Ивашкины рассказы

Ангел-хранитель

Буду честен, тяготы ангела-хранителя никому не понравятся. Я мало того что кроме грубого снега меж седых многоэтажек, где был рождён, ничего не помню, так и ни разу не видел себя. Будто меня и нет на самом деле. Будто я обычная идея, а не живое существо. Я даже человеком себя не назову. Не хочется пятнать душу. Столь гнилых и мерзких чудес ни одно божество не придумает. Было и такое, что брожу по снегу, голой пяткой разминая битые стекла, вижу пьяного мужика. Шатается, качается и почти раздетый пытается до дома дойти. Только тот рухнул, как из подъезда выбегает его уставшая жена. Кричит, бранит, но любит. Никогда не будет ясна мне эта мысль «вопреки».

Помню ещё одного потерянного ребёнка на руках матери. Помню, как лежит она средь пелёнок. Помню, как вышла она на руках самого родного человека. В документах «Екатерина», с ласковых губ «Катенька». Не велика радость моя была. С порога белых лечебных стен крики: «ай, любимая», «ай, дорогая»! Да только смотрю на всё это с мягкого облачка и ухмыляюсь.

— Ну не так же делается.

В первое время и правда я лишь любовался этим милым человеком. Такого красивого ребёнка я уж никогда не видывал. Покажите мне моделей подиумных, я отвернусь презрительно. Да только… Стоило ей подрасти, как гнилые стены затхлой квартиры стали душить нас всех. Маленькая ячейка пошла трещиной. Я пытался укрывать маленькую Катеньку крылом, да столько ножей я никогда не видывал. Благо летели они не в мою маленькую копию, а в создателей этой самой копии. Друг друга бранили, били посуду, плакали, да всё возвращалось в старое. Стоило мне поиграться с Катенькой, как отец возвращался. Тот в крики и, бывало, даже руку поднимал. Я же злостью обрастал и желал задушить его, да только забота о маленькой девочке тормозила меня. Я вновь и вновь укрывал её крылом. Бывало, даже чувствовал её солёные слёзы на белоснежных крыльях, чувствовал, как её маленькие пальчики перебирали их, ища утешения. Только не ясно, знала ли Катенька обо мне.

В школе ещё хуже. Катенька пусть и была не шибко красивой, но ей это не мешало заводить подруг. Только я облегчил ношу, как сразу удар в спину. Развод мостов. Я мог лишь сидеть рядом с её кроватью, пока она рыдала взахлёб, осознавая, что никого нет рядом. Но это же не так! Я был, я был всегда рядом! Только сказать не мог. Хуже любого проклятия лишь белое безмолвие. Я уж и полюбить Катюшу смог, пока она не перешла в старшие классы. Каждый раз, когда на неё нагоняла сильнейшая боль, ей было легче губить себя пред зеркалом. Я пытался вырвать, освободить её руку. Но оставалось только зацеловывать раны. Я никогда не винил её. Никогда. Не имел права, ведь всё сам воочию видел. Когда уж кожи целой не осталось, Катюша наконец-то встретила свою любовь. Настоящую, первую, живую. Я так радовался за неё. Она с лёгкостью расправила крылья, как я когда-то давно. Да только… я ж полюбил её, хотел сам спасти. Да не мог: проклятие белого безмолвия душило меня, как самый мерзкий удав. А я, как глупый баран, нашёптывал Катюше слова. Каждый день и каждую ночь. Цельный год. Видать, услышала всё же… Пред окончанием школы та снова осталась одна.

Я виню только себя. Виню только себя. Горе было её вторым спутником несчастья, которого я так и не смог прогнать. Счастливую жизнь видела лишь с экрана телевизора, да и то не всегда. Одним глупым решением она причинила самую сильную боль своей матери, что, несмотря на всё, любила и хотела защитить от гнилой мысли мирской. Нашли мою Катюшу в ванной, холодной, грязной. Лишь я её встретил чистой и потерянной. А она мне прямо в лоб: «Где же ты всё это время был?»

Моя маленькая дрянь

Густые хлопья острого снега кружат над покрытым сединой двором, заточенным в коечку многоэтажек. Я раздавил ботинком очередной стеклянный осколок, пока на перине не нашёл маленькую дрянь. Лежит средь снега, как в гнезде, сверкает побитой, грязной кожей. В длинных запутанных волосах застряли мелкие ветки, а из одежды лишь свежий вечерний ветерок. Я то сверху посмотрю, то нагнусь над ней, то ботинком в бок слегка толкну, а она без движения.

Осмотрелся, а рядом не то что людей нет, зверья не найдёшь. Даже ворона поганая не гавкнет. Лишь безмолвные глаза домов прожигают душу до корня тёплым домашним светом. Они видят всё. И мои позорные дни с единственным лучиком света, и мою бедную, затхлую, но родную далёкую квартиру, и мой стыд за всё, что когда-либо делал. Я не выдержал давления ответственности и попытался сбежать, как всегда. Да только не вышло… За спиной раздался хруст снежных костей. Стоило мне обернуться, как позади показалась эта маленькая дрянь. Сидит в снегу и смотрит на меня юношескими голубыми глазами. Ищет во мне то, чего уже давно нет. Тут и мороз подступил, обжигая моё лицо. Меня пробрало до костей, а дрянь будто даже не знает, что сидит нагая средь жуткого холода. Я скинул куртку и набросил на неё, скорее уводя в тепло пещеры.

Уже дома мог гуще рассмотреть её боль и ужас. Дрожит эта дрянь и просится в тепло. Просит жалости, но под слоем кровавой ссохшейся грязи виден свет. Будто ещё немного, и слёзы ледяным градом пойдут. Страшно было видеть её такой. Будто знал её, видел светлую улыбку и в ответ был рад жить и наблюдать её. Отвёл маленькую дрянь на кафель и усадил в ванну. Тёплая вода жгла мои холодные руки, а мыло чувствовалось, как кислота. Только я не отпрянул, вымыливал эту маленькую дрянь, вычищал её душу, как и мне следовало бы. Бухтел под нос, смывая боль и кровь с её плечей. Мне стоило её бросить, оставить, забыть. «Ей не помочь, и так скоро помрёт», — пыхтело в работе моё же предательское сознание.

Да только не вышло её бросить. Я отмыл, накормил и выходил маленькую дрянь. Так мы и оказались вместе. Сидим на диване с обточенными когтями углами пред выключенным телевизором. Она головой на моём плече, а я как в бреду бормочу молчаливой малой фигуре: «Этот мир жесток и нищ, как ни глянь…» Да только из этого потока бессвязных мыслей и переживаний вышел вопрос, что витал всё это время.

— Зовут-то тебя как?

— Любовь, — тихо ответила когда-то молчаливая дрянь.

Исповедь могильщика

Я не гонюсь за регалиями или званиями. Моя работа до смерти проста: копать могилы. Я замыкаю бесконечно красивую петлю человеческой жизни. Провожаю его в последний путь с грубой силой, будто выталкиваю «зайца» с автобуса. Мои руки давно не были знакомы с мягкой теплотой чужой кожи, а собственная огрубела, как камень. Лицо уже давно не излучает света или простого чувства жизни. Попал я сюда откровенно случайно. Был обычный мужик, служил в армии, а по возвращении искал себя. То на один завод, то на другой, но с каждого места меня гнали взашей. Голодное время было для моей страны. Тогда её раздирали коршуны, а я, как дурак, на обломках величия тыкался в каждую нору. Благо хоть в дворники взяли. Там то я как-то прижился и смог свою жизнь на рельсы поставить. Работал так усердно, что меня повысили до целого охранника.

Только долго не хотели уточнять объект, где придётся службу нести, а как явился, так чуть в страхе не сбежал. Поставили пасти кладбище за деревней. Сначала я шугался каждого больного горем родственника, помогал им, как только мог. Самое страшное было видеть не только заросшую могилку, но и павший, прогнивший крест. Страшно было видеть, как его сухое тело лежит в этих самых кустах, а на табличке не то что даты смерти не видно, имя стёрлось. Страшно осознавать, что таких курганчиков с каждым годом всё больше. С ужасом приходила мысль, что мои глупые, детские потуги помочь, пусть и не родным, но всё же людям с чувствами, утопали в сотнях забытых могилок, которые я и в жизнь не успел бы прибрать. Я устал терзать свою душу каждым стёртым именем и старался даже не смотреть на них, как и делали другие. Старался так же беззаботно разговаривать, когда за спиной закапывают очередного когда-то жившего, настоящего человека. И как по велению судьбы, когда я полностью отринул это глупое, детское сочувствие к каждой твари божьей, пришёл он. Мужчина лет тридцати, уставший на вид, с седой бородкой и в коричневом пиджаке, чьи дыры были зашиты заплатками, сделанными из белых платков с цветочками.

— Долго стоишь? — спросил тот осипши.

— На работе десятый год, сегодня на смене только третий час.

Тот достал свёрток газеты, где аккуратной стопочкой были сложены сигареты какого-то популярного бренда. Он взял одну, убрал свёрток и грубо откусил фильтр, плюнул им в траву, покрытой слезинками росы, и закурил.

— Видел тех жилистых парней с лопатами?

— Видывал.

— Ты, думаю, сильным будешь. Хочешь к ним?

— Больше геморроя? Нет уж, увольте.

— Все вы люди такие… — сердито пробурчал мужик, — оклад тебе повысят.

— С другой стороны мне и терять-то нечего.

— Уж поверь, есть что.

Последнее, что он тогда сказал. От его слов даже холодок пробежал. Так я и стал могильщиком. Работа оказалась несложной, я и так в армии только окопы копал. Тут, считай, то же самое, но для каждого человека отдельно. В один из дней нам поступил привычный заказ. Мы стоим с мужиками уже в крупном поле гранитных лепестков и курим, шутя и посмеиваясь от глупости своей судьбы. Тут вновь этот мужик, только больно странный он. Глаза красные, будто плакал от бессилия, а руки слегка дрожат, но на лице по-необычному простая улыбка.

— Готов к новой работе? — осипшим, чуть задыхающимся слогом спросил он.

— А куда я денусь?

— Слушай, а ты сильный человек?

Я задумался. Обычные гробы я почти один мог поднять, а смотря на горькие слёзы родных и слушая их душераздирающий крик, смешанный с отчаянными ударами по лакированному или обшитому бархатом дереву, ни одной эмоции не показывал. Поэтому я тогда считал себя вполне сильным. Тогда…

На поле выехала «буханка», а с неё лишь два человека вышли: уставшая сгорбленная мать и муж с места водителя. Они открыли заднюю дверь и чуть не захлебнулись слезами. Там лежал маленький гроб размером с небольшой кофейный столик. Единственное, что я услышал от отца, — тихое, дрожащее: «дочка».

Тот гроб я так и не смог поднять.

Игумен

Дело то было в час послеобеденной службы. Этого мужчину я сразу приметил. Боле по-детски потерянного, тоскливого ни в жизнь не сыщешь. Тот метался от Спаса Нерукотворного к Пресвятой Богородице, покупая и зажигая уже третью свечу. Только служба подошла к концу, как тот стеснительно, шаркая ногами, подошёл ко мне.

— Здравствуйте, Батюшка, — начал чуть надломлено.

— Мир Вам и спасение, что же так терзает тебя, сын мой?

— Не знаю… очень тяжко на душе, спать не могу, — ответил мужик, отводя взгляд.

— Ежели боле открываться не готов, подойди к Пресвятой Богородице. Поклонись и мягко нашёптывай: «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешнаго. Дай мне силы увидеть мои грехи и не осуждать других. Прими мое покаяние и очисти мою душу». Повторишь три раза и поцелуешь икону в раму, — только тот хотел уйти, как я остановил, — и не забудь положить десять тысяч рублей в коробочку «на храм». Терь иди, — добавил я тихо.

У мужика же и ус не дрогнул. Он лишь коротко поклонился и, быстро перебирая ногами, удалился, чётко следуя моему слову. Уж когда дело шло к закрытию, трудницы закрывали кассу и прибирали помещение, пока я проводил личную молитву. Тут будто с неба рухнул мужик, что зашёл через ещё незапертые ворота. Выглядел, как бродяга премерзкий: седая неухоженная борода, коричневый пиджак, чьи дыры с кулак были зашиты когда-то белыми платочками с узорами цветов. Тот нелепо перекрестился, поклонился, попытался мило улыбнуться труднице, но лишь слегка испугал её. Хромая, он подошёл ко мне и смиренно дождался, когда закончу молитву. Только я обратил на него внимание, как бродяга заулыбался и подошёл ещё ближе.

— Игумен, тягота у мя сильная, душу рвёт, — начал тот, осипши.

— Мир Вам и спасение, но боле мы не принимаем людей.

— Уж боле давно Вы стали отказывать нуждающимся?

Его ангельское спокойствие начало раздражать меня, но, держа лицо, приходилось вежливо отвечать.

— Ежели желаете отмолить грехи, не буду Вас останавливать, — с чёрствым радушием добавил я, показывая рукой на Богородицу, где стояла последняя догорающая свеча, которую ещё не успели убрать.

Тот мужик лишь поклонился кротко и прошёл к иконе. Он лизнул пальцы и затушил свечу, бросив её в ящик для огарков. Но молитва обещанная так и не поступила. Он достал белый платочек с вышитыми синими цветочками, лизнул кончиком языка и стал бережно вытирать раму иконы, что и без того сверкала золотом. Тёр так усердно, будто пытался вымыть не грязь с грехами здешними, а сам блестящий металл. Тут я не выдержал и подошел к нему.

— Мужик, чего тебе надо? Помолился — молодец. Теперь уходи, церковь сейчас закрыта, — чуть раздражённо прошипел я.

Мужик же будто даже не слышал меня. Я не выдержал и вырвал платок из его рук, бросая в ящик для огарков.

— Ты вежливо не понимаешь, блаженный? Я сказал: «вали отсюда».

— Уж боле Вы, игумен, грубы со мной. Хотя, быть может, у Вас другой лик?

— Если ты сам не уйдёшь, я вызову полицию.

— Не трогай паству свою. И так настрадались они, — ласково ответил тот. От тона его голоса меня аж пробрало.

— О чём ты?

— Помнишь, приходил к тебе один потерянный? Всё свечки ставил. Так не забирай у него последний грош. Ежели он не чист на душу, так отмоли, помоги выйти. Нечего его трогать. Всё же потом воздастся по совести.

С этими словами мужик и ушёл. На следующий день кого ни спроси из трудниц — никто не приходил. Ну вот не приходили после закрытия, всё тут! Долго дума не сидела в голове. Вновь через порог ступил потерянный мужчина. Раза три перекрестился, неуверенно осмотрелся и вновь ко мне подошёл.

— Батюшка, ну не могу я, не могу. Сердце до боли рвёт, может, деньги помогут? — спросил тот, осипши, достав кошелёк и вытряхивая из него крупные купюры, — мне страшно очень. За грех мой тяжкий. Что не помог… не помог… — продолжил тот, как вдруг сорвался на плач. Я же жестом показал труднице скорее его деньги собрать и в коробочку «на храм» положить.

— Ох, тяжёлый грех у тебя, не выйдет просто так отмолить, — начал я, наклонившись к плачущему мужчине, — завтра в два раза больше принесёшь.

Тот как закивал и давай меня обнимать. Радостный выбежал из церкви, а я тут же деньги его считать, уже предвкушая завтрашний день.

Только не дождался я. Нашли моё хладное тело в храме Божьем. Рухнул я под Богородицу от «грудной жабы». Не дано мне было узнать его грех, зато мой каждый помнил.

Кутья

Случилось это не так давно, в начале сентября. Я давно окончил школу и даже успел позабыть своих одноклассников, пока одна девушка не позвонила мне по телефону. На экране показался неизвестный номер, хотя я пытался сохранить контакты старых знакомых, пускай и без намерений вести светские беседы. Я решил ответить.

— Ало? — неуверенным женским голосом раздалось по другую сторону.

— Ало, кто это? — чуть угрожающе ответил я, думая, что до меня вновь достучались мошенники.

— Привет, это Настя, мы учились в одном классе, помнишь? — повеселевши раздалось в ответ. Видимо она была рада, что номер оказался моим.

— Привет Насть, помню конечно. Ты чего звонила?

— Ты свободен в следующую субботу?

— Подожди секунду, я посмотрю, — сказал я, свернув окно звонка. Я открыл календарь и убедился, что у меня никогда не было глобальных планов и в дальнейшем их не намечается, — да, свободен, а что такое?

— Просто мы с одноклассниками решили собраться, поболтаем, посидим в столовой, — чуть неуверенно ответила Настя.

— Ну хорошо, а куда подъезжать?

— Помнишь ту столовую не далеко от церкви на холме? Мы там будем. Только не надевай светлое.

— Почему это?

— Просто мы решили такой флэш-моб устроить, все в черном. Короче, будем ждать тебя, — раздалось по ту сторону, после чего звонок быстро был сброшен.

Меня привлекала идея повидаться со старыми знакомыми. Будет что вспомнить и о чем рассказать. Вот, например, друг мой, Сашка, Сашка Кузнецов, мы с ним с первого класса были вместе. Всегда были готовы помочь друг другу, как например мушкетёры. Даже как сейчас помню. Где-то в пятом классе мы с Сашкой решили прогулять уроки. Всё утро бродили по городу, пока не дошли до поля, где было одно заброшенное здание и совсем не далеко жилые. Мы же, как неугомонные дети, решили залезть в заброшенный дом. Кроме пустых бутылок, шприцов и окурков там ничего не было. Зато была лестница на крышу. Сама же лестница не вызывала доверия. Старый кусок бетона, покрытый крупными трещинами. Да и внизу было не так безопасно. Сразу под лестницей валялись кучи битых бутылок. Нас же это не остановило. Я пошел первым. Аккуратными и медленными шагами. Поднявшись, я стал ждать Сашку, что решил пробежаться по этой конструкции. Не удивительно, что она треснула и обвалилась. Для меня в тот момент время остановилось. Я, не думая, схватил Сашку за руку и потянул на себя. Благо он ещё ухватился за выступ, оставшийся от лестницы. Мы ещё неделю шутили, что я Сашке жизнь спас.

Так что же сейчас? Сейчас я сижу за длинным столом. Передо мной кутья, а в руке кусочек блина с каплей мёда. Все одноклассники разговаривают и смеются. Лишь я смотрю на его фотографию во главе стола.

«Финита ля комедия»

Я по призванию актёр. Да, порой никудышный, но актёр! Я живу этим, дышу, существую! Без комедии моя жизнь — ничто. Если душа не смеётся — человек мёртв. В один из дней, когда я только вышел с университета, где обучаюсь, ко мне подошёл ухоженный мужчина в коричневом пиджаке. Тот лишний раз поправил лацкан новенькой одёжки и радостно заговорил.

— Привет, мальчонка.

— Извините, конечно, но я уже не мальчишка. Я лучший актёр своего потока!

— Поэтому я и здесь. Мои друзья соберутся, им бы хорошо посмеяться.

— За просто так не работаю. Да и тем более у меня плотный график.

— За тридцать тысяч согласен? Студенты, как ты, никогда не заработают столько же за первый концерт.

Тогда я даже и не представлял, на что я согласился. На следующий день я прибыл в театр. Сюжет простой: бытовуха, смешанная с комедией. В тот момент я так волновался, что руки неистово дрожали. Но… я вышел на сцену.

На ней уже стояли декорации какой-то затхлой, гнилой квартиры, а пухлая девушка, игравшая роль моей жены, укачивала куклу ребенка, представляя, что это на самом деле красивая доченька. Я вышел на сцену ногами вперёд и придерживая искусственный живот. Мельком обернувшись, я не увидел ни одного человека в зале. Будто мы втроём тут были и боле никого.

— Ольга! Где моё пиво! — вскрикнул я, поправляя накладные усы.

— Чего орёшь? Дочку разбудишь, алкаш треклятый, — сердито сказала жена.

Я скукожил важное лицо.

— Имею право выпить баночку пива в свой законный выходной.

— Во-первых, сегодня среда, во-вторых, это пятая «баночка», — ответила жена. По залу прошёлся искусственный смех, проникающий в душу.

— Да я вот этими руками вам жизнь строю!

За спиной по деталям рассыпался шкаф. Последовал смех.

— Уж спасибо тебе до земли, — ответила Ольга, театрально кланяясь.

— Ещё какое. Да если бы не мой труд, ты бы не ела свои роллы, — сказал я, подходя к холодильнику и открывая его. Тут Ольга подскочила и закрыла дверцу.

— Я ела их один раз на нашей свадьбе пятнадцать лет назад, — ответила жена, отчего раздался смех, — куда пропал мужчина, в которого я была когда-то влюблена?

Я раскинул руки, показывая себя. Раздался смех. Ольга же как-то больно живо заплакала. Настолько живо, что даже в сердце стало больно. Я не стал выходить из образа и продолжил.

— Целую неделю я горбачусь на заводе, чтобы у тебя была достойная жизнь! Я надрываю спину ради тебя и нашей Кати! — по-странному зверино раздалось из моих уст. Меня прошиб холодный пот, и я обернулся на зал. Его не было.

Я стоял в центре затхлой квартиры. Её гнилой запах заполнял мой нос. Я осмотрел себя. Руки сильно огрубели, а когда-то рельефный пресс превратился в пузо, заросшее густыми волосами. На лице неухоженная щетина, а изо рта несло перегаром. Ольга же стоит и устало плачет, отвернувшись. Мои руки задрожали.

— Оля? — неуверенно прошептал я.

— Не трогай меня! — вскрикнула та, уходя в комнату Кати.

Я хотел рвануть за ней, добиться ответов, но… рухнул на пол. Грудина давила на и без того больное сердце, а дыхание сбилось. Именно в этот момент краха явился он. Мужчина в коричневом пиджаке, что по-отцовски похлопал меня по плечу.

— Не хочешь такой жизни?

Я помотал головой.

— Тогда хоть раз зайди в храм. Любовь сама войдёт в твоё сердце, — мягко сказал тот, начиная уходить.

— Зовут-то тебя как? — осипши, спросил я, едва смея поднять голову.

— Ивашка.