1 глава. Хан: Око предков

Глава 1

Глава 1. Торт перед концом света

В 7:03 утра Хан открыл холодильник и обнаружил, что мир несправедлив. Торта не было.

Вчера вечером в холодильнике жил «Наполеон» из кондитерской «Красный

октябрь», с шестнадцатью коржами, заварным кремом и честным взглядом. Хан берёг его. Он планировал съесть половину сегодня и половину вечером и

называл это планом выживания.

— Мариарти. Тишина.

— Мариарти! Где мой торт?!

Из кухни донёсся долгий, затяжной выдох. Хан обернулся. Женщина лет тридцати пяти сидела на подоконнике в халате с вышитыми драконами, босиком, с кружкой кофе в одной руке и тлеющей сигаретой в другой. Рыжие волосы торчали, как после взрыва. На краю кружки поблёскивало что-то

подозрительно похожее на коньяк.

— Какой торт? — равнодушно спросила она.

— «Наполеон»!

— Не знаю такого. — Она затянулась. На щеке у неё, заметил Хан, прилипла крошка заварного крема. — Может, ты съел его во сне? Лунатизм. Серьёзная штука.

— У тебя крем на щеке.

— Это боевая раскраска.

Хан тяжело вздохнул, сел на табурет и уронил лоб на стол. Мариарти Левицкая была подругой его семьи, сильнейшим боевым магом из всех, кого он знал, и худшим опекуном, какого можно вообразить. Она курила в квартире. Пила до

обеда. Забывала платить за свет. И при этом ни разу за пять лет не оставила его одного.

Пять лет. С той ночи, когда Хану было двенадцать и два человека, которых он любил больше всех на свете, не вернулись домой.

Он не любил об этом думать. Поэтому думал о торте.

— Слушай, — Мариарти спрыгнула с подоконника, и голос её вдруг стал другим. Тихим. — Сегодня первый день в колледже.

— Знаю.

— Кольцо надел?

Хан молча поднял руку. На безымянном пальце тускло блестело простое

серебряное кольцо с чёрным камнем. Отцовское. Мариарти заставляла носить его каждый день и никогда не объясняла зачем.

— Не снимай, — сказала она. — Что бы ни случилось.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что это всегда важно.

Она смотрела на него так, будто видела не семнадцатилетнего пацана с взъерошенными тёмными волосами и дерзкой ухмылкой, а кого-то другого. Кого-то, о ком знала то, чего не знал он сам.

Потом ухмыльнулась и растрепала ему волосы.

— Иди учись. Если на третьем уроке получишь двойку, я тебе не мать.

— Ты мне и так не мать.

— Тем более.

Он вышел, хлопнув дверью, и только на лестнице понял, что она так и не призналась про торт.

Московский Межрасовый Колледж был не зданием, а целым миром. Хан увидел его с моста и, как каждый раз, на секунду забыл дышать.

Стеклянные шпили из зачарованного кварца упирались в облака, между ними сновали магические трамваи на воздушных рельсах, а над главными воротами плыла голограмма с гербом Союза: серп, молот и распахнутые драконьи крылья. Пятьдесят лет назад Советский Союз выиграл Великую Магическую

Войну, разбив эльфов, вампиров и драконьи кланы. Теперь все они учились в одних аудиториях и делали вид, что не точат друг на друга ножи.

По двору шли гномы в кожаных фартуках, оборотни в спортивных костюмах, эльфийки с косами тонкими, как нити, мелкий демонёнок с хвостом, застрявшим в рюкзаке, и стая фей, гудевшая над головами, как рой

перегруженных дронов. Кто-то читал лекцию прямо на лету. Кто-то спорил. Кто-то откровенно спал на скамейке, свесив из-под капюшона заострённые уши.

Хан шёл сквозь эту толпу, жевал круассан из киоска и пытался выглядеть так, будто он здесь свой.

Получалось плохо.

— Всё ещё питаешься сладким, Хан?

Голос он узнал бы из тысячи. Хан замер.

Тимур Воронов стоял в тени колоннады, прислонившись плечом к стене. Высокий, подтянутый, в тёмной форме с вышитым на груди вороном. Гербом семьи, чья гильдия охраняла половину Москвы. Светлые волосы зачёсаны назад, взгляд холодный и ровный, как лезвие.

Когда-то они были неразлучны. Две семьи, один двор, одни каникулы на даче. Тимур учил Хана плавать, Хан учил Тимура драться. А потом погибли родители Хана, и Тимур просто перестал приходить.

Ни слова. Ни письма. Пять лет.

— А ты всё ещё питаешься чужим мнением? — ответил Хан, откусывая круассан. — Привет, Тим. Хорошо выглядишь. Скучно, наверное, быть образцовым?

— Я не скучаю.

— Это видно.

Они смотрели друг на друга. Вокруг шумела толпа, звенели колокола на

башнях, кто-то из фей хихикал над чьей-то шуткой. Хан ждал. Может быть, извинения. Может быть, хотя бы взгляда.

Тимур отвёл глаза первым.

— Держись подальше от меня, Хан, — сказал он тихо. — Серьёзно. Не подходи. Не спрашивай. Просто учись и живи спокойно.

— Это угроза?

— Это совет.

— Странные у тебя советы. Больше похоже на предупреждение.

На секунду в лице Тимура что-то дрогнуло. Живое, мальчишеское, виноватое.

Но он тут же оттолкнулся от стены и пошёл прочь, и узкая спина в чёрной форме показалась Хану чужой и очень одинокой.

Что ты скрываешь, Тим?

Ответа не было. Только круассан в руке вдруг стал безвкусным.

Он врезался в неё на лестнице.

Нет, не так. Он ВРЕЗАЛСЯ в неё, на полном ходу, с круассаном в одной руке и расписанием в другой, потому что смотрел в расписание и пытался найти аудиторию 4-Б.

— Ой!

— Извините! Я не... аудитория... круассан... Он поднял глаза. И мир остановился.

Это не метафора. Мир остановился буквально, по крайней мере в голове у Хана. Звуки пропали. Феи застыли в воздухе. Кто-то выронил книгу, и она повисла в сантиметре от пола.

Перед ним стояла девушка.

Невысокая, прямая, как клинок. Волосы цвета расплавленного серебра падали на плечи, а на висках, там, где у людей бывают тонкие жилки, поблёскивали

крошечные синие чешуйки. Глаза золотые, с вертикальным зрачком. Мундир с гербом драконьего дома Золотых Вершин сидел на ней безупречно. От неё

пахло грозой и тёплым металлом.

Драконица. Настоящая.

И красивая так, что у Хана мгновенно отказали все органы, кроме сердца, которое решило забарабанить сразу из всех оркестров.

— Ты в порядке? — Голос низкий, чуть хрипловатый, с лёгким раздражением.

— Я... торт.

— Что?

— То есть нет. Круассан. То есть... — Хан попытался собрать мозги. Мозги не собирались. — Хан. Меня зовут Хан. Запомни, пригодится.

Золотые глаза чуть расширились. Потом она вдруг фыркнула и прикрыла рот ладонью, пряча улыбку.

— Какой самоуверенный.

— Это не самоуверенность. Это отчаяние. Очень гордое отчаяние.

— Люси, — сказала она, будто нехотя. — Люси Золотая Вершина.

И в тот же миг к ней подступили трое: два высоких юноши в мундирах дома и надменная женщина с лицом, словно вырезанным из льда. Один из юношей посмотрел на Хана сверху вниз, как смотрят на муху, севшую на праздничный стол.

— Леди Люси, вас ждёт Совет дома, — произнёс он ровно. — Не стоит тратить время на... — взгляд скользнул по круассану, — случайных людей.

Люси перестала улыбаться. Лицо её стало гладким, закрытым, как запертая дверь.

— Конечно, — сказала она. — Прощай, Хан.

Она прошла мимо, не обернувшись. Но у самой двери всё-таки бросила взгляд через плечо. Быстрый, как вспышка. Хан поймал его и почувствовал, что краснеет до самых ушей.

Люси Золотая Вершина. Запомни. Пригодится.

Кто-то с хохотом хлопнул его по плечу. Оборотень-первокурсник в спортивных штанах.

— Эй, парень. Ты вообще знаешь, кто это?

— Нет.

— Наследница Золотых Вершин. Дочь главы драконьего дома. Её ещё в детстве просватали за наследника Алых Клыков, так что...

— Просватали?

— Ну да. По расчёту. Дракон с вампиром. Политика, брат. — Оборотень сочувственно цокнул языком. — Не твоя весовая категория.

Хан медленно повернул голову к двери, за которой исчезла серебристая макушка.

— Посмотрим, — сказал он.

После лекций Хан не пошёл домой. Ноги сами понесли его на другой конец кампуса, к Аллее Павших.

Там, в тени старых клёнов, тянулась гранитная стена. Длинная, чёрная, с тысячами имён: Охотники, которые погибли, защищая людей и миры. Одни

имена выбили давно, и мох уже тронул буквы. Другие совсем недавно, так что камень ещё блестел.

Хан знал, где искать. Седьмой ряд, четвёртая плита снизу.

Аркадий Ханов. Вера Ханова. Погибли при закрытии Рязанского портала.

Так было написано. Официальная версия: прорыв монстров, внезапный, без предупреждения, без выживших. Мариарти в тот день вынесла

двенадцатилетнего Хана из больницы на руках и первую неделю не отпускала от себя ни на шаг.

Он присел на корточки и положил на плиту маленький шоколадный эклер, купленный в буфете.

— Привет, мам. Привет, пап. Это вам. Не смотрите так, я знаю, что вы не едите. Но мама любила эклеры.

Ветер качнул клёны. Где-то далеко звякнул трамвай.

— Я пошёл в колледж, — сказал Хан. — Тот самый. Мариарти сказала, что вы бы хотели. Не знаю, правда ли. Но она так сказала, и я не стал спорить, потому что она страшная, когда трезвая.

Он усмехнулся. Улыбка вышла кривой.

Отец был высоким и молчаливым, пах хвоей и машинным маслом. Он учил Хана складывать бумажных журавликов и никогда не повышал голос. Мать смеялась громко, нарочито, так, что оборачивались прохожие, и по воскресеньям пекла пирог с вишней. Хан до сих пор помнил этот запах. В квартире Мариарти пахло только табаком и кофе.

Он помнил и тот последний вечер. Отец присел перед ним на корточки, совсем как сейчас сам Хан сидел перед плитой, и надел ему на палец кольцо. Слишком большое. Пришлось обмотать ниткой.

«Не снимай, — сказал отец. — Что бы ни случилось. Пообещай».

«Обещаю».

«Хороший мальчик».

Больше он его не видел.

— Знаешь, пап, я до сих пор ношу, — Хан поднял руку. Камень на кольце тускло блеснул. — Мариарти говорит, оно важное. Но не говорит, чем. Вы ведь знали, да? Что-то такое, чего не знаю я.

Тишина. Только клёны.

Однажды, года три назад, Мариарти напилась так, как напивалась редко, и пробормотала, глядя в потолок: «Они не должны были умереть так». А потом уснула на ковре. Наутро она ничего не помнила, или сделала вид, что не помнит. Хан тогда промолчал. Но запомнил каждое слово.

Он поднялся и отряхнул колени. Глаза щипало. Он не плакал: давно решил, что не будет. Плакать значило признать, что всё случилось на самом деле.

— Я разберусь, — сказал он плите. — Клянусь. Узнаю, что там было. И если кто-то виноват, он заплатит.

Он не заметил, что кольцо на пальце на мгновение потеплело, как ладонь, ответившая на рукопожатие.

Потом посмотрел на эклер. Эклер посмотрел на него.

— Ладно, — вздохнул Хан. — Я возьму половину. Вы всё равно не едите.

Он разломил пирожное, и только тогда, откусывая, заметил краем глаза

движение. Там, на другой стороне Аллеи, у ствола старого клёна, мелькнула фигура в чёрной форме. Короткий взгляд, шорох, и тень растворилась между деревьями.

Хан замер с набитым ртом.

— Эй?

Никого. Только ветер и мёртвые имена на камне.

Показалось, — решил он. И почему-то совсем не поверил себе.

Домой он вышел поздно. Занятия кончились в пять, потом три часа «Истории межрасовых договоров», на которых Хан героически не уснул, потом сорок

минут поисков студенческого пропуска. К восьми вечера над Москвой зажглись магические фонари, голубые и шипящие, как газировка, и город превратился в стеклянное море.

В руках Хан нёс коробку. Новый «Наполеон». Купил по дороге, в кондитерской на Пятницкой, на последние деньги. Мысленно он уже сидел с Мариарти на кухне и обличал её как вероломную похитительницу тортов.

А потом понял, что за ним идут.

Он не оборачивался. Просто на повороте, у витрины ломбарда, глянул в

отражение. Тёмный силуэт. Второй. Третий. Все трое держались на одинаковом расстоянии, в тридцати шагах, как на поводке.

Спокойно, Хан. Тебя не так просто взять врасплох.

Он свернул в переулок, в узкий кирпичный коридор между складами, где днём торговали зачарованными самоварами. Сердце колотилось, но голова работала холодно, как у шахматиста, которому осталось два хода до мата. Он знал этот квартал с детства. Знал, что в конце есть пожарная лестница, а за ней двор с тремя выходами. Знал, что в пятнадцати метрах отсюда стоит патруль Гильдии Охраны...

Из теней навстречу вышел человек. Огромный, плечистый, с мерцающими жёлтыми глазами оборотня. За спиной у него бесшумно шагнул второй, худой, в плаще, бледный до синевы, с длинными пальцами вампира. Третья, девушка в маске с рунами, присела на крыше склада, и в её ладонях заклубились сгустки тени.

— Хан, сын Аркадия, — произнёс вампир мягко, почти ласково. — Мы пришли за тобой.

Хан медленно опустил коробку на землю.

— Это из-за торта? Я могу поделиться.

Оборотень оскалился. Девушка на крыше хихикнула.

— Смелый, — одобрил вампир. — Это хорошо. Смелые умирают красиво.

— Вы ошиблись адресом. Я студент-первокурсник. Мне даже значок не выдали.

— Нам приказали, — вампир улыбнулся, и клыки блеснули в свете фонаря. —

«Мальчик не должен дожить до рассвета». Так сказал Хозяин.

Хозяин. Не «босс», не «глава гильдии». Хозяин. Хан отметил слово, как отмечают зацепку на скале.

Он уже считал шаги. Оборотень слева, три метра. Вампир прямо, пять. Девушка наверху, слишком далеко. Если отскочить к стене, перепрыгнуть бочки,

ударить по ногам...

Он рванул. И почти успел.

Оборотень оказался быстрее, чем может быть что-либо такой массы. Когтистая лапа ударила в бок, и Хана швырнуло о кирпич так, что в глазах потемнело. Он упал, перекатился, вскочил. Что-то горячее текло по рёбрам. Из кармана он

выхватил складной нож с магическим лезвием, подарок Мариарти на день рождения, и полоснул оборотня по запястью.

Тот взвыл. Кровь брызнула на камень.

— Ах ты щенок!

— Я бы на твоём месте не горячился, — выдохнул Хан, отступая. — Это же только первый день. Ай!

Тень из рук девушки ударила в голень, и нога перестала слушаться. Он рухнул на колено. Вампир приблизился, неторопливо, по-хозяйски.

— Сколько лет ты нас ждал, мальчик? Пять? Мы тоже ждали.

— О чём вы...

— Твой отец был упрямым. Твоя мать ещё упрямее. Но ты... — Вампир наклонился, улыбаясь. — Тебя нам и живым не нужно.

Длинные пальцы вонзились ему в грудь.

Не метафорически. Не больно, поначалу. Просто что-то ледяное прошло сквозь рёбра, воздух вышел из лёгких, и мир стал медленным и серым, как плёнка, застрявшая в проекторе.

Хан увидел собственную кровь на булыжнике. Увидел коробку с тортом,

раздавленную чьим-то сапогом. Увидел небо над узким переулком, чёрное и бескрайнее, с одной-единственной звездой.

Люси, — подумал он. Глупо. Невпопад. — Я так и не узнал, какой у тебя любимый торт.

— Прощай, Хан, — сказал вампир.

И кольцо на пальце Хана раскалилось.

Серебро побелело. Чёрный камень треснул. Что-то древнее, спавшее пять лет на самом дне его существа, потянулось вверх, как корень, пробивающий бетон. Мариарти была права. Это всегда было важно.

Мир вспыхнул.

Не светом. Видением. Хан увидел всё сразу, словно с него сорвали повязку, о которой он даже не подозревал. Нити. Тонкие, золотые, дрожащие линии, протянувшиеся от каждого предмета и каждого существа в переулке. У оборотня нить вела к левой лопатке: под шкурой билось слабое место, куда не достать бронёй. У вампира к основанию черепа. У девушки на крыше к

запястью, где она прятала амулет.

А над ними, над крышами, над всей Москвой висела огромная паутина света. И в её центре, далеко, за гранью города, пульсировало что-то тёмное и очень большое.

Око Предков, — прошептало что-то внутри него голосом, которого он никогда не слышал и который знал всю жизнь.

Вампир отшатнулся. Улыбка исчезла с его лица.

— Нет, — выдохнул он, и голос его впервые дрогнул. — Не может быть. Рано. Слишком рано!

Хан поднял голову. Кровь текла у него из груди, из уголка рта, из носа. Но глаза его горели золотом.

— Знаешь, — хрипло сказал он, — я бы с тобой поделился тортом. И шагнул вперёд.