашивали согласно требованиям, и я отвечал слабым, дыхающим, слегка дрожащим голосом. На один вопрос я случайно ответил неправильно — сказал «да», когда спросили, болен ли я проказой! Это вызвало смешки у собравшихся монахов, но моё лицо стало свекольно-красным, и я быстро исправился. Малайзийский монах рядом со мной, Тан Меттико, хотя и был значительно меньше меня, выпаливал ответы громко и с большой уверенностью. Я удивлялся, откуда у него такая уверенность — я же чувствовал себя робким и перепуганным.

После вопросов, которые задавали Аджан Джаясаро и ещё один тайский Аджан — Аджан Маха Камунг, — мы вошли и сели посреди собравшихся монахов. Луанг Пор Лием проверил наши одеяния и вручил нам чаши для подаяния. Объявление было сделано трижды на языке Пали, и община с радостью и согласием ответила громким «Саадхууу!». Так, в 4:50 утра 14 Июля 1996 года нас объявили полностью посвящёнными бхиккху.

В какой-то момент, стоя в зале в ожидании вопросов, я задумался, не должен ли я чувствовать обиду или огорчение из-за того, что на, возможно, самый важный день в моей жизни рядом не было ни одного члена семьи или друга из мирской жизни. Но потом подумал: «Сейчас четыре утра посреди леса в Убонратчатхани, и тебе дали всего двенадцать часов предупреждения — как ты вообще мог ожидать, что кто-то приедет?!»

Оглядевшись, я принял то, что Луанг Пор Лием и Аджан Джаясаро теперь стали мне словно отцами, а остальные монахи — братьями. Их присутствия на церемонии было для меня достаточно.

Во многих монастырях церемонии ординации — это большое событие с пышными празднованиями. Но в духе традиции, с Луанг Пором Лиемом — безупречно уравновешенным и отстранённым прецептором — моя церемония была максимально минималистичной, без всякой суеты. Не было сделано даже ни одной фотографии. Оглядываясь назад, я на самом деле испытываю своего рода гордость, что это было идеальным входом в жизнь отречения и созерцания.

Почти тридцать лет спустя Луанг Пор Лием всё ещё жив, пока я пишу эти строки, и с того времени он развил гораздо более улыбчивый и вовлекающий вид. Чаша для подаяния, которую он вручил мне во время той церемонии примерно тридцать лет назад, — это та, которой я пользуюсь до сих пор.

В начале сбора подаяния обратно в Ват Наначат Аджан Джаясаро сказал очень приятные слова. Он сказал: «Я обычно не очень трогаюсь этими церемониями, но на этот раз это действительно ощущалось как что-то особенное».

На более глубоком, более фундаментальном уровне я чувствовал настоящее облегчение, что добрался до сангхи бхиккху, но на другом уровне я всё ещё чувствовал некоторое уныние. Это, вероятно, было отчасти вызвано парой недель недосыпа и, возможно, истощёнными надпочечниками от слишком большого количества кофеина. Я был поражён, что мог быть одет в метры и метры сладко пахнущей, весело окрашенной ткани и при этом всё ещё чувствовать уныние. Наше эмоциональное переживание действительно имеет много слоёв.

Пишу эти воспоминания сейчас как человек среднего возраста, я не хочу слишком долго останавливаться на трудностях, которые я продолжал переживать в своей ежедневной монашеской жизни в Ват Наначат. Как взрослый человек, я хорошо осознаю, что жизнь большинства людей содержит значительные трудности и страдания, и всем нам приходится переносить некомфортные вещи. Достаточно сказать, что монахи, включая меня, были искренними и хорошо практиковали, живя согласно нашим правилам дисциплины.

Тан Аджан продолжал давать вдохновляющие дхамма-наставления, щедро наставляя и напоминая нам о релевантных способах рассматривать и сосредоточиваться на практике дхаммы. Он всегда присутствовал на формальных собраниях, ведя практику. С разницей в возрасте всего в четырнадцать лет я не чувствовал отцовско-сыновней связи с Аджаном Джаясаро так же, как с Аджаном Пасанно и Аджаном Сумедхо, поэтому мне не хватало тепла, которое возникает из такой полезной проекции или условности. Но это означало, что нужно было научиться больше полагаться на себя и дальше развивать внутреннее прибежище, что тоже было ценно.

Во время чая Тан Аджан иногда читал отрывки из первого черновика биографии, которую он писал о жизни Аджана Ча. Это помогало нам чувствовать, что мы немного лучше знаем Аджана Ча и глубже понимаем контекст жизни в лесном монастыре. Было настоящей привилегией слышать эти слова и получать эти проблески жизни этого замечательного монаха. Мы все осознавали, что нас поддерживает и мы живём в поле заслуг, которое он и его учителя создали на северо-востоке Таиланда.

Жизнь монаха всё ещё казалась слишком трудной во многие дни, но я заметил некоторые положительные изменения. В предыдущем году как послушник у меня в среднем мог быть один хороший день в неделю, но в мой первый год как бхиккху в среднем было по пару хороших дней каждую неделю. В эти хорошие дни я чувствовал лёгкость в теле и уме, с ощущением внутреннего спокойствия, лёгкости, довольства и простой радости. Наблюдение за тем, что хорошие дни медленно увеличиваются, рождало ощущение, что тренировка и дисциплина работают, даже если это занимало больше времени, чем я мог надеяться.

Хотя к этому этапу я уже имел некоторый настоящий опыт мирного ума, а также некоторое духовное прозрение, тот факт, что я всё ещё страдал, ощущалось несколько неловким, как будто я должен был знать лучше. Но одной из вещей, которую объяснил мне Аджан Сумедхо, было то, что просто знать, как практиковать, не означает, что ум не будет переживать болезненные состояния. Он видел эти состояния как результаты старой неумелой каммы, созревающей в уме, и объяснял, что мы должны терпеливо относиться к ним, использовать их как объекты для осознанности и как напоминание не создавать больше неумелой каммы.

Иногда, когда кто-то в соседней деревне или поддерживающий монастырь человек умирал, в Ват Па Наначат проводились похороны. Они проходили в традиционной манере: монахи читали пение за умершего, люди смотрели на тело и клали на него цветок, а затем тело — помещённое на погребальный костёр из множества брёвен, сложенных высокой горой — сжигали прямо там, посреди монастыря.

Хотя это, наверное, звучит довольно жутко, монахи могли неоднократно возвращаться к костру, чтобы наблюдать процесс кремации. Гроб сгорал, потом плоть, а потом на какое-то время в центре пламени был виден человеческий скелет. Весь процесс занимал несколько часов.

Наблюдение за этим было очень полезной поддержкой для медитативной практики молодых монахов. Это напоминало нам о хрупкости и неопределённости нашей возможности практиковать дхамму, родившись людьми, и помогало развивать прозрение в истинную природу тела. Поддерживающие монастырь люди, чьи тела кремировали, часто сами были медитирующими и часто слушали дхамма-наставления, поэтому, вероятно, рассматривали своё горящее тело как последнее подношение лесным монахам, чтобы помочь им развить спокойствие и прозрение.

Место, на котором был построен Ват Па Наначат, на протяжении веков было местом кремаций. Пожилые деревенские женщины, которые присоединялись к ночным медитативным бдениям каждый ван пхра (лунный день соблюдения), часто видели призраков. Не было редкостью, что один из монахов ощущал призраков, ошивающихся вокруг его кути — я сам видел нескольких за годы. Мы все посвящали заслуги им, желая им благоприятного перерождения и в конечном итоге окончательного освобождения.

В Ват Наначат определённо иногда была тяжёлая атмосфера. Это было уникальное сочетание нескольких факторов. Сам лес был довольно тёмным, и не было никаких просторных видов или точек обзора, с которых можно было бы смотреть в пустое пространство или наслаждаться расслабляющим видом. Там было большое количество идеалистичных молодых монахов, которые, будучи искренними, иногда горевали по мирской жизни, которую они оставили позади. В сочетании с трением, связанным с процессом отречения, расписание тоже было интенсивным. Мы, фаранг (иностранные) монахи, были более критичными и склонными к поиску недостатков, чем многие тайские монахи, которые часто были более весёлыми и расслабленными по своему характеру. С множеством разных типов характеров, живущих вместе, это было как будто мы были маленькими камешками в барабане для полировки камней, медленно отбивающими острые края друг у друга, сталкиваясь в повседневной жизни.

Община Ват Па Наначат

Интенсивность монашеского тренировочного расписания, тёмная обстановка леса и присутствие призраков — и особая вибрация или резонанс, которые всё это генерировало, — создавали уникальную и иногда сложную среду в Ват Наначат. В дни, когда в уме присутствовало уныние, или если просто слишком много дней подряд шёл дождь, жизнь могла быть очень тяжёлой. Иногда по общине проходила странная лихорадка, которая валяла тебя с ног на пару дней. Отравление едой или диарея тоже были вещами, которые приходилось переносить и с которыми приходилось практиковать время от времени.

Оглядываясь назад на различные трудности, с которыми я сталкивался, я действительно удивляюсь, как я смог через них пройти. Многие из моих братьев отпадали в течение месяцев и лет. Сильная вера, без сомнения, была важным фактором, а также упрямая настойчивость и внутренние ресурсы творчества.

Я однажды спросил Аджана Джаясаро, что молодые монахи могут делать, чтобы чувствовать себя бодрыми, сильными или мужественными, потому что всё могло ощущаться очень бессильным, обвисшим и вялым. Он просто посмотрел на меня, как будто я был странным насекомым, не дав мне прямого ответа. Я уверен, что его мощные способности веры, мудрости и интеллекта в сочетании с благополучием, порождённым более чем пятнадцатью годами практики, постоянно поддерживали его ум. Но для младших монахов мы боролись в процессе установления этих качеств.

В те дни за монастырём были пустые поля и больше открытого пространства. Иногда я перепрыгивал через стену и шёл на пробежку. У нас не было кроссовок, а шлёпанцы не подходили для бега, поэтому единственным вариантом было босиком. Бегать босиком по твёрдым неровным земляным дорожкам в свободных одеяниях сопровождалось определённым дискомфортом, но чувство побега из ограничений монастыря и переживание некоторой безрассудной свободы на несколько мгновений помогало мне в двадцать пять лет.

Хотя это было против наших правил, иногда я также пел во всё горло полчаса или около того, устраивая бесплатный концерт деревьям и случайной белке или собаке. Потом мне приходилось исповедовать это нарушение сочувствующему брату, но это иногда помогало выпустить пар. Через пару лет бытия монахом мне больше не нужно было делать такие вещи, поскольку эти «внешние проявления активности» могли быть более успешно направлены внутрь.

За три десятилетия Ват Наначат неизбежно сильно изменился. Здания стали легче, ярче и просторнее, а лес вокруг центральных зданий был прорежен, чтобы пропускать больше света и ветерка. Теперь также есть четырёхполосное шоссе всего в нескольких сотнях метров от входа в монастырь, поэтому он больше не ощущается загадочным и жутким захолустьем, каким был когда-то.

Когда я оглядываюсь на то время, я ясно вижу, что оно было по крайней мере таким же прекрасным, каким было ужасным. Но возможность приходить и уходить из ситуации также была важным фактором в том, чтобы выжить и получить пользу от неё. Хотя это было трудно, интенсивность была особой возможностью: это был тигель, в котором могли быть расплавлены и закалены ингредиенты меча, и этот меч мог быть заточен в меч мудрости.

Была неделя или около того в середине сезона дождей, когда желание снять одеяния было довольно сильным. Но поскольку я дал обет придерживаться этого хотя бы год, я выдержал импульс и заметил, как он успокоился и угас. Как я переживал в предыдущем году, когда сезон дождей закончился, я почувствовал меньше давления и меньше угнетения от погоды, и всё снова казалось в порядке. Решив бить по железу, пока горячо, я продлил мой обет, включив в него хотя бы ещё один сезон дождей.

После обсуждения некоторых моих трудностей с обстановкой в Ват Наначат с Аджаном Джаясаро, он любезно разрешил мне провести какое-то время в филиале монастыря под названием Ват Пу Джом Гом, расположенном недалеко от реки Меконг.

Здесь было возможно наслаждаться прекрасными видами, большим открытым небом и гораздо более просторным расписанием. Я останавливался в нескольких скалистых навесах, один из которых имел прекрасный вид на реку Меконг и леса Лаоса на другой стороне. Звук коровьих и буйволиных колокольчиков было слышно на большом расстоянии, когда ветер дул из долины внизу.

Лежа на больших тёплых валунах, чувствуя землю внизу и рассматривая свои кости как также состоящие из элемента земли, была расслабляющей и расширяющей медитацией. Быть осознанным к пустому простору неба сверху и замечать пространство вокруг мыслей и эмоций тоже было очень приятным способом получить больше пространства вокруг своего переживания. Когда ветерок касался моей кожи, я рассматривал вдох и выдох как то же самое, что и этот безличный элемент ветра.

Проведение времени в этом отдалённом филиале монастыря было очень хорошей возможностью пережить, каково это — жить на открытом воздухе, близко к природе и с обилием времени в одиночестве. Но через примерно пять недель я начал скучать по чувству наличия друзей и общинной поддержки. Когда я услышал, что Аджан Джаясаро будет вести десятидневный медитационный ретрит на Новый год, я вернулся в Ват Наначат, чтобы присоединиться. Перерыв был освежающим, и возвращение ощущалось хорошо.

Мой друг Тан Пунньо провёл сезон дождей в монастыре в центральном Таиланде с монахом по имени Аджан Анан. Он тоже вернулся в Ват Наначат примерно в то же время. Я скучал по нему, и было хорошо снова его увидеть.

Вы, возможно, помните, что Тан Пунньо был тем монахом, который предложил, что мне может быть полезно провести какое-то время в Англии с Аджаном Сумедхо, и я определённо это сделал. Теперь он предложил, что когда придёт время провести какое-то время в одном из филиалов монастырей Аджана Ча в Таиланде, место Аджана Анана может подойти. Он чувствовал, что получил пользу от времени, проведённого там, и объяснил, что хотя Аджан Анан тренировался с Луанг Пором Ча в Ват Нонг Пах Понг, он родом из центрального Таиланда и до того, как стать монахом, был бухгалтером.

Я чувствовал, что Тан Пунньо может быть более располагающим к беседе, чем некоторые другие настоятели филиалов монастырей, которые происходили из фермерских деревень. Я доверял Тан Пунньо и взял это на заметку.

Однако следующим по календарю должен был быть второй раунд ретрита в джунглях. Ещё один монах, который стал хорошим другом, Тан Суданто из США, тоже вернулся в Ват Наначат примерно в это время. Он проводил время с известным монахом по имени Аджан Ганха.

Мы, младшие монахи, обычно с нетерпением собирали информацию и сравнивали заметки о великих монахах и монастырях современной тайской лесной традиции. Мы следили за тем, кто, как считается, имеет глубокие джханные медитативные состояния и до какого уровня; кто, как полагают, достиг стадии просветления и какой именно; и кто, как считается, обладает психическими силами и какими именно — независимо от того, были ли это монахи из линии Маха Hикаи или Дхаммают, лесные или городские монахи.

Мы, наверное, не имели права так говорить об этих замечательных монахах, но они были эквивалентом по-настоящему великих спортивных звёзд в профессиональной лиге культивирования ума, в которой мы играли, и нам нужны были какие-то герои, на которых можно было бы равняться.

Ещё одна вещь, которую упомянул Тан Пунньо, заключалась в том, что если мы будем проезжать через Бангкок, было бы хорошо выразить почтение сильно почитаемому Изумрудному Будде в храме в Королевском дворце в центре города. Он объяснил, что слышал, что это лучшее место для произнесения устремлённых молитв и просьбы о поддержке от небесных существ и защитников дхаммы. Это определённо разожгло мой интерес.

Я с нетерпением ждал возвращения в джунгли, чтобы увидеть, как я справлюсь, имея больше времени для культивирования различных дисциплин за двадцать два месяца, прошедшие с моего первого ретрита в джунглях. Услышав о моём интересе вернуться, Тан Суданто предложил, чтобы мы поехали в Самнаксонг Дао Там на месяц раньше основной группы, на что я согласился. Мы попросили разрешения у Аджана Джаясаро — он дал своё благословение.

Тан Суданто жил в Таиланде дольше меня, поэтому он знал, как организовать поездку. Я упомянул ему, что хотел бы выразить почтение Изумрудному Будде и, если возможно, увидеть вскрытие лично.

Я знаю, что это звучит как странное сочетание — посещение храма и морга, — но многие великие мастера медитации нашей традиции развивали глубокие освобождающие прозрения через культивирование различных медитаций на природе тела. Сам Будда рекомендовал своим ученикам проводить время в медитации на местах кремаций, потому что непосредственное созерцание трупов помогает развивать прозрение.

К счастью для меня, Тан Суданто разделял мой интерес и организовал, чтобы мы проехали через Бангкок, проведя там пару дней, прежде чем направиться на запад в Канчанабури. В любопытном синхронизме оказалось, что мой брат-близнец Трой будет проезжать через Бангкок в то же время. Было бы хорошо увидеть его.

Оказавшись в Бангкоке, я пригласил брата пойти с нами в Ват Пхра Кео, Храм Изумрудного Будды. Я размышлял, какие молитвы произнести там. Хотя мне повезло иметь очень хороших учителей, я чувствовал, что моя жизнь монаха всё ещё довольно трудна для перенесения. Хороших дней становилось всё больше, но всё ещё было много очень трудных.

С Аджаном Джаясаро

Я был благодарен Аджану Сумедхо, Аджану Пасанно и Аджану Джаясаро; все они передали ценное знание и были очень добры и щедры ко мне, но я всё ещё был богат страданием. Я не мог не задуматься, не существует ли в этой стране мастер медитации с чрезвычайно мощной любящей добротой, который мог бы помочь немного поднять настроение этому уму или помочь ускорить процесс установления устойчивого качества благополучия.

Мы с Тан Суданто подошли к передней части храма, встали на колени на красный ковёр, поклонились и, подняв руки в анджали, произнесли свою молитву. Я не был до конца уверен, как работают такие вещи, поэтому в своём уме я обратился к Будде и девам, которые поддерживают буддизм и буддийских практиков, надеясь — или предполагая, — что они каким-то образом услышат меня.

Моя молитва была следующей: «Дорогой Будда и девы. Я готов и открыт возможности быть монахом всю эту жизнь, однако мне понадобится больше помощи, чтобы смочь это сделать. Если в этой стране есть мастер, который может помочь мне, с которым у меня есть благоприятная каммическая связь, пусть я встречу его!»

После нашей молитвы, некоторого пения и медитации мы некоторое время бродили снаружи и восхищались сверкающими зданиями храма и чеди. Трою нравилось делать фотографии. В воздухе вокруг некоторых из этих древних храмов в Бангкоке определённо есть яркое, сверкающее качество, и значительный вибрационный сдвиг, когда входишь через ворота храма. Нетрудно представить, что воздух наполнен счастливыми существами в параллельном мире.

На следующий день после обеда мы с Тан Суданто и Троем направились в морг полицейского управления. В случае подозрительной смерти или дорожно-транспортного происшествия тела отправляют в полицейский морг в Бангкоке для судебно-медицинского анализа. Тела заключённых также отправляют туда для расследования. Нам нужно было заполнить форму, прежде чем нам разрешили войти и тихо наблюдать за объектом.

Вау — какая сцена! Я был не совсем готов к этому, но вот мы и были.

Войдя в морг, первое, что ударило нас, — это запах. Возможно, там были тела, извлечённые из канала или обнаруженные через несколько дней после смерти. Тела сразу после вскрытия накачивали формальдегидом, чтобы замедлить разложение, и это в сочетании с вонью вздувшихся трупов было несомненно резким и ужасным. В Бангкоке жарко, и в то время в учреждении не было кондиционеров или холодильного хранения — возможно, с тех пор это изменилось.

Сочетание вида и запаха тел вызывало импульс к рвоте; кровь отливается от лица, и на лбу выступает холодный пот. Мы наносили ментоловое масло на платки и прижимали их к носу. Мне приходилось твёрдо говорить себе: «Не теряй сознание! Подавляй в себе приступы тошноты!»

Бедный Трой. Он никогда не занимался созерцанием смерти — ежедневным воспоминанием, которое поощрял Будда, — и у него не было никакой духовной мировоззренческой основы, чтобы помочь ему переработать сцену перед нами. Он был ещё больше шокирован, чем монахи.

Я был в этом учреждении несколько раз после этого первого визита, поэтому не могу точно вспомнить, какие трупы я видел в какой раз, но я помню один в частности, который выделяется из того дня. Это было тело красивого молодого человека. У него была одна глубокая рана на лбу в том месте, где он ударился обо что-то, падая с мотоцикла. Предмет пробил его череп и вошёл в мозг. Он умер очень быстро, и, кроме этой одной чистой раны, на его одежде не было крови и никаких других травм. Было очень очевидно, что он был очень жив всего несколько мгновений до аварии и не ожидал умереть в тот день.

Вы, возможно, помните, что я беспокоился, что Трой любит ездить на очень больших и очень быстрых итальянских мотоциклах, поэтому я позвал его.

«Эй, Трой, посмотри — этот парень упал с мотоцикла и мгновенно умер».

Трой несколько мгновений наблюдал сцену и потом спросил, можно ли ему подождать снаружи. Он выглядел так же ужасно, как, наверное, выглядел я.

Я чувствовал, что патологоанатомы в этом морге в Бангкоке были такими же страшными — если не страшнее, — чем сами трупы! Мне показалась по-настоящему гротескной та манера, в которой они проводили вскрытие за вскрытием, без всякого чувства деликатности, благоговения или уважения к умершим. Они, должно быть, видели так много ужасных вещей, что стали бесчувственными и с тусклыми глазами.

Во время вскрытия первое, что делает патологоанатом, — это разрезает кожу головы от уха до уха, стягивая кожу вперёд на лицо и назад за голову. Затем они пилой разрезают весь череп по кругу — в те дни её буквально покупали в хозяйственном магазине. Как только череп разрезан, его поддевают и вскрывают. Мозг вынимают и осматривают, и я часто видел его позже лежащим между лодыжками, на ступнях тела.

Далее туловище тела вскрывают одним длинным разрезом от основания шеи до паха. Газы, выделяющиеся из тела в этот момент, крайне тошнотворны, буквально пахнут как тысяча пердежей, выпущенных одновременно — прошу прощения за грубость. Рёбра, сердце и лёгкие удаляют по очереди. После осмотра их кладут рядом с трупом на нержавеющий стальной стол. Желудок вскрывают и исследуют его содержимое, прежде чем удалить печень и почки.

Как только все органы осмотрены и взяты образцы, патологоанатом кладёт всё обратно в опустошённое туловище тела — включая мозг! — и зашивает толстым шнуром. Затем они накачивают тело формальдегидом через инъекцию в одну из главных артерий на ноге с помощью ручного насоса. Вату заталкивают в ноздри и в рот, чтобы предотвратить просачивание зловонных жидкостей.

В этом полицейском морге в Бангкоке обычно одновременно проходит несколько вскрытий. Иногда мы видели родственника, которого сопровождали внутрь, чтобы опознать тело. Их шок и грусть были душеразрывающим зрелищем.

Для целей монахов эти переживания определённо были очень богатыми и необходимыми созерцаниями смерти и природы человеческого тела. Они давали нам гораздо более ясную картину того, как выглядят и пахнут мозги, сердца, лёгкие, печень и почки. Переживание, как правило, значительно снижало количество сексуального влечения на довольно долгое время, и мы могли вспоминать увиденные изображения в наших последующих медитативных созерцаниях.

Мы с Тан Суданто делились заслугами и распространяли любящую доброту на случай, если какие-то бестелесные сознания всё ещё ошиваются вокруг морга. У меня было ощущение, что их было много.

Мы нашли Троя снаружи в кофейне, болтающим с молодой матерью и её милой дочкой. Он сказал мне: «Да, извини. Я мог выдержать эту сцену только несколько минут, а потом мне просто захотелось снова соединиться с жизнью».

Интересно отметить, что после этого переживания и без каких-либо дальнейших обсуждений этого вопроса, как только Трой вернулся домой после той поездки, он продал свой мотоцикл Ducati — и вместо него купил японский универсальный автомобиль Subaru.

Встреча с мастером медитации (25–26 лет)

Поездка из Канчанабури в место ретрита в джунглях заняла около пяти часов, последние два из которых были крайне тряскими. Это было грубо, но точно лучше, чем идти пешком! Когда мы прибыли, там уже были два Аджана, проводившие свои собственные тихие ретриты: Аджан Кальяно, самый старший западный ученик Аджана Анана, и Аджан Чандака, монах из Ват Наначат, который с тех пор оставил тренировку. Аджан Кальяно недавно встретил тигра, делая ходячую медитацию до нашего прибытия.

Было несколько очень скромных жилищ за пределами территории ретрита на плато. Тан Суданто решил остаться в кути на внешнем гребне, а я решил остаться на небольшой крытой платформе в долине примерно на полпути вверх по холму. Была середина февраля, и большая группа из Ват Наначат должна была прибыть в джунгли через пару дней.

Чтобы подготовиться к их прибытию, в некоторые дни после еды мы начинали подметать огромное количество листьев, веток и сучьев, которые покрыли различные тропы за последние десять месяцев. А в большинство дней мы с Тан Суданто встречались для вечернего пения в том, что называлось внешней салой. Температура по вечерам и ранним утром была удивительно холодной, особенно у ручья.

Я очень надеялся — даже оптимистично, — что моя медитация улучшится и углубится, но вскоре столкнулся с серьёзной трудностью. Мой ум стал чрезвычайно чувствительным благодаря сдержанности, большему времени в одиночестве и более интенсивной медитации. Обычно это рецепт для переживания мира — но не в этот раз.

Без какой-либо различимой причины, когда я медитировал, в области сердца возникало чувство глубокого отчаяния. С этим чувством не было связано никаких конкретных мыслей, что в то время сбивало с толку, и я даже не уверен, что это была эмоция, если честно. Чтобы описать это, я бы сказал, что это было очень большое, очень тяжёлое и очень болезненное чувство в уме. Отчаяние, вероятно, было вторичной реакцией на это болезненное переживание.

Я экспериментировал с техниками, которые использовал ранее, практикуя с Аджаном Сумедхо и на ретрите в Пу Джом Гом. Я пытался сделать осознанное осознавание более просторным и широким, но когда я это делал — какой бы обширной я ни делал пространство и осознавание — эта боль просто заполняла пространство, всё целиком! А что касается попыток видеть чувства просто как чувства, это просто ощущалось как очень тяжёлое и болезненное переживание.

Я пытался практиковать осознанность дыхания, но переживание боли в уме было гораздо сильнее ощущения дыхания. Это создавало значительную трудность, потому что именно в способности отдыхать с ощущениями дыхания ум обычно переживал какое-то спокойствие.

Я мог отвлекать себя от переживания на какое-то время, практикуя ходячую медитацию, читая что-то вдохновляющее, читая пение с Тан Суданто или изучая новые песнопения и практикуя те, которые уже знал, в одиночку. Я также отвлекал себя, помогая расчищать и подметать тропы. Но каждый раз, когда я снова садился медитировать — а я делал это много раз в день — переживание вскоре возвращалось.

Я старался оставаться оптимистичным, надеясь, что это всего лишь временное явление, которое скоро пройдёт, но чем дольше я оставался в джунглях, тем интенсивнее становилось переживание.

То, что продолжало меня озадачивать, — это то, что я не мог по-настоящему понять причину переживания. Была ли это подавленная эмоция, возникающая в сердце? Эмоциональная реакция на что-то вокруг меня? Или, может, старая камма, созревающая в сердце и проявляющаяся как болезненные чувства? Это не ощущалось как эмоция, однако. У него не было местоположения в теле — оно просто возникало и заполняло ум, когда я садился медитировать. Это было новое и незнакомое переживание.

Я мог сделать вывод, что это определённо не была тупая боль депрессии, потому что в осознавании была определённая ясность, которая знала переживание. Оно было невероятно остро и мучительно болезненным, и ум знал это без всякой тупости. Однако не было ясности относительно источника всей этой боли. Это определённо было переживанием страдания, и теперь я стоял перед перспективой провести большую часть следующих десяти недель в одиночестве в тёмном лесу, пытаясь справиться с этим.

Это продолжающееся переживание рождало во мне много сомнений. Я схожу с ума? У меня просто недостаточно заслуг, чтобы продолжать быть монахом? Если это просто созревание каммы, что, чёрт возьми, я сделал?! И как долго это будет продолжаться?

К счастью, в этот трудный момент моей медитативной практики созрела какая-то хорошая камма. Аджан Анан, настоятель монастыря, где Тан Пунньо недавно провёл сезон дождей, прибыл в Дао Там вместе с пятью другими монахами поздним днём. Он появился совершенно без предупреждения. Он планировал провести пять ночей, практикуя в лесу.

Я не думаю, что мои читатели полностью поймут, насколько чудесным и маловероятным было это событие. Самнаксонг Дао Там находится очень далеко от его монастыря — далеко от всего, на самом деле — и так близко к «середине нигде», насколько это возможно в Таиланде. Аджан Анан посещал свой филиал монастыря в провинции Канчанабури и спонтанно решил поехать в джунгли. Это был единственный раз, когда он там побывал.

Выражение почтения Тану Аджану Анану

Сегодня, на момент написания этих строк, Аджан Анан стал одним из «больших Аджанов» Таиланда и любимым «Луанг Пором» с очень большой мирской паствой как в Таиланде, так и за рубежом. Ему семьдесят один год, в его монастыре более шестидесяти монахов, включая многих иностранных, а также ещё больше монахов в его филиалах, несколько из которых находятся за границей. Но в день, когда я впервые встретил его, ему было всего сорок три года, скоро должно было исполниться сорок четыре. В его монастыре было около двадцати монахов. Хотя он уже был somewhat известен в монашеской общине — известен своей хорошей практикой, — за её пределами он был ещё относительно малоизвестен.

Мы с Таном Суданто выразили почтение Аджану Анану в наружной зале. Он путешествовал с более старшим монахом, поэтому сначала я подумал, что именно тот и есть Аджан. Тан Аджан выглядел очень молодо и скромно. Он объявил, что первые три вечера будет практиковать в лесу со своими тайскими монахами, а следующие два вечера будет беседовать с иностранными монахами.

На следующий день за дневным чаем Тан Дтуи, один из младших тайских монахов Тан Аджана, пришёл побродить к гребню, чтобы поболтать с нами с Тан Суданто в внешней сале. Он начал говорить самые странные вещи.

«Аджан Анан говорит, что у Тан Ачало белый и красный читта (ум), и что он очень любит психические силы! А у Тан Суданто белый и зелёный читта».

Я подумал про себя: «О чём он говорит? Откуда он вообще это знает?»

Но потом я вспомнил… Тан Аджан Анан может читать мысли! Это был момент возбуждения, за которым последовало возмущение.

«Как он смеет читать мои мысли без моего разрешения!» — подумал я про себя.

Позже вечером, размышляя об этом, я смирился в своём созерцании. Это на самом деле не «мой» ум, это просто «ум». И если у кого-то есть глаза, чтобы его видеть, они смогут его увидеть! Последствия этого заставили меня почувствовать себя немного неловко, но я также был заворожён. Это также дало мне надежду. Я подумал: «Если этот монах может видеть мой ум, то у него больше информации, чем у меня, и он может видеть мою ситуацию с разных углов и перспектив. Может, он сможет помочь мне с моей текущей трудностью».

Очень интенсивное переживание произошло, пока я медитировал следующим вечером. Я сидел, наблюдая дыхание как обычно, когда в моём уме открылось панорамное пространство и передо мной появилась сцена. Видение было довольно пугающим и кристально ясным. Я не просто видел или смотрел на сцену; она была такой реальной, что я чувствовал, будто на самом деле нахожусь в ней.

Я сидел в конце сухого русла реки, полного крошечных камешков. Деревьев вообще не было. Передо мной вдоль русла реки была очень длинная линия — то, что мы, наверное, назвали бы по-английски — Мрачных Жнецов. Линия тянулась вдаль, насколько хватало глаз. Время от времени эти скелетоподобные фигуры в чёрных балахонах, каждая с посохом в руках, все вместе делали шаг вперёд. Звук хруста камней под их костлявыми ногами разносился вокруг — хруст! — и первая фантомоподобная сущность во главе линии просто рассыпалась в пыль передо мной. Это повторялось снова и снова: ещё один шаг, ещё один раскатистый хруст, ещё одно растворение в прахе.

Это переживание, наверное, длилось около минуты, прежде чем нормальное восприятие вернулось, и я снова осознал своё дыхание и бульканье ручейка вдалеке.

Я подумал про себя: «Что это было??» Я не имел понятия, было ли это хорошим или плохим, что только что произошло — это определённо было другим!

Я также не мог не думать, что видеть столько смерти перед собой, наверное, нехорошо. Это меня как-то напугало. Чего хотели все эти Мрачные Жнецы?

На следующее утро, когда я купался и вытирал ноги Аджану Анану после того, как он поднялся по ступенькам в салу для еды, он посмотрел мне в глаза, улыбаясь, и спросил: «Бхавана ди май?» — что значит «Как твоя практика (ментальное культивирование)? Хорошо ли идёт?»

Я действительно не знал, что сказать. Я мог бы сказать: «Я чувствую столько боли, что желаю полного уничтожения, и прошлой ночью я видел смерть, простирающуюся до горизонта, насколько хватало глаз!» — но это почему-то не казалось правильным говорить. Даже если бы я хотел это сказать, у меня ещё не было способности сказать это по-тайски.

После еды Аджан Анан упомянул, что будет рад встретиться с иностранными монахами во время чая, поэтому я был довольно возбуждён весь день и немного напуган.

Когда мы встретились с Аджаном Ананом поздним днём, он показался таким тёплым, дружелюбным и доступным. Он был добрым и заинтересованным — совсем не пугающим. Поскольку я знал, что мои вопросы будут довольно странными и интенсивными, я сначала позволил Аджану Чандако и Тан Суданто в основном поговорить. Когда наконец пришла моя очередь, было неловко раскрывать своё переживание и Тан Аджану Анану, и Аджану Чандако, вынужденному переводить, но я нашёл в себе смелость и сделал всё возможное.

Я рассказал Тан Аджану о повторяющемся переживании боли в моих медитациях, которая просто становилась всё больше и больше, объясняя, насколько давящей она ощущалась и насколько непонятным было то, что с ней не было связано никаких мыслей и никакой различимой эмоции. Я просто не знал, что это было. Я также выразил своё раздражение и недоумение по поводу того, почему мир стал таким неуловимым, несмотря на возрастающие искренние усилия. Казалось, что чем больше я практикую, тем хуже становится и тем больше страдания я переживаю. Я также упомянул, что чувствую себя таким одиноким и безнадёжным в моменты, что хочу убить себя, но моя вера в камму и перерождение сдерживает меня.

Аджан Анан довольно интенсивно посмотрел на меня несколько мгновений. Затем он очень спокойно заговорил. Аджан Чандако переводил то, что он сказал, предложение за предложением.

«Для искреннего медитирующего не редкость, когда чувствительность развивается быстрее, чем равностность на начальных этапах. То, что происходит в твоём уме, — это то, что он начинает осознавать характер дуккхи обусловленных явлений, изначально болезненную и неудовлетворительную природу тела и ума. Это как будто ты находишься в доме, который горит, — но на этом этапе ты тоже горишь вместе с домом. Пока ещё негде отдохнуть или сбежать. Это ясное восприятие дуккхи на самом деле правильное. Тело и ум очень болезненны. Дом действительно горит. Так что ничего плохого не происходит. Ум начинает видеть вещи более ясно».

«Я сам чувствовал это как молодой монах. Всё, что ты можешь делать на этом этапе, — это терпеливо переносить. Потому что именно через терпеливое перенесение этого переживания в медитации осознанность становится сильнее. По мере того как осознанность возрастает, также развивается некоторый самадхи. Наступит день, когда ты ясно увидишь, что дом действительно горит, но внутри также будет на что опереться: место прохлады. По мере того как осознанность становится сильнее, ум, который знает этот характер дуккхи, сможет отделиться от него».

Я спросил: «Так что я не сумасшедший?»

Аджан Анан улыбнулся и сказал, что нет. Я также спросил, считает ли он, что я обучаем, на что он ответил, что чувствует, что да.

Он также сказал в очаровательной смеси английского и тайского: «Тан ме бун! Ачало ме бун!» («У тебя есть заслуги. У тебя есть накопление хорошей каммы, созданной в прошлом».)

Я так сильно полюбил Аджана Анана в тот момент и почувствовал огромное облегчение и благодарность. Он не сказал, что я сумасшедший, или безнадёжный, или пятно на лице человечества. Он не сказал, что мне нужна психиатрическая оценка и, возможно, медикаменты. Он не сказал, что у меня слишком мало заслуг, чтобы быть монахом. Он сказал, что со мной всё в порядке и что я должен просто продолжать, и всё станет лучше.

Когда я оглядываюсь на этот момент, я думаю, что именно в этот момент у меня развилась «особая преданность учителю (Круба Аджану)» и я начал по-настоящему любить Аджана Анана как своего учителя. (Да, монахи тоже любят своих учителей.) Он увидел, где я «нахожусь», с состраданием и эмпатией. Он заверил меня, что я делаю хорошо и что то место, где я нахожусь в этот момент, хотя и болезненно, вполне нормально.

В то время, когда я терял надежду, это действительно дало мне надежду на будущее. Он не только дал мне некоторые искусные инструкции, он также дал мне перспективу: он пережил точно то же, что и я, и прошёл мимо этого. Это было как будто спасательный круг из резины бросили в море, где я тонул. У меня было за что держаться, и я почувствовал, что снова могу дышать.

Я также спросил Аджана Анана, буду ли я желанным в его монастыре, и он сказал, что буду.

Позже тем вечером и на следующий день, когда я медитировал, я смог терпеть переживание в своей медитации с большей уверенностью и доверием, не добавляя дополнительного страдания в виде беспокойства и сомнения или реагируя отчаянием. Это уже было некоторым улучшением. Я почувствовал себя более уверенным в том, что переживу оставшиеся десять недель этого второго ретрита в джунглях.

В последнее утро визита Аджана Анана в Самнаксонг Дао Там я смотрел на него и думал: «Я думаю, что этот монах может быть моим учителем. Я думаю, что его приезд сюда мог быть ответом на мои молитвы в храме Изумрудного Будды. Но я чувствую, что мне нужен ещё один знак».

Люди, которые приехали забрать Тан Аджана и его монахов, купили пиццу. Как монах с одной пансой, я был самым младшим из всех монахов и соответственно сидел последним в очереди за едой. Было девять монахов, но только восемь кусков пиццы; мне не досталось. После того как вся еда была поднесена и Аджан Анан дал благословение, он положил свой кусок пиццы в крышку своей чаши и сказал монаху рядом с собой: «Передай это Тан Ачало».

Крышка чаши и кусок пиццы были переданы по цепочке. Когда я держал крышку чаши Тан Аджана в руке и смотрел на пиццу, у меня больше не осталось сомнений. Я подумал про себя: «Аджан Анан — мой учитель!»

Это было в 1998 году, и Магха Пуджа в тот год пришлась на 11 февраля. Магха Пуджа — один из трёх самых больших буддийских праздников в году, отмечающий день, когда 1250 арахант-монахов, все лично посвящённые Буддой, спонтанно собрались вместе, чтобы услышать, как Будда даёт учение Овадапатимоккха. Остальная группа из Ват Наначат должна была прибыть в лес через несколько дней. Перед прибытием большей группы я решил, что хотел бы уйти в середину территории ретрита, где джунгли были самыми густыми и тёмными, и практиковать всю ночь там в одиночестве как особое подношение практики (патипатти-пуджа).

Вообще говоря, чем больше людей в лесу, тем меньше вероятность встретить тигра, поскольку они могут учуять присутствие людей и склонны избегать этой территории. Аджан Кальяно недавно встретил бенгальского тигра, делая ходячую медитацию в той же местности — я надеялся, что тоже смогу встретиться лицом к лицу с одним из них.

Я направился в лес незадолго до заката, чтобы подготовить своё место под высокими деревьями и гигантскими зарослями бамбука, взяв с собой только свои одеяния, коврик, медитативную подушку и несколько свечей. Я подмёл часть тропы, чтобы использовать её как путь для ходячей медитации. Я сидел в медитации, читал пение, делал ходячую медитацию, сидел снова и снова ходил. Иногда я зажигал свечи, а иногда задувал их, наслаждаясь тем, как лунный свет струится сквозь деревья.

Мне удалось последовательно практиковать восемь часов — с 18:00 до примерно 2:00 ночи, но у меня просто не хватило энергии продолжать ещё четыре часа до восхода солнца. Я не увидел и не услышал тигра, и к этому моменту я был слишком устал, чтобы бояться. Поэтому в конце концов я сгорбился на своём коврике в какой-то наклонённой вперёд позе эмбриона и задремал. Я проснулся от звуков птиц и поющих гиббонов и направился вниз по холму на еду. Хотя я не встретил никаких тигров, я был доволен своей смелостью и искренними усилиями.

Как только прибыла группа из Ват Наначат, я почувствовал, что атмосфера в лесу изменилась — она как-то ощущалась безопаснее. На этот раз я лучше структурировал своё время и дал себе последовательный ежедневный распорядок. Поскольку сидячая медитация всё ещё была трудна для перенесения, я читал больше, чем обычно: биографии и Луанг Пор Мана, и Мастера Сюй Юня, а также «Освобождение в ладони твоей руки» Пабонгка Ринпоче и «Тибетскую книгу живых и умирающих» Согьяла Ринпоче, если я правильно помню.

Мне нравилась «самсарическая перспектива» и постоянные ссылки на буддийскую космологию в этих работах. Для меня интересно, что я изучал Тхераваду, Махаяну и Ваджраяну с самого первого года как монах — даже практикуя в джунглях! Это была тенденция на протяжении всей моей жизни бхиккху, буквально начиная с того первого года.

Клещи, пиявки, штормы, количество времени в одиночестве и боль в уме всё ещё было нелегко переносить, но по крайней мере я перестал молиться, чтобы тигр пришёл и съел меня, и я больше не фантазировал о переходе границы в Мьянму в поисках мины, на которую можно наступить — так что был некоторый прогресс!

Я обсудил с Аджаном Джаясаро возможность поехать пожить к Тан Аджану Анану. Он дал своё благословение. Вскоре недели и месяцы в джунглях прошли, и пришло время отправиться в Ват Марп Джан, монастырь Тан Аджана в провинции Районг.

Ват Марп Джан поднимается по склону холма и окружён густым тропическим лесом. Здесь было светлее и живее, чем в лесных монастырях на равнинах на северо-востоке Таиланда, а здания монастыря были новее и современнее. Когда я прибыл, там проживало около восемнадцати монахов. Хотя там был ещё один иностранный монах, Аджан Кальяно, он готовился к экзаменам по Абхидхамме и в основном держался особняком во время моего пребывания там. (Он занял первое место в стране, когда сдавал экзамен — даже писал ответы по-тайски!)

Я провёл церемонию принятия зависимости от Тан Аджана, официально признав его своим учителем — требование для всех младших монахов с менее чем пятью пансами. Он сказал мне танг джай бхавана — полностью посвятить себя медитации (ментальному культивированию) — и сказал, что я могу попросить у него всё, что мне нужно.

Трудно объяснить, но я почувствовал что-то другое в воздухе Ват Марп Джан — казалось, в нём было какое-то сияние. Считалось, что у Аджана Анана очень сильная метта — медитация любящей доброты — и его ученики понимали, что он распространяет метту по всему монастырю несколько раз в день.

Это не значит, что не было трудностей. Языковой барьер делал жизнь довольно неловкой. Двадцать пять лет назад общий уровень владения английским в Таиланде был крайне низким. Когда монахи вместе выполняли работы, если один из более старших монахов пытался дать мне инструкции, это могло сбивать с толку и вызывать досаду у нас обоих. Тайцы по своей природе довольно игривые и склонны подшучивать друг над другом. Иногда один из монахов говорил что-то обо мне, а остальные смеялись, но я никак не мог знать, был ли комментарий игривым, жестоким или грубым, поэтому я чувствовал себя настороженно и неуютно.

Одной пользой от непонимания языка было то, что я не тратил время на праздные разговоры или сплетни, что означало, что у меня было много времени медитировать в своём кути. Однако дополнительная энергия в уме от медитации вместе с моей повышенной чувствительностью иногда плохо сочетались с моментами неловкости и подозрительности. Это было чем-то вроде замкнутого круга: из-за отсутствия тепла дружбы я медитировал больше, что приводило к повышенной гиперчувствительности в моменты. Но видеть Аджана Анана во время еды и вечернего пения, чувствовать его доброту и получать интуитивное ощущение его внутренней свободы — вот что поддерживало меня во время моего пребывания в Ват Марп Джан.

Несмотря на языковые трудности, благодаря чистой решимости и настойчивости я вывел из разговоров с его монахами-учениками, что Тан Аджан, как считается, является анагами — установленным на третьем уровне просветления, с отсутствием жадности или ненависти, влияющих на его ум. Также считалось, что он обладает четвёртой джханой, что давало ему способность читать мысли, видеть существ в параллельных мирах (призраков, дев и так далее) и вспоминать свои и чужие прошлые жизни, если он выбирал это делать. Близкие ученики считают, что в последующие годы он продвинулся дальше по пути освобождения, завершив свою работу и став одним из арахантов.

У меня было переживание в начале моего пребывания в Ват Марп Джан, которое убедило меня, что Аджан Анан иногда может читать мысли. Была несезонная холодная волна с меньшей влажностью в воздухе, поэтому у всех кожа была суше обычного. Один из добрых учеников Тан Аджана предложил много маленьких бутылочек детского масла, чтобы использовать как увлажнитель. Тан Аджан ходил во время дневного чая, раздавая эти бутылочки масла монахам.

С детства я по какой-то причине всегда не любил ощущение определённых жирных или скользких текстур (например, мне гораздо больше нравится гель для душа, чем кусок мыла). Когда Аджан Анан шёл в мою сторону, у меня возникла мысль: «О, я не люблю жирное детское масло». Тан Аджан тогда перестал идти в мою сторону, но продолжал раздавать масло другим монахам. В тот момент мне было очень плохо — быть привередливым по поводу подарка от своего Аджана.

Эта история может показаться не совсем убедительной для всех, но то, что произошло на следующий день, определённо меня убедило. Ещё раз во время дневного чая Тан Аджан позвал меня к своему месту. У него был подарок для меня, и он вручил — только мне — бутылочку увлажнителя с витамином Е и алоэ вера. Увлажнитель — без жирных ощущений! Он не критиковал меня за привередливость; он просто дал мне подарок, который, как он думал, мне понравится, и улыбнулся с добротой.

Кроме статуй Луанг Пор Мана и Луанг Пор Ча, на алтаре в зале медитации Ват Марп Джан было две незнакомые статуи. Я спросил монахов, кто это; они сказали, что это Луанг Пор Тхуат и Сомдет То. Когда я спросил Аджана Анана о них, с помощью Аджана Кальяно, он объяснил, что это две прошлые жизни Майтрейи Бодхисаттвы в Таиланде. Луанг Пор Тхуат жил примерно четыреста лет назад (1582–1682), а Сомдет То — около двухсот лет назад (1788–1872). Ходили слухи, что Тан Аджан обладает способностью каким-то образом соединяться и канализировать любящую доброту Майтрейи и распространять её на монахов и своих последователей. Я подумал, что это может объяснять яркую, сверкающую энергию, которую я чувствовал в воздухе монастыря.

Были моменты, когда я медитировал перед едой или после вечернего пения, когда я мог чувствовать, что Аджан Анан посылает любящую доброту мне, и ум успокаивался в более глубоком мире с большей лёгкостью. Я также замечал очень приятное качество энергии, исходящее от него, когда он давал Дхамма-наставление. Несмотря на то что я понимал только около десяти процентов из того, что он говорил, мой ум всегда становился мирным, когда я медитировал во время его наставлений. Может показаться странным это говорить, но я мог ощущать его «пустоту», когда он давал учение. Слова не исходили из места цепляния, сжатия или проекции; они текли из пространства прохладной, освобождённой пустоты, пустой от жадности, ненависти и неведения.

В те дни Аджан Анан не был для меня похож на отца. Он был больше похож на крутого старшего брата, который к тому же был супергероем. Он был моим кумиром. Хотя он был на восемнадцать лет старше меня, в нём была очень юношеская и живая энергия, и он выглядел удивительно молодо. Он был лёгок на ногу и склонен двигаться довольно быстро, несомненно, высокоэнергизированный различными самадхи-поглощениями, в которых он мог пребывать по желанию. Когда он рассказывал мне интересную историю, это было так вдохновляюще для меня; однако он также мог быть неуловимым и несколько отстранённым. Могли проходить многие дни, когда он вообще не обращался ко мне напрямую. Однако он давал мне много времени на практику и поощрял меня постоянно медитировать. Я мог подойти к нему, если у меня была проблема или вопрос, и каждый день я стоял на коленях, готовый вытереть ему ноги после сбора подаяния, просто чтобы иметь этот прекрасный момент связи.

Что касается боли, которую я переживал в медитации в джунглях, она всё ещё присутствовала, но переживание начало меняться через месяц или около того в Ват Марп Джан, по мере того как я продолжал с ней практиковать. Когда ум осознавал боль и терпеливо её переносил, в определённый момент тональность чувства менялась, и вместе с болью возникал тип грусти. Пока я продолжал терпеливо медитировать с этим новым чувством, оно тоже росло. Грусть становилась такой тяжёлой и такой обширной, что буквально казалось, будто она заполняет всё небо.

В определённый момент ощущение «быть собой, переносящим это» просто исчезало; оно просто больше не могло это выдерживать. То, что оставалось, было утончённой, обширной и безграничной прохладой, оттенённой грустью. Меня путало это переживание, потому что вместе с безмерной грустью было также чувство мира. Я задавался вопросом, не в депрессии ли я. Или это была ранее подавленная эмоция, возникающая?

То, что меня путало, заключалось в том, что депрессия обычно приходила с тупостью и тяжестью, а грусть была как падение внутрь себя и замыкание в себе. Но это было другим: это было просторным, обширным и прохладным. Была ясность и мир, и сама грусть ощущалась своеобразно изысканной — мучительным и изысканным одновременно. Когда я консультировался с Тан Аджаном Ананом, он объяснил, что я переживаю духовную эмоцию, называемую сулот самвед по-тайски или самвега по-пали.

Самвега — это зрелая духовная эмоция, возникающая из-за правильного видения природы самсары. Это некая мудрая трезвость. Мир, который я переживал, был по-видимому одним типом медитативного восторга. Он заверил меня, что это было положительным развитием, чем-то, что нужно принимать, а не беспокоиться.

В последующие годы, когда я учил больше пения и изучал больше сутт, я неоднократно встречал слово ниббидa, что означает усталость, и вирага, означающее бесстрастие. Хотя эти слова могут звучать не особенно воодушевляющими или вдохновляющими, они обычно сразу следуют за словом «освобождённый». Всего один пример из сутт в Палийском каноне — это Огненная проповедь в Самьютта Никая (SN 35.28). Когда тысяча аскетов была освобождена, сутта гласит:

«Разочаровавшись, он становится бесстрастным. Через бесстрастие его ум освобождён. Когда он освобождён, приходит знание: „Он освобождён“. Он понимает: „Рождение уничтожено, святая жизнь прожита, сделано то, что следовало сделать, не будет более появления в каком-либо состоянии существования“».

Такие стихи помогли мне понять, что усталость, ведущая к бесстрастию, на самом деле очень хорошая вещь и играет фундаментально важную роль в процессе очищения и освобождения ума. Но мы не можем ожидать, что это будет приятно. Боль, которую я переживал, медитируя в джунглях, и сильная грусть, которую я переживал в своих ранних медитациях в Ват Марп Джан, были частью этого процесса более ясного видения обусловленных явлений и разочарования в них. Это необходимый процесс, потому что он ослабляет наше цепляние за обусловленные явления и переориентирует ум внутрь, где настоящий мир действительно может быть пережит.

Дневной период работ мог быть трудной частью дня для меня. Нам нужно было подметать много листьев с дорог, троп и парковочных зон. Меня по-настоящему раздражало, что нам нужно было подметать все эти зоны, пока на тропах не останется ни одного листа. Проблема заключалась в том, что пока мы подметали, листья всё ещё падали с деревьев. Если бы мы могли просто подмести большую часть листьев, то нашу работу можно было бы сделать гораздо быстрее. Но обеспечение того, чтобы каждый единственный лист был подметён, буквально занимало в два раза больше времени.

Однажды днём, пока я подметал в нижней части монастыря, я сердито тыкал в листья и думал ворчливые мысли вроде: «Это так глупо… Мы не должны делать это так… Это такая трата времени… и всё в таком духе…» — когда вдруг я почувствовал ощущение лёгкости и радости в своём сердце и даже невольно улыбнулся — большой улыбкой от уха до уха. В тот момент краем глаза я увидел, как Аджан Анан идёт вдалеке.

На следующий день после окончания работ я пошёл к Тан Аджану и спросил его об этом переживании. Конкретно я спросил, сделал ли он что-то, пока я подметал днём ранее. Он ответил, что он выбил это ворчливое умственное состояние из моего ума силой своей любящей доброты. Он хотел, чтобы я увидел, что возможно подметать листья, не чувствуя себя таким сердитым. Он поднял правую руку в кулак и ударил по ней открытой ладонью левой руки, выбив её в сторону.

Это было глубоко поучительное учение, указывающее на то, что моё умственное состояние не было моим собственным — это было просто умственное состояние — и за него не нужно было цепляться.

Я спросил Тан Аджана: «Не могли бы вы, пожалуйста, делать это каждый день?»

Он засмеялся и сказал: «Нет! Ты должен научиться делать это для себя!»

Иногда я сидел в медитации после дневного чая, потом поднимался пораньше на вечернее пение, чтобы посидеть перед его началом, продолжал сидеть в зале после окончания пения, а потом сидел ещё раз перед сном. Я был так вдохновлён Тан Аджаном и мне очень хотелось «получить джхану», пережить и установить глубокий самадхи. В некоторые вечера мой ум становился довольно мирным, что делало меня полным надежд, но в другие дни я мог внезапно впасть в довольно угрюмое настроение, что меня путало.

Когда у меня было плохое настроение, я мог быть довольно критично настроен по отношению к некоторым монахам, которые постоянно опаздывали на чтение мантр и, казалось, прилагали лишь минимальные усилия. Такие настроения, полные осуждения, были действительно очень болезненными. Уверен, окружающим они тоже не доставляли удовольствия.

Однажды днём, когда я чувствовал себя особенно угрюмым, я рано ушёл с дневного чая и потащился вверх по холму. Когда я дошёл до верха, я был удивлён, увидев Тан Аджана, стоящего совершенно одного посреди дороги. Казалось, будто он ждал меня.

Я упал на колени, поднял руки в анджали и взмолился: «Тан Аджан, когда это когда-нибудь станет лучше?!»

Теперь, конечно, я надеялся, что он скажет что-то вроде: «На следующей неделе» или «В следующем месяце будет прорыв — продолжай, Ачало!» — потому что я пытался достичь просветления к концу недели.

Но Тан Аджан ответил: «Через пять лет станет немного лучше, а через семь лет станет ещё лучше».

Я был в отчаянии! Я почувствовал, как моя надежда сдувается, как воздушный шарик.

Затем Тан Аджан продолжил: «Ты слишком стараешься, Тан Ачало. Ты практикуешь с слишком большой волей. Ты можешь получить некоторое спокойствие и хорошие результаты, когда очень сильно толкаешь, но потом после этого возникает эта реакция. Это как будто есть большое ведро с чистой водой, в котором на дне осел ил. Потом ты берёшь палку и сильно ударяешь по боку ведра, и это вызывает поднятие ила со дна, который окрашивает воду. Тебе нужно иметь более медленный и размеренный подход. Просто будь последовательным, но без чрезмерных усилий. Прилагай усилия, не ожидая результатов».

Тан Аджан также сказал мне, что я должен практиковать медитацию любящей доброты к себе, потом к нему, а потом к своим родителям по пять-десять минут в начале каждой медитативной сессии. Это будет поддерживать меня в процессе, давать больше радости в настоящем моменте и снижать вероятность возникновения этих интенсивных угрюмых настроений в уме.

Тан Аджан также объяснил, что, согласно его наблюдениям и опыту, может потребоваться примерно три года, прежде чем устойчивое и жизнестойкое качество благополучия установится в умах молодых монахов. Заслуги от соблюдения чистой добродетели и постоянных усилий в медитации в итоге проявятся как базовый уровень довольства и благополучия, но на это уходит несколько лет. До того времени необходимо полагаться на терпеливое перенесение, медитацию любящей доброты, помощь общине, и иногда полезное хобби — искусная отдушина для своего времени и энергии, когда медитация идёт не очень хорошо — тоже может быть полезным.

Сообщение было ясным: нужно быть в этом надолго. Это определённо станет лучше, но не так быстро, как ты надеешься.

Тан Аджан также говорил в этот раз о необходимости активно созерцать природу не-«я» тела и ума сотни раз… тысячи раз… десятки тысяч раз. Мы должны медленно, но неуклонно ослаблять цепляние за «я», потому что это не «я» получает самадхи или получает просветление.

Учение было идеальным, преподанным в идеальной манере и тоне.

Но я ещё раз проверил в конце нашего разговора: «Но ведь станет лучше, правда?» И Тан Аджан заверил меня, что станет.

Я поклонился ему в ноги прямо там, на пыльной дороге.

С Таном Аджаном Ананом

Было несколько случаев в этот период, когда я действительно верю, что Аджан Анан использовал свои способности, чтобы увеличить уровень собранности и чувствительности в моём уме, помогая мне воспринимать существ в других мирах. Я не претендую на обладание божественным глазом или на мастерство чего-либо. Пожалуйста, прочитайте эти слова ещё раз внимательно: я верю, что мастер медитации, с которым я жил, использовал свои силы, чтобы помочь мне пережить и воспринять эти вещи.

Как только ты сам пережил такие вещи, твоя уверенность в этом аспекте учений Будды становится гораздо сильнее. Моя вера в прошлые жизни, будущие жизни, закон каммы и буддийскую космологию стала очень сильной. Я бы с радостью поделился большим количеством деталей этих переживаний, но Будда не поощрял этого, и Аджан Ча тоже, поэтому на этом и остановимся.

В конце моего второго сезона дождей как бхиккху в Ват Марп Джан я был послушником полтора года и бхиккху полтора года. Несмотря на отдельные плохие дни, мой общий уровень веры и преданности, а также качество моих усилий к этому этапу были довольно хорошими. Я становился хорошо установленным в практике, и я ясно видел пользу от упорства с терпением, независимо от того, насколько трудной казалась моя жизнь или медитация. Метта Аджана Анана и его вдохновляющие качества и способности определённо сыграли огромную роль в помощи мне установиться в монашеской жизни.

В это время я определил быть монахом хотя бы ещё один год. Мне нужно было постепенно наращивать свою решимость, увеличивая уровень своего обязательства этап за этапом. После третьего года как бхиккху я определил быть монахом ещё два года… после пятого года я определил ещё пять лет… а после десяти лет я определил ещё десять лет…

П О С Л Е С Л О В И Е

Теперь мы подошли примерно к середине моей нынешней жизни на момент написания. К этому этапу я начал по-настоящему понимать, как пользоваться методами медитации, как искусно и мудро созерцать, с решимостью, и у меня появилось немного больше терпения.

Все эти различные практики привели сначала к проблескам, а потом и к более продолжительным переживаниям гораздо более прохладных и просторных внутренних видов, с меньшим ощущением «я», которое страдает. Мир и понимание, которые могут возникнуть в результате преданной дисциплины медитации, поистине чудесны.

Это развитие стало для меня огромным облегчением и дало большую надежду и уверенность в пути и тренировке Будды. Я бы даже сказал, что у меня развилось качество непоколебимой веры в Будду, его учение и методы, а также в его хорошо практикующих учеников. Это с тех пор стало для меня огромной поддержкой.

Я очень надеюсь, что эти описания того, как я в этой жизни открыл и научился упорно продолжать буддийскую практику, дадут вам какое-то ободрение, где бы вы ни находились в своей собственной практике.

Я искренне желаю, чтобы у вас была вся возможная поддержка и вдохновение от внешних источников, а также неиссякаемые внутренние ресурсы упорной решимости на вашем пути к полному освобождению от всякого рода страдания.

Пусть 10 000 радостей и 10 000 печалей вашей драгоценной человеческой жизни будут как зерно для мельницы. Пусть они действуют как учителя, помогая вам культивировать и укреплять осознанность и мудрость.

Пусть ваши искренние молитвы будут услышаны. Пусть ваше смятение развеется. Пусть путь практики будет ясен перед вами.

Пусть вы всегда встречаетесь с истинной Будда-дхаммой и квалифицированными, сострадательными учителями.

Ниббана паччайо хоту!

Пусть это станет причиной для ниббаны!

Аджан Ачало Бхиккху

Г Л О С С А Р И Й

Аджан (тайск.) — Учитель. Уважительное звание, которое даётся старшим монахам, имеющим десять и более панса (сезонов дождей). Иногда используется вместе с другими званиями, например Тан Аджан (Досточтимый Учитель) или Пхра Аджан (Пхра означает «монах»), поскольку слово «Аджан» также может использоваться по отношению к мирянам — учителям средней школы или университета.

Анагами (пали) — Не-возвращающийся. Существо, достигшее первых трёх из четырёх стадий просветления. Оно отсекает пять из десяти оков, включая жадность и ненависть, но ещё не полностью выкорчевало заблуждение. Их называют не-возвращающимися, потому что они больше не родятся в этом мире человеком. Они обречены стать полностью просветлёнными либо в этой жизни, либо в момент смерти, либо после следующего (и последнего) перерождения в одном из пяти высших небесных миров (известных как Чистые Обители), доступных только анагами.

Анджали (пали), вай (тайск.) — Жест руками, выражающий уважение: ладони сложены вместе перед грудью, как в молитве. Обычно используется как приветствие среди тайских мирян, мирянами при обращении к монаху или монахами при обращении к более старшему монаху.

Арахант (пали) — Полностью просветлённое существо. Достигло всех четырёх стадий просветления, отсечено все десять оков, полностью выкорчеваны и удалены жадность, ненависть и заблуждение из сердца и ума. Больше не переродится.

Бодхисаттва (санскр.), бодхисатта (пали) — В буддизме Махаяны и Ваджраяны термин «бодхисаттва» используется по отношению к любому существу, которое устремляется к достижению состояния Будды на благо всех существ. В палийском каноне Тхеравады термин «бодхисатта» используется исключительно по отношению к Гаутаме Будде в его предыдущих жизнях или как к молодому человеку до его просветления.

Брахмавихара (пали) — «Божественное пребывание» сердца и ума. Буквально «божественное обиталище». Четыре благотворных качества, которые можно развивать: любящая доброта (метта на пали), сострадание (каруна), сорадость (мудита) и равностность (упеккха). Развитие этих четырёх качеств через медитативную практику, как говорится, приводит к перерождению в некоторых высших мирах Брахмы (соответственно: девы Божественного Воинства, девы Потока Сияния, девы Универсальной Красоты и девы Обильного Плода; АН 4.125). Будда сказал, что в одной из своих предыдущих жизней он практиковал медитацию метты семь лет; в результате он перерождался в небесных мирах в течение семи эонов, прежде чем снова родиться в мире (АН 7.62, Ити 22).

Будда (пали) — Обычно используется по отношению к Сиддхартхе Гаутаме Будде, но также может относиться к любому из исторических или будущих Будд, которые появлялись или появятся на протяжении веков. Буквально «Пробуждённый». Каждый из Будд заново открывает (или откроет) Четыре Благородные Истины и Благородный Восьмеричный Путь, ведущий к пробуждению или просветлению, к выходу из круга рождения и смерти и к окончанию всякого страдания.

Будда-дхамма (пали) — Учения Будды.

Бхавана (пали, тайск.) — Ментальное культивирование; развитие или тренировка ума. Иногда используется для обозначения формальной медитативной практики в целом (сидячая и/или ходячая медитация) или развития качеств сердца-ума, таких как любящая доброта.

Бхакти (санскр.) — Индуистская практика безусловной любви или преданности божественному, рассматриваемая как путь к духовному освобождению.

Бхиккху (пали) — Монах. Буквально «нищий».

Ваджраяна (санскр.) — Одна из трёх основных ветвей буддизма (наряду с Тхеравадой и Махаяной). Ваджраяна (буквально «алмазная колесница») является ветвью буддизма Махаяны и поэтому подчёркивает путь бодхисаттвы как средство освободить всех существ от страдания самсары. Более эзотерическая и ориентированная на гуру, она подчёркивает тантрические практики, такие как мантры, мудры и визуализация божеств. Некоторые считают её более быстрым путём к просветлению, чем другие подходы Махаяны.

Ван Пхра (тайск.), упосатха (пали) — Лунный день соблюдения, который приходится примерно раз в неделю по лунному календарю, в дни полнолуния, новолуния и половины луны. Буквально «день монаха» по-тайски. Будда поощрял мирян соблюдать восемь заповедей в этот день — сравнивая это с тем, как живут совершенные (араханты), — и заявляя, что это очень плодотворно и может привести к небесному перерождению (АН 8.42). Традиционно монашествующие и миряне прилагают дополнительные усилия в медитативной практике в этот день, возможно, даже проводя всю ночь в сидячей и ходячей медитации, не ложась и не засыпая.

Ват (тайск.) — Монастырь или храм.

Виная Питака (пали) — Первая из трёх «корзин» (или книг) Палийского канона. Содержит правила и монашескую дисциплину для монахов и монахинь, включая истории происхождения и подробные объяснения и анализы каждой правила.

Випассана (пали) — Прозрение, ясное видение или различение. Часто используется для обозначения конкретных техник медитации, таких как непредвзятое наблюдение за телесными ощущениями и ментальными состояниями или ментальное отмечание ощущений, действий и т.д. Будда часто говорил о випассане и саматхе (спокойствии) в паре, заявляя, что оба играют роль в ясном знании и реализации Дхаммы. Польза практики випассаны — развивать мудрость и оставлять неведение (АН 2.29).

Випассана-ньяна (пали) — Шестнадцать випассана-ньян (знаний-прозрений) описаны Буддхагхошей в Висуддхимагге (Путь Очищения). Одно из этих знаний-прозрений, бханга-ньяна, описывается как «растворение формаций», где различимо только исчезновение или отпадение состояний.

Вирага (пали) — Бесстрастие, непривязанность, угасание желания.

Гоенка-джи — Сатья Нараян Гоенка (1924–2013) — индийско-бирманский мирянин-учитель медитации. Подчёркивая техники випассаны (такие как сканирование тела для наблюдения за телесными ощущениями и исследование изменчивой природы тела и ума), он создал всемирную сеть центров медитации. До сих пор его записанные учения используются для проведения медитативных ретритов в этих центрах.

Дана (пали) — Щедрость. Давать можно в разных формах. Термин часто используется по отношению к подношению четырёх необходимых вещей монахам (пища для подаяния, одежда, жильё и лекарства), но может включать также деньги, своё время, знания, навыки и т.д.

Дева (пали) — Небесное или божественное существо. Спонтанно рождается в небесных мирах (МН 12); считается, что девы достигли такого перерождения благодаря своей вере (саддха на пали), нравственному поведению (сила), обучению (сута), щедрости (чага) и/или мудрости (паньня) (АН 6.10 и др.). Некоторые девы переживают совершенное счастье и исключительно приятные чувства, в то время как другие переживают смесь удовольствия и боли (АН 4.233). Из-за чрезвычайно долгой продолжительности жизни большинство дев не осознают, что они смертны (АН 4.33, СН 6.4 и др.).

Джхана (пали) — Четыре медитативных состояния, описанные под восьмым фактором Благородного Восьмеричного Пути, самма самадхи (Правильное Сосредоточение). Их можно очень кратко суммировать как восторг, радость или счастье, довольство и равностность. Будда описывал четыре джханы как удовольствие, «с которым следует ассоциироваться, которое следует развивать, которому следует следовать» и «которого не следует бояться», называя их удовольствиями отречения, уединения, спокойствия и пробуждения (МН 66).

Дзафу (япон.) — Медитативная подушка.

Дуккха (пали) — Часто переводится как «страдание», но слово также относится к по своей природе неудовлетворительной природе всех условий и обусловленных явлений (физических, ментальных и эмоциональных) из-за их неконтролируемой и непостоянной природы, независимо от того, вызывают ли они большое страдание или лишь лёгкий намёк на неудовлетворённость. Даже счастливые и приятные переживания по своей природе являются дуккхой, потому что они возникают в зависимости от условий и не могут длиться вечно.

Дхамма (или дхамма) (пали) — Когда пишется с большой буквы, обычно относится к абсолютной истине, абсолютной реальности или к учениям Будды (об абсолютной истине). Когда с маленькой буквы — обычно к принципу, характеристике, свойству, природе или природному качеству обусловленных явлений.

Дхаммают (или Дхаммаюттика) Никайя (тайск.) — Одна из двух основных ветвей буддизма Тхеравады в Таиланде. Меньшая из двух орденов, высоко уважаема за строгую монашескую дисциплину и исторически хорошо поддерживается и предпочитается тайским правительством и монархией.

Камма (также каммическая) (пали), карма (санскр.) — Буквально «действие», «поступок», «делание» или «волевое действие». Относится к намеренному действию и его результатам; камма создаётся в настоящий момент через мысли, речь и/или действия и может созреть немедленно или позже (в этой, следующей или более поздней жизни; АН 6.63). Соответственно, нынешние условия возникают как результат созревания прошлых камм в настоящий момент. Хорошие или благотворные мысли, речь и действия созревают как хорошая камма, а плохие или неблаготворные — как плохая камма. Будда учил, что механизм действия каммы — одно из четырёх непостижимых (или четырёх непостижимых вопросов), объясняя, что размышления о камме и о том, как проявляются её результаты, «не следует предполагать», поскольку это привело бы к «безумию и тревоге для любого, кто станет об этом размышлять» (АН 4.77).

Катхина (пали), Катхин (тайск.) — Церемония или фестиваль, проводимый раз в год после завершения сезона дождей, во время которого мирянская община подносит ткань и другие необходимые вещи монахам. Сангха бхиккху решает, какой монах получит ткань, которую нужно окрасить, разрезать и сшить в одеяние до рассвета следующего дня. Катхина — также название деревянной рамы, традиционно используемой для удержания кусков ткани на месте при сшивании одеяния.

Килеса (пали), клеша (санскр.) — Умственные омрачения, ментальная скверна, нечистота или неблаготворное ментальное состояние. Часто используется как общий термин для жадности (лобха на пали), ненависти или отвращения (доса) и заблуждения (моха). Может также относиться к шестнадцати упаккилесам: собственничеству и чрезмерной жадности, недоброжелательности, гневу, злобности, пренебрежительности, антагонизму, зависти, эгоизму, обману, притворству, упрямству, соревновательности, тщеславию, высокомерию, опьянению и беспечности (МН 7 и др.).

Кути (пали, тайск.) — Маленькая, отдельно стоящая, простая хижина или жилище, как правило, состоящее из одной комнаты, используемое как жильё для монахов, монахинь или мирян в монастыре.

Луанг Пор (тайск.) — Досточтимый Отец. Уважительное и ласковое обращение к пожилым, старшим монахам.

Магха Пуджа (пали) — Один из трёх самых значимых святых дней в буддизме Тхеравады и общенациональный праздник в Таиланде. Отмечается каждый год в полнолуние третьего лунного месяца; в этот день 1250 арахант-монахов спонтанно собрались, чтобы услышать учение Будды. Это учение кратко суммирует суть учений Будды: 1) воздерживаться от зла; 2) культивировать добро; 3) очищать ум. Иногда называется Днём Сангхи.

Маха (пали, тайск.) — Академическое звание, которое получают монахи, завершившие высокий уровень формального буддийского образования, указывающее, что они сдали экзамены на третий уровень (или выше) изучения пали. Буквально «великий», «большой», «могущественный» или «благородный».

Маха Никайя (тайск.) — Одна из двух основных ветвей буддизма Тхеравады в Таиланде и большая из двух орденов. Буквально «великий орден». Любой монах, не посвящённый в другой линии (Дхаммают или Дхаммаюттика Никайя), считается принадлежащим к этой ветви.

Махаяна (санскр.) — Одна из трёх основных ветвей буддизма (наряду с Тхеравадой и Ваджраяной). Махаяна (буквально «великая колесница») подчёркивает путь бодхисаттвы как средство спасти всех существ от страдания самсары.

Майтрейя Бодхисаттва (санскр.) — Следующий Будда, который, как предсказано, появится в мире в эту эону. В палийском каноне Тхеравады называется Меттеййо.

Мара (пали) — Очень могущественное существо в буддийской космологии, чьё имя буквально означает «приносящий смерть» и который является воплощением «того, что убивает». В то время как палийский канон описывает Будду как «лучшего» из всех существ, Мара описывается как самый могущественный, «первый по суверенитету» (АН 4.15). Мара и его собрание помощников (известных как Мары) пытаются вредить, ранить, угрожать, искушать, беспокоить и отвлекать Будду и его учеников, служа своей конечной цели — держать существ в ловушке круга самсары (например, СН 4.21–25). Сутты также утверждают, что необходимо преодолеть Мару, чтобы выйти за пределы рождения и смерти (АН 4.13, Ити 46 и др.).

Мудра (санскр.) — Символический или священный жест руки. Руки, ладони и пальцы Будды изображаются в конкретных мудрах, чтобы вызывать различные качества, такие как защита, мир и безмятежность, бесстрашие и учение. В йоге или определённых духовных практиках конкретные мудры могут использоваться для направления потока энергии, чтобы успокоить или наполнить энергией тело и ум.

Мэ Чи (тайск.) — Посвящённая монахиня с восемью (иногда десятью) заповедями в традиции тайского лесного буддизма.

Метта (пали) — Часто переводится как «любящая доброта»; универсальное и беспристрастное отношение доброты, доброжелательности и дружелюбия ко всем существам, включая себя. Развитие и культивирование метты даёт одиннадцать преимуществ: мирный сон; хорошие сны; пробуждение счастливым; любовь людей и нелюдей; защита девами; свобода от вреда огнём, ядом и оружием; лёгкость в достижении самадхи; ясный, яркий цвет лица; мир в момент смерти; и перерождение в небесном мире, если человек не достигает ниббаны в текущей жизни (АН 11.16).

Ниббана (пали) — Освобождение или просветление. Цель буддийской практики: конец всякого страдания и окончательное освобождение от круга рождения и смерти в самсаре. Буквально «угасание», «утоление» или «выдувание».

Ниббида (пали) — Усталость, разочарование, разочарованность, отсутствие интереса, бесстрастие, неудовлетворённость или отвращение.

Овадапатимоккха (пали) — Учение трёх основных принципов, данное Буддой спонтанно собравшейся ассамблее 1250 арахант-монахов. Этот случай теперь празднуется как Магха Пуджа. Это учение кратко суммирует суть учений Будды: 1) воздерживаться от зла; 2) культивировать добро; 3) очищать ум.

Пакхау (тайск.), анагарика (пали) — Буквально «белая ткань»; мужчина-буддист, который носит белое и живёт в монастыре. Может быть посвящённым постулантом или мирянином, преданным практике. Пакхау принимают тренировку восьми заповедей и посвящают себя развитию самадхи и паньни. Они часто помогают монахам в задачах, которые те не могут выполнять сами из-за строгих правил и заповедей. Мужчины, которые принимают посвящение по восьми заповедям в Ват Пах Наначат и других западных филиалах в линии Аджана Ча, обычно называются анагариками.

Пали (пали) — Писания буддизма Тхеравады были записаны на языке пали. Будда не говорил и не учил на пали; это не разговорный диалект, а литературный язык, позже выбранный для записи учений. Изначально учения Будды сохранялись устно, пока в конечном итоге не были записаны на пальмовых листьях во время Четвёртого буддийского собора в 29 г. до н.э.

Палийский канон — Название, данное писаниям буддизма Тхеравады, записанным на языке пали. Он разделён на три основные части: 1) Виная Питака, которая описывает правила и монашескую дисциплину монахов и монахинь; 2) Сутта Питака — учения Будды и его учеников; 3) Абхидхамма Питака — глубокий анализ и дальнейшее разъяснение учений Будды, традиционно считается, что они были преподаны девам.

Паньня (пали) — Мудрость, знание, понимание, прозрение; в частности, в отношении понимания трёх характеристик обусловленных явлений (аничча — непостоянство; дуккха — страдание и/или неудовлетворительность; анатта — не-«я») и Четырёх Благородных Истин (дуккха и причина дуккхи; прекращение дуккхи и причина прекращения дуккхи, которой является Благородный Восьмеричный Путь).

Панса (тайск.), васса (пали) — Трёхмесячный монашеский сезон дождей, соблюдаемый монахами и монахинями в буддизме Тхеравады. В этот период соблюдаются дополнительные правила, в частности ограничение на путешествия. Это обеспечивает, чтобы монашествующие оставались в одном монастыре в течение продолжительного периода, чтобы они могли усилить свои усилия в медитации, изучении и практике. Монашеское старшинство определяется количеством завершённых сезонов дождей: Аджан (или Тхера) завершил десять и более панса, Махатхера — не менее двадцати панса.

Патимоккха (пали) — Собрание 227 заповедей (в Тхеравада Бхиккху Патимоккхе для монахов) или 311 заповедей (в Тхеравада Бхиккхуни Патимоккхе для монахинь) монашеской дисциплины, касающейся гармонии общины и поведения среди монашествующих и по отношению к мирянам-поддерживающим, установленных Буддой как поддержка для освобождения. Каждые две недели, в полнолуние и новолуние Ван Пхра (упосатха), Патимоккха читается на пали одним монахом в присутствии всех остальных монахов, проживающих в монастыре.

Патипатти-пуджа (пали) — Преданное подношение своих усилий в развитии самадхи и паньни. См. пуджа для дальнейшего разъяснения.

Пуджа (пали) — Преданное подношение, почитание, честь, поклонение. Цветы, свечи и благовония (амиса-пуджа, материальные подношения), а также пение или усилия в развитии самадхи и паньни (дхамма-пуджа или патипатти-пуджа, практика Дхаммы, считающаяся более высокой, чем материальные подношения) могут быть предложены как пуджа. Их можно предлагать Будде, Дхамме, Сангхе, своему собственному учителю и/или от имени себя или других (чтобы делиться заслугами со своими родителями, умершими родственниками и т.д.).

Пхап-пхиап (тайск.) — Вежливая и уважительная поза сидения в Таиланде и тайских монастырях, когда обе ноги поджаты на одну сторону, а ступни направлены назад.

Сала (тайск.) — Традиционная крытая открытая с боков беседка. Они могут быть маленькими (например, придорожные места отдыха) или большими (такими, как в курортах или храмах).

Самадхи (пали) — Сосредоточение, неподвижность ума, собранность, отсутствие отвлечения, объединение или собирание ума. Самма самадхи (Правильное Сосредоточение) — восьмой фактор Благородного Восьмеричного Пути. Он имеет все семь других факторов Благородного Восьмеричного Пути как свои необходимые условия (МН 117). Самма самадхи ведёт к самма ньянан (Правильному Знанию или Правильной Мудрости), которое ведёт к самма вимутти (Правильному Освобождению) (МН 117). Будда описывал самадхи как удовольствие отречения, уединения, спокойствия и пробуждения (МН 66).

Саматха (пали) — Спокойствие, безмятежность, умиротворённость, мир. Будда обычно говорил о саматхе и випассане (прозрении) в паре, заявляя, что оба играют роль в ясном знании и реализации Дхаммы. Польза практики саматхи — развивать ум и оставлять жадность (АН 2.29).

Самвега (пали), сулот самвед (тайск.) — Духовная грусть, срочность, шок и/или смятение, возникающие из-за правильного видения трудного положения, в котором мы и другие существа находимся, живя в мире и, шире, в самсаре.

Самсара (или самсарическая) (пали, санскр.) — Буквально «странствование», «переселение», «переход из одного состояния существования в другое», «поток существования» или «циклическое существование». Из-за привязанности к чувственным удовольствиям, желания существования или не-существования, неведения (непонимания Четырёх Благородных Истин и зависимого возникновения, патиккасамуппада) и неправильных взглядов (восприятия непостоянства как постоянства, страдания как счастья, не-«я» как «я» и непривлекательного как привлекательного) существа продолжают переселяться в круге самсары — рождения и смерти (ДН 15, АН 4.49, СН 12.2 и др.). Существа перерождаются в соответствии со своей каммой в адах, мире животных, мире призраков, мире людей или небесных мирах (АН 6.63 и др.).

Самьютта Никая (пали) — Третье собрание учений в Сутта Питаке Палийского канона. Буквально «Связанные Беседы». Самьютта Никая разделена на пять частей и содержит в общей сложности пятьдесят шесть глав. Сутты в каждой главе сгруппированы по общей теме, отсюда «Связанные Беседы».

Сангха (пали) — Буддийская община монахов, монахинь, мирян и мирянок. Иногда термин используется более конкретно по отношению к ария-сангхе: ученикам Будды (мирянам или посвящённым), которые достигли любой из стадий просветления.

Сангхануссати (пали) — Воспоминание о качествах Сангхи, особенно благородной Сангхи (любом ученике Будды, который достиг одной из стадий просветления): воспоминание о тех, кто практикует хорошо, практикует напрямую, практикует с прозрением и целостностью, кто достоин даров, гостеприимства, подношений и уважения — и кто является полем заслуг, рождающим несравненное добро в мире.

Сила (пали) — Нравственное или этическое поведение. Будда часто говорил о силе в терминах пяти заповедей: воздержание от убийства; воздержание от взятия того, что не дано; воздержание от неправильного сексуального поведения; воздержание от лжи, разделяющей речи, грубой речи и сплетен; и воздержание от опьяняющих напитков и наркотиков. Более высокие уровни силы включают восемь, десять, 227 и 311 заповедей.

Сукха (пали) — Счастье, удовольствие, радость, лёгкость.

Сутта (пали), сутра (санскр.) — Беседа, проповедь, писание или священный текст. Буквально «нить». Беседы, данные Буддой и его учениками, как записано в Палийском каноне Тхеравады и различных текстах Махаяны.

Сутта Питака (пали) — Вторая и самая большая из трёх «корзин» (или книг) Палийского канона. Содержит проповеди и беседы, данные Буддой и его учениками.

Тан (тайск.) — Досточтимый. Уважительное звание, даваемое монахам с менее чем десятью панса (сезонами дождей).

Тан Аджан (тайск.) — Досточтимый Учитель. Уважительное звание, даваемое старшим монахам с десятью и более панса (сезонами дождей).

Три Прибежища, Три Драгоценности — Будда, Дхамма (его учения) и Сангха (его хорошо практикующая община): это три убежища или три сияющие драгоценности, на которые можно положиться за безопасность, защиту и руководство на пути к освобождению.

Тудонг (тайск.) — Происходит от палийского слова дхутаṅга (тринадцать аскетических практик, которые Будда разрешил монахам практиковать), но в тайском обиходе относится к практике монахов, путешествующих пешком, странствующих и живущих в отдалённых лесных районах в течение недель или месяцев подряд, чтобы усилить медитативную практику в более аскетичной и пугающей среде, вдали от отвлечений и материальных удобств.

Тук-тук (тайск.) — Открытый трёхколёсный моторизованный транспорт, обычно используемый туристами и местными жителями в тайских городах.

Тхеравада (пали) — Одна из трёх основных ветвей буддизма (наряду с Махаяной и Ваджраяной). Тхеравада (буквально «школа старейшин») считается самой старой сохранившейся школой буддизма и подчёркивает путь араханта, или индивидуального освобождения, согласно учениям, сохранённым в Палийском каноне, самом раннем сохранившемся собрании буддийских писаний.

Фаранг (тайск.) — Распространённое тайское слово, используемое по отношению к людям кавказского происхождения.

Чеди (тайск.) — Большой буддийский памятник или святыня — место поклонения, — часто колоколообразной формы, содержащий реликвии и другие священные объекты. Также известен как ступа или пагода.

Читта (пали) — Ум, сердце или сердце-ум (произносится «читта»). Как третий объект осознанности в Четырёх Основах Осознанности, описывается несколько состояний читты: с жадностью или без, с отвращением или без, с заблуждением или без, сжатое или рассеянное, расширенное или не расширенное, превзойдённое или непревзойдённое, сосредоточенное или не сосредоточенное, освобождённое или не освобождённое (МН 10 и др.).