Дети Давида Семеновича

Глава 1

Голая стена с наклеенной фотографией моей матери. Траурный креп наискосок. Стоя перед стеной, я поднимаю руку, касаюсь ею фото и медленно обвожу указательным пальцем контур лица.

Считалась ли моя мать красавицей? Скорее всего, нет. Слегка тяжеловат подбородок. Скулы выделяются чуть сильнее, чем принято в стандартах женской красоты. Взгляд решительный. Зато улыбка, словно солнце на закате. Обволакивает теплом и лаской.

Почему меня интересует внешность матери? Да потому, что у меня не была отца, а зачата я была искусственным путем. Живому мужчине моя мать предпочла силиконовый катетер. Возможно, она были нежеланна противоположным полом. Или же имела проблемы «по-женски». Сейчас этого уже не узнать. В любом случае, держать мужчин наравне с насосом для закачки сперматозоидов не очень-то приятно для мужского самолюбия?

Конечно, чаще всего «подсадки» делали именно семейные пары. Особенно когда у них не получалось завести детей способом, завещанным еще Адамом и Евой. Они пыжились, кряхтели и стонали, но, получая в итоге одну полоску, шли в больницу.

Человек в белом халате заглядывал внутрь их организмов и выносил вердикт. Ваши сперматазоиды недостаточно активны, говорил он. Или: вашей яйцеклетке уже не помочь.

ЭКО, оглашал он приговор, экстракорпоральное оплодотворение.

Это было неудивительно.

Тот мир прогнил.

Люди протухли.

Им нужна была помощь. Чтобы стать чище. Чтобы стать лучше. Чтобы просто почувствовать себя людьми.

Была ли моя мать лесбиянкой? Сомневаюсь. Гомосексуалы редко рожают самостоятельно: лесби-пары нанимают суррогатных матерей, геи усыновляют и удочеряют подкидышей.

А еще они пары. Моя же мать была одинока. И родила сама.

Я стою, уткнувшись лбом в шершавую стену с фотокарточкой матери и плачу.

Зачем, мама, зачем ты родила меня?

---

В мыслях я часто представляла себе, как все происходило. Тогда, восемнадцать лет назад.

Серый куб Центра репродукции и генетики в окружении елей – словно военный бункер под охраной рослых гренадеров. На строгой вывеске у входа вместо живых детских рожиц золотом по черному выведены смайлики. Это и есть то место, где шприц, заменяющий мужчину, входит в плоть женщин и делает их матерями.

В год моего рождения такие клиники росли как грибы. Центр репродукции и генетики был одним из самых недешевых в нашем городе. Его владельцы не скупились на рекламу, обещая своим клиентам гарантию полноценного семейного счастья. И широкие коридоры клиники всегда были забиты пациентками, в глазах которых плескался испуг напополам с надеждой...

Окончательное заключение всегда выносил главврач. Я прям-таки вижу его кабинет: стены обшиты дубовыми панелями, столы и стулья из добротной древесины – «классика» предпочтительнее модерна, когда нужно создать ощущение уюта.

В глубоком кресле утопает Давид Семенович. Мой почти отец. Пожилой, слегка неряшливый, с мощной седой головой с подплешинами. Моржовые усы под носом-баклажаном.

Входит девушка. Высокая, со спортивной фигурой. Это моя мать. В руках у нее пухлая папка с кипой листов. Это результаты анализов.

Главврач встает из-за стола, встречая очередную клиентку. Предупредительность – конек Давидов Семеновичей.

Его ножки коротки в противоположность мощному торсу, штанины задраны. Но это даже идет ему.

Он смотрит в бумаги, морщит нос, искренне улыбается. Экстракорпоральное оплодотворение вам поможет, говорит он. Жестом хлебороба он рассыпает перед моей матерью пачку фотографий. С них улыбаются детишки. Белокурые и кареглазые. Большеротые и с носами-пипочками. Вроде бы разные, но в то же время и похожие. У них есть кое-что общее. Радость в глазах. Это отражается радость их родителей.

При виде фотографий лицо моей матери расцветает.

Главврач все видит. Он не только гинеколог. Он еще и психолог. Его принцип - ковать железо, пока горячо. Он уверяет, что в операции нет ничего сложного. Мать счастливо кивает. Она пришла по адресу.

---

Спустя шесть месяцев я вижу уже тесную квартирку на окраине города. Мои бабушка и мама сидят на кухне.

Господь никого не обделяет просто так, говорит бабушка, если он не наградил тебя ребенком, значит, так и должно быть.

Бабушка - верующий человек. Ей легко жить. Любой поступок она поверяет религией – как инженер-испытатель сличает только что собранный прибор с образцовым. Совпадают характеристики – берем. Нет – идем дальше.

Бабушка смотрит на руки своей дочери, что поглаживают выросшее пузико. Женщины про такой округлый живот уверенно говорят – будет девочка.

Удобная у тебя вера, не успокаивается бабушка. Когда выгодно – соблюдаешь. Когда невыгодно – делаешь вид, будто ничего не происходит. Так говорит бабушка. Она укоряет мою мать за то, что та против воли бога пошла на «подсадку».

А мать упрямо молчит, морща лоб.

---

Моя мать тоже не знала своего отца. Бабушка воспитывала ее сама. Нет, какой-то мужчина там присутствовал, поскольку в ту пору в мире еще не существовало шприцов-оплодотворителей. Но кто он был и куда делся, бабушка не рассказывала. Она очень хотела дочечку для себя, и она родила. Точка.

А потом так же поступила и моя мать. Дети часто повторяют судьбу родителей, как бы те не старались им помешать. Так появилась еще одна мать-одиночка. Как хотите, а это карма. Родовое проклятие. Ударение на первый слог.

Возможно, проклятие лежит и на мне. Пока не знаю. Пока я сделала шаг в сторону и свернула в полупустой переулок жизни. Теперь жду, когда многотысячная толпа вновь вынесет меня на проспект.

---

Моя мать умерла во время родов. Как это случилось, ума не приложу. В то время медицина вроде бы уже была на высоте. От родов не умирали точно. Но она умерла.

Это случилось на операционном столе. Не в Центре репродукции и генетики, а в роддоме номер пять. Так записано в моей метрике...

Меня воспитывала бабушка. Суровая, богобоязненная, в платке крест-накрест. Упрямый выдающийся вперед подбородок, широкие плечи, большие руки. Мне сложно было представить ее молодой и хотя бы симпатичной, хотя подруги уверяли, что когда-то она была красавицей.

Впрочем, стандарты меняются. В моем портмоне хранится ее крохотный пожелтевший от времени бумажный снимок. Бабушка слегка улыбается и смотрит в пол, напоминая рафаэлевскую мадонну...

Она была мне хорошей матерью. Это я понимаю сейчас. Строгой, но справедливой. Тяжким грузом на дне ее души лежали прошлые ошибки – как она считала - ошибки в воспитании моей матери. От них она и пыталась меня уберечь.

Выливалось такое воспитание в беспрестанный контроль – в школу за ручку, из школы за ручку, из дома без спроса - никуда. Соседи умилялись, глядя на нашу неразлучную парочку.

Впрочем, мы не были экзотической семьей. Классика - папа-мама-ребенок - давно стали анахронизмом. Их сменили вначале одинокие матери, затем отцы-одиночки, а потом и однополые пары. Так кого могла удивить старушка, воспитывающая внучку?

Бабушка не раскрывала мне секрет моего рождения. Однако любопытство распирало меня, словно газ бутылку с шампанским. И я потратила сотни часов на поиски места, где была зачата, и где шприц, заменяющий мужчину, вошел в плоть моей матери.

Ищущий всегда находит. Нашла и я.

А потом бабушка умерла.

Но прежде кое-что случилось.

---

Сошествие.

Я сидела в кресле в любимой позе – поперек сидения, запрокинувшись на одну ручку и перекинув ноги через другую. Бабушка на кухне гремела посудой.

Вспышка. В глаза ударил режущий свет. Наверное, столь же пронзительным для младенца, что появляется из лона матери, видится наш мир. Светопреставление длилось всего несколько секунд, но хотелось не просто зажмуриться, а закрыть лицо ладонями.

Когда же все закончилось, я заметила Связь. Я не сразу поняла, что это такое. Тонкая струйка дыма у бабушки над головой. Полупрозрачная нить, уходящая в небо. Больше похоже на оптический обман, чем на что-то реальное.

Что у тебя на голове, спросила я.

Бабушка подошла к зеркалу, попыталась ухватить нить рукой. Ее рука прошла сквозь нее.

Тогда мы еще не знали, что это Связь. С Ним.

Связь эфемерна. Но ее можно и увидеть. Поскольку она существует.

После говорили: господь не выдержал нашего Содома и Гоморры. Говорили: Он заслал мессию.

Одни называли его Посланником, другие – Небесным духом, третьи – Божественным светом. Но его сошествие изменило жизнь всех на земле. Ведь он дал нам возможность узреть поводок, что словно собаку к хозяину привязывал нас к Нему. Таким поводком была Связь.

Оказалось, нет никаких ангелов-хранителей, что обороняют нас от скверны и дурных поступков. Вместо них у каждого есть Связь.

Она существовала и раньше. Но только после Сошествия люди смогли увидеть ее воочию.

Конечно, не все сразу поняли, что такое Связь. Некоторым запоздалое открытие стоило жизни. Ведь чем чаще человек совершает гадости, тем тоньше его Связь. А когда она исчезает совсем, то и человеку приходит конец.

Однажды такое случилось на моих глазах. Я просто шла по улице, когда раздался звон. Словно порвалась самая тонкая из гитарных струн. Я не успела даже понять, откуда донесся звук, как идущий навстречу мужчина повалился на пыльный асфальт. Ума не приложу, каким был его последний грех. Возможно, он думал о чем-то непорядочном.

У не успевших нагрешить детей Связь свободно провисает, отчего ребенок обладает большей степенью свободы. У взрослых она чаще натянута и звенит, как эолова арфа на ветру...

Маленькие дети верят родителям на слово. А когда вырастают, хотят, чтобы взрослые подтверждали слова делом. Родители же искренне не понимают, что дети изменились, и что прежние методы воспитания больше не работают.

Вот и Он долго не осознавал, что его создания повзрослели. А когда понял, то не стал превращать нас обратно в детей. Он заставил людей отвечать за свои поступки.

Он открыл нам глаза. Крикнул прямо в уши - хватит грешить. Ведь людей, как и собак, нужно тянуть за поводок.

Нам просто показали этот поводок. И мы перестали грешить. Ибо поняли: Хозяин видит все.

---

Я говорю – «мы», однако, это неправда.

Они. Им показали поводок. Они перестали грешить.

Они. Но не я. Ведь у меня не оказалось Связи.

Вначале мы думали, что это хорошо. Лишь поняв, что такое Связь, мы осознали: бабушка была права, когда попрекала мать. Господь не планировал моего рождения. Я родилась вопреки Его воле.

Бабушка догадалась первой. Уложив все в своей голове, она присела на краешек дивана и несколько минут напряженно вглядывалась в меня. А затем ее глаза начали стекленеть, она медленно осела на пол и умерла.

---

После похорон я осталась одна. Продолжала жить в той же квартире, опекунским службам, к счастью, было не до меня. Не скажу, что это печалило меня, но и оказаться одной одинешенькой в четырнадцать лет – тоже не сахар.

А однажды на улице я обратила внимание на девочку из дома напротив. На пару лет старше меня и на голову выше. Худенькая, светлые волосы забраны в хиленький пучок, тонкие ножки-палочки. Обычная девчонка, я часто видела ее, когда ходила мимо их дома в магазин. Но мне никогда не приходило в голову спросить ее имя. А сейчас я остановилась как вкопанная.

У девочки тоже не оказалось Связи.

Словно две разлученные в детстве сестры мы бросились другу к дружке в объятия.

Отчасти мы и были сестрами. Нас обоих зачал шприц Давида Семеновича.

Дети из пробирки, ЭКО-дети. Те, кого Он не планировал.

Со временем выяснилось: нас – людей без Связи – очень много. Сотни, даже тысячи. Постепенно мы нашли друг друга, собрались в одном месте.

Мы были пришельцами на этой планете. Големами. Нас собрали люди, вообразившие себя равными Ему, но не сумевшие вложить Его искру.

Не у всех «отцом» был Давид Семенович. У кого-то - Сергей Борисович или Зара Сулеймановна. Впрочем, это было неважно.

Поначалу мы считали себя отбросами общества. Не такие как все. Фрики. Маргиналы.

Потом мы нашли приятную сторону в нашем положении.

Все остальные люди – «праведники», как называли их мы, - боялись грешить, чтобы не лишиться Связи. Нам же не за что было бояться. Потому перед нами не стоял вопрос – грешить или нет? Вот мы и ударились во все тяжкие, развлекались как сумасшедшие.

Моим первым осознанным греховным опытом было познание лесбийской любви. Почему нет? С Инной – той самой светловолосой девушкой из дома напротив – мы жили вместе, чувствовали себя сестрами, а в один день просто зашли немного дальше.

Еще мы любили задирать праведников. Это было очень весело - дать подножку старичку и смотреть, как он барахтается в луже, боясь обругать тебя, чтобы ненароком не согрешить и не лишиться последних часов. Ведь до Сошествия он не задумывался, что такое грех, и теперь толком не знал, как правильно вести себя.

Как-то мы устроили групповушку в центральном городском сквере - на глазах мамаш, выгуливающих своих детенышей. Залезли в фонтан и по сигналу Инны начали сбрасывать с себя одежды. А оставшись в костюмах Евы и Адама, бросились друг на друга. Представьте: сотни мадонн с младенцами смотрят на картинку в лучших традициях старого немецкого порно. Разве это не весело?

Потом Инна вдруг ощутила в себе кликушеский дар. Она собирала нас и проповедовала.

Жизнь – это вещь, забрать которую может лишь тот, кто дал ее тебе, говорила она. Праведникам дал жизнь Он. И Он забирает их жизни. А над нами Он не властен. Но зато мы можем забрать любую жизнь, не спрашивая Его. И нам ничего за это не будет. Ведь нас не существует в Его планах. В Его глазах нас как бы нет. Значит, мы выше других людей. Мы равны Ему.

Восторженные крики заглушали тоненький голосок Инны, ее подхватывали и несли на руках. В скептиках оставалась я одна. Для меня Инна была лишь женщина, и я не видела в ней пророка.

Так мы и жили. У праведников был Он, а у нас – Давид Семенович.

Но однажды Инна умерла. Крайне нелепо, задохнувшись под грудой тел во время очередной оргии. Для меня ее уход не стал неожиданностью – ведь тот, кто не имеет судьбы, может исчезнуть в любой момент. Это было настолько очевидно, что мне приходилось порой изумляться, как не видят этого мои пытающиеся тягаться с создателем собратья по пробирке.

После смерти Инны я вновь осталась одна. Ненадолго.

---

С Ким мы познакомились в парке перед универом. Много воздуха. Много зелени. Много солнца.

Малахит и янтарь.

И она.

Цветастое пятно открытого сарафанчика. Волосы цвета чистой меди. Острые коленки.

Ее запах.

Ягодная поляна. Наверное, так должны благоухать ангелы.

Я сделала шаг навстречу ей. Затем еще один. Мне хотелось проверить – не парфюм ли это?

Нет. Это был ее аромат. Благовоние небес.

Она и сама была словно ангел: огромные васильковые глаза, нежная кожа, выступающие ключицы, к которым так и хочется прижаться губами.

Я влюбилась моментально – едва дотронулась до нее. Словно электрический разряд. Словно сошествие с неба духа любви.

Неважно, что она была женщиной. Это не имело никакого значения. Для меня.

Для нее – имело. Но мы настолько часто проводили время вместе, что это не могло не случиться.

Любовь как пожар: если полыхает один дом, рано или поздно загорится и соседний.

А я была таким ходячим пламенем. Взгляды, что я бросала на нее – горящими головешками. Дыхание – жаром, при котором вянут листья на деревьях. Случайные прикосновения – языками огня.

И она зажглась.

Не хочу рассказывать, как это случилось.

Во-первых, это слишком лично. Звучит смешно из уст человека, некогда совокупившегося с пятью другими на виду сотен зрителей с широко раскрытыми глазами. Но то другое. И я была другая.

А, во-вторых, я не помню. Честно. Я пыталась воссоздать в памяти ту картинку, и мне всегда казалось, что это был сон.

Вообще мне часто кажется, что вся моя жизнь сплошной эфирный вымысел.

Потому я не доверяю таким воспоминаниям.

---

Ким была не из «наших». У нее была Связь. Самая удивительная Связь в мире. Вервие из переплетенных шелковых нитей. Каждый раз после нашего грехопадения одна из них лопалась. С грустным хрустальным звоном.

И Ким уходила. Надолго. Она возвращалась к праведной жизни. Молилась, постилась, совершала добрые дела, работала на благо и во искупление. И тогда нить возвращалась, вплетаясь в Связь новой жилой.

Ким была и праведницей, и грешницей одновременно. Праведницей она родилась. В грешницу ее превратила я.

Так я считала до какого-то момента. Пока не поняла, что не настолько искушена в грехе, чтобы стать искусительницей. Она сама пошла мне навстречу.

Именно так. Она стала грешницей потому, что была праведницей. И в силу своей святости пыталась вырвать меня из греха. Воспитывала дурным примером.

В это сложно поверить. Но так уж устроен человек. Он способен на парадоксальные вещи.

Ей не шло имя Ким. Оно делало ее менее женственной. Наши общие знакомые путали наши имена. Меня называли Ким, а ее – Тави. Я не обижалась. Я соглашалась с ними.

Главное, что она была рядом.

Мы были одного возраста. Но она словно осталась в детстве. А я ушла далеко вперед.

Кто твои родители, спрашивала я. Не знаю, меня подкинули в интернат, говорила она и качала головой, отчего ее волосы превращались в беспорядочный пожар. И я забывала обо всем на свете. Мне хотелось впиться пальцами в живое пламя. И ничего более.

Она была со мной, чтобы иметь возможность уговаривать меня вернуться к Нему.

Покайся, попроси прощения, говорила она. Вернись к господу, он милосердный, он простит, молила она меня, с трудом отражая натиск моих бурных ласк.

Если Он такой, как ты говоришь, то почему бы не тебе не сделать это за меня, вопрошала я, прижимаясь щекой к ее атласному бедру, тоненькому, словно ствол березки.

Ким возражала: нет, это будет неправильно. Человеком управляет только Он. Через Связь.

Делом всей своей жизни Ким считала меня. Самый большой праведный поступок – вот что такое я была для нее.

Она любила меня, как папа Карло любил своего непутевого Буратино. За то, что я позволяла ей работать надо мной.

Я понимала это. И пользовалась. Какая разница - почему мы любим? Важно само чувство, а не его причина.

А Ким менялась. Она все меньше времени посвящала своей праведной жизни. И все больше тратила на меня.

Ее Связь медленно истаивала. Это стало беспокоить даже меня. Легко грешить, не зная наказания. Но она-то была другая. А я любила ее.

Страх за любимого – обязательная часть настоящей любви. Пикантная приправа к блюду. Но плохо, когда его слишком много. Уксус может испортить блюдо. Концентрированная кислота разъедает даже сталь.

---

Однажды Ким прибежала ко мне, вся дрожа. На улице жуткая холодрыга, сказала она.

Капли дождя сверкали на ее исхудавшем лице словно жемчужинки. Ее кожа покрылась пупырышками, коленки заледенели. Я отогревала ее, уверенная, что дрожит она от холода.

Я слизывала осколки дождя с ее лица и чувствовала в них соленый привкус ее слез.

Тонкий исчезающий звук, словно кто-то в небесах ударил в самый крохотный колокольчик, раздался неожиданно для меня. Лопнула последняя нить. Ее Связи больше не было.

Она прижалась ко мне. Не знаю, сколько мне осталось, сказала она, но я верю, что вернусь даже оттуда, если ты придешь к Нему.

Дурочка, нас сотни, и ни один еще не вернулся к Богу, сказала я, Он просто не видит нас!

Бог есть любовь, возразила она, позволь любви появиться в твоем сердце.

Какие банальности, подумала я.

А она ушла. Растаяла в майском небе бирюзовым воздушным шариком.

---

Кому сообщить о ее уходе? Я никогда не была у нее дома, знала лишь адрес.

Комнатка в доме, похожем на гараж. Дверь, что выходит прямо на улицу. Тесный вход, лестница.

И портрет моей матери на стене. В черной рамке.

Точно такой же, как у меня дома. Такой же, как тот, что некогда принадлежала моей бабушке.

На тумбочке у стены я вижу белый прямоугольник.

Свернутый вдвое бумажный лист.

Письмо ко мне. От Ким.

Я читаю. И мир для меня вспыхивает ярче, чем во время Сошествия.

Она все узнала раньше меня. Она не искала клинику Давида Семеновича, как я. Вместо этого она нашла архив роддома номер пять и историю болезни матери с ее фотографией. И многое поняла.

Уже потом она тайно побывала у меня дома. И увидела портрет матери.

Моей матери. И ее матери.

У нас была одна мать.

А она была моя сестра.

Единоутробная. Двойняшка.

При подсадке часто рождается двойня.

Мы убили мать? Или она сама убила себя, пойдя на рождения ребенка без судьбы?

Я касаюсь фото матери ладонью и медленно обвожу указательным пальцем контур ее лица. Я понимаю: у меня те же черты. И у Ким. Мои – жестче. Ее – мягче.

Но мы единое целое. У нас одна судьба.

Одна из нас забрала судьбу матери. И матери не стало.

А теперь и Ким нет. Нужно ли мне что-то делать, что вернуть ее?

Я кричу.

Я обращаюсь к Нему.

Глупо взывать к тому, кто не слышит.

Не потому, что у Него нет ушей.

У Него есть все.

Но нет нас.

Не может кричать тот, у кого нет рта.

Но я кричу: это ошибка!

Поменяй нас обратно, кричу я Ему.

Март 2013